Ярослав Зуев

Месть. Все включено

Моему брату Вячеславу за Протасова,

прототипом которого ты послужил,

за твое плечо друга,

и на нашей пилораме, и сейчас

Глава 1

МЫШЕЛОВКА ВXX-М ВЕКЕ

или

ЗАПАДНЯ В УСТЬЕ ДЕСНЫ

Ранний вечер пятницы, 11 марта 1994-го года

Когда около половины шестого Протасов и Бандура ввалились в квартиру Армейца на Троещине, видок у них был тот еще. Оба промокли до нитки, перепачкались в грязи, а продрогли так, что зуб на зуб не попадал.

– Ни-ничего себе, – отворивший дверь Армеец отшатнулся в глубину прихожей.

– На улице, типа, дождь? – осведомился из кухни Атасов.

– Не гони, блин. Очень, в натуре, смешно. – Протасов прошел в гостиную. – Слышь, Эдик, нам бы шмотки поменять.

Эдик неодобрительно посмотрел на лужу, оставленную Протасовым на ковре, перевел взгляд на лицо Валерия, после чего желание сделать замечание у него, очевидно, пропало.

– С-сейчас.

Атасов молча поставил чайник на электроплиту.

– А где Планшетов, зема? – поинтересовался Вовчик, растирая скулу, давно не встречавшуюся с бритвенным станком.

– Шибздец Планшетову, – лязгая зубами, сообщил Протасов. – Пропал.

– Что значит, пропал?

– Утоп, блин. Пошел на корм рыбам.

– Каким р-рыбам?! – Эдик чуть не выронил сухие вещи, которые держал на изгибе локтя.

– Натуральным, придурок. Из реки.

– Утоп? – недоверчиво повторил Волына.

– Ты чего, в натуре глухой?! – рявкнул Протасов, потеряв терпение. – Утоп, значит, утоп. Буль-буль, и готово. Усек?!

– А то, – пролепетал Волына, бледнея. – По-любому усек, зема.

Армеец только открыл рот, когда в гостиную, будто смерч ворвался Гримо, принявшись скакать, как горох на сковородке. Целиком в своем духе.

– Хотя бы собака нашлась, – еле слышно сказал Бандура, механически поглаживая массивную голову пса. Атасов с тревогой покосился на приятеля. Андрей казался раздавленным. Он находился в квартире, и, в то же время отсутствовал. Можно было не сомневаться, приятели угодили в беду.

– Кристину не нашли? – тем не менее, спросил Атасов. Хотя, мог и не спрашивать. То, что операция провалилась, было понятно без слов. Бандура окончательно сник. Валерий только покачал головой.

– Протасов, что случилось?

– Ты не поверишь, – выдохнул Протасов. – Полная жопа. Конкретная, в натуре. Жопа, чтоб ты понял, с ручками.

* * *

Вначале ничто не предвещало беды. «Рейндж Ровер» благополучно миновал КПП на выезде из города. Не успел Бандура как следует разогнать машину, благо, автострада позволяла, и мотор тоже, как они уже пересекли городскую черту Вышгорода. Слева, на высоком холме, виднелись руины старинной колокольни, вглядывавшейся пустыми глазницами выбитых окон в просторы атеистской страны. Говорят, в ней некогда похоронили княгиню Ольгу, ту самую, что жестоко расправилась с древлянами. Над куполом без креста проскальзывали низкие, рваные облака. Они обещали дождь или снег. Порывистый ветер раскачивал на ходу массивный джип, свидетельствуя о приближении к морю.

– И где оно? – спросил Андрей, пытаясь обуздать разгулявшиеся нервы. Его снедало нетерпение.

– Сейчас появится, чувак, – заверил Планшетов. – Не расслабляйтесь, пацаны. Там, за плотиной, еще один КП. Ох, и козлы там работают! Киевские гаишники отдыхают.

– Открыл ты, блин, Америку, – опустив стекло, Протасов смачно сплюнул. Планшетов на заднем сидении зажмурился, но, был спасен порывом ветра. Прямо по курсу, на невысоком постаменте Андрей разглядел массивную каменную чайку, величиной с птеродактиля, если не больше.

– Что за зверь? – спросил он, просто для того, чтобы не молчать. Протасов осклабился:

– Ты, Бандура, неумный. Ни хрена не рубишь в пернатых?

– Я серьезно.

– Блин, птица как птица. Что тебе не нравится?

Дорога вскарабкалась на дамбу, подпиравшую массивные железобетонные конструкции гидроэлектростанции. Издали плотина напоминала губную гармошку, которую положили поперек ручейка. Пенная вода у шлюзов отливала йодом. Бандура вращал головой, разглядывая то далекие холмы правобережья в панораме заднего стекла, то искусственное море слева, ощетинившееся вполне морскими волнами. Многотонные громадины мостовых кранов стояли неподвижно, как египетские сфинксы. В шлюзе как раз находился теплоход. Правда, вода только начала поступать в глубокий каменный колодец, так что был виден лишь фрагмент обтекаемой крыши. Вода у дальней стенки, поступая в резервуар, шипела и пенилась. Замшелые стены выглядели угрюмо и неприветливо.

– «Восход», – сказал Планшетов. – Прогулочное корыто на подводных крыльях. Сейчас петлю по морю завернет, и сразу обратно.

– Сейчас никто никуда не плавает. – Протасов вздохнул, вспомнив «Метеор»,[1] едва не утопивший его и Ольгу чудесной летней ночью под Украинкой. – Раньше реально часто ходили. Вниз, вверх, куда хочешь. Я к бате в Припять плавал. Сидишь, короче, как в самолете, музыку слушаешь…

– А сейчас?

– А куда сейчас плавать? – Протасов насупился. – Порт закрыт. Навечно.

Разглядев на горизонте парочку густо поросших лесом островов, Андрей обернулся к Планшетову.

– Красивые места… – тревога постепенно усиливалась. Она наполняла его, как если бы он был пустым сосудом. «Это хорошо, что со мной Протасов и Юрик. Хотя, одиночество и компания, – состояния совместимые, если вдуматься, не правда ли?».

– Были, – рассказывал между тем Планшетов, – до взрыва. Рыбалка, шашлычок, все дела. В лесах лосей полно. Море мелкое, песок золотой. Рыбы, чувак, завалом…

– А сейчас что, рыба перевелась?

– Рыбы, брат, стало вообще выше крыши, – включился в разговор Протасов. – Только, кто ее теперь знает, где она плавала. Кусок топлива из реактора сожрешь, вместе с ухой. И тю-тю. Суши весла.

– Далеко отсюда до Чернобыля?

– Километров шестьдесят по прямой.

За разговором миновали КП, где, по словам Планшетова, несли нелегкую службу зловредные козлы из областной автомобильной инспекции. Никто не пытался остановить машину, однако Планшетову, проводившему уродливую бетонную будку взглядом показалось, будто гаишник в мокром дождевике вытащил блокнот и сделал пометку:

– Номера наши срисовал, урод.

– Пускай рисует, – отмахнулся Протасов. – Если делать нечего.

Сошлись на том, что Планшетову померещилось.

– Тут прямо давай, – распорядился Протасов, едва приятели выехали на развилку. Проложенная по гребню высокой дамбы бетонка широкой дугой уходила налево. «Ровер» пересек перекресток и проехал прямо, вскоре очутившись на мосту, переброшенному через обводной канал.

– Я тут щук ловил, – как бы, между прочим, сообщил Планшетов. – Они тут – крючки вместе с блеснами глотали.

Бандура при этих словах поморщился.

За Новоселками дорога углубилась в хвойный лес. Вековые корабельные сосны, постанывая, раскачивались на ветру, словно нагруженные парусами мачты. Облака не задерживались на месте, ветер крепчал, обещая обернуться ураганом. Кроны сталкивались друг с другом, обломившиеся сухие ветви сыпались вниз. Кора широких стволов у земли напоминала чешую загадочных доисторических рептилий.

– Будет буря? – предположил Планшетов.

– Еще и деревья повалит, – поддакнул Бандура, краем глаза наблюдая за широкой амплитудой, с которой раскачивались стволы.

– Ни шиша, – возразил Протасов. – Это ж, блин, столетний лес. Комли по полтора метра в диаметре. Не в каждую пилораму войдут, чтобы до вас дошло. – Как известно, Валерий во всем понемногу разбирался. Сказывалась долгая рэкетирская практика. – Пятьдесят баксов за куб. И, это для начала разговора, в натуре.

Планшетов заворожено присвистнул, занявшись математическими вычислениями, в ходе которых он перемножал упомянутые Протасовым доллары на ориентировочный объем деревьев в лесу. Сумма получалась зубодробительная.

Километров через пятнадцать свернули в узкую заасфальтированную дорогу, примыкавшую к главной под прямым углом. Миновали луг, вскоре очутившись в убогом селе.

– Мы на точке, – сообщил Планшетов вполголоса. – Конечная остановка, чуваки. Давай, Андрюха, к Десне. Как из села выберемся, сразу дачи пойдут.

* * *

Улицы словно вымерли. Приближающаяся буря разогнала местных жителей, и они прятались по домам. Тучи неслись, как угорелые. От наблюдения за небом начинала кружиться голова. Шквалистый ветер то и дело срывался с верхотуры, вздымал поземку, хлестал по машине.

– Ну, держитесь, – пробормотал Планшетов, прижимая к животу перевязанную бинтами кисть и морщась от боли.

– Ноет? – посочувствовал Валерий.

– Не то слово, чувак.

– Погода, блин… – глубокомысленно изрек Валерий, прежде чем все началось. Андрей открыл, было, рот, намереваясь вставить свои пять копеек, но опоздал. Протасов держал окно «Рейндж Ровера» приоткрытым, и в него, вместе с завыванием ветра ворвался стремительно нарастающий гул, причина которого была неясна. Приятели обменялись недоуменными взглядами.

– Что за пурга?

Троица, как по команде, повернула головы на этот доносившийся с севера звук. Теперь фронт наступления урагана был виден невооруженным взглядом, угольно черная, зловещая туча на полнеба, отороченная грязно-белой пеленой у самой земли, ползла прямо на них, как чудовищных размеров танк. Андрею стало не по себе. Ему показалось, что надвигающаяся черно-белая завеса растворяет подворачивающуюся по пути местность, как ацетон нитрокраску. Только что была видна живописная опушка с разбросанными то тут, то там крошечными дачными домиками, а через секунду ее словно скрыла гигантская темная кулиса.

– Все, пацаны! – предрек Планшетов, машинально отшатнувшись в глубину салона. – Достукались. Конец света.

– Прорицатель долбанный, – фыркнул Протасов.

– Чтобы это ни было, оно сейчас нас настигнет. – Бандура ударил по тормозам, «Ровер» клюнул носом. Гул за окном перерос в оглушительный рев.

– Град! – догадался Юрик. В следующую секунду первая порция небесных снарядов стегнула «Рейндж Ровер» словно плетью. Градины, некоторые величиной с яйцо, таранили крышу, капот и стекла, рикошетили под всеми углами, какие только существуют в природе. Разговаривать стало бесполезно. Даже крики Протасова, и те потонули в могучем реве.

– Краску, блин, поотбивает! – вопил Валерий во все легкие. – Ну, ты попал, Андрюха! Теперь тебя Правилов точно кончит!

Дворники работали в максимальном режиме, на видимости это не сказывалось. Она оставалась нулевой.

– Глуши балалайку, блин! – выкрикнул Протасов.

«Надеюсь, Кристина нашла укрытие», – подумал Бандура, выключая дворники. Тяжелая машина раскачивалась, как картонная. Ветер бесновался, завывая разными голосами.

Град терзал внедорожник минуту-другую, а потом прекратился, как ножом обрезало. Не исчерпавшая боезапас туча ушла на восток, влекомая ветром.

– Пронесло, блин, – Протасов перевел дух, даже изобразил улыбку. – Чего встал, Бандура? Ты, что, заснул?! Давай, двигай, в натуре. Женщина ждет, а ты расселся.

Андрей тронул «Рейндж Ровер». Приятели прилипли к окнам. Землю, насколько хватало глаз, устлал ковер из ослепительно белых шариков, переливавшихся бриллиантами в лучах прорвавшегося сквозь тучи солнца.

– Я, блин, такую шнягу видел, когда на Варшавке[2] фура с полиэтиленом перекинулась, – заметил Протасов. Градины скрипели под колесами. Повсюду валялись обломанные ветки, будто деревья обстреливали шрапнелью. У дороги, шипя и сыпля искрами, как живые шевелились оборванные провода. Мачты ЛЭП стояли голыми.

– Абзац электричеству, – сказал Планшетов.

– Это уже дачи, или еще село?

– Похоже на дачи, – решил Протасов. – Людей не видать. Пусто, блин, как на погосте.

– Ага, чувак, и мертвые с косами стоят.

– Прикуси язык, придурок.

Вокруг громоздились совершенно безжизненные дома, оставленные дачниками в межсезонье. Еще пара минут, и постройки расступились, машина оказалась на т-образном перекрестке. Унылая грунтовка, теперь непролазная, забитая мокрым снегом колея уходила и направо, и налево, разграничивая дачный поселок и поле. Какие либо информационные знаки, вывески или таблички с названиями улиц, естественно, отсутствовали.

– Заливные луга, – сказал Планшетов. – Десна там. – Он показал на далекие деревья, вытянувшиеся в линию на противоположном краю поля. – Километра полтора, если напрямую. Ничего местечко. Элитное. Вот бы тут дачку вымутить…

– Шанхай, – пробормотал Андрей. – Мама дачные поселки шанхаями называла. – «С чего это я маму вспомнил?» — подумал он. Мама ушла давно, слишком рано, оставив после себя свербящую пустоту. Которую, хотя бы частично, каким-то образом заполнила Кристина. Рассматривать отношения с Кристиной под таким углом зрения ему раньше не приходило в голову. Только сейчас пришло. На раскисшей дороге, в конце которой он рассчитывал ее найти. Если, конечно, повезет. «Обязательно повезет», – это он произнес как молитву, чтобы услышали небеса. Там как раз развиднелось.

– Давай, Андрон, направо, – распорядился Протасов.

– Почему направо? – удивился Планшетов. – По-моему, все равно, в какую сторону едешь, если прешься наудачу.

– Делай, как я сказал! – набычился Протасов.

– С таким же успехом можно и налево повернуть. Какая разница, чувак?

– Конкретная. Сказал направо, значит направо. Хочешь налево – вали рогом. Пешком.

На этом прения прекратились. «Рейндж Ровер», разбрызгивая лужи широкими скатами, двинулся вдоль поля, огибая дачный поселок с севера на восток. Вглубь Шанхая уходили совсем узкие улочки, кое-где на въезде перегороженные шлагбаумами.

– Наконец-то, – Планшетов, оказавшийся глазастее других, первым разглядел ржавый щит, на котором, почти стертыми буквами было выведено название кооператива. – «Сварщик», – прочитал Юрик, щурясь. – Садовое товарищество завода сварочных автоматов. Ордена Ленина, чуваки, между прочим.

– Товарищество? – переспросил Протасов.

– Завод, чувак.

Андрей не принимал участия в разговоре. Он сидел молча, покусывая губы, сжимая и разжимая пальцы. Нервы были на пределе, стимулируя немоту. С нервами всегда так: или язык проглатываешь, или страдаешь от словесного поноса.

– Улица 1-я Цветочная, – сообщил Планшетов. – Молодцы сварщики, хоть табличку прикрутили.

– Значит, скоро будет и Садовая, – заключил Протасов. – Где сады, там и цветы, ты понял, да, Планшет?

– Странная логика, – не удержался Юрик.

– Сам ты, блин, странный. Саня сказал – дом на отшибе стоит, окна на поле выходят, и все такое. Поле – вот оно, отшиб – тоже. Ты чего, вообще неумный?

Откуда на дороге появился пешеход, никто из них не заметил. Может, вышел из боковой улицы, возникнув неожиданно, как черт из табакерки.

– Эй, эй! – крикнул Валерий, распахивая дверь. – Слышь, браток? Садовая улица далеко?

Незнакомец словно ждал появления джипа с крутыми столичными номерами. По-крайней мере, не выказал ни малейшего удивления. Может, не умел удивляться.

– Нет, – голос незнакомца был хриплым, простуженным. А лицо выглядело мрачным и сосредоточенным.

– Ну, ты блин, даешь. Что значит, нет?

– Не далеко.

– А… я думал, ты немой. – И где она?

– Там, – палец в вязаной перчатке ткнул вдоль дороги, по ходу движения.

– Вот тупой, – пожаловался Валерий, захлопывая дверцу. – Ладно, погнали.

Бандура бросил сцепление, машина клюнула носом.

– Черт, совсем нервы расшалились…

– Не дрейфь, брат. Все будет ништяк. – Протасов потрепал приятеля по плечу, в то же время, избегая смотреть в глаза. Бандура сухо кивнул.

– Откуда этот пингвин взялся? – спросил Планшетов, оборачиваясь назад.

– Какой пингвин? – уточнил Валерий. – О чем базар, Юрик?

– О придурке, у которого ты дорогу спрашивал.

– А что с ним не так?

– Да, рожа какая-то подозрительная…

– Что, в натуре подозрительного? Бомж бомжом.

– В кожане и тапках за два листа?

– В каких, блин, тапках, валенок?

– Ты, Протасов, слепой?! – разозлился Юрик. – Я тебе говорю, что твой бомж на легавого смахивает, а ты мне яйца морочишь!

– Бандура, тормози, – приказал Протасов, и машина встала колом. – А ну, блин, дай назад.

Андрей с хрустом воткнул «заднюю». Джип попятился, набирая скорость. Юрик и Валерка вращали головами, будто те держались на шарнирах. Но, незнакомец исчез так же незаметно, как и появился.

– Интересное кино… – Протасов с растерянным видом почесал затылок. – Ниндзя, блин?

Юрик пожал плечами.

– Ладно, будем настороже.

* * *

В двадцати метрах от них, стоя за высоким забором, подозрительный незнакомец, которого Протасов посчитал бомжом, сунул руку в карман. Затрещала милицейская рация, подавилась статикой, которой был насыщен воздух.

– Товарищ полковник? Это они. Джип «Ровер», в салоне трое отморозков. Как поняли, прием?

– Понял отлично, Володя, – долетел искаженный помехами голос Сергея Украинского. – Клюнули, значит. Ну, хорошо. Сейчас обеспечим прием. По полной, б-дь, программе, значит.

Майор Торба, выключив рацию, осторожно выглянул из калитки. Джип был уже далеко. Виднелась только крыша внедорожника, раскачивавшаяся то вверх, то вниз, словно у катера на волнах. Торба потер руки, суставы хрустнули. Задрав воротник, майор зашагал вдоль забора.

* * *

Они снова двинулись вперед, теперь разговор совсем не клеился. Салон наполнился урчанием мотора – Валерий опустил стекло.

Цветочных улиц оказалось целых двенадцать. Потом по пути попалось мелкое, а потому промерзшее до дна болотце. Дорога огибала его через поле, Андрей поехал напрямик. Раздался хруст, который, казалось, разнесся на всю округу.

– Потише, брат, – сказал Протасов. – Нам шум без надобности.

– Если твой бомж-бруевич на самом деле мусор, нас уже ждут, – откликнулся Юрик. Валерий смачно выругался. Бандура не проронил ни звука.

Дом с мезонином и перекрытой красной черепицей крышей, в точности соответствовавший описанию Атасова, троица заметила одновременно. Андрей затаил дыхание.

– Вспомни говно, вот и оно, – сказал Протасов, а потом в замешательстве покосился на Андрея. – Извини, брат. Я не то, блин, хотел сказать…

Андрей свернул в первую попавшуюся улицу. Они остановились у латаного перелатаного заборчика из сетки-рабицы, увитого то ли плющом, то ли еще каким-то ползучим растением.

– Не понял? – сказал Протасов.

– А ты что, хотел, чтобы я прямо к воротам подъехал?

– А… – протянул Валерий. – Теперь усек.

– Ну, слава Богу.

Приятели выбрались на свежий воздух. Вокруг было тихо. Студеный ветер пронизывал насквозь. Как ни странно, по дороге никому из них даже на ум не пришло набросать хотя бы приблизительный план действий. Хотя, время было.

– Слышь, Планшетов, давай-ка обратно, – бросил Протасов, поеживаясь и подымая воротник. – Садись за баранку и жди сигнала. И движок не глуши. Хрен его знает, чем дело обернется. Справишься, с одной граблей?

– А какого сигнала?

– Услышишь, врубишься, какого. Давай, Бандура, огородами.

* * *

Дом с мезонином и красной крышей был самым большим в этой части садового товарищества. Все прочие представляли собой обыкновенные фанерные хибары, в редких случаях поставленные на сваи. Особняк, именно это определение пришло на ум Андрею, пока они пробирались огородами, господствовал над местностью, как замок в окружении домиков челяди. Высокие стрельчатые окна второго этажа выходили на луг, обращенная к соседям стена была глухой.

– Ну и зашибись, – сказал Протасов. – В самый раз, чтобы не засекли.

– Смотри, Валерка, там точно кто-то есть.

Из высокой дымовой трубы, задранной над коньком крыши метра на полтора, вился белый дым. Ветер срывал его, комкал и относил к реке.

– Кто-кто? Кристина, кто еще? Ну, и эти хорьки, которые ее охраняют. – С этими словами Протасов вынул «Узи» Армейца, до того путешествовавший у него за пазухой.

– Рисковый ты парень, – пробормотал Бандура, в свою очередь, достав «Браунинг».

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, блин, – парировал Протасов, огибая перекошенный сарай. – Бог не любит трусов, или ты не в курсе? – Местность была открытая, все как на ладони. Если не считать хозпостроек. Приятели перебегали от одной к другой, как герои фильма про войну.

* * *

Когда они подобрались вплотную, выяснилось, что особняк окружен высоким добротным забором. Пожалуй, выше, чем принято строить на дачах.

– Как в тюрьме. – Присвистнул Валерий. – Точно, что для ментов строили.

– Или для бандитов, – добавил Андрей, позабыв уточнить, что в нашей стране границы между этими двумя категориями граждан размыты до полного отсутствия. – Ладно, на счет три.

Выскочив из-за сарая, они перебежали узенькую улочку и, через мгновение уже переводили дух под забором.

– Кажись, все тихо, – прошептал Протасов, прислушавшись.

– Тихо, – согласился Андрей. – Давай, вдоль периметра.

Приятели, стараясь ступать, как можно тише, обогнули дом. Стальные ворота были наглухо задраены. У ворот находилась калитка. Затаив дыхание, Бандура слегка надавил на нее. Створка немедленно подалась. Без скрипа и усилий. Петли были на совесть смазаны солидолом.

– Ух ты, блин. Открыто.

– Что будем делать? – зашептал Андрей, несколько смущенный простотой, с которой им удалось проникнуть во двор.

– А ну глянь, чего там? – предложил Протасов. Бандура, держа палец на спусковом крючке «Браунинга», заглянул в образовавшуюся щель. Двор был пуст, если не считать двух-трех саженцев высотой, примерно, по колено. За домом виднелась капитальная хозяйственная пристройка, вероятно, совмещенная с гаражом, судя по широкому, выложенному квадратными плитами подъездному пути, заканчивавшемуся широкими металлическими воротами, на которых висел большой амбарный замок, блестевший так, будто его только вчера привезли из магазина хозтоваров.

Окна обоих этажей были зашторены наглухо. Ни одна лампа не горела, что, впрочем, было неудивительно, принимая во внимание оборванные бурей электропровода.

– Похоже, чисто, – сказал Андрей.

– Давай к дому, брат.

На приусадебной лужайке сверкали разнокалиберные градины. К дому вела мощеная фигурными плитками дорожка, пересыпанная небесным бисером. Град предательски захрустел под подошвами, когда Протасов и Бандура, озираясь по сторонам, пересекали дворик. Валерка поскользнулся и два не упал.

– Б-дь! – крикнул Протасов, цепляясь за Андрея. – Шею свернуть, не хер делать!

– Да потише ты! – шикнул Андрей.

– Поскользнуться, блин, нельзя?!

– Тихо, идиот!

Ветер внезапно утих, и как только он перестал завывать в проводах и ветках, настала абсолютная тишина. Такая полная, что ее, казалось, можно было при желании потрогать рукой.

– Как думаешь, Кристина в доме? – одними губами произнес Андрей.

– Спросил, блин, у больного о здоровье, – в свою очередь, губами, сказал Протасов. – Шут ее разберет… – и, тут же поправился: – Ясный пень, что в хибаре, а где еще.

– Следи за окнами, – предупредил Андрей, принявшись осторожно подниматься на веранду. Пистолет Бандура держал выставленным перед собой.

– Ты куда?

– Осмотрю дом.

Протасов только секунду колебался, потом выбросил руку, придержав приятеля.

– Стой, брат. Это ты, блин, следи за окнами, а я, значит пошел.

– Почему ты?

– Потому, в натуре, что на «у» заканчивается. По кочану, блин. Друзья мы с тобой, или нет?

– Друзья, – согласился Андрей, почти не раздумывая.

– Ну, так и отвали. Я за тебя с Криськой, чтоб ты знал… – он поспешил наверх, как показалось Андрею, пряча лицо. – Короче, спину мне прикрывай, если что.

– Осторожней там! – бросил вдогонку Бандура.

– Я всегда осторожен. – В три шага пройдя веранду, Валерий взялся за ручку двери, отлитую из бронзы в виде львиной головы с большим кольцом в ноздрях. – Ух, ты, блин. И тут не заперто. – С этими словами он скрылся в доме. Андрей остался во дворе. Его била дрожь, вызванная натянутыми нервами и холодом, который пронизывал до костей.

Минут пять, показавшихся Бандуре вечностью, совершенно ничего не происходило. Протасов, невидимый, блуждал по дому, Андрей посматривал за окнами и двором, изнемогая от желания затянуться сигаретой, но пачка осталась в машине.

«Вот, всегда так», – подумал Андрей. В следующую секунду все и началось. В доме что-то тяжело упало, Протасов взвыл не своим голосом, послышалось несколько глухих ударов, снова закричал Валерий. Андрей почти ничего не разобрал, кроме ключевого слова «засада». Которого оказалось достаточно, чтобы ноги наполнились свинцом, а желудок, соответственно, опустел.

– Валерка, держись! – Андрей взбежал по ступенькам. Возможно, это было и не лучшее решение, но, что поделать – когда адреналин в крови, человеком управляют импульсы, а не разум. И тут оглушительно лопнуло панорамное окно первого этажа, и какой-то человек, как показалось Андрею в сером милицейском камуфляже и бронежилете, вылетел через него с такой силой, словно им выстрелили из пушки. Чудом разминувшись с поддерживавшим крышу веранды столбом, незнакомец приземлился на голову и остался лежать без движения.

– Засада! – снова крикнул Протасов, перемахивая через подоконник. В оке остались болтаться рваные жалюзи. – Шухер, Андрон! Отступаем.

Дверь на веранду распахнулась, как от удара. В открывшемся проеме было темно от людей в шлемах и масках. Бандура, не думая, нажал курок. Первая пуля расщепила наличник, вторая поразила защищенную бронежилетом грудь. Охнув, ближайший милиционер упал. Скопившиеся за ним бойцы спецназа бросились к выходу, и наверняка Бандуре пришлось бы несладко, если бы кто-то из них не споткнулся. В узком проходе мгновенно образовалась куча-мала, как будто милиционеры решили сыграть в регби.

– Менты! – закричал Андрей, с опозданием констатируя очевидное.

– Тикаем! – призвал Протасов и от слов немедленно перешел к делу. Андрей побежал следом. Выстрелы загремели, когда приятели уже были у ворот. Развернувшись волчком, Протасов дал длинную, неприцельную очередь по дому, выпустив весь магазин. Андрей рванул на себя калитку, пальцы сорвались с ручки. Дверь была крепко закрыта.

– Заперта! – крикнул Бандура фальцетом. – Мы в западне, брат!

Из-за угла дома выскочило человек пять, в бронежилетах.

– Стоять! – приказал голос, многократно усиленный мегафоном.

– Сейчас! – завопил Бандура, и выстрелил несколько раз. Они побежали к саду, пригибаясь на ходу. Больше бежать было все равно некуда. Однако и в саду их поджидал сюрприз. Едва приятели поравнялись с деревянным сараем, оттуда выскочил милиционер. Протасов метнул в него «Узи» и, на удивление, попал в голову. Милиционер упал на колени. Правда, это был временный успех. Впереди, за деревьями, Андрей увидел несколько человек в униформе.

– Назад, Валерка!

Протасов остановился, хватая воздух широко раскрытым ртом:

– Обложили, бля? Значит, тогда все. Приплыли!

Андрею не хотелось в это верить, но, все же, похоже, они попались. Он стоял, озираясь по сторонам, как загнанный волками олень. Милиционеры приближались отовсюду, размахивая автоматами и перекрикиваясь.

– Брось ствол, пристрелят, – сказал Протасов упавшим голосом. – Все. Попали мы с тобой, брат! Достукались!

И тут ворота полетели с петель. Во двор влетел «Рейндж Ровер» Олега Правилова.

– Юрик! – воскликнули приятели хором. Впопыхах они совершенно забыли о Планшетове. А он, молоток, не подвел.

– К машине! – заорал Протасов, в которого словно вдохнули новую жизнь. Джип занесло на усыпанном градинами дворе, он ударился бортом в веранду и разнес ее в щепки. Посыпались кирпичи и доски. Резной мезонин, оцарапав крыло машины, упал последним, как завершающий аккорд.

– Планшет, сюда! – завопил Протасов.

По пути к машине прямо под ноги Валерию метнулся милиционер в шлеме и бронежилете. Протасов сбил его на полном ходу, как кеглю. Бандура, бежавший за Валерием, перепрыгнул. В двух шагах от джипа беглецы столкнулись с группой спецназовцев, выбравшихся из-под обломков веранды. Бандура охнул, схватившись за голову. Ноги подкосились, Андрей упал. Кто-то прыгнул сверху, дыхание сбилось.

– Валерка! – успел крикнуть Андрей перед тем, как потерял сознание.

* * *

Очнувшись, Андрей обнаружил, что лежит на заднем сидении «Рейндж Ровера». Сидение подбрасывало так, словно оно было седлом сбесившегося мустанга на родео. В затылке пульсировала боль. Андрей потрогал голову. Волосы были липкими. Поднеся ладонь к лицу, убедился, что это кровь.

– Пусти за руль, мудила! – донесся откуда-то сверху возбужденный голос Протасова. – Пусти, кому говорю!

– Каким образом? – крикнул Планшетов. Это значило, что все в сборе. Не так уж плохо, в сложившейся ситуации.

– От дороги отсекают, быки! Сворачивай направо, Планшет!

Андрей кое-как приподнялся. Движения давались не без труда. Боль мешала соображать.

– Черт. Где мы?

– Живой, блин? – бросил Протасов, не поворачивая головы. – Я уж подумал, тебе каюк.

– Где мы?

– Добряче тебя видать шандарахнуло. Где-где? В Караганде! На Десне, е-мое! Едем, бля, рыбу удить!

– Что шандарахнуло?

– Ну, пуля. – Протасов, наконец, соизволил обернуться. – Пуля, братан. Прямо по черепухе звезданула. По касательной, видать. – С чувством выполненного долга Валерий повернулся к Планшетову:

– Налево, налево давай! Что ты телишься, плуг?!

– Утонем, Валерка!

– Ни хрена! – крикнул Протасов, перехватывая руль правой рукой. – Газу давай, лапоть!

Единственное, что успел сделать Бандура, так это схватиться за вмонтированную над дверцей ручку. Джип сначала оторвался от земли, секунду летел по воздуху, а потом провалился в широкий замерзший канал, каких на заливных лугах у Десны великое множество. Тонкий лед проломился, брызги, как от разрыва артиллерийского снаряда, полетели во все стороны. Из-под капота внедорожника вырвалось облако пара. Тугая струя студеной воды ударила в лобовое стекло, Андрей сжался, представив, как они с машиной проваливаются на самое дно. К счастью, колеса уже касались его, бешено вращаясь и толкая джип вперед. И все же волна перекатила через капот, на мгновение превратив его в нос миноносца.

– Давай, наяривай! – кричал Протасов. – Не ссы, это, блин, джип, а не какой-то зачуханный «Запорожец»!

– Я думал, на корм рыбам пойдем, – пролепетал Планшетов, ни жив, ни мертв, за рулем.

– Ты блин, не думай! Тебе один хрен нечем!

Их перепалка потонула в реве мотора. Толкая носом бурун, словно настоящий буксир, «Ровер» форсировал канал и, в клубах пара, вылетел на покатый, занесенный снегом берег.

– Топи, не спи! – командовал Валерка. Было видно, что он воспрянул духом. – Переправа-переправа, берег левый, берег правый… снег шершавый, кромка льда, кому память, кому слава, кому темная вода, а кому вообще – звезда…[3]

– Чего? – не понял Планшетов. Обернувшись, Андрей заметил позади, на противоположном теперь берегу, две крошечные человеческие фигурки. Это были рыбаки, которых приятели окатили с ног до головы. Побросав удочки, рыбаки выкрикивали проклятия. Неподалеку валялся мопед «Верховина», на котором они приехали из села.

– Чтоб ты сдох, падлюка! Чтоб тебя черти взяли!

Расстояние быстро увеличивалось. Поток проклятий, соответственно, тоже. Чуть позже Андрей, наконец, увидел преследователей. «Рейндж Ровер» уже выкарабкался по откосу, когда в воду, как снаряд, влетела старая «Тойота Ланд Круизер». Рыбаков окатило, как из брандспойта. Следуя по пятам за «Рейндж Ровером», «Тойота» без проблем преодолела брод. Рыбаки разразились новой серией проклятий:

– Ах вы суки! Ничего себе, новые русские развлекаются! Вот гады! Сволочи проклятые! Федька! Надо было ружье с собой прихватить!

* * *

Каналов в устье Десны предостаточно. Они дробят луга изломанными линиями, и ваше счастье, если вы передвигаетесь на внедорожнике. Форсировав водную преграду, «Рейндж Ровер» помчался через луг, белый, словно тетрадный лист. «Тойота» висела на хвосте беглецов, участвовавшие в погоне «УАЗики», обыкновенные милицейские «Луноходы», здорово отстали. «Нива» с четырьмя милиционерами в салоне проскочила канал значительно левее, по мелководью, и теперь вырвалась вперед, оттесняя беглецов к Десне.

– Черт знает, блин, какая проходимость у этого поганого корыта! – с оттенком уважения пробормотал Планшетов.

Четверка милицейских машин растянулась по полю, словно гигантский веер. Поскольку ближайший мост через реку находился черт знает где, километров за сто, «Рейндж Ровер» угодил в мышеловку.

– Нам бы в лес! – крикнул Андрей. – На север, на север поворачивай!

О возвращении в город не могло быть и речи. Туда вела единственная дорога через плотину ГЭС, перекрыть которую ничего не стоило. Проще, чем Фермопильский проход.[4]

– К лесу давай!

Из окон «Нивы» загремели выстрелы, но ни одна пуля не попала в джип. Ухабы и колдобины не позволяли стрелять прицельно.

Грунтовая дорога после переправы исчезла. То ли скрылась под снегом, то ли рассыпалась десятком совершенно незаметных в такое время года проселков. Лужи на лугу были подернуты льдом, «Рейндж Ровер» бросало из стороны в сторону. Планшетов вращал рулем, Протасов не скупился на советы, скорее звучавшие приказами. Юрик слушал в пол-уха.

– Налево, лапоть! Ты чего, неумный?!

Вскоре впереди показался очередной канал, гораздо шире предыдущего. Покрытый льдом, кое где прогрызенным лунками. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего брод, видно не было.

– Поворачивай! – крикнул Протасов.

Ничего другого не оставалось. «Рейндж Ровер» устремился вдоль канала, к Десне, до которой было не более километра. Вскоре они разглядели реку, издали вода казалась ржавой. На обрывистом берегу торчали редкие деревья, в окружении жидких, прозрачных кустов. В общем, спрятаться было совершенно негде. Противоположный берег, напротив, был низок и лесист. Бакены советской поры подрагивали на свободной ото льда стремнине, обозначая фарватер для призрачной армады советских теплоходов и барж, ныне повсеместно отправленных в переплавку. Планшетов взял правее. Теперь они были на берегу.

– В глухой угол загоняют! – процедил Андрей. Последнее было ясно и без слов. Планшетов погнал машину вдоль обрыва.

Вдоль обрыва, Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю, я коней своих нагайкою стегаю – погоняю…[5] – пропел Протасов. Корма джипа вильнула в бок, снеся прибрежную иву. Под скрежет изувеченного металла заднее стекло высыпалось в салон.

– Правилов меня прикончит! – взвизгнул Андрей.

– Тебя прикончат раньше! – предрек Протасов.

Милицейская «Нива» и «Тойота» в свою очередь достигли берега и теперь буквально дышали в спину. «Луноходы» держались правее, в поле.

– Пат и мат, – сказал Андрей. – Приехали, пацаны.

Дорога уперлась в обшарпанные ворота, кирпичная сторожка с выбитыми окнами выглядела необитаемой. Кое-где порванный проволочный забор на покосившихся столбах тянулся до берега, огораживая территорию, занятую одноэтажными бараками из фанеры.

– Пионерлагерь! – воскликнул Планшетов. Андрей успел разглядеть изображения якорей на створках ворот, прежде чем джип снес их, влетев на территорию лагеря.

– К берегу! – закричал Валерий. В окнах мелькнули длинные ряды умывальников, заброшенная спортплощадка и клуб, а может столовая. Фасад последней украшала мозаика, изображавшая нескольких пионеров в галстуках и пилотках. Пионеры дули в горны, вождь мирового пролетариата товарищ Ленин, в верхнем левом углу мозаики, внимательно за ними наблюдал. Засмотревшийся на картину Планшетов слишком поздно принял левее, «Рейндж Ровер» зацепил угол фанерного домика и развалил его, как немецкий танк крестьянскую хату в кинохронике Второй Мировой.

– Что ж ты, сука, творишь?! – заорал Протасов. – Пионеры, блин, строили-строили…

– Пошел ты! – огрызнулся Юрик. Пока они переругивались, джип выехал на пляж. Под колесами захрустел песок. Планшетов остановил машину у самой воды, в которой плавали льдинки. Вокруг лежали сугробы. Не хватало разве что моржей, чтобы представить себя полярниками. Чуть дальше в берег реки вгрызался очередной канал.

– Тупик, – констатировал Протасов.

– Ну что? – с оттенком истерики поинтересовался Планшетов. – Какой план, пацаны? Сходим, прогуляемся по берегу? Снимем пару пионерок, оторвемся?

– Ты чего, головой ударился?! Какие пионерки, мудак?

– Тут где-то должны быть лодки. Или водяные велосипеды? – предположил Бандура.

– Ага. Они тебя ждут!

– А вода, похоже, ледяная! – сказал Планшетов.

– Ты, блин, прямо ученый. Открыл Америку через форточку.

– Ну, что, пацаны, вплавь?

– Ты что, дурак? – искренне восхитился Андрей. – Вплавь?

«Нива» выскочила из-за крайнего у воды барака. Оттуда гремели выстрелы. Несколько пуль пробили обшивку, осколок стекла оцарапал Андрею лоб.

– Торба! – выдохнул Протасов.

– Эх! – крикнул Юрик, газуя. – Двум смертям не бывать. – Он принял решение за всех. Протасов еще вопил, что-то насчет воды, в которую, должно быть, не загонишь и тюленя, когда внедорожник, выплевывая из-под колес тучи мерзлого песка, сорвался с места и прыгнул в реку. Пока Бандура хватался за голову, не веря собственным глазам, джип уже плыл по течению, постепенно заваливаясь носом.

– Уходим через окна! – крикнул Планшетов, и вывалился из салона в ледяную купель, как профессиональный водолаз. Юрик окунулся с головой, но, через мгновение показался на поверхности.

– Бодрит, б-дь! – вопил он, отплевываясь и стараясь держать раненую руку выше уровня воды. Хоть она уже промокла.

– Во псих, – сказал Протасов, – а если я через окно не пролезу?!

– Тогда тебе крышка, чувак!

– Это тебе крышка! – набрав в легкие побольше воздуха, Валерий перевалился через борт.

– Вау! – орал он через секунду, всполошив стаю чаек на противоположном берегу Десны. – Мать моя, полярница! Ну и дела! Бандура, чего ты ждешь, твою дивизию?!

Андрей медлил. «Рейндж Ровер» еще держался на плаву, покачиваясь и медленно погружаясь. Студеная вода облизывала борта, и, кажется, поджидала Андрея. Чтобы обжечь холодом, а может, утащить на дно.

– Давай, придурок! – вопили приятели. – Что ты телишься, лох?!

– Огонь на поражение! – раздалось с берега. Сразу загремели выстрелы. Пули зажужжали по воздуху, защелкали по крыше машины. Лопнуло и высыпалось лобовое стекло.

– Сваливай, псих!

Легкая речная зыбь уже плескалась через капот. Откинувшись на сидении, Андрей выдавил ногами остатки лобового стекла, задержал дыхание, а потом прыгнул в воду. Река сомкнулась и проглотила его.

* * *

– Про Чапаева слыхал?! – кричал Протасов, яростно работая обеими руками. – Вот суки, устроили себе бесплатный тир!

Вокруг их голов то и дело вскипали фонтанчики, можно было подумать, дождь идет.

– Ага. А город подумал – ученья идут.[6] Шевели граблями, Бандура!

«Рейндж Ровер» Олега Правилова, на удивление, еще держался наплаву. Его постепенно сносило к фарватеру, задранная корма придавала машине сходство с терпящим крушение «Титаником», только, естественно, в миниатюре. Поскольку милиционеры продолжали гвоздить по реке, джип был единственным укрытием от пуль. Протасов и Бандура старались держаться такого курса, чтобы идущий ко дну внедорожник прикрывал их от стрелков.

– Слышь, Бандура, а где Планшетов?! – фыркая и отдуваясь, спросил Протасов. Высунувшись из воды, он покрутил головой. Юрика нигде не было.

– Не-не знаю, – ответил Андрей, лязгая зубами. – Ва-валерка, я ног не чувствую.

Они были примерно на середине реки.

– Не болтай! Греби!

«Рейндж Роверу» наступал конец. Джип Олега Правилова уходил в пучину, как настоящий броненосец, разве что военно-морского флага не хватало, чтобы обставить его гибель, как положено. Вскоре вода сомкнулась над задним бампером внедорожника с почти ритуальным шелестом. На поверхность вырывались пузыри, как при погружении подводной лодки.

– Валерка, обожди! – захрипел Андрей, в спину удалявшемуся Протасову. Он барахтался, беспомощный, как щенок. Туфли слетели и ушли на дно, Бандура понимал, что еще немного, и он отправится за ними. Студеная вода уже не жалила до костей, напротив, наступило онемение. – Валерка!

Обернувшись, Протасов оценил его посиневшие губы и белое, осунувшееся лицо.

– Твою мать, а!

На берег они выбрались в обнимку. Точнее, на берег вылез Валерий, таща Бандуру как ручную кладь или бревно. Андрей не видел ни раскидистых ив у кромки воды, не чувствовал песка мелководья. Он оцепенел, провалившись в прострацию. В зарослях они повалились на песок. Протасов переводил дух. Он совсем выбился из сил. На дальнем берегу милиционеры сновали у воды, размахивали руками и что-то кричали. Однако, желающих повторить заплыв не нашлось. Как, вероятно, и лодок, еще в восьмидесятых порубленных на дрова.

– Давай сваливать, – отдышавшись, сказал Протасов. – Пока они с местным РОВД не связались. Нам, блин, топать и топать, как до Москвы рачки. Да и не хрен тут валяться, а то околеем, как Карбышев в концлагере.

– А где, все же, Планшетов?

Протасов пожал плечами.

– Без понятия, Бандура. В реке – никого. Может, там же, где «Узи» Армейца?

– На дне?

– У тебя много других вариантов? – Протасов схватил приятеля за шиворот и рывком поставил на ноги. – Все, блин. Хватит базарить. Бегом марш!

Они углубились в лес, миновали его и вскоре очутились на пустоши. Далеко на юго-востоке, километрах в пяти-шести, маячили многоэтажки Троещины. Значительно дальше, у самого горизонта, призрачно темнели холмы старого города, визитная карточка столицы, растиражированная миллионами цветных открыток.

– Бегом, блин! – рявкнул Протасов. – Шевелись, труп ходячий! Двигай копытами, твою мать!

Заплетаясь казавшимися чужими ногами, Андрей подумал об армии, в которой Валерий, должно быть, был прямо таки кошмарным сержантом.

Они припустили в направлении крохотных огоньков, распустившихся на безликих фасадах жилых домов. Солнце стало красным, и коснулось земли на западе. С востока быстро надвигались сумерки.

– Бегом! Бегом! – орал Протасов, а из его широко открытого рта валил пар. Собственно, пар поднимался над ними, они подсыхали на бегу.

Двух часов не прошло, как Валерий лупил кулаками в обитую вагонкой дверь Армейца. Бандура стоял рядом, привалившись к косяку и ловя воздух, как рыба, выброшенная волнами на поверхность.

* * *

– Значит, так, типа, – протянул Атасов, когда приятели закончили, – ну и ну… хорошие дела…

– Вы-выходит, это бы-была ловушка, – сказал Армеец, подливая в чашки дымящийся чай из заварочника. – С-специально подстроенная, чтобы сцапать Ва-валерку и Андрея.

– Ты прямо Эйнштейн, – съязвил Протасов. – Оракул, бляха, однозначный.

– За-зачем ты так?

– Следовательно, – Атасов чиркнул спичкой, – те, кто это подстроил, знают мой адрес. И, Андрея, естественно. А Эдика, выходит, нет. Иначе, уже, типа, стучали бы в дверь.

Протасов присвистнул, впечатленный такой перспективой.

– Знают, – Атасов считал по пальцам, – об отношениях Андрея с Кристиной. А также о том, что она исчезла… – он в упор посмотрел на Протасова. – Валерий, у тебя есть, типа, что сказать?

Протасов стал пунцовым:

– Я? Почему сразу я, Атасов?

– Кто в вас стрелял в Пустоши?

– Почем мне, в натуре знать? Менты какие-то…

– Какие менты, Валерий? Те же, что ждали на даче?

– Вот блин, прицепился! Без понятия я!

– Жалко Юрика, – перебил Волына. – По-любому. Надо бы выпить водки.

– Тебе, блин, только повод дай. Алкаш гребаный. – Буркнул Протасов, радуясь перемене темы. – Дернешь пару стопок, когда нас с Андронычем отсюда ногами вперед вынесут. Когда Олег Правилов про свой джип узнает. Чтобы уже за всех.

– Тьфу, дурак.

– Мо-может, он все таки выплыл? – лицо Эдика выражало слабую надежду. Он словно искал поддержки.

– Кто, «Ровер»? – спросил Протасов, щерясь.

– Ю-юрик.

– Ага, сбегай на Десну, посвисти, – фыркнул Протасов. – Видать, подстрелили пацана. Пока я Андрюху к берегу буксировал.

– Если выжил, появится, – подвел черту Атасов. – В любом случае, тут мы, типа, все равно уже ничего не поделаем. – Поднеся запястье к носу, он сверился с часами. – Тебя Поришайло, если мне память не изменяет, на восемь вечера приглашал?

Бандура, подавившись чаем, закашлялся.

– Еще можем успеть, – как ни в чем не бывало, закончил Атасов.

– Саня, ты смерти моей хочешь? Я не пойду! Хоть режьте!

– И п-правильно, – поддержал Армеец.

– Точно, – согласился Протасов. – Запакуют Андрюху. Как пить дать. Или вообще шлепнут.

– По-любому.

Атасов презрительно поморщился.

– Я так не думаю, Бандура. Такие люди, как Артем, даром, типа, не зовут. Раз пригласил, значит, есть повод для разговора. Я бы, типа, сходил. Узнал, чего он хочет.

– Кончат его там! – возразил Протасов. – Просто Артему за Бандурой гоняться лень. Не ходи, брат, однозначно.

– Хотели бы кончить, уже бы, типа, кончили. За одно про Кристину спросишь…

– Откуда ему знать?

– Такие, как Поришайло, знают достаточно, – парировал Атасов. – К тому же, не думаю, чтобы он стоял за ловушкой, из которой вы чудом выскочили.

– А если меня все же закроют?

Атасов покачал головой:

– По-твоему, Поришайло следователь какой-то? Он олигарх, на минуточку. Не тот уровень, чтобы с наручниками носиться. Меня-то он, наоборот, отпустил.

– Тебя да, – без энтузиазма согласился Андрей. – Тогда кто же тогда за нами гонялся на Десне, как ты думаешь, Саня?

– Ну, – протянул Атасов, в задумчивости потирая переносицу, – например, твои дружки, Бандура…

– Какие дружки? – машинально пролепетал Андрей, хоть прекрасно понимал, о ком речь.

Из ментовки, – спокойно пояснил Атасов. – Те, что мне по башке настучали. Полковника Украинского орлы. Твои и вот его, – он ткнул концом дымящейся сигареты в Протасова. Лицо Валерия вытянулось, как у невезучего римского легионера из подвергнутой децимации[7] когорты, после того, как на нем остановился счет.

– Но-но-но! – начал Протасов, – Я тут ни при чем, блин!

– Да ну?! – Атасов широко улыбнулся, но в улыбке не было и тени веселья. – У меня, Протасов, после посещения СИЗО, судя, типа, по обрывкам фраз, которыми перебрасывались менты, когда играли мной в футбол, сложилось противоположное впечатление. Мне стало казаться, что полковник Украинский хотел видеть именно тебя, Протасов. Чтобы тебе уши отрезать, а заодно, типа, и яйца. Что-то там такое произошло, у тебя с полковником, переехали какую-то женщину, при этом исчезла целая куча денег. Гребаный полковник, поверь, взбешен, – говоря это, Атасов посматривал то на Протасова, то на Андрея. Лица обоих залила краска. Так и должно было быть.

– Меня подставили! – заорал Протасов, вскакивая и опрокидывая табурет.

– Верно, что так, – согласился Атасов. – Вопрос, кто, верно? – теперь он в упор смотрел на Бандуру.

– Точно! Чтоб, блин, обломать рога!

– Точно, – подхватил Атасов с фальшивым энтузиазмом. – Именно, обломать. Но, перед тем как везти подставившего тебя недоноска в лес нехило было бы узнать, Протасов, чем ты сам занимался с той бабой, которая водилась с продажным полковником до того, как ее кто-то переехал.

– Ничем я, конкретно, не занимался! – заорал Протасов, но потом сбавил обороты. – Так, дело одно забадяжили…

– Какое дело? – вкрадчиво спросил Андрей, подсаживаясь к Валерию с другой стороны.

– А… – Валерий отмахнулся, потупившись.

– Это, типа, не ответ, – сухо заметил Атасов. Валерий тяжело вздохнул:

– Банк раскрутили, на невозвратный кредит, – сообщил Протасов неохотно.

– Какой банк? Не Поришайло ли, типа, часом?

– Что я, Атасов, по-твоему, совсем дурак?! Я в лес не хочу. Государственный. Минское отделение Сдербанка. У меня там, что б ты знал, надежный конец…

– Был, – подсказал Армеец. Протасов вспыхнул, собираясь возразить, но слова застряли в горле и остались невысказанными. – Похоже на то, – в конце концов, выдавил из себя Валерий. – Был.

– И на кого повесили твой кредит? – холодно осведомился Атасов, у которого был определенный опыт по части афер такого сорта.

– Да, там… – отмахнулся Протасов, поникая, как проколотый резиновый шар, – нашли, короче, одного козла…

– Какого козла? – продолжал Атасов, обменявшись с Андреем многозначительными взглядами. – Может, назовешь фамилию, адрес и телефон бедолаги?

– Я ведь не просто так спрашиваю, из любопытства, типа, – добавил Атасов. – Ты кредит пропихнул, потом кто-то твою приятельницу-мусоршу, подружку Сереги Украинского слил, в канализацию, и все ваши денежки тю-тю. Может, твой барыга не такой лох, как тебе показалось, а, типа? Может, он тебя и опрокинул? Может, если с ним потолковать по душам…

– Не выйдет, – сказал Протасов, решив сразу обрубить пути, которые рисковали привести устроенное Атасовым импровизированное расследование к Бонасюку, а за ним – к Кристине. – Грохнули его. Вчера. Наглухо.

– Кто грохнул?

– А х… его знает, кто?! Менты, или еще кто. Замочили и точка!

– Тоже, типа, машиной задавили?

– Нет, – отрезал Протасов, пристально изучая носки теплых войлочных тапок, которые выдал ему Армеец. – В парадняке вальнули. Водопроводной трубой по балде. Трявк, и готово.

– Ого! – приподнял брови Атасов, сообразив, что Валерий не намерен говорить правду. – А Бонасюк Василий Васильевич в твоем предприятии не участвовал?

Протасов, на мгновение вскинув голову, уронил ее так быстро, словно она была отлита из чугуна.

– С чего ты взял, Атасов, что я стану работать с Толстым?! Какого хрена ты вообще приплел сюда долбанного старого пердуна?! Да я его, если хочешь знать, вообще не видел с тех пор, блин, как мы в баньке перестали париться!

– Ты в этом уверен, типа?

– На все сто, – набычился Валерий.

– И нигде не встречал его, в последнее время?

– Да что ты ко мне приклепался, Атасов?! Не видел я гребаного жирного урода, пока эти два болвана не привезли его в Пустошь, а Бандура там задавил. Джипом Олега Петровича. – Вспомнив о джипе, Протасов сподобился на кривую улыбочку.

– Какие двое?

– Планшет с Вовчиком.

Волына закашлялся, теперь особенно остро ощутив, как одиноко ему стало без Планшетова. Пока Вовка собирался с мыслями, Валерий, осененный неожиданной мыслью, перешел в наступление:

– Кстати, блин, – зарычал он, вращая красными, как у быка глазами, – а откуда, рогомет ты недобитый, вы с этим дефективным придурком Планшетом приволокли долбанного старого клоуна?! Где он вообще взялся?!

– Понятия не имею, зема! – оправдывался Вовчик. – Я тут ни при чем, по-любому! Я, это… короче, соснул, немного… пока сигнала ждал, от той шалашовки… как ты приказал.

– Нажрался, гнида! – страшным голосом уточнил Протасов.

– Рюмку выпил, может – две, зема. Мамой клянусь!

– Где лаве взял, козлище?! – развивал наступление Валерий. Картина начала проясняться для него, словно он отодвигал штору. Или листал книгу, кому как больше нравится.

– Я не брал, земляк! Планшет бухло выставил.

– По какому поводу, мурло?!

– Да ни по какому, Валерка! Так, посидели немного. Я прикорнул, а как глаза продрал, Васек уже был. Он у них в багажнике валялся!

– У кого, у них, плуг?

– У Юрика с Андрюхой. Они его привезли откуда-то.

По мере того, как Протасов вел допрос Вовчика, он начал прозревать, задумавшись о том, что раньше, в силу множества причин, просто не приходило в голову. Таким образом, из обвиняемого он неожиданно для себя превратился в обвинителя или даже обличителя. Валерий воспрянул духом и, соответственно, расправил плечи.

– Вот, значит как, – выдохнул Протасов, поворачиваясь к Андрею: – Так откуда ты взял Толстого, Бандура?

– Из гаража, – выпалил Андрей. – На Оболони.

– А что ты делал в гребаном гараже?!

Андрей хотел было что-то сказать, и запнулся, растерявшись. В Африке существует поговорка, согласно которой перед тем как отправляться охотиться на льва, следует убедиться, действительно ли вы хотите встретить зверя среди зарослей. Нечто подобное пришло в голову Андрею. Собираясь вывести кого-то на чистую воду, не мешает подумать заранее, будет ли самому в ней комфортно плавать. Не всем удается, вымазывая оппонентов дерьмом с головы до ног, при этом строить из себя чистюлю. Для этого надо родиться политиком. Положение спас Армеец. Посмотрев на часы, Эдик напомнил приятелям, что пора ехать. Невежливо заставлять ждать сильных мира сего, даже если они не женщины.

– Тогда поехали, – сказал Протасов, смахнув пот. Было очевидно, что он рад устроить перерыв, хотя бы на время. Атасов придерживался того же мнения полагая, что никому не станет легче после того, как пара свежих скелетов окажется вне шкафов.

– Постой, Саня, – запротестовал Андрей.

– Что еще? – Атасов с Протасовым застыли, опасаясь, что приятель все же намерен расставить точки над «I». К частью, это было не так.

– Может, ты позвонишь Правилову? – предложил Бандура.

– Зачем, блин?! – воскликнул Протасов, который не забыл, как Андрей буквально свалился ему на голову с целым ворохом новостей, одна чернее другой. Известие о том, что его, Протасова, разыскивает взбешенный Правилов, было первым среди равных. – Хочешь рассказать Олегу Петровичу, как утопил его джип?!

– Хочу попросить помощи, – тихо сказал Андрей.

– В чем, типа? – осведомился Атасов.

– Ну, видишь ли, – Бандура замялся, – ведь он, согласись, как-никак, ближе к Поришайло стоит. Вот и провентилировал бы, что Артему от меня понадобилось?

– Почему бы тебе самому не сделать этого? – спросил Атасов. – Ведь это твой батя служил с Олегом в Афгане. Мой, если ты помнишь, был режиссером. Так что…

– Ты же знаешь, я не могу, Саня. Протасов прав, он спросит о своем джипе. Сказать будет нечего. Да и вообще… тебе сподручней, по-моему. Может, Олег что посоветует, дельное.

– Разве не так? – добавил Андрей, наблюдая, как приятель медленно качает головой.

– Видишь ли, Бандура, – проговорил Атасов. – Я уже говорил с Олегом. Звонил домой, пока вы болтались там… – он махнул рукой в том направлении, где, по его мнению, находилась Десна, со своими чудесными заливными лугами.

– Ну, и?

– Кина не будет, как любит выражаться Протасов.

– Почему?!

– По той простой причине, что Олег набрался, типа, как сапожник, – неохотно сообщил Атасов. – Не помню, чтобы раньше он нарезался до такой степени, приятель. Как ты понимаешь, разговора у нас не вышло, ведь мы с ним были в разных градусах, типа. Конечно, я мог бы тоже нарезаться до чертиков, а потом перезвонить еще раз, но…

– Допустим, – продолжал Атасов, как бы разговаривая сам с собой, – мне бы удалось разнюхать больше, если бы я подкатил к нему, прямо сейчас, с бутылочкой, а лучше с двумя. Но, на это не было времени. И потом… – Атасов запнулся, не зная, стоит ли продолжать.

– И потом? – подхватил Бандура.

– И потм, у меня, типа, сложилось впечатление, что у Олега не было особого желания разговаривать о тебе. И об Артеме Павловиче, кстати, тоже. Как я понял, он умыл руки, понимаешь ли…

– Почему? – выдохнул Андрей.

– Не знаю, – честно признал Атасов. – Но, думаю, мы это выясним после того, как ты встретишься с Поришайло. Так что, поехали, парень, в машине договорим.

– Но… – начал Андрей.

Ожидание смерти хуже самой смерти, верно? Так, кажется, утверждает этот американский здоровяк с косичкой, который постоянно заламывает окружающим конечности, а потом бросает в окно.[8]

– Вы меня вытащите, в случае чего? – спросил Бандура, не сводя глаз с приятелей. Лицо Атасова осталось непроницаемым.

– Я бы, Бандурчик, на это, в натуре, не рассчитывал. – Протасов растер рыжую щетину на щеке. – Как ты, блин, себе это видишь?

– По-любому, зема, – подхватил Вовчик. – Нам что, СИЗО приступом брать?

– У Правилова а-адвокат есть. Чу-чудеса, говорят, творит, – добавил Армеец.

– Спасибо на добром слове.

– Никто тебя не тронет, – успокоил его Атасов. – Дался ты Артему Павловичу. Сходи, послушай, типа, что ему надо. Тоже мне, нашел проблему.

Конечно, это было не так.

Глава 2

ПРАВИЛОВ

После разговора с Атасовым Правилов сидел какое-то время в кресле, с дымящейся сигаретой во рту, как завороженный глядя на бутылку «Абсолюта», будто она была языческим идолом, а не дешевым куском стекла, со смесью обыкновенной воды и ректифицированного этилового спирта внутри. С «огненной водой», как называли ее североамериканские индейцы. Той самой водой, пагубная страсть к которой, привитая белыми колонизаторами, впоследствии влетела им в копеечку, когда их, разучившихся метать томагавки и снимать скальпы, из прерий согнали в резервации. Правилов вполне бы мог развить эту мысль, подумав, что эта самая страсть рано или поздно сыграет подобную злую шутку и с аборигенами бывшего СССР, но он был слишком пьян для логических построений. Некогда Иисус превратил воду в вино. Вероятно, ликероводочные магнаты воображают, что превзошли самого Бога, производя оболванивающее пойло из водопроводной воды, крахмала, сахара и солода промышленным путем, в неизмеримо больших масштабах, и при этом, в отличие от Христа, не забывая набивать купюрами с масонскими знаками[9] свои безразмерные карманы.

Атасов, рассказывая Андрею, что Олег Петрович основательно нарезался, никоим образом не сгущал краски. Правилов действительно крепко выпил. Атасова это обстоятельство удивило, это естественно, ведь он не знал, что Олег Петрович не первый месяц по вечерам только и делает, что «заливает сливу», а макивары[10] и боксерские груши в приспособленной под небольшой спортзал гостиной покрыты толстым слоем пыли, как экспонаты из заброшенного музея.

Повесив трубку на рычаг, Олег Петрович потянулся за бутылкой, наполнил фужер для лимонада, и мигом перелил его содержимое в глотку. Это «утонченный» Поришайло предпочитал пить дорогущий «Хеннесси»,[11] от которого, по убеждению Правилова, разило клопами. Олег Петрович был кадровым офицером, а они пьют водку или спирт.

– Девятнадцать, ну, надо же, – пробормотал Правилов, после того, как перевел дух. Слова Атасова о том, что сына его однополчанина втягивают в какое-то большое дерьмо, еще звучали у него в голове. Собственно, Андрей Бандура давно был в дерьме по самые уши, с тех самых пор, как, прибыв в город, обратился за помощью к нему, Олегу Правилову. Это и стало началом конца. Атасов, убедившись, что бывший шеф не вяжет лыка, тем не менее, решил давить ему на совесть. Наступил на ту самую мозоль, которую Правилов и лечил при помощи водки. Совесть давно стала чем-то вроде якоря, затрудняющего уверенное продвижение вперед, к мифическим западным ценностям, от которых, после пересечения государственной границы, с запада на восток, почему-то начинает разить мусорным баком, и этот запах преобладает среди всех прочих, какие только есть.

– Атавизм, – буркнул Олег Петрович, и плеснул в фужер еще немного. Сунул в рот «Лаки Страйк», откинулся в кресле. Андрея Бандуру ему, безусловно, было жаль, как и его отца, лицо которого впрочем, успело затереться среди многих других, как старый календарик в бумажнике. Но, они были ни первыми и не последними из тех, кого ему, по разным причинам пришлось оставить за бортом в самых удаленных друг от друга уголках планеты, где только ни пролегал его долгий, полный опасностей и невзгод путь. «Ему всего девятнадцать, – с укором бросил Атасов, – и, черт возьми, это не тот возраст, чтобы заставлять платить по счетам». «Так-то оно так», – согласился Правилов, командовавший в Афганистане солдатами, которые были еще младше, в то время. Не они развязывали войну, это было совершенно очевидно. Они были ее пушечным мясом, по-крайней мере, одной из его составляющих.

Раздавив сигарету в пепельнице с такой ненавистью, словно именно она была виновата в том, что мир глуп, несправедлив и жесток, а Бог, похоже в отпуске, растянувшемся на невесть сколько столетий, Правилов налил себе еще. Это был перебор, Олег Петрович знал это и приветствовал.

– Девятнадцать… – повторил он, поставив фужер на стол. – Подумать только, на два года младше моей Ликушки… – он снова закурил, прикрыл глаза, выпустил дым в потолок. И, потихоньку уплыл из прокуренного кабинета, очутившись, к некоторому удивлению, на Центральном железнодорожном вокзале города. Правилов увидел себя, только моложе на полгода. «Неужели столько времени прошло?», поразился Правилов. Низкие тучи метали на перроны осенний дождь, но он отказался от зонта. Он стоял с дурацким букетом, нелепым из-за цены и чудовищных размеров, и неловко переминался с ноги на ногу. Букетом он был обязан секретарше Инне, с ее дурным вкусом. Это она выбирала цветы, основываясь, очевидно, на небесспорном соображении: чем больше, тем лучше. Телохранители, напоминающие горилл, наряженных в плащи для выступления в цирке, держались на почтительном удалении, буравя пассажиров тревожными взглядами из-под черных, как смола очков. Холодные капли стекали по щекам Правилова, но он не обращал на это внимания, нервничая так, как случается нервничать любящим отцам, надолго разлученным с любимым ребенком в силу целого ряда обстоятельств. «Главным образом по своей вине, старый ты баран, и на такой срок, за который ребенок-товырос». Олег Петрович досадовал на погоду, телохранителей и чертов вокзал, похожий на гигантский муравейник, а когда скорый поезд Москва-Белград подтянулся-таки к перрону, у него едва не отказали ноги.

– Папочка!!! – закричала Лиля, высунувшись из тамбура на ходу. Поезд не успел остановиться, как она уже бежала по перрону. – Папочка! – восклицала Лиля сквозь слезы. Она кинулась ему на шею, как бывало в те далекие времена, когда Лиля ходила в школу, а Правилов возвращался с учений. Олег Петрович прижал дочурку к груди, и тоже едва не заплакал.

– Ликушка…

От нее пахло духами и немного поездом. Тем самым специфическим железнодорожным запахом, который обязательно сопровождает любого, кто хотя бы час провел в купе. Этот запах ни с чем не спутаешь. Для кого-то он означает командировки, для кого-то неизбежные издержки отпуска, которые приходится перенести, чтобы добраться до моря. А кому-то навевает мысли о путешествиях, дорожной романтике и случайных встречах. В душе Правилова этот запах немедленно пробудил целую бурю ассоциаций. Что и неудивительно. У армейских офицеров вся жизнь на колесах. Стоит только немного обжиться и прирасти, а еще хуже, задуматься о корнях, как поспевает новое назначение, а за ним, естественно, чемоданы, вокзалы, и покачивание плацкарта под перестук колесных пар. Олег Правилов ни в коей мере не был исключением из правила, потому и гоняло его по всему Союзу, а иногда, и за его пределы, всю службу, с короткими передышками. Жена не работала. Лилька меняла школы, как перчатки.

Правилов, издав горлом клокотание, прижался щекой к ее щеке, такой мягонькой и розовой. Русые локоны дочери коснулись его носа, и он вдохнул полной грудью.

– Папочка… какой же ты колючий. – Лиля отстранилась, смеясь.

– Как доехала? – спросил Правилов.

– Ужасно, папочка. – Дочка забавно сморщила носик. – По-моему, ничего не изменилось с тех пор, как мы кочевали с места на место. Помнишь?

– Конечно, помню, – сказал Правилов.

– Ты еще называл нас цыганами.

– Было. – Правилов улыбнулся. – Я и есть цыган. Все мы цыгане под Солнцем, доця. Пришли, и уйдем…

– Нет, папочка. Ты такой серьезный. – Лицо дочки приобрело озорное выражение. Одними бровями она показала на телохранителей. – А это кто?

– Рота почетного караула. Не обращай внимания, доця.

Лиля решила, что так и сделает.

– Я так скучала по тебе, папочка…

Ее голос показался Олегу Петровичу колокольчиком.

– Я тоже, доця. – Скупая слеза, такая же редкая на лице Олега Петровича, как снежные заносы в Африке, выкатилась из уголка глаза. Он надеялся, что ее спишут на дождь, но Лиля все же заметила.

– Папочка… – она в свою очередь всхлипнула. – Ведь все уже хорошо.

– Лучше некуда, – сказал Правилов. «Все хорошо уже, всепозади, вынуть бы только топор из груди». – Просто, глазам не верится, какая же ты взрослая… у меня… на маму похожа.

– А дедушка говорит: вылитый папочка, – усмехнулась Лиля. – Правда, только тогда, когда сердится.

«Старый долбобуй еще жив?»

Тесть, а точнее, бывший тесть Олега Правилова, Федор Титович Барановский не переваривал зятя на дух с тех давних времен, когда тот еще не был зятем, как и сам Барановский тестем. Федор Титович был человеком из академических кругов, доктором медицины и заслуженным нейрохирургом Белоруссии. Единственной и обожаемой доченьке Насте Федор Титович прочил замечательную медицинскую карьеру, и быть бы по сему, не повстречай она на производственной практике (студенток отправили в Рязань) курсанта Олега Правилова. Едва их пути пересеклись, они немедленно полюбили друг друга. Федор Титович рвал и метал, но дочка проявила невиданную доселе твердость.

– Папа, решено. Я выхожу замуж за офицера.

– За солдафона?! Бог ты мой! – Барановский хватался то за сердце, то за лысину.

Поскольку курсант Правилов перечеркнул чаяния Федора Титовича, профессор вычеркнул его из своей жизни, как неудачный пример из учебника. Это никак не помешало Правилову вскоре получить долгожданные офицерские звезды, и Анастасия заявила родителям, что учеба в институте подождет. Она была беременна, но об этом пока никто не знал. Они сыграли свадьбу, где отсутствовали родители с обеих сторон, словно молодые были круглыми сиротами. Профессор Барановский считал избранника дочери яйцеголовым солдафоном, а родня Правилова подозревала Настю в еврейских корнях. «Еврейка натуральная, черт забирай. Ноги нашей там не будет».

Отсутствие родителей не сказалось на свадьбе, которая отгремела на «ура». Так что скорее оно пошло на пользу.

* * *

– Все же на маму больше похожа, – улыбнулся Правилов, откидывая прядь ее волос со лба. Тут он грешил против истины. Лиля походила на мать, но и черт его, правиловского рода, в облике дочери присутствовало предостаточно. Рост, как у Анны Ледовой, Анькин же вздернутый носик. Анькино озорство через край и смешинки в глазах, временами становившиеся бесенятами. «Впрочем, смешинки, очевидно, не то слово, которое подходит нынешнему состоянию Анны», – подумал Правилов, и улыбка соскользнула с лица.

– Папа, – дочка нежно высвободилась из объятий отца, как много раньше из-под опеки, – позволь тебе представить. Мой муж, Валентин.

Правилов хмуро покосился на долговязого худощавого парня, ошивавшегося за спиной дочери с видом утомленного поделками ремесленников ценителя высокого искусства. Парень с первого взгляда не понравился Правилову, и он окрестил его Хлыщем.

– Рад познакомиться, наслышан, как же… – Хлыщ протянул вялую ладонь, и рукопожатие только усугубило впечатление от безобразно растягиваемых гласных. Рука зятя показалась Олегу Петровичу дохлым кальмаром вроде тех, что продаются в рыбном отделе супермаркета.

«Поганый слизняк», – подумал Олег Петрович и сосредоточил внимание на дочери.

– Как мама? – спросил Правилов. Бывшую жену он по-прежнему любил, хоть и предпочитал не распространяться на эту тему.

– Нормально, папочка. В конце зимы приболела, но сейчас пошла на поправку. Они с Вениамином Семеновичем даже намеревались ехать с нами, но потом у него что-то не сложилось. Говорит, много работы.

Вениамин Семенович был вторым мужем Анастасии Правиловой.

* * *

Вот на что никак не рассчитывал Олег Петрович, так это на то, что Настя после развода снова выйдет замуж. Что долгое время будет сторониться его и избегать (что впрочем, несложно, проживая в разных городах, а теперь и странах), и что единственной ниточкой между ними останется дочка и, возможно, добрая память, «А ведь не все, черт побери, былоплохо за эти годы», – к этому он был готов. В той или иной степени. Но, чтобы замуж, после стольких лет? Такое Правилову и в ночном кошмаре не приснилось бы. Если развод означал сожжение мостов, то замужеством она развеяла пепел, исключив какие бы там ни было понтонные переправы с его, Олега Петровича берега. Они миновали точку возврата. Настя ушла навсегда. Правилову оставалось принять это как факт, переварить, и попробовать как-то жить. Беда заключалась в том, что желания жить у него не было.

Развал семьи случился незадолго до развала страны. Под конец Перестройки Правиловы очутились в Киеве, что, в общем, было совсем неплохо. Правда, они ютились втроем в двенадцати квадратных метрах офицерского общежития, но это можно было перенести. Олегу Петровичу обещали квартиру, и хотя воевать он умел значительно лучше, чем выпрашивать подачки в начальственных кабинетах, были все основания, что рано или поздно дадут. Правилова перевели в резерв, но и с этим он бы, пожалуй, смирился. Главная проблема заключалась в том, что Олег Правилов потерял стимулы. Смысл жизни куда-то исчез, причем так быстро и без следа, словно его вовсе не было. Правилов спрашивал у себя, неужели так было всегда, «неужели, я, черт побери, не задумывался, вот и все?», и не находил стоящего ответа. В конце концов, он был служакой, а не философом. Страна, которой Правилов служил искренне и безотказно, верой и правдой, как ударник бойка, рассыпалась, на поверку оказавшись чуть ли не проклятой империей зла. Все ее победы выявились, по меньшей мере, дутыми, или оплаченными неоправданно дорогой ценой, в соответствии с известной песней из кинофильма «Белорусский вокзал»:[12] «А нынче нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…». Стоило ли платить ту цену, Правилов теперь толком не знал, хотя раньше ему казалось, что стоило. Былые кумиры обернулись кровожадными вампирами, и на свету превратились в прах. Политики твердили про новое мышление, но, на фоне всеобщего разложения их слова звучали как издевательство. Правилов не понимал, что имеется в виду. Повторимся, он был служакой, из тех, о ком писал еще Лермонтов:

Полковник наш рожден был хватом,

Слуга царю, отец солдатам.

Да жаль его, сражен булатом,

И спит в земле сырой.[13]

В конце восьмидесятых Правилов порой жалел, что его пощадил упомянутый поэтом смертоносный булат, и он не улегся в родной чернозем. И дело с концом. Возможно, ему смог бы помочь психолог, но, на дворе стояли те времена, когда желающего побеседовать с психологом скорее всего отправили бы к психиатру. А между тем, пустота внутри глодала его изнутри как болезнь. Ее требовалось чем-то заполнить, и вот тут Правилов крепко ошибся, посчитав водку неплохим наполнителем. В результате он потерял семью.

* * *

– Получи, сучка! – орал Правилов, награждая Настю увесистыми тумаками. Впервые за все супружество. Анастасия, как и любая женщина, разбалованная мужем, ни разу в жизни не распускавшим руки, была просто оглушена. К счастью, он сохранял какую-то долю вменяемости и бил не во всю силу, так что до больницы, в конце концов, не дошло. Лиля не застала начала скандала, она только вернулась с занятий. Оставалось предположить, что отец крепко выпил на кухне в компании какого-то незнакомого майора, а мама сделала замечание. Анастасия Титовна пришла с базара, груженая сумками как вол. Раздражение заставило ее позабыть о том, что давить на совесть совершенно пьяного человека по-крайней мере бесполезно, а иногда еще и небезопасно. Настя этого почему-то не учла.

– Я тебе, корова неумная, покажу, где, блядь, твое место! – услыхала Лиля еще с лестничной клетки. И побежала на голоса. Она увидела мать, к тому времени повалившуюся на пол. Отец стоял над ней с тупым лицом и стеклянными глазами ожившего манекена. Лиле показалось, что он замахивается, и она бросилась к нему, визжа.

– Папа, что же ты делаешь?! – Лиля повисла на руке отца, но он стряхнул ее легко, как пушинку.

– Подонок! – страшным голосом завопила Анастасия. Возможно, не стоило так орать, но, кто при таких обстоятельствах просчитывает ситуацию на несколько шагов вперед. Вопли воздействовали на Правилова, как красная тряпка тореадора. Наклонившись, он схватил жену за волосы. Настя хрипела от боли и вырывалась, извиваясь, словно щука на крючке. Олег Петрович дал ей пару затрещин.

– Что ты делаешь, гадина?! – Лиля вскочила на ноги. Она впервые обозвала отца так грубо. Да и вообще обругала.

Лиля метнулась к отцу, молотя его прямо по лицу. По такому родному лицу, теперь ненавистному и чужому. С таким же успехом она могла попытаться расшатать кирпичную кладку. И все же отец выпустил мать. Схватил Лильку за голову и толкнул лбом в дверь. Со звоном посыпалось толстое рифленое стекло. Лиля, хрипя, повалилась на пол.

Потом он, конечно, молил о прощении, и даже падал перед ними на колени. А затем, непрощенный, сидел на кухне, с белым лицом и дрожащими руками. Протрезвления всегда паскудны, в особенности, если приходится краснеть, сожалеть о содеянном, а то и вообще хвататься за голову: «Я?! Я это сотворил?! Да не может такого быть!»

Мама проплакала остаток дня, улегшись на кровати в спальне, служившей Правиловым также и гостиной, и детской, и столовой, и еще кабинетом товарища Правилова. Когда настало время ужина, она молча вышла на кухню. Как бы там ни было, а ужин дело святое, и офицерские жены понимают в этом толк. Лиля осталась сидеть в уголочке, подперши коленками подбородок. Слезы почти высохли. Зеленка на лбу тоже. Ей еще повезло, что это были все следы от стекла. Им всем повезло. На кухне отец пробовал заговорить с матерью:

– Ну… прости, Настенька… прости…

Гробовое молчание под аккомпанемент перемещаемых кастрюль и сковородок. Голос отца был жалким и подавленным, какого Лиля еще не слышала. Впрочем, такого как днем – тоже.

Они ужинали в тишине, как на поминках. В определенном смысле, так и было. Просто Лиля еще не поняла. Она только чувствовала, что отец был бы рад и вовсе отказаться от еды, но опасался усугубить ситуацию. А мог уже не опасаться.

Наблюдая исподтишка за родителями, девочка с тоской вспомнила, какими шумными и праздничными порой выдавались трапезы в их семье, куда частенько захаживали на огонек сослуживцы. Отец вообще тяготел к веселым компаниям, а мама всякий раз готовила, что называется на батальон, если и не ведрами, то не многим меньшими емкостями. Отец, вставая из-за стола, удовлетворенно похлопывал себя по животу, и перечислял гостей голосом диктора с Центрального телевидения:

– На обеде в честь ее высочества принцессы Ликушки присутствовали: гвардии подполковник Правилов с супругой… гвардии майор такой-то, с погонами, капитан… Обед прошел в дружеской, непринужденной обстановке…

Тогда и в голову бы не пришло, что закончится вот так. Втроем, за убогим ужином, после драки.

* * *

– Он же совершенно ничего не помнит, – твердила на следующий день Лиля, умоляя маму дать отцу еще хотя бы один шанс. – Он же плакал, мамочка… Он же извинялся!

Сердце не камень, у большинства людей, по-крайней мере. Анастасия Федоровна дала Правилову шанс. Но, он его не использовал. Через неделю Олег Петрович продолжил.

Через месяц мать и дочь переехали в Минск, к отцу и деду.

* * *

Федор Титович Барановский принял их сердечно, а как же иначе? Хотя и не удержался от шпильки.

– Говорил я тебе, Анастасия! Допечет тебя этот чертов солдафон. Ну-с, лучше позже, чем никогда.

Федор Титович, несмотря на преклонный возраст, еще трудился в медицинском институте. От операций ему пришлось отказаться, и руки, и глазомер стали не те. Довелось ограничиться лекциями, а на экзаменах профессор по-прежнему доводил студентов до инсультов. Чаяния Федора Титовича, несбывшиеся четверть века назад, перекочевали с дочки на внучку. Лиля с первого раза поступила в медицинский. Попробовала бы не поступить.

Анастасия подала на развод. Дело слушалось в городском суде, по новому месту жительства, Правилову пришлось приехать. Процесс не занял много времени. Совместного имущества у супругов не оказалось. Правиловы привыкли жить на широкую ногу, и на черный день не копили. Кто знал, что, когда он наступит, это даже облегчит процедуру.

Они вместе вышли из дверей суда. Им естественно, было в разные стороны. К дому Барановских направо. К вокзалу налево. Настало время расставания, ведь, в сущности, они уже расстались, а в суде просто соблюли формальности, поставив точку на бумаге. Но, момент все равно получился тягостным, из тех, что запоминаются надолго.

– Ну, что?… – первой нарушила тишину Анастасия. Она замечательно выглядела. Олег Правилов, закусив губу, поднял глаза к освещенным утренним солнцем крышам, прошелся по вершинам деревьев и, наконец, остановил взгляд на жене. Точнее, на бывшей жене. И пожал плечами.

– Ничего.

Последние несколько месяцев он только и делал, что пил, и это сказалось на лице. Ночь в поезде Правилов провел в компании бутылки «Столичной», утром не побрился, а у вокзала еще дернул пивка. От Анастасии все это не ускользнуло, как никак, до серебряной свадьбы дотянули.

– Пьешь?

– Пью, – согласился Правилов. Глупо было отрицать очевидное.

– Я хотела предложить тебе проведать дочь, но, даже не знаю… в таком виде… нужно ли ей это?

– А она знает, что я здесь?

– Нет, – поколебавшись, ответила Настя. И, поскольку он промолчал, добавила на повышенных тонах, – от тебя разит, Олег! Хотя бы до суда мог воздержаться?!

– Чихал я на твой сраный суд. Ясно? – сказал Правилов, подумав, что она стала другой. Совсем не такой, как прежде.

Круто повернувшись на каблучках, Анастасия зашагала прочь. Зашагала так запросто и решительно, что убила его наповал. Он ожидал чего-то иного. Хотя бы каких-то слов. Впрочем, кому они вообще надо? Проводив удалявшуюся фигурку жены долгим и полным тоски взглядом, Правилов уныло поплелся на вокзал. Ему чертовски хотелось выпить.

* * *

Обретя свободу, Анастасия поразительно быстро с ней распрощалась, выйдя замуж за доцента Лавриновича, которого профессор Барановский прочил себе в приемники. Отношения между ними были, как у хорошего отца с сыном, так что Федор Титович радовался вдвойне. Свадьбу сыграли дома, без помпы, в узком семейном кругу. Правилова, естественно, не звали. Мы не в Европе, с ее обескураживающим порой либерализмом.

Сидя за праздничным столом, Лиля Правилова пребывала в шоке. Скоропалительное замужество матери похоронило надежды на воссоединение родителей как бетонная плита, упавшая на туристическую палатку. Вообще говоря, легкость и быстрота, с какими госпожа Правилова превратилась в госпожу Лавринович, породила в душе дочери подозрения. Промучившись пару дней, Лиля без обиняков спросила мать:

– Мама, а ты Вениамина Семеновича давно знаешь?

– Почему ты спрашиваешь? – насторожилась новоиспеченная госпожа Лавринович.

Если как следует поднапрячь извилины, то можно вспомнить, а, вспомнив удивиться. Где это все хранилось? Неужели в моей голове? А я ведь долгие годы не знал, что оно лежит спокойно на чердаке, и можно дотянуться, если пошарить на совесть. Впрочем, активация памяти далеко не всегда зависит от пользователя, смахивая скорее на поиски наугад в архиве, где потерялись регистрационные карточки. Вы забрасываете невод на глубину, но дно не доступно даже эхолоту, и какая глубоководная рыба попадется, остается только гадать. Лампы CD – проигрывателя перемигиваются, устройство считывает информацию с диска, оно греется и честно пыхтит, но канавки с цифровым кодом забиты и исцарапаны, так что монитор остается чист. Впрочем, если повезет, кое-что может появиться. Иногда обрывками, реже в виде картины.

– А почему тебя это интересует? – напряглась мать.

– А ведь я помню, – сказала Лиля. – Он, ведь и раньше к нам заходил. Всегда, когда мы у дедушки гостили.

– С чего ты взяла?! – это была вспышка, которая только подтвердила догадку.

– Он меня еще мороженым угощал. В кафе, в центре. Его еще в широких таких пиалах подавали, на длинной ножке. Оно еще в виде шариков было, политых вареньем или джемом. Я такого нигде больше не пробовала. – Продолжая выуживать подробности, как сачком из бачка, Лиля вспомнила, как оставалась на попечении бабушки, в то время как мама куда-то исчезала в компании этого мужчины. Поразительно, но ни бабушку, ни деда, исчезновения Насти не смущали. А Правилов не знал. Правилов был далеко. Правилов защищал Родину. По-крайней мере, думал, что защищает.

– У тебя с ним давно, ведь так?! – подловив родную мать на нечестности, пускай пятнадцатилетней давности, Лиля залилась пунцом. Ей стало так неприятно, будто она подглядывала в замочную скважину, и застала мать за нехорошим занятием. В определенной степени, так оно и было, только скважина располагалась в голове.

Теперь пришло время краснеть Анастасии Лавринович. По ее лицу дочка сообразила, что попала в точку. В самую, что ни на есть, сердцевину.

– Как ты можешь помнить?! – вспыхнула мать.

– И, тем не менее, это так! – отрезала дочь.

Анастасия Лавринович-Барановская сдалась.

– Да, это так. Хочешь об этом поговорить? – она опустилась в кресло, пригласив дочь последовать ее примеру. В квартире они были одни. Федор Титович укатил на дачу. Доцент Лавринович принимал экзамены.

– С Вениамином Семеновичем мы старинные друзья. Одногруппники, между прочим. Так что я с ним раньше, чем с твоим отцом познакомилась. Он… – Анастасия улыбнулась, – он был в меня влюблен. Безнадежно…

Но Лиля не приняла шутливого тона матери.

– Ты изменяла отцу. – Это не прозвучало вопросом. Все время изменяла. Ведь так? А бабушка с дедушкой тебя покрывали, потому что возненавидели папу с самого начала. Я же помню, тебя сюда как магнитом тянуло. Ты его обманывала здесь, вы все его обманывали, а отец даже приехать не мог, зная, как к нему относятся. Тебя это вполне устраивало.

– Не смей так говорить! – глаза матери налились слезами. – Ты ничего не понимаешь!

– Куда уж мне! – Лиля решилась поставить точку. – Скажи лучше честно, ты давно хотела бросить отца, и только ждала повода, разве не так? Когда ему стало совсем тяжело, ты, наконец, решилась, и оставила его одного. Пропадать…

– Ты ничегошеньки не понимаешь, – Анастасия уронила голову.

– Я все понимаю гораздо лучше, чем ты думаешь! – сказала Лиля с вызовом. – Ты развалила НАШУ СЕМЬЮ. Мою семью, если хочешь знать. Ты не сказала, что подаешь на развод. Но ведь это и меня касается! А ты… ты скрыла даже то, что отец приезжал в Минск. Зачем?

– Он не захотел тебя навестить.

– Ты лжешь! – выкрикнула Лиля. – Отцу плохо, я это чувствую! И он совсем один. И, знаешь, что я сделаю?! Я уеду к нему. Сегодня же!

– Нет! – выдохнула Анастасия Лавринович, и Лиля подумала, что маму сейчас хватит удар.

– Уеду! – закричала Лиля. – Ноги моей здесь не будет! Живи со своим Веником паршивым. Глаза бы вас обоих не видели.

– Не смей так о Вениамине Семеновиче говорить! Он тебе в отцы годится.

– Он мне, к счастью, не отец!

– Он и есть твой отец, – сказала Анастасия. – Вениамин Семенович и есть твой настоящий отец, Лиля.

* * *

Тем вечером Лиля позвонила отцу.

– Ну, как ты там, доця? – спросил Правилов. Он только откупорил бутылку и очень рассчитывал, что она не заметит.

– У меня все нормально, папочка.

– Как учеба? Успеваешь?

– Да, папочка. А как у тебя дела?

Правилов сидел на такой мели, которая по всем направлениям казалась Сахарой, и вот, думал теперь, то ли подаваться на рынок в грузчики, то ли застрелиться, и дело с концом. «Всем будет только лучше. Со временем».

– Я в порядке, доця. – Правилов глубоко затянулся. – Как там мама?

– Ничего, папочка.

– Здорова?

– Здорова, папочка.

– Обо мне не вспоминает?

Лиля задержала дыхание.

– Вспоминает, папочка.

– Ругается?

– Нет, папочка, не очень.

– Домой возвращаться не надумала?

О замужестве Анастасии Олегу Петровичу никто не сообщил. И Лиля этого делать не собиралась.

– Пока нет, папочка. Но вообще, кто ее знает…

– Ты учись, дочка, – голос Олега Петровича дрогнул. – Маму береги. Ты за ней уж приглядывай там… Ладно?

– Пригляжу, папочка, – пообещала Лиля. – Ты себя береги. Хорошо?

– Так точно, – отвечал Олег Петрович. Повисла короткая пауза. Потом он добавил. – Ты уж прости, если что не так. Особенно, за тот случай…

– Папочка, я тебя очень люблю, – Лиля заплакала.

– Я тебя тоже люблю, – сказал Правилов и повесил трубку.

В тот вечер он был так близок к суициду, что смог заглянуть в собственное лицо, с засунутым в рот стволом. Это было как в зеркале, только без зеркала, и пистолет Правилов прижимал к виску, так сильно, что кожа побелела. Кто знает, чем бы все обернулось в ближайшие минуты, если бы не зазвонил телефон. Олег Петрович, отложив ПМ,[14] схватил трубку, думая, что это снова Лиля. Но это была не она. Правилов перепутал голоса, что не мудрено, – они были похожи.

– Алло, здравствуйте. Могу я поговорить с Олегом Петровичем Правиловым?

– Доця, это ты?

На другом конце провода произошло некоторое замешательство, а потом тот же голос, только утративший кажущееся спокойствие, произнес:

– Олег? Это Аня…

– Какая Аня?

– Олежек. Это Аня. Неужели не узнаешь?

– Аня? – «Не знаю я никакой Ани». И тут его осенило. – Аня? Анюточка… Сестричка.

Анна Ледовая позвонила как раз вовремя, чтобы вытащить Олега Петровича из петли. Чтобы впоследствии он ее не спас.

* * *

– А я подумал, хотя бы на часок домой заглянешь… – разочарование тяжело скрыть. Правилову это не удалось. Они по-прежнему стояли на перроне центрального вокзала столицы. Вокруг бурлил людской поток. Провожающие махали отбывающим, прибывшие выглядывали встречающих, а носильщики сновали между ними с тележками, и кричали «Посторонись!» такими голосами, что и утес бы поспешил убраться с дороги. Дождь все падал и падал.

– Папочка, – Лиля Правилова, а точнее, уже Лиля НЕ ЗНАЮ КАК ФАМИЛИЯ ЭТОГО ПОГАНОГО ХЛЫЩА, сжала ладошками отцовскую руку. – Папочка, – она почувствовала, как расстроен отец, – я же тебе говорила. Поезд идет транзитом, всего полчаса остановка.

Отец попробовал изобразить улыбку:

– Значит, я не расслышал. Виноват.

Нас ждут сеньориты и Маргарита,[15] – сказал Валик с усмешкой, понравившейся Правилову еще меньше самого Валика. – Югославия, – страна контрастов.

«А не прихлопнуть ли тебе, дружок, пасть?» — подумал Правилов, жалея, что Валику не бывать его новобранцем. Вот бы побегал, так побегал.

– Давай, на обратном пути, – предложила Лиля отцу. – Я обязательно у тебя побываю. То есть, мы побываем. С Валентином.

– Хорошо, – согласился Правилов. – «Будет лучше, если его унесетв море». – Раз так, давай на обратном.

– Только не представляю, каким образом, – вмешался Валик. – У нас обратные билеты на самолет.

Лиля передернула плечами, сожалея о том, что позабыла. Или о том, что он сказал.

– Может, выберешься, как ни будь погостить? – спросил Правилов, игнорируя долговязого Валика. – Безо всяких транзитов? А?

– Конечно, папа. Обязательно.

– Только если мы не перебежим из Югославии на Запад. Большое, знаете ли, искушение, – добавил Хлыщ, и Правилов подумал, что сможет убить его одним хорошим ударом. В висок или область носа, именуемую в восточных боевых искусствах треугольником смерти.

– Давай, хотя бы немного пройдемся, что ли? – предложил Правилов, и они побрели, не спеша, вдоль перрона. Дочь под руку с отцом, у них в хвосте Валик НЕ ХОЧУ ЗНАТЬ ТВОЕЙ БЛЯДСКОЙ ФАМИЛИИ, НЕДОНОСОК, и, на почтительном расстоянии быкообразные, шкафоподобные гориллы из секьюрити. Причудливая получилась процессия.

– Я так рада, что ты… – Лиля замешкалась, не подобрав нужных слов.

– Выкарабкался? – подсказал Правилов.

– Ну, я не так хотела сказать. Просто… – Лиля шмыгнула носом. – Просто боялась… что ты пропадешь… без мамы.

– Без тебя, – поправил дочку Правилов. – Без тебя, доця. – Он вздохнул. – Как она там? Счастлива, в новом браке?

Шила в мешке не утаишь. Хоть Лиля и скрывала от отца повторное замужество матери, ему все равно сказали. Добрые люди с длинными языками. А где-то спустя год после того, как мама поменяла фамилию, до них, через каких-то давнишних знакомых дошли слухи о том, что Правилов уволился из армии, какое-то время работал грузчиком, и, конечно же, пил по-черному, а затем очутился в рэкетирской группировке.

– Теперь целой бандой налетчиков верховодит. Отпетых, знаете ли, проходимцев, – сообщила всезнающая мамина подруга. – Олег твой.

– Во-первых, не мой, – поправила Анастасия.

Доцент Лавринович с профессором Барановским во время разговора как раз садились обедать. В столовой накрыли стол.

– Я никогда не сомневался, что он плохо кончит, – изрек Федор Титович и важно поправил очки. Вениамин Семенович еле заметно кивнул. Лилька, вспыхнув, выскочила из комнаты. Через месяц должна была состояться ее свадьба. Избранник Лили Валентин учился на том же потоке, что и она, и тоже происходил из семейки потомственных эскулапов. С медицинскими институтами это скорее правило, нежели исключение. Либо потомственные гиппократы, либо детки начальства средней руки, либо пролетарский набор от сохи. Для соблюдения процентного паритета.

Когда определялся список гостей, Лиля попробовала заикнуться об отце, но никто и слушать не стал.

– Вот что, дочь, – заявила Анастасия, отведя Лилю в сторону. – Имей совесть, хорошо? Вам с Валиком еще учиться и учиться. А потом, дай Бог, аспирантура. С дедушкиной помощью. Припекло замуж, я не против. Мы с отцом и слова тебе не сказали. А ты знаешь, во сколько нам ваша затея обошлась. Банкет в ресторане, машины, оркестр. Везде зеленый свет. Ну, так и ты соображай, что творишь. Мы с папой…

– Веник мне не отец! – выпалила Лиля.

– Сдай тест, если есть сомнения, – ледяным тоном посоветовала мать.

– Вот мой тест. – Лиля взялась за сердце. – И оно говорит…

– С тобой говорит твоя глупость! – заверила госпожа Лавринович. – На свадьбе будут родители Валика, весьма достойные люди, и мы с папой, со стороны невесты. И не ставь нас в четвертую позицию. Это блажь, а блажи не выполняются. Понятно? Веришь ты, в конце концов, или нет, это твое дело, а Олег тут и даром никому не нужен. Обойдемся как-нибудь без пьяных драк, вымогателей, дебоширов и поножовщины.

Лиле пришлось уступить. В свадебное путешествие молодожены отправились на Южное побережье Кавказа. Для папы Валика, крупного туза из городской санитарно-гигиенической службы, разжиться парой престижных путевок не составило большого труда. Только по приезде с моря Лиля собралась с силами и позвонила отцу:

– Папа, а я вышла замуж.

А еще через год тот же всемогущий санитарно-гигиенический свекор снова добыл путевки, теперь на Балканы, к ласковому Средиземному морю. Белградский поезд следовал через Киев транзитом. Вот так и встретились отец и дочь первый раз за много лет.

Они дошли до конца перрона. Дальше тянулись бесконечные пути, куда-то за горизонт, и не менее бесконечные линии проводов, туда же. Правилов молчал, ссутулившись.

– А помнишь, папа, как мы через Байкал ехали? – сказала Лиля, чтобы хоть немного отвлечь отца.

– Конечно, помню, – оживился Правилов. – Ну, у тебя и память. Ты же крошечная совсем была.

– Ничего не крошечная, – засмеялась Лиля. – Я помню, поезд медленно-медленно шел. А вода о рельсы плескалась.

Так и было, – согласился Правилов. – Это куогда меня с Дальнего Востока в ГСВГ[16] перевели. Перед Афганом…

– И рыбаки вдоль насыпи стояли. С рыбой. Как она называлась, папочка?

Олег Петрович наморщил лоб.

– Омуль.

– Ага, омуль. Мы еще с мамой на нее накинулись. – Лиля захихикала. – А она вонючая такая была. Все купе пропахло.

– Весь вагон, – подтвердил Правилов. – И не вонючая, а с душком. Так положено. Деликатес. Ясно?

– Ага, деликатес. Помню, как от этого деликатеса у мамы так живот прихватило, что она из туалета не вылезала.

– Ну, скажешь, – усмехнулся Правилов.

– Точно, папа, – развеселилась Лиля. – Остальные пассажиры ее убить были готовы, потому что не только она рыбой объелась.

– А помнишь, ты маме платок купил? Пушистый. Его еще крестьянка продавала. И просовывала через кольцо, чтобы показать, какой он тонкой работы.

Правилов почесал затылок.

– Этого я не помню.

А в ГДР,[17] в седьмом классе, – Лиля сменила тему, – помнишь, как мы с ребятами на стрельбище пошли, погулять? Это когда там стрельбы начались. Они не знали, что мы там, и мы тоже не знали, что они палить начнут. А они как начали…

– Помнишь?! – передразнил Правилов. – Да меня чуть в звании не понизили! Когда выяснилось, чья дочка одноклассников подбила на полигоне погулять. – Правилов крякнул. – Да что там звание… Вас всех запросто могли убить!

– Но, не убили же, – возразила Лиля, припомнив, как они с ребятами вжимались в землю, а крупнокалиберные пули жужжали прямо над головами и сверху сыпались сбитые ветки и листья. – И потом, ну кто же знал?

– Действительно, кто же? – сказал Правилов.

– Папа, а ты ту девочку помнишь, которую маньяк убил? На Дальнем Востоке?

То была совсем давняя история, относившаяся ко времени службы Правилова в Забайкалье. Тихо свихнувшийся старший лейтенант заманил домой пятилетнюю девчушку, изнасиловал и задушил портупеей. Правилов как раз был на маневрах, когда ему сообщили, что в части случилась трагедия. Убита пятилетняя девочка. Имени девочки никто не знал и, один Бог ведает, что тогда пережил капитан Правилов, пока не добрался домой. К счастью для Правилова (если, конечно, позволительно выразиться таким образом), жертвой маньяка оказалась соседская девчушка. Лиля была жива и, перепуганная насмерть сидела дома. Маньяк ударился в бега, скрывшись в Уссурийской тайге. Поговаривали, что он намеревается перейти границу с Китаем, чтобы избежать расплаты. За негодяем снарядили погоню, в которой, естественно, участвовал и Правилов. Вообще, добровольцев оказалось в избытке, как среди офицеров, так и вольнонаемных из городка.

– Папа, а это правда, что именно ты того маньяка поймал?

– Правда, – неохотно признался Правилов.

– И что ты с ним сделал?

Олега Петрович помрачнел. Маньяк-то не дожил до суда.

– Почему ты вспомнила? – пробурчал Правилов. – Не надо такое вспоминать.

– Я часто о той девочке думаю, – проговорила Лиля. – Особенно, в последнее время. Понимаешь, мы же были подружками. Из одного песочника. Только она умерла, а я вот живу…

Правилов обнял свою девочку.

– Такая судьба, – продолжала Лиля. – Мне жить, а ей – нет. У нее украли игру в резинки, выпускной бал, и остальное все. Все украли. Даже ведерко для пасочек. Она так и не узнала любви, не встретила свою половинку, она никогда не услышит слова «мама», понимаешь? Мы вот живем, а она… она НАВСЕГДА ОСТАЛАСЬ В ПРОШЛОМ.

– Господи… – Правилов растерялся. – Зачем ты об этом говоришь, доця? Что было, то прошло.

– Я беременна, папа, – сказала Лиля.

Глава 3

БЕЗНАДЕГА

Поздний вечер пятницы, 11.03.94

Площадку у банка освещали фонари, закрытые никелированными колпаками. Света было даже больше, чем нужно. Как на футбольном поле во время вечернего матча. Город вокруг терялся во мгле. Неоновые готические буквы, каждая в рост человека: «Бастион-Неограниченный кредит, вечный среди бренного», висевшие над парадным входом, заливали фасад мертвым синим сиянием.

«Как в операционной», – подумал Андрей, содрогнувшись. – Саша? Ты уверен, что мне надо идти?

– Иначе бы мы сюда не приехали, – отрезал Атасов, и потрепал Андрея по плечу. – Шевелись, парень. Не заставляй Поришайло ждать. Олигархи этого не любят.

– Вы останетесь, пока я не выйду?

– По-любому, зема, – заверил Вовчик. Эдик кивнул. Протасов махнул рукой. – Двигай, Андрон. За нами не заржавеет.

Андрей вылез из «Линкольна», стоявшего на самом краю площадки, прямо у дороги, поднял воротник, ссутулился.

– Пожелай мне удачи в бою… – еле слышно сказал он.

– Желаю, – сказал Протасов. – Давай, чеши.

* * *

– Заходи, – наконец буркнул Артем Павлович и Андрей, битый час маявшийся у двери, шагнул к столу для совещаний, который бы вполне сгодился для обустройства взлетно-посадочной полосы. Вообще, кабинет поражал воображение, напоминая какой нибудь гулкий грот из подземелья Минотавра. Очевидно, размеры помещения должны были подчеркивать никчемность посетителей точно так же, как в Египте фараонов это делали пирамиды. Впрочем, и сам хозяин кабинета терялся у дальней, снабженной камином стены. Если он, при тщедушном теле, повелевал из таких хором, стоило задуматься, а не маг ли перед вами?

– Можно, Артем Павлович? – пролепетал Бандура, опасаясь вызвать эхо, способное привести к обвалу. Люстра высоко над полом напоминала летающую тарелку. Из тех, что описывают разные психи.

Поришайло отодвинул какие-то писульки, одарив молодого человека холодным взглядом поверх очков. Холоднее речной воды, в которой он только чудом не утонул с утра.

– Догадываешься, зачем позвал? – осведомился Поришайло. Две длинные шеренги стульев стояли безукоризненно, как солдаты в строю. Можно было подумать, что когда тут проводятся совещания, цена вопросов касается существования Вселенной. На худой конец, Солнечной системы.

Поришайло поправил очки. Глаза за толстыми стеклянными линзами казались двумя ледышками.

«Впрочем, – неожиданно подумалось Андрею, – если б тебя в подземном переходе посадить, с гармошкой и перевернутой шляпой, магнетизма было б поменьше». Мысли были крамольными, Бандура немедленно их прогнал. Кто знает, не телепат ли, Артем Павлович, ненароком?

– Нет, Артем Павлович, – почти шепотом сказал Андрей. Мне это неизвестно.

– Неизвестно, значит… – Поришайло позволил себе бледную тень улыбки на тонких, как шнурки, губах. Глаза оставались стеклянными. Бандура хотел потупиться, занявшись изучением ореховой столешницы, но, все же решил, что это будет невежливо.

– Подумать, гм, такой уважительный. – Продолжил Поришайло. – Прямо мухи не обидит. – Он покачал головой, и, неожиданно, повысил голос: – Может, хватит, гм, комедию ломать?!

– Какую комедию, Артем Павлович?

Лицо Поришайло посерело. «Фиговый признак», подумал Андрей. И не ошибся с прогнозом.

– Целку из себя строишь?! – крикнул Поришайло, и звуки его голоса заметались под сводами. – Я тебе, б-дь, устрою целку! – Поришайло, отодвинув ящик письменного стола, извлек обыкновенную канцелярскую папку на тесемочках, украшенную большими буквами ДЕЛО №, оттиснутыми типографским способом. Советские папки все такие, а какое уж будет дело, кулинарное там, или, например, уголовное, жизнь покажет. Развязав узел, олигарх вынул несколько черно-белых фотографий.

– А ну, гм, иди сюда.

Андрей медленно подошел.

– Что, г-м?! Чует собака, чье мясо съела? – осклабился Поришайло. – Узнаешь?

Остов сгоревшей «Лады» снимали, очевидно, со вспышкой. Закопченные стены гаража Бонасюков он бы узнал из тысячи других. И, все же, сподобился изобразить недоумение.

– А что это, Артем Павлович?

Поришайло закусил губу.

– Это гараж на Оболони, – сказал он вкрадчиво, где ты убил и сжег двух милиционеров.

– Я?! – ахнул Андрей. – Откуда такая уверенность?

– Я тебе расскажу, откуда! – многообещающе проговорил Артем Павлович. – Тебя, твою мать, милиция ищет.

– Меня?!

– Тебя, б-дь, гм, – подтвердил Поришайло. – Тебя, мудака. По подозрению в двойном убийстве. Оперуполномоченных милиции капитана Журбы, г-м, и старшего лейтенанта Ещешина. Их, г-м, б-дь, живьем спалили. Прошлой ночью. Ты и спалил…

Андрей был бы рад присесть, ноги совсем не слушались.

«Как же ты докопался? – спрашивал себя Андрей, лихорадочно просчитывая варианты. – Свидетелей же, кажется, не было».

Следующее предположение ошеломило Бандуру:

«Неужели милиция взяла Планшетова?! Его трухнули, он и раскололся?»

– Тут, б-дь, и думать нечего! – повысил голос Поришайло. Андрей подметил, что чем шире растягиваются его губы, тем холоднее становятся глаза. – Ты, б-дь, с Кристиной Бонасюк шуры-муры крутил, г-м, при живом муже?!

Андрей открыл и закрыл рот.

– Вот и порешил, обоих. Ты, Бандура, у полковника Украинского, как, блядь, заноза в жопе. Ты, гм, его достал, герой!

– Я… – начал Андрей.

– Головка от буя! – зарычал Артем Павлович. – Где два трупа, там и три?! Так, Бандура?! Бонасюк Василий Васильевич – твоя работа?

Кожа Андрея покрылась липким потом.

– Милиция нашла труп. Ты его кончил, по глазам твоим паскудным вижу.

– Артем Павлович! – взмолился Бандура.

– Цыц! – рявкнул Поришайло. Взял ладони в замок и вывернул с громким хрустом. Андрей бы мог поклясться, что теперь олигарх выглядит довольным, как кот, слопавший хозяйский творог. – Ты, гм, со своим приятелем, как его, напомни… – Артем Павлович выжидающе поглядел на Андрея, но тот, как воды в рот набрал.

– Ну, да я без тебя знаю. С этим, б-дь, с Протасовым, – Артем Павлович, торжествуя, сверкнул очками, – опрокинули, понимаешь, банк. Ты, б-дь, знаешь, что с такими, как ты делают, за хищение государственных средств в особо крупных размерах, так сказать?

– Да я ни сном, ни духом, Артем Павлович…

– Доктору расскажешь, – оборвал Поришайло. И нагнулся к селектору.

– Оксана, гм, Украинский пришел?

Пока Артем Павлович обменивался фразами с невидимой секретаршей, Бандура испытал чудовищное искушение абсолютно все свалить на Протасова, и пускай расхлебывает, как знает. Чтобы не сделать этого, молодой человек прикусил язык.

– Артем Павлович, – робко позвал Андрей. – Не надо Украинского! – Давайте, как-то с вами, тут, на месте, договоримся…

– Договоримся? – поджал губы Поришайло. – О чем мне, б-дь, с тобой договариваться, урод? Да на тебе, б-дь, клейма негде ставить, гм!

Поришайло уселся в кресло и взялся перелистовать какие-то бумаги, обращая на Андрея не больше внимания, чем на табуретку или этажерку с пухлыми канцелярскими папками.

– Артем Павлович? Не сдавайте меня. Я вам отработаю!

– Отработаешь? – Поришайло, не поднимая головы, принялся делать в бумагах какие-то пометки. – И что, мне тебя, на Окружной дороге поставить, как, гм, понимаешь, девицу? А кому ты на хер нужен?

– Артем Павлович, ну, пожалуйста!

На столе олигарха ожил селектор.

– Артем Павлович? Прибыл Сергей Михайлович, – безучастным голосом автомата сообщила секретарша.

– Пускай, гм, зайдет.

– Артем Павлович! – взмолился Бандура. – Все, что только скажете!

Поришайло вскинул брови.

– Да зачем ты мне, гм, спрашивается?

– Зачем угодно! – затараторил Андрей. – Я же летом добыл бриллианты… Я, только скажите…

– Я, я… – передразнил Поришайло, делая Андрею знак замолчать. Наморщил лоб, будто подыскивая требуемую мысль, а затем неожиданно повернулся к селектору:

– Оксана?

– Да, Артем Павлович?

– Скажи полковнику, чтобы обождал.

* * *

Когда, через сорок минут, Андрей на негнущихся ногах покинул кабинет Поришайло, полковник Украинский, в приемной, устал ждать. Они столкнулись нос к носу, впервые после памятной встречи в Гробарях. Бандура почти не помнил лица полковника. Сергей Михайлович в мельчайших деталях изучил лицо молодого человека по фотографиям.

Сергей Михайлович смерил Андрея взглядом, полным холодной ненависти. Бандура посторонился, решив, что на сегодня лимит неприятностей исчерпан. Украинский как будто собирался что-то сказать, но в дверь кабинета приоткрылась, Артем Павлович выглянул в приемную.

– А, Сергей Михайлович, – протянул олигарх, – давай, гм, заходи.

Украинский, не сводя глаз с Андрея, последовал приглашению.

– Бандура, гм, – продолжал Артем Павлович, пожимая протянутую полковником руку, – ты еще здесь?

– Тут, Артем Павлович.

– У тебя отец, гм, если мне память не изменяет, с Правиловым в Афганистане служил?

– Да, Артем Павлович.

– Ныне в ПГТ Дубечки проживает? В Винницкой области? Улица Советская, гм? Пасека у него, кажется?

– Вы прекрасно осведомлены, Артем Павлович, – глухо ответил Андрей.

– Ну, вот и хорошо, гм. – Поришайло потер руки. – Это я так, память проверяю. Увидишь отца, привет передавай. От Правилова.

– Обязательно передам, – пообещал Андрей.

– Не годится афганскому герою, гм, в земле ковыряться. Правильно я говорю, Сергей Михайлович?

Украинский скупо кивнул.

– Как дело сделаешь, вернемся с тобой, к этому вопросу. А пока – ступай, гм.

Поришайло и Украинский прошли в кабинет.

* * *

– Все сделал? – спросил олигарх, когда они остались наедине.

– Так точно, – отвечал полковник.

– Без шума вышло?

– Попробовали бы только пошуметь… – полковник разочарованно вздохнул. В задержании пассажиров «Линкольна», доставившего Бандуру в банк, участвовали три группы захвата. Те же, кстати, что упустили бандитов утром, в дачном поселке «Сварщик», у устья Десны. «Стоило, спрашивается, копья ломать, – думал Украинский, – черт бы побрал Артема Палыча. Семь, б-дь пятниц на неделе». Правда, если расставленные утром силки были стопроцентной инициативой полковника, охотившегося за исчезнувшими на Братской деньгами, то вечером ему пришлось выполнять приказ олигарха. Поришайло распорядился взять рэкетиров, Сергей Михайлович взял под козырек. Все прошло на удивление гладко. Проходимцы и охнуть не успели, как очутились в «воронке». Почти никто никого не бил, разве что так, для проформы, врезали, самую малость, по мозгам.

– Куда доставил? К себе?

– Так точно.

– Всех взял?

– Атасова, Протасова и Арамейца, – перечислил Украинский.

– Г-гм, – причмокнул губами Поришайло. – Все те же три отморозка? Ну, пускай посидят. – Поришайло прошел к секретеру, извлек графин с коньяком, не спрашивая, плеснул в два стакана.

– По Миле Сергеевне у тебя что?

– Как в воду канула, – развел руками Украинский. – Но мы ищем, Артем Павлович.

– Ищем, – Поришайло залпом опорожнил стакан. Потянулся за графином. – Ищут они. Ты, Сергей, гм, хоть в лепешку расшибись, хоть, б-дь, как знаешь, короче, но, чтобы…

Украинский слушал молча. Это было еще ничего, в сравнении с тем, что ему довелось выслушать накануне ночью, когда он только доложил шефу об исчезновении госпожи Кларчук. Артем Павлович рвал и метал. Да что говорить, он просто лез на стену.

* * *

– Как это, блядь, исчезла?! – орал Артем Павлович в трубку.

– Подозреваем похищение, – выдавил из себя Украинский.

– Кем, гм, блядь?! Да ты, твою мать, в своем уме?!

– А хотя бы и этим подонком Бандурой…

– А на кой хрен она ему сдалась?!

– Ну, – замялся Украинский, – из мести, к примеру.

– Из мести, говоришь? – осведомился олигарх тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – А чем она ему конкретно насолила?

– Ну…

– Палки гну, Сергей! Ты мне, б-дь, какого хера мозги е-шь, а?! Ты меня что, вообще, гм, за пацана держишь?!

Крыть было нечем. Украинский помалкивал в трубочку, ожидая, когда гнев выйдет из шефа вместе с бранью. Он буквально валился с ног от усталости, его люди были повсюду, но, в результате гора родила мышь. Полковник ни в чем не преуспел.

Гараж Бонасюков выгорел дотла. Правда, экспертам удалось опознать трупы Журбы и Ещешина, однако, это было все, что удалось накопать. Огонь вылизал следы, свидетели трагедии отсутствовали. Как будто опера сами заперлись в гараже, разлили бензин и чиркнули спичкой. Поиски хозяина «тройки», сначала наехавшей на Милу Сергеевну, а впоследствии сгоревшей вместе с милиционерами в гараже, тоже не дали результатов. Заводские номера кузова и мотора оказались перебиты, номерные знаки не числились в базе Госавтоинспекции. Точнее, числились когда-то, но были уничтожены по акту еще в позапрошлом году, при перерегистрации транспортного средства. «Областные гаишники, видать номера спихнули, а теперь мозги компостируют. – Высказался, по этому поводу Торба. – Ну, все, концы в воду. Хотя, скорее всего, Сергей Михайлович, машину бандиты угнали, когда на дело шли. Так что, тут мы до правды не докопаемся». Полковник тогда мрачно кивнул. Он придерживался того же мнения. Правда, машина, зарегистрированная на Кристину Бонасюк, нашлась в кювете, у старого кладбища. Как и труп самого Бонасюка, со следами автомобильного наезда. Думая о событиях в Пустоши, Сергей Михайлович морщился, как от зубной боли. Еще бы, только серийных убийств ему и не хватало, плюс истерички-неврастенички с двумя малолетними детьми, для, так сказать, полноты ощущений. Для полного кайфа, как когда-то говорили. Впрочем, нити и этого преступления опять-таки тянулись к Бандуре и его приятелям, Протасову и Волыне. Улик было недостаточно, что, впрочем, полковника не очень смущало. «Конечно, если взять эту троицу, да потолковать, как следует, – думал Украинский, хрустя костяшками пальцев, – то признательные показания будут, конечно. Другой вопрос, зачем они надо?» Больше всего Сергея Михайловича интересовала судьба денег, похищенных у Милы Сергеевны на Подоле. Тот, кто ее переехал, тот и моих орлов приговорил. Тут и думать нечего.

* * *

– Смотри, Сергей, – злобно предупредил Поришайло, и Украинский сбился с мыслей, – смотри мне, гм, как бы до Милы Витряков с Бонимфацким не добрались. Понимаешь, какие будут последствия?!

– Маловероятно, Артем Павлович, – соврал полковник, который так не думал. Госпожа Кларчук в большей мере интересовала его, как фигурант операции с банком, ее роль была сыграна, причем, провалена в самом финале. «Лучше бы ей совсем исчезнуть», – полагал Украинский, однако держал эти соображения при себе.

– Маловероятные, да? Это ты так считаешь?! А если, б-дь, ошибаешься?! Ты, Сергей, мне Милу хоть из-под земли, хоть откуда хочешь, гм, выкопай! – Поришайло сжал кулачки. – Имей в виду, гм, Сергей, если ты мне дело провалишь… Если просрешь! Понял, гм?! Так что, живую или мертвую… – ударение на последнем слове заставило Украинского вскинуть голову. Глаза Артема Павловича показались бездонными, как у вампира из американского ужастика. «Мертвые не потеют, – промелькнуло в голове. – И не болтают лишнего».

Мила Сергеевна чрезвычайно много знала. В том числе и о планах физического устранения Бонифацкого, выражавшихся сформулированной еще Сталиным поговоркой: есть человек, есть проблема, нет человека, нет проблемы. Принимая во внимание давние связи госпожи Кларчук с Бонифацким и уровень доверия олигарха, Украинский не сомневался, что теперь она – настоящая бомба замедленного действия в руках того, кто выдернет чеку. Судя по всему, сделать это теперь было гораздо легче Бонифацкому или, например, Витрякову.

– Найди ее, Сергей! – заклинал Поришайло. – Что у тебя по этим отморозкам из Крыма? Есть сведения?

– Новых – никаких. – Покачал головой Украинский. – «Если бы я был Витряковым, и захватил Милочку, то уже катил бы в Крым, под всеми парусами».

– За яйца этого Витрякова сюда!

– Люди работают, Артем Павлович.

– Работники, б-дь, – тяжело вздохнув, Поришайло наполнил стакан в третий раз. Вопросительно посмотрел на полковника:

– Тебе плеснуть? «Хеннесси», гм?

Украинский отрицательно мотнул головой. Им еще предстояло обсудить много вопросов. Ситуация в Пионерске вышла из-под контроля, надвигался большой скандал, вероятно, не без возбуждения уголовных дел по всевозможным фактам коррупции, уклонения от налогов и, естественно, хищений государственной и коллективной собственности. В столице тоже, помимо всякой мелюзги, вроде рэкетиров, забот хватало. Чего стоило только одно расследование СБУ, негласно проводившееся по факту убийства оперативников управления по борьбе с коррупцией.

– Ну-с, – сказал Поришайло, потирая руки. После третьего стакана он несколько оживился. – Давай, что там у нас дальше, гм, по повестке дня?

– Дальше Бандура, – с неохотой сказал Украинский. – Его поездка, так сказать. – Полковник тяжело вздохнул. – Зря вы все же ему, проходимцу, доверяете. Я бы… закрыл бы его, к херам… – кроме желания расправиться с Андреем Сергея Михайловича обуревало еще одно сильное чувство: нежелание ввязываться в авантюру, в которую его втягивал Поришайло. Тем более что последний, по мнению полковника, при любых раскладах имел десять отступных путей, чтобы выйти сухим их воды. В отличие от Сергея Михайловича.

– Я бы, я бы… – передразнил олигарх. – А с Бонифацким, б-дь, ты разбираться будешь? – Поришайло с такой ненависть поглядел на Украинского, что тот опустил глаза. – Смотри мне! Тут ты – головой отвечаешь. Чтобы твои архаровцы Андрея, гм, как положено, встретили, снабдили, чем надо, и, б-дь, прямо до цели сопроводили, как, гм, камикадзе[18]… – Поришайло задохнулся. – Уразумел?

– Так точно, – буркнул Украинский. – Только, Артем Павлович? Что, если Мила у Бонифацкого? Тогда он уже – все знает…

– Ты ж говорил, маловероятно?

– Но, возможности-то исключать нельзя…

Поришайло какое-то время думал:

– А что мы, в конечном счете, потеряем? – осведомился он наконец. – Молокососа, гм? Невелика потеря. – Артем Павлович опустился в кресло. – Люди-то твои, надежные? – ворчливо осведомился он. – Те, что в Крыму?

– Так точно, Артем Павлович, – сказал, без энтузиазма полковник. – Орлы. Завтра прямо у трапа самолета его встретят. Ну и… – Украинский выдержал многозначительную паузу.

– Как думаешь по срокам, Сергей?

– Думаю, в пару дней уложатся.

Поришайло снова потянулся за «Хеннесси».

– Значит так, Сергей. Когда молокосос дело сделает, к чертовой матери его, гм. Смотри только, чтобы тихо-мирно.

– Так и будет, Артем Павлович. Шум нам – без надобности.

– Ну и ладно. – Прикрыв глаза, Артем Павлович откинулся в кресле. – Теперь, что там у нас по Пионерску?

* * *

Как только дверь кабинета захлопнулась, Андрей поспешил наружу. Поручение Артема Павловича оглушило его, будто разрыв фугаса, а, слабо завуалированная угроза насчет отца окончательно добила. Теперь он мечтал только о том, чтобы все, как на духу, выложить Атасову. На Атасова всегда можно было положиться. Атасов откуда-то знал, что делать, и в худших переплетах.

Преодолев три лестничных пролета, молодой человек показал рослым охранникам пропуск и очутился на свежем воздухе. Пока он разговаривал с Поришайло, на город опустилась ночь. На улице стемнело. Андрей остановился на ступеньках, закурил, и принялся выглядывать «Линкольн» Армейца. Но, ни на стоянке, ни у тротуара, машины не было. Бандура в растерянности обогнул угол здания, не понимая, куда это подевались друзья.

«Что за свинство? – думал Андрей, горбясь на холодном ветру. – Ведь договорились, кажется».

Через пятнадцать минут его терпение лопнуло, – «нет, так нет», решил Андрей, и поднял руку, собираясь поймать попутку. Стоявший напротив банка таксомотор немедленно отвалил от тротуара. Андрей, вообще-то предпочитал грачей, которые и дешевле, и ничуть не хуже.

– Хотя, какая разница? – подумал Андрей лениво. – Потеряв голову, глупо плакать по прическе… – стресс, полученный при разговоре с олигархом, постепенно проходил, оборачиваясь каким-то заторможенным, напоминающим вату состоянием. Очень хотелось выпить. И, еще больше, спать.

Когда такси было в паре метров от Андрея, дорогу ему лихо срезала темно-зеленая «четверка».

– Садись, – предложил водитель, хулиганского вида парень в джинсах и старом свитере.

– Градинская, – Бандура назвал адрес, выслушал требуемую цену, кивнул. Было действительно недорого.

Сзади донесся протестующий клаксон таксиста.

– Быстрее соображать надо, – сказал хулиганистый водитель, и сунул кассету в шахту. Из колонок грянул «Парк Горького».[19] Эти ребята играют так, что, каким-то образом стимулируют быструю езду. Таксист бросил сцепление и дал газу. Машина с визгом устремилась вперед. Бандура сообразил, что на Троещину прокатится с ветерком.

* * *

– Как, упустили?! – не поверил ушам Украинский вечером того же дня.

– Шут его знает, как вышло, товарищ полковник, – оправдывались оперативники. – Левый какой-то грач его подобрал, прямо у нас под носом.

– Твою мать! – взбеленился полковник. – Вот дятлы, а?! Ничего нельзя поручить. Куда ж вы, на х… смотрели, когда он к грачу садился?!

– Не беспокойтесь, товарищ полковник, – подключился к разговору майор Торба. – Адрес у задержанных узнаем. Протасов и эти, дружки его, в камере дожидаются.

– Уже дождались, – заверил Сергей Михайлович.

* * *

Пока в кабинете Артема Поришайло решалась его судьба, сам Андрей, преспокойно добрался на Градинскую. Расплатился с таксистом и поднялся в квартиру Армейца.

– А где наши? – спросил он, увидев заспанного Волыну. Вовчик, от которого разило спиртным, как из разграбленного революционными матросами склада, промычал в ответ нечто невразумительное, но, все-таки Андрей разобрал, что от «наших» – ни слуху, ни духу.

Андрей завалился на диван. Веки казались намазанными клеем. Усталость, накопившаяся за последние дни, вскоре отрубила Андрея, как снотворное. Последней мыслью, посетившей сознание перед тем, как мозг погрузился в сон, было соображение о том, что выше головы, как говорится, не прыгнешь. Значит, как будет – так и будет.

* * *

раннее утро, суббота, 12 марта 1994 года

Утро выдалось холодным, но ослепительно солнечным. На бирюзовом небе ни пушинки. Правда, Солнце больше светило, чем грело. Впрочем, это обычное дело зимой. «Утро стрелецкой казни»,[20] – подумал Андрей, и замотал головой, прогоняя эту мысль. Распахнул форточку, подставил лицо обжигающе свежему потоку, хлынувшему в кухню. Снаружи веяло снегом и льдом. Странно, ведь они не имеют запаха.

– Брр, ну и достаточно. – Захлопнув форточку, Андрей поставил на плиту чайник. Долгое общение с Атасовым превратило его в кофемана, – М-да, интересно, – пробормотал он, прислушиваясь к шипению воды на огне, – пока пол литра не вылакаешь, чувствуешь себя, как авиалайнер с перепившимся экипажем.

«Черт знает, типа, что в кофейные гранулы намешано, – вздохнул как-то Атасов, – только я без них, как дизель без соляры».

– Да… – протянул Андрей. – Хотел бы я знать, куда вы ребята, запропастились.

Ни ночью, ни утром приятели так и не появились. Ни Атасов с компанией, ни Юрик, который, похоже, действительно утонул, хоть Андрей надеялся на обратное. Связь тоже отсутствовала.

После второй чашки кофе Андрей поглядел на часы. По утрам их стрелки вращаются особенно быстро. Не успеете почистить зубы, как пора выходить из дому.

– Восемь двадцать пять, хм.

До отлета осталось два часа, следовательно, не мешало поторопиться. В особенности, принимая во внимание особенности работы общественного транспорта, который, в те времена, как хотел, так и ходил. Бандура закурил, закашлялся, со злостью раздавил сигарету в пепельнице, и отправился будить Волыну. Но не тут-то было…

– Вовчик! Вставай, слышишь?! Вставай, кому говорю!

– М-м-м! Иди на хрен, блин, по-любому! М-м-м…

– Вот урод! Сволочь!

Плюнув, в конце концов, Андрей оставил Вовчика в покое, валяться в компании четырех бутылок из-под «Абсолюта». Нашел в прихожей блокнот и шариковую авторучку. Вернулся в кухню, достал вторую сигарету и, не зажигая ее, уселся писать записку. Она вполне могла оказаться прощальной, это обстоятельство мешало сосредоточиться. Одно дело письмо, иное – последнее письмо. Однако время поджимало, оставалось писать, как есть.

Саня. Ребята.

Понятия не имею, где вас носит. Надеюсь, что все в порядке. Ждать больше не могу. Вылетаю сегодня в Крым. По поручению Поришайло.

Где Кристина – не узнал. Зато Артем в курсе всех наших дел! На нас собираются всех собак повесить. И, короче, если я его поручение не выполню, то, похоже, можно ни о чем больше не беспокоиться. Зачем Артему голова Боника, лично я понятия не имею, но, только так и есть. И, похоже, если я его подведу, нам всем крышка.

Андрей.

Вздохнув, Бандура оставил бумагу на столе, придавив тяжелой керамической пепельницей. Накинул в прихожей куртку, проверил, на месте ли документы с деньгами.

– Перед смертью все равно не надышишься, – бормотал он, захлопывая дверь. Покидать квартиру хотелось примерно так же, как стрельцам с известной картины Василия Сурикова подниматься на эшафот. Но, ни у него, ни у них, не было выбора.

Глава 4

ЛИФТ НА ЭШАФОТ

За день до того, рассвет, пятница 11.03.94

Дорога в Крым стала для Милы Кларчук одним бесконечным кошмаром. Ночь преступники провели в машине, около трех утра въехав на территорию Херсонской области. Шрам бессменно просидел за рулем, будто был биороботом, а не человеком. Остальные бандиты беззастенчиво куняли. Время от времени с переднего сидения доносился медвежий храп Витрякова. Ногай дремал с полуоткрытыми глазами, как зверь. Забинтованный примостил голову у Милы на плече и дрых, по-детски причмокивая. Тяжелый запах пропитавшей бинты мази Вишневского угнетал Милу, но она помалкивала, понимая, что худшее впереди. А запах – так, цветочки.

Около половины четвертого Витряков встрепенулся и приказал сворачивать к морю.

– Давай на Скадовск. Перекимарим пару часиков. Там точка есть. Нормальная.

Филя возразил, заявив, что спать ему неохота, и он без проблем отсидит за баранкой еще четыре или пять часов. Сколько потребуется, чтобы добраться домой, в Ялту.

– Да мне, б-дь на х… по бую, хочешь ты там спать или танцевать! – озлобился Леня.

– Так я…

– Головка от буя! Поворачивай, говорю! Суку эту выпорем. По-моему, она уже заждалась. Дошло?

– А, – обиделся Филя. – Так бы и сказал.

Мила похолодела, сообразив, что вот оно, начинается. Даже раньше, чем она рассчитывала.

Вскоре они были в Скадовске. Городок мирно спал, убаюканный шелестом волн. Да и не сезон был, чтобы подниматься ни свет, ни заря. «Галант» выехал на пляж, распугав собирающихся к завтраку чаек.

– Штиль, – сквозь сон пробормотал Забинтованный. Он пригрелся на плече Милы Сергеевны, и совсем не хотел наружу. Мир за пределами кабины представлялся холодным и абсолютно безлюдным, как какой-нибудь айсберг или вообще астероид. Сонные волны лениво и словно нехотя лизали берег, словно море не собиралось просыпаться. Над водой стоял туман, плотный, как пуховое одеяло.

– Туда, – распорядился Витряков. Проследив за его рукой, Мила разглядела полтора десятка добротных кирпичных домиков, в окружении карликовых деревьев. Филимонов поддал оборотов, «Галант», вильнув кормой по мокрому песку, рванул к ним напрямую, через пляж.

Большинство окон оказались закрыты ставнями. Людей видно не было. Установленная над пляжем ржавая стальная эстакада, служившая, очевидно, для доставки к морю водных велосипедов, придавала пейзажу промышленный колорит. Правое плечо эстакады опиралось на каменный хозблок, хранилище этих самых велосипедов. «Галант» обогнул крайние коттеджи и затормозил возле аккуратного двухэтажного дома, оказавшегося не по сезону обжитым.

– Порядок, – проскрипел Леня. – Приехали. Давай, посигналь, что ли.

Филимонов ударил по клаксону. Потом еще и еще раз. Пока, дверь не открылась, выпустив взлохмаченного мужичка лет шестидесяти с небольшим. Разбуженный весьма беспардонным образом, он щурился и часто моргал.

– Смотри, Леня, сейчас за ружбайку схватится, – посмеиваясь, предупредил Ногай.

– За х… схватится, – ощерился Филимонов. Леня опустил окно:

– Палыч, здоров. – Его голос подействовал, как магия. Мужичок, встрепенувшись, шагнул к машине:

– Леонид Львович? Здравствуйте. Не узнал вас.

– Ты ж меня знаешь, я всегда – как снег на голову.

– Когда вам только удобно, – расшаркивался Палыч. Перед Леонидом он держался заискивающе, чтобы не сказать подобострастно.

– Тогда вот что, – Витряков щелкнул пальцами. – Давай, номер организуй. С удобствами…

– Надолго к нам, Леонид Львович?

– Там видно будет.

– Пять минут, Леонид Львович, пять минут.

– Мухой давай.

Палыч со всех ног кинулся выполнять поручение.

– Водки и пожрать! – крикнул вдогонку Филимонов. Ногай и Забинтованный оживились.

– Что-то я засиделся. – Ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Витряков. Потянулся так, что захрустели кости, и полез из машины.

– Леня, ты куда?

– Пойду, облегчусь.

* * *

Ждать пришлось недолго. Палыч вернулся так быстро, словно вообще никуда не уходил.

– Домик, крайний у моря, – сложившись едва не пополам, доложил Палыч, передав Витрякову связку длинных ригельных ключей. – Постели я сухие застлал. Газовый котел включил. И два калорифера, чтобы вам зябко не показалось. Только, пока дом прогреется…

– Давай, – Витряков резким движением перехватил ключи.

– Кушать сейчас супруга приготовит, – еще ниже согнулся Палыч. – Через двадцать минут будет подано.

– Двадцать – пойдет. – Развернувшись, Витряков зашагал к крайнему домику.

Палыч нырнул в дом, где на кухне уже вовсю шипела полная мяса сковорода. Пожилая супруга Палыча, поднятая с постели, как солдат по тревоге, развернула кипучую деятельность. Пока поросятина покрывалась нежнейшей розовой корочкой, женщина нарезала кругляшками лук и потянулась за сыром.

– Как у тебя? – спросил Палыч, смахивая пот со лба. – Может, помочь чего?

– Справлюсь, – жена отложила терку и повернулась к плите. – Отбивные надо перевернуть. А то подгорят.

– Видела, кто прикатил?

– А как же, – женщина осенила себя крестом. – Ох, и боюсь я их.

Палыч кивнул. Тут их мнения совпадали. Жена уложила лук поверх отбивных, присыпала сверху сыром. – Майонез подай.

Палыч вынул из холодильника четыре двухсотграммовые банки «Провансаля», вооружился ключом:

– Все четыре открывать?

Жена сделала утвердительный жест.

– Девушка с ними, – проговорила женщина, накрывая сковородку крышкой и устанавливая конфорку на минимум. – Одна на четверых. Глазищи – перепуганные.

– Я ничего не видел, – потупился Палыч. – Не мое это, старуха, дело. Меньше знаешь – дольше живешь.

– И не мое тоже.

* * *

Витряков втолкнул Милу Сергеевну в гостиную и одним ловким движением сорвал плащ. Мила осталась совершенно голой. Дрожа всем телом, она попятилась от двери.

– Холодно, – ощерился Витряков. – Сейчас согреешься, б-дь на х…

– Леня? Ребята? Не надо. Ну, пожалуйста…

Филя заиграл желваками, не отрывая глаз от ее аккуратно подстриженного лобка. Ногай нервно захихикал и потер ладони. Дима Кашкет переминался с ноги на ногу, глядя в пол.

– Двигай, – Витряков показал на приоткрытую дверь в спальню.

– Пожалуйста…

– Пацаны, – начал Кашкет нерешительно. – Вы это…

Мила почувствовала, что он колеблется. И шагнула к нему:

– Дима, пожалуйста!

– Вот, сука! – выбросив руку, Леня схватил Милу за волосы и потащил в спальню. Ногай заворожено проводил глазами ее упругие розовые ягодицы, мелькнувшие в дверном проеме.

– Пацаны, – повторил Кашкет еле слышно.

– Ты чего, Бинт, хочешь свою жопу вместо нее подставить? – спросил Шрам. Забинтованный покрутил головой. Этого он не хотел.

* * *

Когда через десять минут Витряков вышел из комнаты, на ходу застегивая зиппер, Филимонов и Ногай встретили его раскрасневшимися физиономиями и похотливыми взглядами. Спальню и гостиную разделяла тонкая фанерная стена, скорее, даже перегородка. Тяжелое дыхание Леонида, вскрики госпожи Кларчук и ритмичный скрип пружинного матраца подействовали на них, как транквилизатор.

– Ну, как, Леня? – осведомился Шрам, сглатывая.

– Никак, б-дь на х… – Витряков со злобой саданул табуретку, и она упала на бок. Прошел мимо стола и опустился в кресло.

– Не дала? – не удержался Шрам. Ногай громко заржал.

– Палыч, что, жрачку не приволок? – спросил Леня, темнея лицом.

– Так рано еще, – сверившись с часами, сказал Филя и прикусил язык под испепеляющим взглядом Витрякова. Ногай стянул свитер через голову.

– Ладно, я пошел.

– Почему это ты, первый? – Филя приподнял бровь.

– Валите вдвоем, она не против, – процедил Витряков, закусив губу. – Продуйте сучку в два ствола.

Филимонов и Ногай отправились в спальню. На пороге Шрам обернулся:

– Бинт, ты идешь?

Кашкет молча покачал головой.

– Ну и мудак.

* * *

Когда Палыч, с огромным подносом, заставленным тарелками и бутылками со спиртным, постучался в номер, ему открыл Забинтованный. Пропустив Палыча, Бинт вышел наружу и, с видом сомнамбулы, поплелся к берегу.

– Можно? – еле слышно спросил Палыч и кашлянул.

– Валяй, заходи, – разрешил Витряков. Леня развалился на диване, забросив обе ноги на стол, и курил, пуская колечки в потолок. Лицо Витрякова было непроницаемым, как у какого-нибудь египетского божества. Из спальни доносились возбужденные мужские голоса и отрывистые женские стоны.

«Это не мое дело», – повторил про себя Палыч и принялся на скорую руку сервировать стол. Расставил тарелки и бутылки, разложил вилки с салфетками. Справившись с работой, отступил на шаг и вопросительно посмотрел на Витрякова.

– Ой, ой, ой! – закричала из спальни женщина.

– Спину прогни, сучка! – посоветовал мужской голос. – А теперь жопой виляй.

– Что, хочется? – прищурившись, Витряков смерил Палыча взглядом.

– А?

– Хочешь, говорю? – Леонид показал на дверь спальни. – Так иди, почеши конец. Я сегодня добрый. А женщина бесплатно дает.

– Спасибо, Леонид Львович, – пробормотал Палыч. Чувствовалось, что он опешил.

– Спасибо да, или спасибо нет?

– Я, пожалуй, пойду, ладно…

– Вали, – холодно сказал Витряков. – Иди на х… – неожиданно заорал он. Палыч вылетел из бунгало, как пробка из бутылки. – Старый педераст!

* * *

– Ну, что там? – спросила супруга, когда Палыч вернулся в кухню.

– Кушают, – сказал он.

– А девушка?

– Не видел, – отвечал Палыч, и это не было ложью.

– Не нравится мне это, – покачала головой жена.

– Слушай, – он повысил голос, – твое дело стряпня, мое – белье менять! Ясно! Заладила: нравится, не нравится! Еще возьми, накаркай.

* * *

Когда через несколько часов Витряков приказал поднести еще четыре бутылки водки, Палыч обнаружил бандитов режущимися в карты. Не хватало только Забинтованного, ну так Палыч видел его на берегу. Молодой человек сидел на песке, и, не отрываясь, смотрел на море. «Сколько можно там торчать? – еще удивился Палыч, и, не долго думая, причислил Забинтованного к наркоманам. – Обкололся, видать. Вот и штормит, теперь, по полной программе». Вынув водку, Палыч заменил фужеры, собрал грязную посуду и пустые бутылки, и шмыгнул за дверь. Женщины нигде видно не было. Из спальни не доносилось ни звука.

* * *

Компания прокутила до вечера, убравшись восвояси около двадцати одного ноль-ноль. Палыч как раз собрался смотреть программу девятичасовых новостей НТВ, когда автомобильный клаксон под дверями заставил его подскочить, как от удара тока. Выглянув наружу, он увидел «Галант» Витрякова.

– На вот, – сказал Леня, бросая в окно скомканную сотку. Не успел Палыч нагнуться за деньгами, как машина сорвалась с места, обдав его мокрым песком.

– Ну, что? – спросила жена. Он стоял с банкнотой в руке, глядя на быстро удаляющиеся габариты «Галанта».

– Укатили, – сказал Палыч.

– Господи, спасибо тебе, – пробормотала жена, и снова перекрестилась.

– Пойдем, что ли, приберемся, – предложил Палыч.

* * *

Дверь домика осталась открытой нараспашку. На полу в гостиной их дожидались осколки разбитых бутылок, перевернутый стол и разбросанные повсюду карты.

– Скатерть прокурили, – всплеснула руками жена. – А ваза? Ваза кому помешала?

– Далась она тебе? – сказал Палыч, с содроганием заглядывая в спальню и ожидая увидеть тело несчастной женщины, со следами сигарет на груди и удавкой на шее.

– Фух… – он облегченно вздохнул. Комната, к счастью, была пуста. Живую или мертвую, но бандиты увезли женщину с собой. Правда, на постели бурели подозрительного вида пятна. В воздухе стоял концентрированный запах табака, водки и спермы.

– Отвезешь завтра в прачечную, – сказала жена из-за спины. Он не слышал, как она вошла.

– Завтра, – согласился Палыч.

Супруги приступили к уборке.

* * *

Глухой ночью «Галант» пересек городскую черту Ялты. Филимонов пролетел милицейский КП, почти не снижая скорости.

Вскоре они были в частном секторе, с дороги представлявшемся образованным бесконечными заборами лабиринтом. Сводом лабиринта выступало небо – темное, низкое и мглистое. Пока Филя открывал ворота и загонял машину во двор, Мила успела разглядеть, что дорога круто забирается в гору. Следовательно, они были на окраине.

Ее грубо вытолкали из салона, протащили по ступеням и бросили в темный и грязный чулан. Кто-то из бандитов не поскупился на хороший пинок, угодив точно по копчику. Мила повалилась на пол, извиваясь от боли.

– Забыл тебе сказать, ты круто порешься, сука, – сказал Филимонов, захлопывая дверь. – Может, мы тебя еще попользуем. Передохни пока.

Лязгнули засовы, чулан погрузился в темноту.

Где-то далеко яростно заливались собаки. В чулане пахло сыростью и землей. Как только затихли шаги бандитов, Мила сначала перевалилась на бок, а затем, после нескольких неудачных попыток, села, привалясь к шершавой стене. Тело ныло, не желая слушаться. «Неудивительно, – подумала она, – странно, как это я вообще что либо чувствую». Ее связали еще в Скадовске, перед тем, как швырнуть в машину. Теперь запястья онемели и едва покалывали, скотч, которым воспользовался Филимонов, когда стягивал руки и щиколотки, держал крепче любых наручников. Мила бледно улыбнулась, подумав о Гарри Гудини,[21] которому посчастливилось умереть до изобретения липкой ленты.

«Хотела бы я посмотреть, как бы он…»

«Не хотела бы».

В конце концов оставив бесплодные попытки освободиться, она принялась ждать. Больше ничего не оставалось. Сон не шел к Миле, и это было странно. После перенесенных потрясений. Взвесить шансы тоже не получалось, – мешал страх. Липкий и тягучий. Сперма высохла и напоминала клей. «От меня, наверное, разит, как от… от…», – она не знала, как от кого? В принципе, это было не так уж важно. Потом Мила вспомнила историю о цирковом фокуснике, умевшем останавливать сердце. И подумала, что эта способность пригодилась бы ей. Потому что умирать не всегда страшно. Бывает кое-что страшнее смерти. Мила попыталась приказать сердцу не биться, но то лишь застучало сильнее.

* * *

И все же сон сморил ее, правда, это случилось уже под утро, незадолго до пронзительных воплей петухов, встречающих каждый новый день многоголосым хором так, будто он последний. Собственно, она и так продержалась на ногах поразительно долго, с учетом выпавших на ее долю испытаний. Наверное, потому, что была слишком взвинчена, наэлектризована, чтобы уснуть. Она решила, – этого никогда не случится, ведь есть несчастные, которые вообще теряют способность спать, их жизнь заканчивается смертью от нервного истощения. Сон долго подкрадывался к Миле, прячась за ухающим пульсом, за невероятным возбуждением бесконечного дня, а потом прыгнул на нее и сразил мгновенно, как пуля.

Правда, сон не принес ни облегчения, ни отдыха. Он оказался кошмаром, причем, Мила с ужасом удостоверилась, что ее подсознание способно транслировать ей многосерийные кошмары, нечто вроде сериалов, которые ежедневно идут по телевизору, околпачивая и без того задерганных людей. Впрочем, чего другого следовало ожидать? Если жизнь наяву превратилась в непрерывный фильм ужасов, то и Ии виртуальная составляющая соответствующая.

Сначала Мила снова, как и прошлой ночью увидела Протасова, Валерий гнался за ней по полю, сидя за рычагами своего жуткого зерноуборочного комбайна, ярко-желтого, точь-в-точь как машина, которой ее сбили. Она побежала по стерне, не чувствуя боли, хоть изнеженные хорошей обувью пятки с непривычки оказались изранены в кровь. Затем Мила угодила в капкан, который оказался вытянутыми руками Вовчика по кличке Палач. Волына поймал ее за щиколотки и вцепился в них мертвой хваткой. Захлебнувшись в безмолвном крике, она все же вырвалась, а затем оторвалась от земли, как у нее всегда получалось в детстве, когда среди ночи приходил кошмар. Когда со всех сторон подступали чудовища, и единственный выход был – взлететь. Мила начала подниматься все выше и выше, Протасов с Вовчиком остались далеко внизу. «Отдай сумку, дрянь, хуже будет!» – кажется, кричал Протасов, в бессильной злобе, его вопли становились все тише, она постепенно удалялась. Милу Сергеевну охватило острое желание показать ему сверху средний палец, что она и сделала, захихикав. Впрочем, ее смех оборвался, как только она вспомнила, что должно вот-вот произойти. Естественно, ведь Мила видела повторение своего сна, прерванного головорезами Витрякова, которые ворвались в ее квартиру накануне, всего сутки назад. Госпожа Кларчук, наблюдавшая за развитием событий во сне со стороны, словно из зрительного зала, какой-то недремлющей частью своего мозга, с содроганием подумала, что сейчас, наверное, появится Леня, ее бесцеремонно разбудят, вытянут из постели, в чем мать родила, бросят в салон «Галанта» и повезут в Крым. И это будет повторяться снова и снова, вся проклятая дорога, без конца, точно так, как случилось с героем американского фильма «День сурка»,[22] только ей придется гораздо хуже, поскольку его, по-крайней мере, никто не насиловал и не пытал. Однако Витряков, к счастью, не появился. Мила Сергеевна не выскользнула из объятий Морфея, замкнутый круг, в который угодил герой Билла Мюррея, разомкнулся, в сценарий, по которому развивался сон, оказались внесены изменения. Мила продолжила подниматься вверх, как какой-нибудь метеорологический зонд из тех, которые некоторые впечатлительные граждане частенько принимают за НЛО. Теперь, когда ей больше не угрожал Протасов, со своим кошмарным дружком, Мила даже немного расслабилась. Впрочем, по мере того, как расстояние до поверхности земли росло, на смену ему пришла боязнь высоты, и скоро ее охватила такая паника, что она рисковала раствориться в ней без остатка.

«О Господи, я же сейчас упаду! – крикнула она, отчаянно болтая ногами.

«Ерунда! Здесь, во сне у тебя нет тела! А души, как известно, не падают! – это была неплохая мысль, ободряющая, но на смену ей немедленно пришла следующая, полная тревоги:«Тогда как быть с падшими душами, дорогуша?»

– Мамочка! – истошно завопила Мила Сергеевна. – Мама! – в предвкушении падения она зажмурилась.

– Тихо, дамочка, не дергайтесь! – сказал кто-то невидимый, у нее за спиной. Мила, от неожиданности, вскрикнула, забившись еще сильнее.

– Да успокойтесь вы, говорю! Вывалитесь, пеняйте на себя, кхе-кхе! – голос был каким-то странным, словно шел не изо рта, а, скажем, из клюва размерами с чемодан. Тем не менее, Мила решила внять и, с большим трудом все же взяла себя в руки.

– Вот, молодцом, – похвалил невидимый собеседник. – Вот и правильно. Сидите себе тихо. Точнее, висите, кхе-кхе. Тут высота такая, я вам доложу… – он присвистнул, чтобы подчеркнуть, высота действительно головокружительная, – если колдырнетесь, дамочка, такие последствия будут, летальные, никто не склеит. Летальные последствия полета, кхе-кхе.

Только теперь до Милы дошло, что ее крепко держат за подмышки, а воздух вибрирует от ритмичных хлопков, наводящих на мысли о взмахах могучих крыльев. Вроде тех, которые можно увидеть у чучела птеродактиля, посетив республиканский музей палеонтологии. Собственно, она и двигалась вверх плавными рывками, соответствующими этим хлопкам. Где-то над затылком время от времени раздавался клекот, очевидно, издаваемый клювом размером с чемодан. Мила зажмурилась еще крепче. Между лопаток потек пот, спину холодил ветер.

Это же птица Рух![23] – сообразила госпожа Кларчук. – Несет меня, чтобы скормить птенчикам величиной со страуса. Как синица какого-нибудь червячка.

Сказки «Тысячи и одной ночи» попались Миле в подростковом возрасте, и она изрядно продвинулась в чтении, прежде чем книгу заметил и отобрал отец, который, хоть уже давно не жил под одной крышей с дочерью, в редкие свои помещения зачем-то превращался в Цербера.

– Кто ей это дал?! – вопрошал отец, в возмущении поглядывая на тещу. Мама Милы умерла от пневмонии, когда Мила была совсем маленькой, с тех пор она жила с бабушкой, которая, как могла, заменяла мать. – Вы дали, Анна Матвеевна?!

– Так это же сказки, Сереженька? – не поняла бабушка, испуганно глядя из-под очков. – Разве это плохо?

– Сказки? Это сказки, по-вашему?! Ничего себе, сказки! Ничего себе… – отец спрятал трехтомник в дипломат, который принес с собой. – Есть сказки, которые сказки, а есть – совсем не сказки. Совсем уже…

Мила, прерванная на интереснейшем моменте совокупления прекрасной наложницы султана с четырьмя огнедышащими джинами, решила за лучшее промолчать.

Итак, ветер бил Миле Сергеевне в лицо. Ее швыряло в воздушных ямах, как пассажира «кукурузника», отчего сердце проваливалось в пятки. Ей казалось, что она вот-вот упадет, и от удара разлетится на куски, словно фарфоровая статуэтка из коллекции. Но, вместо ожидаемого падения ее изрезанные острой стерней ступни внезапно нашли опору. Едва под ногами оказалась земля, или, по-крайней мере, нечто твердое и, похоже, незыблемое, Мила открыла глаза. Лучше бы она этого не делала.

Она обнаружила, что стоит на верхушке дымовой трубы, показавшейся высокой, как Эйфелева башня. От поверхности ее отделяла пропасть как минимум в несколько сотен метров. Где-то очень далеко на северо-западе искрилась на солнце Десна, напоминающая с высоты голубой шнурок, посыпанный блестками. Левее виднелись крыши новостроек Троещины. У Милы Сергеевны захватило дух, закружилась голова, и она едва не сорвалась вниз. Лететь бы ей к далекой земной поверхности, кувыркаясь, если бы не чьи-то крепкие руки, удержавшие ее за локоть. Это был невидимый спаситель, которого она с перепугу приняла за гигантскую прожорливую птицу из арабских сказок. Мила ахнула, узнав Сергея Михайловича.

– Сергей Михайлович?! – воскликнула Мила с облегчением, вспомнив, как он обещал, что будет неподалеку, и, если потребуется, подстрахует. Значит, как ни странно, полковник сдержал слово, на этот раз. – Так это были вы?! Ну, слава Богу!

Правда, полковник выглядел несколько необычно. Его поджарое тело (вскормленный на пиве живот-бурдюк исчез без следа) было покрыто кожистой чешуей с сильно развитыми мышцами летуна. Ноги вместо ступней заканчивались могучими когтистыми лапами, крепко цеплявшимися за кромку трубы. За спиной Сергея Михайловича подрагивали перепончатые крылья, как у летучей мыши, только значительно больше. Заметив ее округлившиеся глаза, Украинский их свернул, и теперь они торчали у него из-за спины, словно рукояти самурайских катан.[24] Мила решила, что пока он не собирается улетать. Это конечно обнадеживало.

– Здравия желаю, Мила Сергеевна, – заклекотал Украинский. На месте рта у него красовался мощный, массивный клюв. Слова летели оттуда, как из рупора. – Я же обещал, что подстрахуем, в случае чего. Если кто-то кое-где у нас порой, честно жить не хочет, кхе-кхе. Так что, не о чем беспокоиться, Милочка.

Мила с благодарностью посмотрела на полковника. Было так здорово – оказаться под надежной защитой. Из трубы вырывался могучий поток теплого воздуха и приятно согревал спину. Никакого смрада она не чувствовала.

«А еще говорят, что из труб теплоэлектростанций вся таблица Менделеева вылетает. С дымом. Врут, наверное, как всегда. Эти чертовые экологи».

Миле сделалось хорошо, и даже уютно. Чудовищная высота перестала пугать госпожу Кларчук, и она с интересом огляделась по сторонам. Любоваться было чем. Мила оценила колоссальных размеров цех, расположившийся у основания трубы. Оттуда доносился монотонный гул, издаваемый какими-то механизмами.

– Котлотурбинный цех, – пояснил ей Украинский. – Мне в подобном как-то аварию поручили расследовать. Ротор турбины лопнул, представляете? Осколки весом в несколько тонн разлетелись на многие километры. Комитет, естественно, привлекли к расследованию. Возникло подозрение в террористическом акте.

– Ну и как, оправдалось?

Сергей Михайлович хотел пожать плечами, но вместо этого хлопнул могучими крыльями. Теперь он напоминал Миле Сергеевне гусара польской крылатой кавалерии. В юности она ходила в кинотеатр на «Потоп».[25]

– Да нет, в общем-то. Факты хищений вскрылись… и, преступной халатности.

За котлотурбинным цехом высились громадины градирен. Над ними клубился пар, поднимаясь в бирюзовое небо. Поскольку труба, несмотря на гигантскую величину градирен, была значительно выше, Миле удалось разглядеть водяную гладь в разрывах между клубами пара.

– Там вода?

– Горячая вода, – подтвердил Украинский. – Хочешь, хоть в самый лютый мороз купайся. Как открытый бассейн с подогревом, вроде того, что работал на стадионе «Динамо». Главное, чтобы в насосы не затянуло. А то… такое дело, кхе-кхе.

– А бывает?

– Говорят, да, – признал Украинский неохотно. – Вообще-то, персонал в градирнях рыбу разводит.

– Рыбу? – Мила вытаращила глаза.

– А почему бы и нет? – полковник в возбуждении захлопал кожистыми крыльями. – Такие толстолобики плодятся, жирные, пальчики оближешь. – Он алчно щелкнул клювом, и Мила подумала, что при желании полковник в состоянии натворить этим своим клювом дел. Перекусить, например, руку. – Я вот сейчас слетаю, принесу вам пару рыбин. На пробу. С икрой. Вы только сумку мне отдайте.

– Сумку?

– Ну да, сумку. Сумочку, будьте добры. С деньгами.

Покосившись через плечо, Мила Сергеевна обнаружила сумку, наполненную на Подоле деньгами, которые она таки выбила из конвертальщика[26] Паши. «Интересно, это та, которую я в парадном спрятала, или все же „кукла“, предназначавшаяся Андрею?»

Ах, деньги… я и забыла, – протянула Мила. Как ни благодарна она была полковнику за чудесное исцеление, расставаться с сумкой было жаль. Особенно, если внутри находились не пачки старых газет, а отпечатанные ФРС[27] доллары. Такие хрустящие и желанные.

– Видите, какая вы рассеянная, – согласился полковник, нервно перебирая когтистыми пальцами. Точь-в-точь, как у курицы, только значительно больше и радикального черного цвета.

– Да, конечно, – согласилась Мила, и только теперь заметила вторую дымовую трубу. Вторая труба, словно зеркальное отображение первой, торчала в каких-нибудь двухстах шагах. Верхушку трубы венчало аккуратно сплетенное гнездо. Из гнезда высовывались разинутые клювы птенцов. Птенцы, судя по всему, ссорились, вырывая один у другого крупные куски мяса, показавшимися Миле фрагментами человеческого тела.

– О, Боже! – Мила прикрыла рот.

– Не стоит так болезненно реагировать, Милочка. А тем более, понимаете, расстраиваться. Он большего и не заслуживал.

– Кто?

– Как кто? Паша. Дружек ваш. По незаконной обналичке специалист.

Мила отвела глаза.

– Вы же сами говорили, Милочка, будто он мухлевал, кхе-кхе?

– Такого я ему все равно не желала, – пролепетала она, борясь с подступающей дурнотой.

– Такова его судьба, – отрезал полковник. – Надоело с махинаторами цацкаться. Сумку давайте!

– А кто это? – спросила Мила, разглядев совсем далеко, над вышгородскими лесами, пару угрожающего вида птиц. Птицы волокли в когтях нечто весьма тяжелое, то ли бычка, то ли крупного человека.

– Ах, это… – Сергей Михайлович отмахнулся, – это наши ребята. Оперативники. Второго подельника вашего задержали. Этого, как его? Протасова. Да черт с ним, с быком тупоголовым. Не берите в голову. Вы сумочку-то давайте.

– Спустите меня, пожалуйста, на землю, Сергей Михайлович.

– Сначала сумка – потом земля, Мила Сергеевна. И давайте-ка без торга. Тут вам не базар, дорогуша! – внезапно посуровел Сергей Михайлович и, дав понять собеседнице, что шутки закончились, яростно щелкнул клювом прямо у нее под носом.

Цепенея под алчным взглядом похожих на стекляшки глаз полковника (недаром сотрудники силовых структур так падки на словечки типа «сокол» или «беркут»), Мила Сергеевна протянула сумку. Украинский поймал ее с ловкостью совы, хватающей обреченную мышь. В следующую секунду могучие крылья расправились, сделали мах, полковник отделился от трубы.

– А я?! – взвизгнула Мила. – Как же я?!

– Вы? – Украинский, вероятно, хотел пожать плечами, по привычке. При этом его крылья сложились. Чтобы не полететь вниз камнем, ему пришлось сделать несколько яростных взмахов, прежде чем он поймал поток восходящего воздуха, и воспарил.

– Вы, дорогуша, меня больше не интересуете. Отработанный, так сказать, материал.

– А как же наш договор, Сергей Михайлович, вы же мне двадцать пять процентов обещали?!

– Вы что-то путаете, кхе-кхе. Я с аферистами не договариваюсь.

– Хорошо! – в отчаянии она протянула к нему дрожащие руки. – Я поняла. Не надо мне никаких процентов, Сергей Михайлович! Только не бросайте меня, пожалуйста, я вам еще пригожусь!

– Пригодитесь? – заклекотал Украинский. – Да на кой черт, спрашивается, вы мне сдались? – он окинул презрительным взглядом ее беззащитное, худенькое тело. Только сейчас Мила сообразила, что обнажена. – Мяса в вас – кот наплакал, честно вам говорю. Яйца снести – и того не сможете. Вы, дамочка, балласт.

– Умоляю! Не бросайте меня здесь! – повторяла она снова и снова, теперь сквозь слезы.

– Да я и не бросаю, – сообщил полковник. Мила решила – сжалился.

– Правда, Сергей Михайлович?

– Передаю, с рук на руки, Милочка, другим нашим сотрудникам. Скоро они за вами прибудут. Недолго терпеть.

– Какие сотрудники? – пролепетала Мила.

– Товарищи Витряков с Филимоновым.

– Они ваши сотрудники?! – взвизгнула она.

– Так точно, дамочка. Только внештатные.

– Они же бандиты! – закричала она.

– Ну, знаете, я бы не стал, на вашем месте, развешивать ярлыки, дамочка, – осуждающе проговорил Украинский. – Вину обвиняемого определяет суд, верно? Он же назначает наказание. Сейчас, понимаете, не 37-й год, кхе-кхе, к сожалению…

– Не отдавайте меня им! – завыла Мила. – Я буду хорошей!

– Ничего не попишешь. Такой приказ.

– Я буду жаловаться Артему Павловичу!

– Ну, сама напросилась! – заклекотал Украинский и толкнул ее правым крылом. Потеряв равновесие, Мила, пронзительно визжа, полетела в закопченную дочерна пропасть дымохода.

– Мама! Мамочка! – кричала Мила, выпученными от ужаса глазами наблюдая стремительно удаляющийся круг ярко-голубого неба вверху.

– Мамочка…

* * *

Она обнаружила себя на глинобитном полу, среди опилок, в грязном чулане, куда ее бросили накануне вечером, со связанными за спиной руками. Где-то неподалеку брехали собаки, эти ночные часовые, готовясь передать вахту петухам. За крошечным окошком, раза в два меньше форточки, неуверенно брезжил рассвет. Наступал новый день, обещавший быть еще хуже ночного кошмара. Замерзшая и перепуганная, она была на грани прострации. Часть сознания лихорадочно искала пути спасения, но находила одни тупики, часть готова была истерически смеяться, представляя перекошенную физиономию бомжа, обнаружившего набитую банкнотами сумку, часть хотела одного – смерти. Безболезненной и гуманной, во сне. Спустя полчаса Мила забылась. Ей удалось проспать еще с полчаса. Пока не пришел Витряков.

* * *

раннее утро, суббота, 12 марта

Леонид тоже не выглядел посвежевшим. Видимо, остаток ночи пропил. С ним пришли запахи перегара и бензина. Если с перегаром все было ясно, то запах бензина Миле чрезвычайно не понравился. Он ее напугал.

– Принюхиваешься? – от Лени не ускользнул ужас в ее глазах. Есть люди, которые буквально питаются чужими страхами. Витряков был из их числа. – Давай, давай. Пока есть чем.

Мила инстинктивно подалась назад. Но, сзади была стена.

– Живо колись, коза, где камни? – добавил Витряков, ухмыляясь. – Сразу предупреждаю, попробуешь сбрехать – я тебе такое устрою, зенки повытекают.

Мила сообразила, что речь о бриллиантах Виктора Ледового, давно присвоенных Артемом Поришайло.

– Они давно не у меня, Леня, – заспешила она. – Их у меня и не было никогда. Они…

Витряков не дал ей окончить фразу. Не размахиваясь, залепил пощечину. Мила ударилась затылком в стену. Из глаз посыпались искры.

– Раз бы тебе навалять, цыпа. От души. Но, у меня другой план. Сейчас будем в Космодемьянскую играть. Ты, значит, будешь Зоя…

Появился Филимонов, по-приятельски подмигнул госпоже Кларчук, поставил рядом закопченный стальной прибор, в котором она с ужасом узнала видавшую виды паяльную лампу. Опустившись на четвереньки, Шрам принялся работать поршнем, нагнетая давление в камере с топливом. Теперь запах бензина наполнил чулан, заставив все прочие отступить.

– Мы тебя сейчас опять жарить будем, – сообщил Филя между делом. – Только теперь в натуре. Леня, спички подай.

Пары бензина, охнув, воспламенились. Шрам отдернул руку.

– Ух, б-дь. Печет.

Лампа чадила и плевалась бензином. Глядя на нее, Мила, каким-то уголком сознания, вспомнила студенческие походы, и тертый жизнью примус «Шмель», непременный атрибут тех беззаботных времен. Уху из котелка и кувшинки на поверхности пруда.

– Сейчас прогреем сопло, и пошла жара, – сообщил жертве Филимонов. Он упивался ситуацией. Это читалось без труда. Мозг госпожи Кларчук лихорадочно заработал. С такой быстротой, что рисковал сорваться в пропасть безумия с узкой колеи, проложенной над бездной.

– Леня! – выпалила она, ожидая, что палачи вот-вот начнут. – Леня! Я действительно не знаю, где камни. Я тут ни при чем. Зато… зато у меня есть деньги. В Киеве. Они спрятаны…

Теперь пламя стабилизировалось. Никаких минипротуберанцев, а только деловое шипение. Как от конфорки.

– Иди ты? – осклабился Витряков. – И много?

– Много, Ленечка. Они спрятаны…

– Почему раньше не сказала? – удивился Шрам.

– А когда? – взвизгнула она, потому что Витряков вооружился лампой.

– Точно, – согласился Филя. – У нее ж рот был занят.

– Они на Подоле, – тараторила Мила. – В доме на улице Братской. А камни… У меня их правда нет. Но, я знаю, кто их присвоил. Артем Павлович Поришайло… есть такой серьезный человек в Киеве…

– Как ты сказала?! – Витряков в изумлении опустил лампу. – А ну, повтори!

– Артем Павлович Поришайло.

– Откуда ты его, б-дь, на х… знаешь этого козла? – треснувшим голосом спросил Леня, перед глазами которого пронесся врезающийся в сосну «Форд Эксплорер». В салоне джипа визжал тяжело раненый Помидор, а пули играя, пробивали обшивку. – Откуда ты знаешь старого обдолбанного пидера?!

– Я многое о нем знаю! – она почувствовала перемену, случившуюся в нем, и собиралась этим воспользоваться. – Если ты хочешь до него добраться, я знаю, как это сделать!

Витряков остановился в нерешительности. Он не ожидал ничего подобного.

– И еще! – выпалила Мила Сергеевна. – Жизнь Вацлава в опасности!

– Чего? Чего ты болтаешь, коза?!

– Жизнь Бонифацкого в опасности! Поришайло его заказал! Со дня на день в Крым прибудет киллер.

– Ты гонишь, сучка? – не поверил Витряков. – На кой сдался Вацик этому старому педерасту?

– Дай я хоть разик по ней пройдусь, – предложил Филя, забирая у Витрякова лампу. – Один раз, б-дь?

– Усохни, урод! – рявкнул Леонид. И выжидающе посмотрел на Милу. – Ну, так?

– Потому, что вы его достали в Пионерске! – выпалила Мила.

– Ты и про Пионерск знаешь?! – Витряков ушам не верил. Филимонов стоял рядом, невозмутимый, как олигофрен.

Стараясь не смотреть на синее пламя горелки, Мила Сергеевна выложила такие подробности гангстерской войны за Пионерский металлургический комбинат, что у Витрякова после десяти предложений, в конце концов, отвалилась челюсть.

– Твою мать, – протянул Витряков, и Мила поняла, что выиграла хоть какое-то время.

– Дай я… – начал Шрам, разочарованный, как ребенок, у которого забирают игрушку.

– Туши лампу и иди, звони Бонику, дебил.

* * *

Тот же день, ближе к обеду

– Здравствуй, – сказал Боник. Мила подумала, что со времени их последней встречи летом он постарел лет на пять. Седина с висков разбрелась по всей голове, а синяки под глазами говорили о том, что почки ни у кого не железные. Даже у пробивающихся в ряды олигархов бывших комсомольских вожаков. А, может, у последних – в первую очередь, учитывая тяжелые испытания молодости. Впрочем, и Мила не выглядела теперь принцессой. Правда, перед тем как везти к Бонифацкому, Витряков позволил ей принять душ, а потом подобрал кое какую одежду.

– Здравствуй, Вацлав, – она встретила его слегка насмешливый взгляд своим, настороженным.

– Жаль, что все так вышло… – Бонифацкий покачал головой, изображая сочувствие и досаду.

«Я так не думаю, – решила Мила, вспомнив их прошлую встречу у моря. – Ты помнишь, как все начиналось…»

– Мне тоже жалко, Вацлав.

– Как ты?

– Ничего. Уже ничего, спасибо.

Бонифацкий покачал головой. Как будто не знал, что его подручные сделали с ней. На что они вообще способны…

– Леонид рассказал, в двух словах, что… – он замялся, подыскивая слова, – что у тебя ко мне дело. Это так?

«Дело, – подумала Мила, вспомнив о паяльной лампе Витрякова, с которой разминулась только чудом. – Дело…» – Она перевела дух, чувствуя себя сапером на минном поле. «Не ошибись, – сказала себе госпожа Кларчук. – Одна ошибка, и ты вернешься в чулан, к Филимонову, у которого отобрали игрушку. Одна только ошибка…» Боник уже отдавал ее в руки палачам. Значит, мог повторить это снова.

– Это так, Вацлав. Тебя собираются убить.

– Вот как? – Бонифацкий откинулся в кресле. – Кто же?

– Артем Павлович Поришайло.

Бонифацкий криво улыбнулся:

– Откуда такая осведомленность, Мила?

– Я – доверенное лицо Артема Павловича. Так что моя информация – из первых рук.

Боник промолчал. Мила решила продолжить:

– Ты не хуже меня знаешь, что физическое устранение конкурента – обыкновенный бизнес-ход. Ничего личного.

– В тебе чувствуется комсомольская закалка, – Боник хмыкнул. – И что же? Ты должна была меня отравить? Бриллиантовой стружкой?

– Твои бриллианты попали к Артему Павловичу, – сказала Мила, раз уж Бонифацкий о них вспомнил. – Я действительно получила летом задание изъять у тебя камни, но, меня опередили. Некий Андрей Бандура.

– Неужели? – не поверил Боник.

– Именно так, – подтвердила Мила. – Тогда он работал на Ледового. Но, когда вернулся домой с камнями, Виктор Иванович уже лежал в городском морге.

– Я слышал, его застрелила жена?

– Так сообщали газеты. С каких пор ты им веришь?

– Да никогда не верил, – признался Боник. – Продолжай.

– Ледового убили по приказу Поришайло.

– А Правилов? Он у Ледового секьюрити заправлял?

– Правилов его сдал.

– Значит, Правилов и племянницу сдал? – Бонифацкий приподнял брови.

– У него не было выбора. А Анна так или иначе была обречена. Правилов теперь до председателя правления банка дорос. Правда, поговаривают, что генерал он свадебный.

– Уж не «Бастиона» ли? – оживился Бонифацкий. – Который еще неограниченным кредитом называют?

– Именно его.

– Значит, – подвел итоги Вацлав Збигневович, – Поришайло опрокинул партнеров Ледового, которые оплатили бриллианты? Они ведь остались с носом?

Мила кивнула.

– И ему это сошло с рук?

– А какие к нему претензии? Все замкнулось на Ледовом, который лежал в гробу.

– Ловко, – протянул Боник. – Интересно, а доказательства причастности товарища Поришайло к убийству Ледового есть?

– Думаю, да, – после колебания, сказала Мила.

– Веские?

– Более чем.

– А конкретнее можно? А то у меня такое впечатление, что из тебя информацию клещами вытаскивать надо.

– Записи телефонных разговоров Поришайло и Правилова. Возможно, видеокассета, отснятая скрытой камерой на даче.

Боник присвистнул.

– Ого! Чья работа?

– Записи сделал Правилов. Для подстраховки. В служебном кабинете, в машине, и на даче.

– Откуда у тебя эта информация?

– От его секретаря. Она стоила денег.

– Верю. – Бонифацкий поглядел на Милу с восхищением. – И их можно достать? Вещдоки?

– Не за дешево… – предупредила Мила.

– Бриллианты у Ледового кавказцы покупали? – уточнил Боник. Госпожа Кларчук сделала утвердительный знак.

– Они наверняка здорово огорчатся, когда узнают, что их облапошили? – продолжил мысль Бонифацкий.

– Не то слово, – сказала Мила Сергеевна. – У Артема Павловича земля под ногами загорится.

Некоторое время оба молчали. Боник размышлял. Мила ему не мешала. Пока молчание не затянулось. Тогда она добавила:

– Но, для этого ты сначала должен выжить.

– Хотелось бы, – Боник попытался изобразить улыбку. Вышло с большим трудом. Настало время вернуться к началу разговора, она была права. – Ты говоришь, что Поришайло меня заказал? – Говоря о своей смерти, Боник испытал какое-то странное чувство, которому он не сумел подобрать названия. Ощущения стороннего наблюдателя, которому, правда, очень жаль. – Каким образом это должно произойти?

– На днях в Ялту прибудет киллер.

– Один?

Мила кивнула.

– Сообщники в Крыму есть?

– Да. Двое. Офицеры милиции.

Вацлав Збигневович рывком встал из кресла и, заложив руки за спину, подошел к окну. Оно было панорамным, с видом на горы, поднимающиеся над Ялтой стеной.

– Хорошенькие дела ты рассказываешь, – сказал он еле слышно. Мила сообразила, что его пробрало.

– Почему я должен тебе верить? – спросил Бонифацкий после долгой паузы.

– Потому, что если тебя убьют, я снова попаду в лапы Витрякова, – проговорила Мила холодно. – Как тебе такая причина?

– Ты можешь попасть в них и без этого, – сообщил Боник глухо.

– Но, если тебя не станет, это случится наверняка.

Боник, в конце концов, кивнул.

– Хорошо, допустим, я тебе верю. – Он вернулся в кресло. – Кого посылает Поришайло, знаешь?

– Андрея Бандуру.

– Опять? – удивился Боник. – Почему снова его?

– Потому, что он хорош, – сказала Мила. – Кроме того, Артем Павлович держит Бандуру за жабры.

– Шантаж?

– Что-то вроде того. Поверь, Вацлав, парень будет землю рыть, пока до тебя не доберется.

Боник поежился:

– Точная дата прибытия?

– Неизвестна.

– Ты сможешь выяснить?

– Я попробую.

– Да, ты уж постарайся… – это снова была угроза. Слабо завуалированная. – Кто эти двое, из милиции?

– Люди Украинского, – сказала Мила. – Насколько мне известно, должны встретить Бандуру в аэропорту. Снабдить оружием. Подозреваю, им же поручено убрать его, когда… – она посмотрела на Вацика. Он все понял.

– Надеюсь, этого не случится.

– Я тоже, – он нервно улыбнулся. – Фамилии милиционеров?

– Вардюк и Любчик.

– Ты их знаешь? – спросил Бонифацкий.

– Понаслышке, – вздохнула Мила, решив не распространяться.

– Сиди тут.

Он куда-то вышел. Она дожидалась с полчаса. Когда Боник вернулся, то выглядел довольно бодро, и даже потирал руки.

– Ладно, – сказал он. – Думаю, мы с тобой поработаем. А пока… – он улыбнулся, – я еще не завтракал. Может, составишь мне компанию? А после поговорим?

– Я меня сутки маковой росинки во рту не было, – без обиняков призналась госпожа Кларчук. – Твои подручные, правда… – начала она, и осеклась.

– Что? – насторожился Бонифацкий.

«Ты знаешь, что», – подумала Мила с ненавистью, но промолчала.

– Ничего, не обращай внимания.

Бонифацкий воздел руки к потолку, давая понять, что вот, мол, с кем приходится работать. Ладони были холеными, Мила ему не поверила. Тем временем Боник надавил вмонтированную под столешницей кнопку. Практически сразу в кабинет заглянула секретарша. Бонифацкий, поманив ее пальцем, обернулся к Миле Сергеевне:

– Кофе будешь? Со сливками?

– С удовольствием.

– Очень хорошо. Как ты к сладкому?

– Я бы предпочла ветчину.

– Идет, – согласился Бонифацкий, щелкнув пальцами: – Нам по паре яиц всмятку, и бутерброды с ветчиной и икрой. Только давай в темпе, не затягивай.

Девушка исчезла так же молча, как появилась. Боник вернулся к собеседнице. – Ну вот, сейчас все принесут. А пока, – он потер ладони, – ты мне расскажешь, что тебе известно о Поришайло.

– Что ты хочешь узнать?

– Все, – коротко ответил Бонифацкий. – От структуры банка до количества ступенек в холле. От номеров его кодированных счетов до того, в трусах или без трусов он привык спать. И с кем. О его бизнесе в целом. Об активах и пассивах. О дебиторах и кредиторах. О предприятиях, которыми он владеет через подставных лиц. О схемах отмывания денег и связях в долбанном правительстве.

– У тебя хороший аппетит…

– Разве это говно стоит жизни? – осведомился Бонифацкий. – Кстати, мэр Пионерска меня тоже интересует. Он мне, как кость в горле, этот засранец Леня Максипихин. – Боник сверкнул глазами.

«Вот это уже без фальши», – думала Мила, благоразумно опустив глаза.

– Ты, я надеюсь, понимаешь, – добавил Боник, без тени улыбки, – что, если морочишь мне голову, то…

– Понимаю, – сухо сказала Мила.

* * *

После завтрака Боник снова вызвал секретаря и приказал подобрать Миле Сергеевне одежду:

– Хороший спортивный костюм подойдет. Ну и, белье, как я понимаю.

– Спасибо, – просто сказала Мила.

– Позже мы тебя приоденем, – пообещал Боник. – Это так, на первое время. Потом я распоряжусь, чтобы подвезли. Хотя, – он отодвинул тарелку, – обстановка там спартанская, так что, в вечернем платье не погуляешь.

– Где там?

– Ты задаешь много вопросов, – Боник погрозил ей пальцем. – Впрочем, на этот я отвечу. Мы перебираемся на новое место. Ты не беспокойся, места там живописные. Все удобства, и море – рукой подать.

– Хорошо, – сказала Мила Сергеевна. Глупо было разыгрывать энтузиазм. С другой стороны, принимая в расчет то, с чего она начала утро, к обеду грех было на что-нибудь жаловаться. Она неплохо устроилась. – Как скажешь, Вацлав.

– Вот и чудненько. – Он хлопнул в ладоши, в третий раз, вызывая секретаря.

Глава 5

КЕМПИНГ «КАМЕНЬ ШАЛЯПИНА»

Через час они покинули особняк в ярко красном «БМВ» Бонифацкого. Ехать пришлось втроем.

Едва Мила и Бонифацкий устроились в салоне, отделанном бурой кожей, как в гараже появился Филимонов. Прошелся вдоль машины вразвалочку и нырнул на заднее сидение. Обернувшись, Мила увидела десантный вариант автомата Калашникова со складывающимся прикладом. Резервная обойма была прикреплена к вставленному в автомат магазину при помощи скоча. Мила подумала, что это та самая лента, которой ей вязали руки и ноги. И вздрогнула. Филя положил оружие на колени.

– Теперь порядок. Поехали.

Мила украдкой покосилась на Боника, но его лицо осталось непроницаемым. Как хорошая ширма в раздевалке.

«Кто здесь парадом командует?» – спросила у себя Мила. От ответов веяло холодком. Она закусила губу.

Как только они выехали на улицу, стоявший у ворот «Опель Фронтера» пристроился сзади. Сначала Мила предположила, что они спускаются в центр Ялты, но, чуть позже сообразила, что ошиблась.

– Мы едем за город?

– Много чирикаешь, пташка, – предупредил Шрам. Боник пропустил это замечание мимо ушей.

Вскоре они очутились на трассе, соединяющей Ялту с Алуштой. Когда мимо промелькнул белый дорожный щит с надписью Ялта, перечеркнутой жирной красной чертой, Мила Сергеевна, скосив глаза, посмотрела на указатель километража и запомнила эту цифру. Солнце стояло в зените и припекало, день обещал быть не по-мартовски жарким. Слева над автострадой, защищенной от оползней и камнепадов высоким бетонным бордюром, нависала каменистая Ялтинская Яйла. Отвесные бело-серые стены горного кряжа уходили в самое небо, но сегодня явно не дотягивались до него. Бирюзовый купол поднимался на неизмеримо большую высоту. Такую, в сравнении с которой нагромождения величественных скал казались не более чем ступенькой лестницы у подножия телебашни. Справа автостраду окаймляли верхушки вечнозеленых крымских растений. Сами деревья росли значительно ниже уровнем. Местность круто спускалась к морю.

– Мы что, в Никитский ботанический сад едем? – отважилась спросить госпожа Кларчук. Боник даже не повернул головы. Зато среагировал Филимонов:

– Я же предупреждал, ты дохрена варнякаешь…

– Извини, – пролепетала Мила. Вацлав Збигневович притворился глухим. Вскоре кавалькада снизила скорость. Бонифацкий включил правый «поворотник». Машины свернули в узкую асфальтированную дорогу, идущую под большим уклоном. Мила снова исподтишка посмотрела на спидометр. Теперь она знала, на каком километре трассы находится поворот. Немного, но, в ее теперешнем положении не следовало пренебрегать ни одной соломинкой.

Еще Мила заметила запрещающий проезд знак, обожаемый отечественными гаишниками. Немного дальше торчал прямоугольный фанерный плакат, жирными печатными буквами сообщавший:

Внимание! Запретная зона! Въезд и проход запрещены! Остановка, разбивка палаток, разведение костров не допускаются!!! За нарушение штраф!

Поверх плаката какой-то шутник дорисовал фаллос с мошонкой. Мила подумала, что при переложении с языка иероглифов изображение стилизованного фаллоса очень удачно символизирует то, что получили трудящиеся вместо «общенародной здравницы» у моря в результате так называемых демократических реформ. Пока госпожа Кларчук размышляла над этим, Бонифацкий спокойно въехал под «кирпич», и они очутились в можжевеловой роще.

За первым же поворотом наступила расплата. Мила подобралась, заметив впереди патрульную милицейскую «шестерку» с красно-синими проблесковыми маячками на крыше и эмблемами ГАИ на багажнике и передних дверцах. Два хмурых гаишника в белых портупеях обернулись на звук моторов. Один из них, розовощекий верзила, поднял черно-белую палку, а потом махнул по направлению к обочине. Филя клацнул предохранителем, с лязгом передернул затвор:

– Менты поганые…

– Спрячь автомат, Шрам, – приказал Бонифацкий. – Ты в своем уме?!

Резко подавшись вперед, к Миле, Филимонов задышал ей в ухо мятой жевательной резинки, с которой не расставался всю поездку.

– Кишки выпущу, сука! Только пикни!

– Я не сумасшедшая, – сдавленным голосом сказала Мила.

– Смотри, коза, не оступись.

Патрульный поравнялся с «БМВ», демонстрируя такой живот, против которого пасует и офицерская портупея. Дождавшись, чтобы Филя накрыл автомат курткой, Боник опустил стекло.

– Здравия желаю. Знак видели? – долетело через окно. Патрульный говорил раскатистым басом. Он даже не сделал попытки нагнуться, отчего Мила Сергеевна легко представила, что голос доносится с небес. Чтобы унять нервную дрожь, она сцепила пальчики замком. Искушение позвать на помощь, истошно завопив что-нибудь, вроде: «Спасите! Меня похитили!», было велико, но она знала: Филимонов не испугается, и не сплохует.

«И это точно будет конец. По мне-то он наверняка не промажет».

Боник протянул через окно документы. Едва скользнув по ним взглядом, милиционер попросил Бонифацкого выйти из машины.

– Я сейчас, – бодро сказал Боник. Они вдвоем зашагали к милицейской машине, со спины напоминая папу и сына.

– Ну, б-дь и амбал, – протянул Филимонов, снова вооружившись автоматом. Тем временем Бонифацкого, очевидно, пригласили в машину. Он влез на заднее сидение. Патрульный еле втиснулся на переднее. Его напарник, со скучающим видом, остался снаружи, поглядывая по сторонам. Все происходило в соответствии с ритуалом, установленным автоинспекцией, вероятно, для того, чтобы придать мздоимству некое абстрактное подобие правосудия. Ох, уж эти задние сидения милицейских машин, продуктивные, как наковальни монетного двора.

– Одной, б-дь, очередью всех положу, – пробормотал Филимонов. Мила взвешивала в уме, есть ли шанс добежать до зарослей, прежде чем Шрам спустит курок. Шансы были минимальными. Значит, оставалось просто ждать.

Боник вернулся через пять минут. По его губам блуждала улыбка.

– Вот засранцы! – выжимая сцепление, он заговорщически подмигнул Миле. – На нашем знаке кормятся. Представляешь нахальство?

Мила ответила недоумевающим взглядом.

– Этот «кирпич» мои ребята повесили. Чтобы туристы на голову не лезли. А эти паршивцы, – он показал за спину большим пальцем, – пронюхали, и наладились капусту косить! Каково, а?! Трахнули меня под моим же знаком…

– Депутатские ксивы надо сделать, – буркнул с заднего сидения Шрам.

– Надо, – согласился Бонифацкий.

* * *

Местность сгодилась бы, чтобы устроить американские горки. Сначала машины скатились в лощину, где было сумрачно, и журчала вода, хоть родники и редкость на Южном берегу, потом снова начался подъем. Дорога перевалила заросший можжевельником гребень и совершенно неожиданно оборвалась таким крутым спуском к морю, что у Милы перехватило дыхание, а желудок стал невесомым. За капотом было видно одно небо, словно земля закончилась, и машина готова провалиться в пропасть.

– Бесплатный аттракцион, – добродушно сказал Бонифацкий. – Надо будет кассира поставить и билеты продавать. А то, знаешь, от альтруизма до геноцида… полшага.

Постепенно уклон стал поменьше, потом начался практически горизонтальный отрезок, и дорога уперлась в массивные стальные ворота. В обе стороны, сколько хватало глаз, тянулся бетонный забор, увитый сверху колючкой. Прикрученная к воротам табличка гласила:

База отдыха «Камень Шаляпина» Второй Механизированной колонны Треста Крымоблэнергомонтаж.

Справа от ворот высился плакат, брат близнец установленного в начале дороги:

Внимание… зона… Запрещены… Штраф…

Только уже без фаллоса.

Бонифацкий посигналил. Из-за ворот появился охранник. Узнал «БМВ» Бонифацкого, толкнул тяжелые створки. Машины въехали на территорию базы.

* * *

Услышав из динамика:

– Вардюк слушает… – Мила облегченно вздохнула. Номер телефона был старым, полученным от Украинского еще прошлым летом. Вардюк вполне мог поменять номер или просто потерять телефон. Но, он этого не сделал, и теперь шумно дышал в трубку:

– Алло? Кто это говорит?

Звонить Поришайло было глупо. Украинский почти наверняка уже хватился Милы и поставил хозяина в известность. Провести старого аппаратного лиса вроде Артема Павловича, нечего было и думать. Поришайло нутром чуял подвох. Мила об этом знала.

С Сергеем Михайловичем было не легче. Он, был, безусловно, гораздо проще шефа, но тоже не лыком шит. «Для них в отношении меня, теперь будет действовать только одно правило: хороший индеец – мертвый индеец». То ли дело двое недотеп из Крыма, дегенераты Вардюк и Любчик, еще летом продемонстрировавшие, на что способны.

О том, что полковник привлек к операции обоих недоумков, она знала от Поришайло. Артем Павлович, когда они, буквально накануне обсуждали эту проблему, обмолвился, что, мол, Украинский подобрал надежных людей, местных милиционеров.

«Уж не Вардюка ли с Любчиком»? – не удержалась Мила, не позабывшая истории, в которую влипла по милости обоих кретинов. Поришайло тогда покосился на нее с подозрением:

«А откуда вы знаете?»

Мила не успела открыть рот, как он вспомнил:

«Ну, да, гм, – нехотя признал Артем Павлович. На что, на что, а на память он не жаловался, вопреки большому объему информации, который ему приходилось пропускать через себя ежедневно, словно финвалу воду. А, может, благодаря ему. – К сожалению, гм, – тут он брезгливо поморщился, – нам приходится работать с тем материалом, который есть под рукой. Материал – говно, гм. Правда, гм, многого от них не потребуется. Сделают дело, а потом…»

– Алло, на связи? – повторил Вардюк раздраженно и дунул в трубку. – Кто это говорит?! Или балуется?

– Старший лейтенант Вардюк? – выдохнула Мила, по опыту зная, что как только начнется разговор, сразу станет легче, найдутся нужные слова, убедительные и внешне правдивые. Для нее это было как прыжок в холодную воду, сколько не настраивайся, она все равно обжигает, зато согреваешься, когда плывешь.

– Капитан, – обиженно поправил Вардюк. – Послушайте, это кто вообще?

Мила испытала довольно-таки тошнотворное дежа вю.[28] Именно так все начиналось в прошлый раз. За исключением того, что кретина повысили в звании.

«Все верно, только таких и повышают», – мелькнуло у нее.

– Ах да, конечно, – поправилась она. – Это Мила Сергеевна. – Заждалась вашего звонка, капитан.

– Моего? – перебил Вардюк. – Вы?

– Сергей Михайлович разве не предупредил, что теперь вы координируете все действия со мной?

– Михайлович?! – ошеломление в голосе.

– Сергей Михайлович, – уточнила Мила. – Где вы сейчас находитесь?

– Ну, на дежурстве…

– У вас все готово, Коля?

– А? Ну да, в общем-то… – Мила поняла, что он, наконец, начал соображать, с кем говорит.

– Вы сегодня его встречаете, Николай?

– Так точно, уже едем, почти, можно сказать. В 12.30 прибытие.

– Планы корректируются, Коля. Сначала заедете за мной.

– За вами? – удивился Вардюк. – А вы что, не в Киеве?

– Я в Ялте. И еду с вами. У нас мало времени, Николай.

– Надо так надо. – Вардюк издал вздох, от которого загрустил бы и камень. – Давайте точный адрес.

Мила вопросительно посмотрела на Бонифацкого. Тот стоял, прижимая к уху параллельную трубку. Справа от Боника сидел Витряков. Леня курил одну сигарету за другой, выпуская дым в потолок и исподлобья поглядывая на Милу. Бонифацкий и Леня обменялись взглядами. Последний утвердительно кивнул:

– Пускай едут. Встретим.

– База отдыха «Камень Шаляпина». Знаете такую? Двенадцатый километр по трассе на Алушту.

– Знаю, – после заминки сказал капитан. Миле показалось, что он слегка удивлен.

– Далеко вам ехать?

– Не особенно, – протянул милиционер. В полчаса управимся. Ну, минут сорок, самое большее.

– Я в крайнем у моря бунгало. Номер…

– Восемнадцать, – одними губами подсказал Бонифацкий.

– Восемнадцатый номер, – уточнила Мила.

– А как я на базу попаду? – спросил Вардюк.

– Ворота открыты. Я буду ждать в домике. И, поторопитесь, Коля. Чтобы нам к самолету не опоздать.

– Не опоздаем, – заверил капитан Вардюк.

– Тогда у меня все. – Мила положила трубку.

– Улет, – пробормотал Боник, – Так просто…

– Не кажи гоп, Вацик – Витряков встал. – Лады. Надо подготовить комитет по встрече.

Мила содрогнулась в душе. Но ей не оставалось ничего другого, как ждать развязки и надеяться на счастливый случай, который подарит возможность улизнуть.

* * *

Капитан Вардюк и лейтенант Любчик отправились на охоту спозаранку. Такая уж у них была работа, – выходить на большую дорогу с петухами. Это, если ночные дежурства не в счет.

– Кто рано встает, тому Бог дает, – любил долдонить Любчик. Смысл этой старой как мир фразы он понимал по-своему. В том и состоит долговечность афоризмов, они универсальны и широко трактуются. Под каким хочешь углом зрения смотришь, и видишь, что больше нравится. Как младший по званию, Любчик каждое утро заезжал за Вардюком. Они наглатывались непроглядно черного кофе в четырехметровой конуре, которую Вардюк называл кухней. Остальная часть двухкомнатной хрущевки, где, кроме Вардюка, проживали его жена, дети и теща, в это время суток еще спала. Вардюк спросонья хмурился, курил натощак, и постоянно теребил подтяжки, без которых мышиные милицейские галифе наверняка сползли бы с его тощей задницы. Для Любчика не являлись секретом демоны, пожиравшие напарника почище гельминтов. Вардюк, с завидным упорством поднимавший квартирный вопрос перед начальством, в очередной раз остался с носом. Очередь на жилье, продвигавшаяся черепашьими шагами, можно было растянуть от горисполкома до Турции. В ней все время появлялись какие-то льготники, которых бы Вардюк с удовольствием застрелил. Если бы не опасался тюрьмы.

Отчаявшись ждать милости от родного ведомства, Вардюк решил, что взять их самостоятельно – его прямая задача. Спасение утопающих – дело самих утопающих. Любчик полностью разделял это мнение.

Накачавшись кофе, приятели выбирали точку на трассе, прятали машину в кусты, а сами, наподобие каких-нибудь коммандос из фильмов с участием Шварценеггера, принимались терпеливо выжидать жертву. Как только такая случалась, Любчик махал жезлом, а затем препровождал нарушителя к машине, где ждал своего часа Вардюк. Пока Вардюк обрабатывал клиента, Любчик выпасал следующего. Схема была простой, но работала, как хорошо отлаженный механизм. Излишки выколоченных из водителей средств Вардюк с Любчиком исправно сдавали вышестоящему милицейскому начальству и пребывали на отличном счету.

– Ну, что? – спросил Любчик, и утер пот со лба. Солнце, стоя в зените, припекало. – Сколько накосили?

– Не густо, – вздохнул Вардюк из салона, который уже нагрелся, как духовка. С утра им пришлось четырежды переезжать с места на место. Чертовы водители предупреждали друг друга, моргая фарами. Стоило только раз высунуть нос из кустов, и все, никакого клева. В конце концов, напарники свернули в узкую дорогу, ведущую к пансионату механизированной колонны, выкупленному за гроши каким-то нуворишем. Дорога была перспективной в том плане, что на въезде висел кирпич. А, поскольку была суббота, существовала вероятность поживиться за счет компаний, которых хлебом не корми, дай на море выбраться.

– День коту под хвост, – проворчал Любчик, сверяясь с часами. – Еще за этим клоуном в Симферополь переться. По жаре, блядь.

– Сколько там натикало? – осведомился Вардюк.

– Одиннадцать разделить на тридцать.

– Давай в салон. Кассу подобьем. И будем сворачиваться. Пока до того гребаного аэропорта дотилипаем, уже и самолет сядет. – Вардюку, получившему приказ лично от Украинского, совсем не улыбалось схлопотать нагоняй.

Утренний «банк» не дотягивал до нормы, лучше, чем ничего, однако хуже, чем обычно.

– М-да, суббота, б-дь, называется, – вздохнул Любчик.

– Может, еще постоим?

– Как знаешь, Коля. Тебе потом перед Михалычем отдуваться.

Вардюк хлопнул ладонью по торпеде.

– Достал он меня.

– Не то слово, – поддакнул Любчик. – Веревки из нас вьет.

– И не конца, б-дь, не краю… – начал Вардюк, и тут запищал телефон. Пожав плечами, капитан поднес к уху трубку:

– Алло? Кто это говорит? Алло? Вардюк слушает? Алло? На связи?

– Кто это?

– Хрен поймешь.

Потом с ним, очевидно, заговорили, и он сделал знак Любчику – помолчать.

– Надо так надо, – сказал в трубку Вардюк.

«Опять какая-то скотина припахать хочет?» – предположил Любчик, и попал почти в точку.

– Коля, кто это?

– Да помолчи, твою мать!

– Ты знаешь, где пансионат «Камень Шаляпина»? – добавил Вардюк, закрывая ладонью трубку.

– Прямо тут он и есть. Еще метров триста вниз скатиться. К морю. И все…

– Иди ты? Отвечаешь?

– Чтоб я сдох.

Любопытство прямо съедало Любчика, но он терпеливо ждал, когда напарник нажмет «отбой».

– Баба какая-то, – Вардюк спрятал мобилку в карман, – говорит, что теперь командует парадом.

– Как это? – удивился Любчик.

– Молча, б-дь. Сказала, Украинский приказал.

– Вот, конь, б-дь, с яйцами! – возмутился Любчик. Ну на х… нам такие дела? Мало того, что и так по уши в говне, так теперь еще и сука, б-дь, какая-то!

– Точно, – согласился Вардюк, скрипнув зубами.

– И чего будем делать?

– Чего делать? – с ненавистью сказал Вардюк. – Будем пердеть и бегать, понял? Возьмем под козырек, и сделаем. Что, б-дь, есть другие варианты? Может, хочешь Михалыча на х… послать?! Так давай! Вперед и с песней!

– Знаешь, что, Коля? – в свою очередь повысил голос Любчик. Задолбал Михалыч со своими загонами. Задолбал, конкретно. То-то, то-это, то мудака киевского встречай, то ему, б-дь, ствол достань, теперь шалава какая-то левая!

Вардюк одарил напарника испепеляющим косяком.

– Свояку спасибо скажи. И себя, блядь, не забудь, с благодарностями.

Любчик сразу сник.

– Да ладно, – сказал он примирительно. – Ладно.

– Вот так-то лучше.

Три года назад они крепко влипли на торговле стрелковым оружием. Конечно, если перепродаешь автоматы с пистолетами на черном рынке, то должен быть готов к чему-то подобному. С другой стороны, а как подготовиться? К тому же, ведь каждый надеется не попасться. И, все-таки они вляпались.

Их грехопадение началось под занавес перестройки. Свояк Любчика, старший прапорщик, наладился тягать пистолеты со склада кадрированной мотострелковой дивизии. За пистолетами последовали автоматы, затем парочка гранатометов, и пошло поехало. Свояк решил подключить к делу Любчика, бизнес следовало расширять. Любчик, в ту пору сержант милиции, сначала пришел в ужас и даже подумывал заложить свояка властям – с оружием шутки плохи, но… То ли родственные узы оказались крепкими, то ли высокая рентабельность предприятия заставила Любчика забыть о долге, а только свояка Гриша не только не застучал, а, напротив, сам вскоре взялся за дело, засучив рукава. Чуть позже Любчик втянул в Мероприятие (это было выражение свояка, Любчику оно понравилось) старшего лейтенанта Вардюка, только-только поступившего на службу в Органы.

В своей былой жизни Вардюк был кадровым армейским офицером, командиром разведроты танкового полка, укомплектованной плавающими чудовищами ПТ-76. Служить бы Вардюку до трех полковничьих звезд к пенсии, или до двух, на худой конец, не доконай разоружение с конверсией все восемь советских танковых армий. После того, как сами эти армии, вися неподъемным грузом на плечах отечественной экономики, не переломили ей хребет.

На гражданке Вардюк с полгода прозябал не у дел, пока кум не пристроил бывшего разведчика в МВД. Там он и познакомился с Любчиком, который, к тому времени, по всем понятиям превратился в милиционера-оборотня. В преступный бизнес втянуться легко. Выйти – значительно сложнее. И не потому, даже, что надо чем-то кормить семью. Просто – это как бросить курить.

В стрелковом оружии Вардюк разбирался досконально, служебные удостоверения гарантировали относительную безопасность, а перевозимым в багажниках легковых машин грузам неприкосновенность. Дело у троицы спорилось, тем более что товар был штучным, а соотношение габаритов и стоимости в пользу финансовой составляющей.

Неизвестно, как долго бы процветал их преступный промысел, если бы черт не дернул Любчика поставить в столицу два новеньких, в заводской смазке ручных пулемета РПК. Вот с ними Вардюк с Любчиком и засыпались, угодив в лапы оперативников Сергея Украинского. Их взяли с поличным, надели браслеты и препроводили, куда следует. Увидев над головой небо в клеточку, причем, скорее всего, на долгие годы, Любчик впал в истерику. Пока он хныкал и визжал, куда более развитому в интеллектуальном плане Вардюку представлялись первые полосы центральных газет с его фотографией в милицейской или даже военной форме. Заголовки, набранные крупным, бросающимся в глаза кеглем, гласили примерно следующее: «Оборотни в погонах работают на криминал», или «Офицер схвачен за руку на перепродаже оружия», или «Старший лейтенант Вардюк считал армейский склад личной кормушкой». И так далее.

«Бедные мои жена и дети», – думал Вардюк, изучая свежевыкрашенные стены одиночки в поисках крюка, подходящего, чтобы удавиться. К счастью, все обошлось. Если значение слова «обошлось» трактовать с определенным натягом. Полковник Украинский выпустил Вардюка с Любчиком на волю, но с тех пор крепко держал на поводке, заставляя, время от времени, оказывать разные «мелкие услуги». Такое положение вещей категорически не нравилось обоим милиционерам, но их мнения никто не спрашивал. Они крепко влипли, и теперь гасили долги с процентами.

– Где же эту трахнутую бабу искать?

– Я ж тебе адрес продиктовал. База отдыха «Камень Шаляпина».

– А… – протянул Любчик. – Понял. А что она там делает?

– Спроси чего полегче.

– Вот совпадение. – Любчик покачал головой.

– Да уж, совпадение, – проворчал Вардюк. – Поехали. Время поджимает.

Вместо того чтобы вернуться на трассу Ялта-Алушта, Любчик направил «шестерку» к морю. Ему даже передачи не пришлось включать – дорога шла с уклоном, они ехали накатом. Двигатель работал вхолостую.

– Тут бы с прибором контроля СО встать, – размечтался Любчик, имея в виду тот факт, что при движении с горы топливо не догорает в цилиндрах, следовательно, показатели предельно допустимых выхлопов превышают допустимую норму вне зависимости от того, правильно ли отрегулирован мотор. Измерять СО на спуске – откровенное свинство. Зато дело беспроигрышное, с финансовой точки зрения. А разве сейчас существуют какие-то другие?

– Нашел, о чем думать! Давай, гляди по сторонам!

– А чего глядеть-то? – обиделся Любчик.

* * *

Они въехали в распахнутые ворота пансионата. Ни людей, ни машин нигде видно не было. База отдыха казалась заброшенной, как какая-нибудь заимка сибирских староверов.

– Такое место пустует, – сказал Любчик.

– Куда, интересно мне знать, «БМВ» с джипом подевались? – озираясь, спросил Вардюк. Он был наблюдателен еще со времен службы в разведке.

– Это те, которых я вздрючил?

– Дрючер, – фыркнул Вардюк.

Любчик предположил, что иномарки проехали прямо на пляж.

– Видишь? Вон – проселок вдоль забора идет.

Остановившись у крайнего к морю бунгало, милиционеры выбрались из машины.

– Это восемь или не восемь? – почесал затылок Любчик. Если единица просматривалась четко, то цифру восемь можно было посчитать также девяткой, шестеркой или нулем.

– Восемь, – сказал Вардюк и расстегнул кобуру.

Сразу за бунгало начинался высокий обрыв, по краям которого росли какие-то кусты. За кустами земля казалась отхваченной гигантским секачом. С гребня кряжа открывался великолепный вид на линию берега справа и слева. Далеко внизу плескалось море, то накатывая на неширокий галечный пляж, то с шипением отступая. Высокий берег отвечал прибою эхом и оба звука, причудливо переплетаясь, достигали ушей стоящих в нерешительности милиционеров грозным, вибрирующим гулом.

– Ну, и где наша начальница, е… ее мать?

– Внутри, наверное.

Поправив портупею, Любчик постучал в дверь.

– Эй, откройте! Вы тут?

Как бы в ответ на его слова дверь со скрипом подалась. За ней никого не было.

– Вы тут или нет? – повторил Любчик, переступая порог.

Окна бунгало были плотно зашторены. Не успели глаза лейтенанта приспособиться к царящему в комнатах полумраку, как что-то с треском врезалось ему в лоб. Даже не охнув, Любчик повалился на пол. Вардюк, следовавший по пятам за напарником, отшатнулся к выходу, рванув из кобуры пистолет, но, уже на крыльце получил предательский удар в основание черепа и, в свою очередь, рухнул носом вперед. Головорезы Витрякова затащили милиционеров в бунгало, изъяли оружие, документы и деньги, а затем крепко связали по рукам и ногам.

* * *

В сознание Вардюка привела тяжелая затрещина, поразившая правую скулу, как метеорит беззащитную лунную поверхность. Поскольку левую скулу тоже пекло огнем, затрещина явно была далеко не первой.

– Ну что, очухался, мусор?! – спросил из мрака лающий мужской голос и кулак, готовый нанести очередной удар, замер в сантиметре от носа. – Очухался, спрашиваю, быдло?!

– Вроде того, – прошептал разбитыми губами Вардюк. Зрение потихоньку возвращалось к нему. Сначала картинка была нечеткой, изображение подергивалось, как случается, когда засоряется воспроизводящая головка видеомагнитофона. Вардюк попробовал шевельнуться и скривился от боли, немедленно полыхнувшей в разбитом затылке.

– Ах, ты ж…

Немного повернув голову, капитан обнаружил Любчика, лежащим неподвижно, словно бревно. Руки и ноги лейтенанта были крепко связаны. Как, впрочем, и его собственные конечности.

– Очухался ты, падло, или нет?! – нетерпеливо повторил тот же голос.

– Да понты гоняет, милитон долбаный! – сказал кто-то еще. Подняв глаза, Вардюк различил лишь одни темные силуэты. Окна в бунгало оставались зашторенными, а враги располагались спинами к свету. Вардюк насчитал пять или шесть фигур. Одна смахивала на женскую, остальные, похоже, были мужчинами. Женщина тихонько сидела в углу, руки на коленях, и Вардюк подумал, не та ли это коза, что пятнадцать минут назад звонила по телефону, представившись подружкой Украинского.

«Украинский, – мелькнуло у Вардюка, – чтоб ты подох, сволочь!»

Одна фигура наклонилась к беззащитному пленнику:

– Значит так, мусор, у меня к тебе разговор.

Вардюк с ненавистью посмотрел исподлобья. Голова раскалывалась, но взгляд удался:

– Кто ты такой? – прохрипел он.

– Тут я задаю вопросы, ментяра!

Вардюк собрал в кулак все мужество, какое было, набрал в легкие побольше воздуху, словно собирался нырнуть в глубину (в определенном смысле, именно так дело и обстояло), и выпалил на одном дыхании:

– Пошел к матери, сука.

Кто-то из бандитов хохотнул. Смех, впрочем, вышел неискренним, с явными истерическими нотками. Склонившаяся к капитану фигура резко выпрямилась, выбросив вперед ногу. Ступня в кроссовке угодила Вардюку в челюсть. Он отшатнулся, врезавшись затылком в стену. Из глаз брызнули искры. Кто-то ударил его в живот, кто-то каблуком в бровь. Бандиты кинулись на него, как свора бешеных собак. Вардюк, извиваясь, словно гигантский червяк, пытался отползти в угол, но его достали и там.

Когда подонки просто выдохлись, и отступили, тяжело переводя дыхание, Вардюк остался лежать на полу. Вид у него был ужасен, но сознания он не потерял.

Витряков снова наклонился к нему и сгреб за грудки:

– Ну, что, ментяра, понял, кто в доме хозяин?!

Вардюк поднял изуродованное лицо к палачу, и, делая невероятные усилия, прошептал громко и внятно, старательно выговаривая каждое слово:

– Пошел на хуй, тварь!

Комната окунулась в молчание. Потом Витряков молча схватил окровавленную голову Вардюка в ключ и провернул от себя и вверх. Что-то громко хрустнуло. Витряков разжал руки, и тело Вардюка тяжко осело на пол.

Наблюдавший за экзекуцией Боник не проронил ни слова. Убийство не входило в его планы, но он и так крепко поругался с Леней каких-нибудь десять минут назад, и не жаждал продолжения. Когда Леня срывался по-крупному, то мог покусать кого угодно. Началось с того, что Бонифацкий высказал сомнения по поводу нападения на милиционеров. Винтарь сразу завелся с пол оборота:

– А что ты б-дь на х… предлагаешь?! – они стояли лицом к лицу, слюни летели Бонику в лицо, он отступил на шаг. – Может, это я ментяр приплел?! Может, они, б-дь, меня завалить хотят?!

Бонифацкий пошел на попятную. Витряков, не найдя выхода охватившему его гневу, шагнул к Миле, которая стояла не жива, ни мертва. И, залепил оплеуху. Госпожа Кларчук упала в кресло.

– Ты чего сука, лыбишься?!

Падая, Мила Сергеевна не издала ни звука. Только закрыла лицо.

– Леня, – попытка Боника заступиться выглядела жалкой, это осознавали все. – Леонид, зря ты это…

– Убить тебя, суку, мало, – процедил Витряков, и, возможно, Мила Сергеевна не отделалась бы так легко, если бы не крымские гаишники, как раз подкатившие на своей снабженной мигалками «шестерке».

– Менты! – зашипел Филимонов.

– Все, б-дь, тихо, ни звука!

Через мгновение Любчик заколотил в дверь.

* * *

Перешагнув через застывшего в неестественной позе Вардюка, Витряков направился к двери.

– Шрам, – обронил он на ходу, – тачку легавых – за дом.

– Он так ничего и не сказал… – с долей уважения пробормотал Дима Кашкет. Витряков резко остановился и смерил Забинтованного взглядом. – Я имею в виду, что мы ни хрена не узнали… – добавил Дима.

– А второй тебе на х…? – Леонид пнул ногой Любчика. Тот глухо застонал. – Давай, притащи пару ведер. Выкатишь на него, живее очухается.

Глава 6

ЛЕЙТЕНАНТ ЛЮБЧИК

«Я это вынесу», – решил Андрей, в первый раз очутившись на борту авиалайнера. Перелет из Хабаровска в Москву, совершенный с родителями в 78-м году, он решил сбросить со счетов. Тогда он и в школу-то не ходил. То давнишнее путешествие теперь вспоминалось, как сказка. Оно хранилось в памяти в виде почти не потускневших от времени картинок – выруливающего к терминалу белоснежного ТУ-134, накрахмаленной блузы стюардессы, крылатой эмблемы «Аэрофлота» и потрясающего заката, раскрасившего ковер из облаков теплой оранжевой пастелью. Облака казались Андрею уютными и безопасными, как пуховое бабушкино одеяло в Дубечках, а опасения звездануться с многокилометровой высоты не донимали.

«То ли дело сейчас, – подумал Андрей, наблюдая далеко внизу облака, напоминающие мокрый снег на поверхности темного пруда, – то ли дело сейчас!»

Пока он ехал в аэропорт, почти осязаемый страх перед тем, что его ожидает на полуострове, давил кадык скользкими ледяными пальцами. Андрей с легкостью мог представить себя летчиком-самураем, отправляющимся в последний полет. В голове звучали отрывки песни, которую он когда-то услышал:

Шесть пятнадцать, взревели моторы,

Заглушив грозный крик «Банзай»,

Впереди ожидает море,

А земля наших предков прощай.

Позади, остались пляжи,

Зелень пальм поглотила даль,

Лишь внизу океана чаша,

Только неба чужого сталь.

Так хлебнем же саке на дорогу,

А товарищи рявкнут «Банзай»,

Мы теперь не люди, а боги,

Нам уже уготован рай…»

И припев:

«А горючего только до цели,

а горючего только до рая,

Так Банзай, кодекс Бусидо,

Так Банзай, честь самурая…»[29]

«Товарищи твои неизвестно где, – отметил тошнотворный внутренний голос, – ты трезв, и потому вибрируешь, а на рай можешь не рассчитывать, не светит ни при каких раскладах».

Потом самолет взлетел, и совершенно новые ощущения прогнали страх, как ветер туман. Временно, по-крайней мере.

* * *

– Через десять минут наш самолет совершит посадку в Аэропорту города Симферополь, – бодро сообщила стюардесса.

«Ну, конечно, тебе-то что? Ты всю жизнь между небом и землей болтаешься. – Девушка повернулась спиной. Андрей сконцентрировался на разглядывании ее попки, на которой фирменная юбка сидела плотно, будто перчатка на руке. Попка была симпатичная, и, каким-то образом подарила Бандуре уверенность, что полет закончится благополучно. – А, все равно, скорей бы уж сели».

Как только стюардесса исчезла за дверью, Андрей, вздохнув, скользнул взглядом по салону и с удовлетворением убедился, что значительная часть пассажиров разделяет его тревогу. Стоило лайнеру пойти на снижение, пассажиры оживились. Вопреки неумолимой статистике, утверждающей, будто наибольшие опасности подстерегают воздушные суда как раз при взлетах и посадках, пассажиры, очевидно, считали себя почти на земле. Снова появившаяся в дверях стюардесса попросила пристегнуть ремни безопасности. Бандура безропотно подчинился. Зажегся плафон с надписью «не курить», зачем-то дублированный по-английски. Как будто в отечественных самолетах летают иностранцы. И, курят. Невидимый в кабине пилот подал штурвал от себя и самолет, покачнувшись, заскользил вниз, как санки с горы. Обитый ковриком пол ушел из-под ног Андрея, а желудок устремился вверх. Андрей крепче вцепился в подлокотники, подумав, что коридор между креслами стал похож на прогулочную палубу парохода, проваливающегося носом в пучину. Затем снижение прекратилось. По всей видимости, экипаж занял указанную авиадиспетчером высоту.

«Вот при таких выходах из пикирования возникают опасные перегрузки, и самолет очень даже легко может переломиться надвое. Как подмокшая сигарета», – пробурчал внутренний голос Андрея.

«Типун тебе на язык, кретин! – шикнул на него Андрей. – Еще накаркаешь». Вскоре ему показалось, что тембр работы двигателей поменял тональность. Скорее всего, так оно и было на самом деле. Скорость самолета упала. Атмосфера вокруг стала более плотной. Земля в иллюминаторе уже не напоминала гигантскую топографическую карту, развернутую на столе великана. Ан-24 продолжал снижаться и за ревом моторов сквозь обшивку прорвался свист рассекаемого плоскостями воздуха.

«Ничего, ничего, – успокаивал себя Андрей. – К этому, наверное, можно привыкнуть, если летать чаще. Почти как с горки на санях, с той разницей, что вокруг не сугробы, а пустота, а ты сидишь в тяжеленной железяке, несущейся по воздуху вопреки закону всемирного тяготения, благодаря чуду, именуемому аэродинамикой».

Пилот совершил очередной маневр, самолет начало трясти. «А еще это смахивает на скоростной монорельс, готовящийся сорваться под откос, с той разницей, что никаких гребаных рельс под нами нет в помине».

* * *

Съежившись и обливаясь холодным потом, Андрей неожиданно для себя вспомнил Атасова, обожавшего поразглагольствовать о техногенном прессинге на мир, в особенности, когда бывал пьян.

– Черт возьми, – сказал тогда Атасов, отодвигая стакан в строну, – вся наша беда заключается в том, что мы – чрезвычайно сообразительные животные. Вот ты, типа, хотя бы понимаешь, что все, на чем мы ездим, плаваем, летаем, готовим жратву или трахаемся – искусственного происхождения?

– Это если на травке не трахаться, – глубокомысленно вставил Протасов.

– Посмотри на улицу, – предложил Бандуре Атасов. – Что ты видишь?

– Дома, – Андрей пожал плечами, – дорогу… машины разные…

– Вот. – Атасов удовлетворенно кивнул. – Ни черта бы этого не было, если бы человек, типа, не извлек железо из руды, стекло из песка, а резину из нефти… даже водки, которую синтезируют из пшеницы – добавил Атасов, наполняя стакан. – Тебе, типа, налить?

– Какой человек? – не понял Протасов.

– Я это к тому, что не преобразуй человек природу, по своему усмотрению, о телевизорах, кроватях и санузлах можно было бы спокойно забыть.

– Иди ты? – удивился Протасов.

– Выходит, – развивал мысль Атасов, – что из всех живых существ на земле способности к созидательной деятельности такого уровня наблюдаются только у человека. Вот в чем, друзья, разница. Я, типа, не прав?

– А муравьи, е-мое?

– Саня! Ты Жюля Верна в детстве читал? – спросил Андрей, потрясенный неожиданной мыслью.

– Что с того?

– Не помню, как книга называлась, где шторм людей на необитаемый остров выбросил. А через год они электричество провели, и водопровод с канализацией.

– «Таинственный остров», – сказал Атасов. – Только не шторм выбросил, а на воздушном шаре они туда прилетели.

– Так вот, – продолжил Андрей, – когда я книгу читал, то подумал, что, если меня на такой остров выкинет, дальше набедренной повязки дело не продвинется. Понимаешь? Случись завтра катастрофа, наподобие той, что в «Дне триффидов»[30] описана, я будущим поколениям разве что на пальцах показать смогу: была такая хреновина – автомобиль. Наподобие телеги, только коня впрягать не надо. И еще одна штука была, телевизором называлась. Кнопку нажал и лежи, балдей…

– Понял, – сказал Атасов. – Ты про разделение труда слыхал что-нибудь?

– Слышал, – кивнул Андрей. – Только если у меня ствол отобрать, я и лука-то толкового не слеплю. Рогатку, и ту, не уверен…

– А тебе и не надо, – помрачнел Атасов. – Наше дело – курки спускать. И все.

Они немного помолчали. Прикончив бутылку, Атасов загрустил.

– И что из этого всего следует? – спросил Андрей, наконец.

– Следует, – лицо Атасова приняло задумчивое выражение, – например, то, что я, как гораздо более высокоорганизованный организм, знаю о предназначении унитаза, в то время как Гримо – тупиковая ветвь развития, можно сказать, не шарит в этом абсолютно

– Ну и что?

– Как, что? Ты, Бандура, слепой, если не видишь, как он уже битый, типа, час, прыгает на дверь, потому что приспичило?

– Надо выйти?

– Так вот ты, типа, и иди, – сказал Атасов, и полез в холодильник за очередной порцией выпивки.

Выплывший из памяти диалог почему-то заставил Андрея задуматься о глубинных корнях переживаемого в лайнере страха. По мысли Андрея страх этот, замешанный на клаустрофобии и чисто животной боязни высоты, возник вследствие реализованной тяги к полетам вопреки физиологическому отсутствию крыльев.

«Сижу я, значит, в железном гробу с двумя турбореактивными моторами и мечтаю только о том, как бы из него живым выбраться», – подвел итоги Андрей.

Глянув в иллюминатор, Андрей обнаружил, что зеленое лоскутное одеяло с аккуратными прямоугольниками полей и бирюзовыми шнурками рек исчезло, теперь были видны отдельные дома, похожие на спичечные головки. Между домами тянулись проволоки дорог с ползущими букашками автомобилей.

Вздрогнув всем корпусом, самолет лег на левое крыло. Очевидно, это был последний вираж перед посадкой. Иллюминатор Андрея заполнило небо. Повернув голову к противоположному борту, он увидел землю, проносящуюся во всех окнах. Крен составлял градусов тридцать, которые казались всеми семьюдесятью. У страха глаза велики.

«Это чертовски противоестественное занятие», – подумал Бандура, когда самолет выровнялся. Потом с гулким стуком из ниш в крыльях выдвинулись шасси. Посмотрев на висящие в воздухе колеса, Бандура убедился в правоте своих мыслей о противоестественности.

«До чего, все же, ненормальное зрелище – вид торчащих над пропастью колес».

Самолет скользнул вниз, опять накренился, выровнялся, еще раз провалился в пустоту. Машина вибрировала, Бандура тоже. В иллюминаторах замелькали какие-то сараи, кусты и деревья, появляясь и мгновенно исчезая. Мимо проскочила красно-белая, аэродромная вышка и, наконец, Андрей увидел светло серую бетонку посадочной полосы. Только теперь стала ощутима скорость, это естественно, ведь в небе отсутствуют обочины. Последовал сильный толчок, самолет подпрыгнул, как запущенная по воде «лягушка». Взвизгнула резина, повстречав бетонку. Самолет покатил по земле, раскачиваясь всем корпусом. Вой двигателей перешел в рев – пилоты сбрасывали скорость.

– Фух, – выдохнул Андрей и смахнул пот со лба.

* * *

Стоило только вступить на трап, как не по-весеннему теплый крымский воздух пахнул в лицо.

– Ух, ты, настоящее лето, – пробормотал Андрей, на мгновение, позабыв и о Поришайло, и о Бонифацком. Мозг иногда бывает милостив, и дает расслабиться, не думая о плохом. Даже песня такая была когда-то: «Думай о хорошем, думай о хорошем, ага…» Вот Андрей и задышал полной грудью, радуясь аромату ковыля, а, может, и винограда. Запах был чудесным, правда, не без легкой примеси испарений нагретого солнцем асфальта и резины от шасси. Но то было ничего.

Жмурясь, Андрей спустился по трапу к выкрашенной желтой краской аэродромной развозке, немного напоминающей гусеницу. И пяти минут не прошло, как развозка степенно двинулась в путь. По дороге к терминалу им повстречался тягач «КрАЗ», буксирующий сине-белый Як-40 и канареечный бензовоз на шасси 205-го «МАЗа». «Раритет! – подумал Бандура, встречавший такие топливозаправщики разве что на картинках в энциклопедии»

«Хорошо было ее перелистывать, сидя дома, в Дубечках. В особенности, когда за окнами непогода. Ветер завывает, или льет дождь…»

Степенно раскачиваясь, развозка доставила его к терминалу. Андрей зашел в здание. В аэропорту было сумрачно и безлюдно. Пройдя пустынный вестибюль насквозь, он очутился на улице.

Стоянка была забита автомобилями, среди которых преобладали частные такси, пришедшие на смену государственным таксопаркам после того, как вместе с социалистическим государством исчезли гарантированные рабочие места. Отмахнувшись от трех или четырех таксистов, обещавших доставить куда угодно с ветерком и задешево, Бандура остановился на ступеньках, и принялся крутить головой, выглядывая обещанных Артемом Павловичем людей. Поришайло еще обмолвился, что они будут в милицейской форме:

«Доставят на место, поселят, и подберут тебе, гм, подходящий инструмент. Можешь им доверять, гм, но, смотри, языком не болтай. Зачем ты приехал, им знать не положено. Так что, держи язык за зубами, гм».

«Ты не подведешь Артема Павловича, – с нажимом добавил Поришайло, – а он позаботится о тебе».

«Да уж, ты позаботишься, сволочь…»

Впрочем, у него все равно не было выбора, что бы он там себе не думал.

«По-крайней мере, не многим больше, чем у патрона, заряженного в ствол».

– Эй, парень? Это ты, что ли, Андрей?

– Я. – Было бы глупо отрицать очевидное.

– С киевского самолета?

– С него…

– Мы тебя битых десять минут ждем.

– Вы? – переспросил Андрей, всматриваясь в тяжелое лицо незнакомца. Именно тяжелое, благодаря массивному носу картошкой и крупному подбородку из тех, которые принято называть волевыми. Сидящие близко, словно пенсне, водянистые глазки смотрели пристально, при этом оставаясь непроницаемыми.

– Мы, – подтвердил незнакомец, и, сняв блейзер, утер пот. Растущие на голове волосы были огненно рыжими, и, судя по виду, жесткими, как проволока. Андрей подумал о щетках для пальто, продающихся с галантерейных лотков.

«Ну и рожа, – констатировал Бандура. – Хотя, если разобраться, чем не мент? Такие они и есть. Разве что одет, какого-то хрена, в штатское».

– Вы от Артема Павловича? – уточнил Андрей.

– От него, – Рыжий сцедил слюну через зубы, такие же крупные, как все лицо.

«Лошадиные», – подыскал эпитет Бандура.

– Ладно, пошли, – сказал Рыжий, – чего тут репой торговать.

«И то верно», – согласился Андрей:

– А тачка ваша где?

– Вон, – Рыжий махнул в сторону красного «БМВ» с тонированными стеклами. Машина стояла метрах в двадцати от ступеней.

– Патрульная тачка? – удивился Андрей, предполагавший, что милиционеры прибудут на служебной машине. – Круто.

– А мы тут не пальцем сделанные, – ощерился Рыжий. – Давай, двигай. А то голову напечешь.

Когда они подошли к машине, Рыжий показал на заднюю дверь, а сам полез вперед. Двигатель машины еле слышно урчал на холостых оборотах, в салоне работал кондиционер. Второй милиционер, крепкий парень с монголоидным лицом, даже не повернул головы. Он сидел за рулем неподвижно, как манекен. И тоже был в штатском.

– Привет, – поздоровался Андрей. Водитель и бровью не повел. – «Нацмен паршивый», – заключил Бандура.

– Поехали, Ногай, – сказал Рыжий, перебрасывая ремень безопасности. Как вскоре выяснилось, не даром. Не успел Бандура как следует удивиться кличкам, которые носят некоторые милиционеры, «и, вообще, о каком Ногае речь, если ясно и четко сказано: один Гриша, другой Коля, и никаких на фиг, нацменов!», как уже летели по улице, не особенно, кстати, приспособленной для скоростных заездов. Однако, такие мелочи, вероятно, не интересовали водителя. Ногай то подрезал другим машинам, то обгонял по встречной полосе. А как только они выехали за город, нажал так, что Бандура в свою очередь потянулся за ремнем безопасности.

«Чего бы я так летел? – думал Андрей. – Как на пожар?»

«С другой стороны, если машина позволяет, а в кармане ксива, так, почему бы и нет?» – Андрей понятия не имел, задался водитель целью продемонстрировать лично ему резвый нрав машины, или просто всегда так ездил, однако, оба варианта считал клиническими.

* * *

Оставив позади Симферополь, трасса устремилась через живописную зеленую долину. Горы следовали параллельно по обеим сторонам, с каждой минутой прибавляя в высоте.

– «Растишки» от «Данона» обожрались, – пробормотал Андрей и поймал мрачный взгляд водителя в панорамном зеркале заднего вида. Если, конечно, можно говорить о взгляде, когда на вас смотрят через солнцезащитные капли. Водитель смахивал на Брюса Ли.[31] Андрей даже подумал, что он «косит» под великого мастера кунг-фу и кинозвезду семидесятых. Черные, словно воронье крыло волосы длиной до плеч подчеркивали общее сходство.

«Интересно, как это его начальство до сих пор не остригло?»

– Я говорю, красиво тут у вас, – добавил Бандура. Водитель молча уставился на дорогу. Машина проскочила Заречье. Местность стала еще живописней. К дороге примкнула река, бьющаяся в тесном каменном русле, как сумасшедший в смирительной рубашке.

– Ангара, – Андрей успел прочитать мелькнувший справа информационный знак. – Ребята, мы что, в Сибири?

Попутчики проигнорировали шутку.

– Куда мы, кстати, едем? – осведомился Бандура. Затянувшееся молчание действовало на нервы. Может, оно и не было враждебным, однако, вполне могло стать. – Вы бы меня в курс дела ввели?

– На месте введем, – сухо пообещал Рыжий, не поворачивая головы.

– На месте, это где?

– В Никите.

– Поясни, а то я в вашей географии, как баран в геометрии…

* Рядом с Никитским ботаническим садом база. Вроде дома отдыха. Там для тебя домик зарезервирован. И все такое. Надежное место. – «Пристроим, шахтеры не откопают».

– Уже легче, – улыбнулся Андрей, радуясь первому размоченному сухарю. – Кстати, а что у вас с машиной приключилось? Мне говорили, вы на патрульной меня встретите.

– Стартер, – после паузы сказал Рыжий, – стартер отказал. – А тебе чего, тачка не нравится?

– Кто сказал, не нравится? – парировал Бандура.

* * *

Рассказывая о неисправном стартере, Рыжий естественно врал. Витряков с Бонифацким сошлись на том, что киллера разумно встречать на милицейской «шестерке», чтобы не вспугнуть, ненароком.

– Да и форму бы нацепить – не помешало, – добавил Леонид, теребя нос.

– Раньше надо было думать, – холодно бросил Бонифацкий, избегая смотреть на окровавленный труп в мундире с оборванными погонами и пуговицами.

– Обойдемся, – процедил Витряков. – Берите, короче, тачку…

Однако и с машиной возникли сложности. Ключи от замка и дверей бесследно исчезли. Приведенный в чувство и немедленно избитый в кровь Любчик клялся и божился, что связку из замка вынул Вардюк.

– Чтобы мне в жизни счастья не видать! – тучный милиционер вздрагивал рыхлым телом, в глазах стояли слезы. – Чтобы мне сдохнуть, если вру. Коля их в карман спрятал.

Вардюк лежал в углу, глядя в пространство. Будто стены бунгало раздвинулись, и потолок тоже исчез, открыв его затухающим глазам недоступные живым дали. Карманы серого милицейского кителя и галифе были вывернуты при обыске наизнанку, да так и остались висеть снаружи, словно сдутые резиновые шарики. Витряков в ярости ударил мертвеца, но только потянул сухожилие.

– Ах, ты, сучара, б-дь на х… ментовская, развел меня, как лоха!

Боник подумал, что Леня сам во всем виноват, но, благоразумно смолчал.

– Вынесет, б-дь, кто-нибудь это вонючее дерьмо или нет?! – завопил Витряков, хромая на левую ногу.

– Леня, пускай хотя бы немного стемнеет… – попросил Дима Кашкет, не смея смотреть Витрякову в глаза. – Тогда мы его со Шрамом тихонько закопаем. Или – в море…

Витряков перевел дух.

– Ладно, – буркнул он, немного успокоившись. – Вацик, давай решать, кто в аэропорт поедет?

– А как с ним быть? – осведомился Забинтованный.

– Завалить по дороге, – предложил Шрам. – Не вопрос. Завалим.

– Э, нет. Ни в коем случае, – вмешался Бонифацкий. – Он мне нужен живым.

– На кой хрен он тебе сдался, б-дь на х…? – не понял Витряков.

– Потолковать. По душам.

Витряков, подумав, кивнул.

– Тоже дело. Сюда привезем, побазарим, конкретно, и в расход. – При этих словах Леня одарил Любчика многообещающим взглядом. Полные ненависти глаза показались лейтенанту двумя колодцами в преисподнюю, он так хотел убежать, что едва не надул в штаны.

Оглядев своих головорезов, Леня остановил выбор на бандите, прозванном приятелями Рыжим. На самом деле Рыжего звали Игорем. Когда-то он служил прапорщиком в конвойных войсках, откуда вылетел за жестокое обращение с заключенными. Почти, как в бородатом советском анекдоте про батьку, которого за садизм поперли из Гестапо. За вертухайское прошлое Рыжего недолюбливала и чуралась братва. Ему бы, пожалуй, давно выпустили кишки, если бы не заступничество Витрякова, который Рыжего ценил. Не совсем понятно, за что.

– Ногай, – сказал Витряков, – давай, короче, поедешь с Игорем.

Для поездки бандиты решили воспользоваться красным «БМВ» Бонифацкого. Боник поморщился, но возражать не стал. Речь, в конце концов, шла именно о его жизни или смерти.

– Поосторожней с машиной, – предупредил Бонифацкий, расставаясь с ключами. Рыжий молча кивнул.

* * *

Вскоре после того, как Рыжий и Ногай отчалили, Бонифацкий тоже засобирался.

– Ты куда? – удивился Витряков, как раз собиравшийся вынюхать «дорожку».

– В банк. Ты что, забыл?

Леонид выругался, хлопнув себя по лбу:

– Б-дь. Совсем они мне мозги заклепали. Этот штрих, из Киева, и эта коза долбаная.

Мила к тому времени с разрешения Бонифацкого ушла в свою комнату, которую ей подобрал Вацлав Збигневович. Довольно просторную, снабженную двуспальной кроватью, парой кресел и добротной металлической решеткой на окне.

– За час обернемся? – спросил Витряков. Боник, подумав, ответил, что должны. Прикинув расклад сил, Витряков прихватил с собой Белого и Желтого, двух головорезов из охраны Бонифацкого.

– Филя, – он подозвал Шрама, – остаешься, короче, за главного. Если Ногай с Рыжим киевского штриха раньше привезут, чем мы вернемся, знаешь что делать?

– Скрутить, и пускай лежит?

– Точно.

– Не бейте без надобности, – добавил Бонифацкий.

– Ага, сильно не бейте.

– Без проблем, Леня, – отозвался Шрам.

– Смотри, б-дь на х… не грохни его до моего возвращения, – предупредил Леня, хорошо зная садистские наклонности Шрама. – Уразумел?

Филимонов пообещал, что все будет в ажуре.

– Бабу не трогать, – продолжал Витряков, собираясь выходить.

– На хрен она кому далась, – сказал с крыльца Шрам.

Витряков хмуро покосился на Филю, и тут его голову посетила показавшаяся дельной мысль.

– Филя, ну-ка свяжи эту суку. Хрен ее знает, чего от нее ожидать.

– Свяжу, – заверил Филимонов.

– Сейчас, б-дь, свяжи! – рявкнул Леня.

Забинтованный и еще один бандит, которого остальные звали Бутербродом, поднялись.

– Бинт, где липучка? – спросил Бутерброд. Мила, появившаяся в дверном проеме, с мольбой посмотрела на Бонифацкого, но Вацик предпочел отвернуться.

* * *

Когда Витряков и Бонифацкий укатили, Забинтованный, Шрам и Бутерброд уселись на крыльце. Бинт сбегал за нардами, которые возил в отделении для перчаток. Она сыграли пару партий, пока Шрам не заскучал. Игра перестала клеиться. Захотелось промочить горло.

– Хорошо бы пропустить по рюмашке, – предложил он, рассеянно глядя на морской простор. С высокого горного кряжа, приютившего домики «Камня Шаляпина», море казалось выпуклой бирюзовой чашей, закругляющейся к востоку и западу. – Было бы в самый раз.

– Без проблем, – сказал Бутерброд и куда-то исчез, объявившись через пару минут с бутылкой «Столичной» и тремя пластиковыми стаканами.

– О! – Шрам с оживлением потер ладони. – Гарсон, бля.

– Леня по головке не погладит, – предупредил Забинтованный кисло. Правда, не очень искреннее.

Стоял полдень, солнечный и теплый, но не жаркий. Свежий ветерок с моря бодрил. В общем, обстановка располагала.

– А кто ему настучит? – прищурился Филя Шрам. – Может, ты, Бинт, настучишь?

– Я – нет. – Забинтованный часто заморгал.

– А то – смотри.

Бутерброд плеснул в стаканы. Беззвучно чокнувшись, выпили по одной. Потом закурили, и продолжили. Конечно, не хватало закуски, но они все равно опустошили бутылку, в три приема, без проволочек и лишних слов. Сразу стало веселее. Но недостаточно весело.

– Мало, – сказал Шрам. Лицо его раскраснелось, глаза слегка увлажнились. – Еще бы по столько же…

– Я принесу, – предложил Бутерброд.

– Ты чего, ларек по дороге бомбанул?

– Да кинул в сумку пару флаконов, – польщенно улыбнулся Бутерброд, – как Леня велел на природу ехать.

– Запасливый черт, – похвалил Филимонов. – Ты, часом, не еврей?

– Сам ты еврей, – обиделся Бутерброд. – Так тащить или нет?

– Давай, волоки. Не клепай мозги.

Забинтованный попытался напомнить собутыльникам о столичном киллере, которого, вероятно, привезут с минуты на минуту. В ответ ему посоветовали засохнуть. Он все равно настаивал, и, в конце концов вывел Филимонова из себя:

– Ты задолбал, Бинт! Я фраера и после трех флаконов порву. Голыми руками на английский флаг!

– Тебе, Бинт, не наливать? – со своей стороны нависал Бутерброд. – Обломился, да? Так и скажи!

– Наливай, – смирился с неизбежным Забинтованный, и они расправились со второй бутылкой еще быстрее, чем с первой. Филимонов удовлетворенно крякнул.

– Теперь бы телку, для полной картины, – вздохнул Бутерброд.

– Не вижу препятствий. – Шрам ткнул тлеющим концом сигареты в направлении бунгало. – Телка уже есть. Тепленькая.

– Пацаны, – робко начал Забинтованный, – если вы насчет Милы намекаете…

– А ты думал, насчет мента? – спросил Бутерброд и заржал.

– Бинт от ментов прется, – доверительно сообщил Филимонов. Забинтованный привстал со ступенек. Он тоже опьянел, но еще соображал:

– Совсем охренели, да? Леня сказал – бабу не трогать…

– Так и сказал? – с пьяной бравадой переспросил Бутерброд.

– Леня яйца оторвет, – предупредил Бинт. – Без базара. Легко.

– Не бзди, – Шрам широко улыбнулся. – Мы по быстрому. По разику.

– Не надо этого делать.

– Да ей самой в кайф, – важно изрек Бутерброд.

– Ага, – согласился Шрам. – Хочет, аж колотит. Не сомневайся.

– Леня…

– Отвянь, сука, запарил!

Филя поднялся на ноги. Бутерброд следом за ним.

– Бинт, – пошатываясь спросил Бутерброд, – ты нас уважаешь или нет? Я, конкретно не врубаюсь?

– Нет, реально, Бинт, я чего-то ответа не слышу, – добавил Шрам. Его стеклянные глаза горели неприкрытой угрозой. Забинтованный нутром ощутил, что отрицательный ответ повлечет побои. И уклончивый, пожалуй, тоже.

– Уважаю, – сказал он, глядя в колени собутыльникам.

– Отвечаешь?

– Вы ж меня знаете.

– Тогда пошли, кинем пару палок.

Забинтованный встал, переводя дух. Женщину ему было жалко. Но, не настолько, чтобы нарываться на драку. Тем более что Филимонов мог вполне и убить.

– Только я сперва бутылки приберу.

– Потом приберешь.

– Потом забуду, а Леня голову намылит.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Шрам, и они с Бутербродом нетвердой походкой двинули в бунгало.

* * *

Лейтенант Любчик слышал каждое слово. Бандиты разговаривали на крыльце и их пьяные голоса без труда проникали через фанерную стену. «Бедная баба», – думал Любчик, позабыв, как клял ее в душе последними словами за то, что заманила в западню. Правда, наверное, не по своей воле. Потом он почувствовал на себе взгляд, вскинул голову, и обнаружил, что она стоит в дверном проеме, со связанными руками и ногами напоминая ожившую мумию. Их скрутили одинаковым скотчем, только ему и в голову не пришло вставать. Какое-то время мужчина и женщина молча смотрели друг другу в глаза.

– Да ей самой в кайф, – долетело из-за двери.

– Держитесь, – одними губами прошептал лейтенант, понимая, как это глупо звучит. Но, Мила собиралась не просто держаться, она решила действовать.

«Или сейчас, или никогда, – сказала себе она. – Потом будет поздно».

Когда Витряков и Бонифацкий укатили, Милу связали и оставили на кровати. Она лежала тихо, как мышка, моля Бога, чтобы Шрам о ней забыл. Хотя бы, до возвращения Бонифацкого. «Господи, – думала госпожа Кларчук, – Кто бы мог подумать, что придется Бонифацкого, как Спасителя дожидаться? Кто бы мог подумать».

Какое-то время бандиты действительно не вспоминали о Миле, занятые нардами и водкой. Однако пьянка быстро набирала обороты, голоса становились все громче, водка побежала по сосудам, парней, как водится, потянуло на подвиги. Вскоре сделалось очевидным, что к приезду Боника все уже случится. Ее или изнасилуют, или убьют. «И, даже если я выживу, – думала Мила с отчаянием, – чего будет стоить его защита после того, как они возьмут киллера? Много она сейчас стоит?» Мила не забыла, как Боник отвернулся, когда Витряков приказывал ее связать. Разве это можно забыть?

Тогда она решила рискнуть. Встать было нелегко, но Мила сделала это, рывок, и она на ногах. Ступать пришлось совсем мелкими шажками. Миле даже пришла в голову аналогия с балериной, не совсем точная, ведь балерины, если и семенят, то на носках. Ее же способ передвижения больше напоминал кантование. Вроде того, что применялся древними обитателями острова Пасхи при установке многотонных изваяний. Если, конечно, верить исследователям.

Любчик вздрогнул от неожиданности при ее появлении. «Ты сейчас споткнешься и растянешься на полу, после чего нас обоих станут бить», – было написано на его лице. «Черта с два, придурок». – Закусив губу, и больше не обращая на него внимания, Мила засеменила к столу. Лейтенант в недоумении поднял брови, пока не сообразил, что к чему, разглядев большой перочинный швейцарский нож, забытый кем-то из бандитов на столешнице. Едва Любчик смекнул, что у нее на уме, непонимание на его лице уступило место панике.

– Ох, не надо, женщина! – заохал Любчик, позабыв об элементарной осторожности. – Слышите, чего говорю?!

Проигнорировав подаваемые лейтенантом звуки, Мила согнулась пополам, и принялась носом пододвигать нож к краю столешницы. Был момент, она чуть не потеряла равновесие, заставив Любчика умыться холодным потом. Отсчет времени пошел на секунды. Бандиты топтались под дверью.

– Ты нас уважаешь или нет? – спросил Бутерброд. Тон вопроса исключал отрицательный ответ.

«Ну, скажи же нет!» — взмолилась Мила Сергеевна, обостренным чутьем загнанного в западню зверя уловив, что слово «нет» повлечет драку, а, возможно, и смертоубийство.

«Ну же, пьяные ублюдки! Порвите друг другу глотки!»

Невидимый оппонент не поднял перчатку, очевидно, почувствовав примерно то же, что и Мила.

– Уважаю, – сказал он.

– Тогда пошли, кинем пару палок.

Нож соскользнул с края и полетел на пол. Любчик ахнул, зажмурившись. Мгновение, показавшееся Миле Сергеевне вечностью, она наблюдала за его полетом, словно была оператором бомбардировщика союзников, а он бомбой, предназначенной немецкому городу. Затем нож угодил в ногу, мужественно подставленную Милой, срикошетил, и практически беззвучно очутился на полу, на полпути между Милой и Любчиком.

– Дальше что? – капельки пота выступили на лбу Любчика, ожидавшего, что Милу вот-вот застукают, и предприятие завершится трагедией для обоих. Части его сознания (той, что не была затуманена страхом), представились девчонки из детства, летом рисовавшие мелками классики, чтобы скакать потом до упаду. Иллюзия была скоротечной и исчезла даже быстрее, чем появилась.

– Что ты творишь? – застонал Любчик и незамедлительно получил ответ. Мила на ходу поддела нож носком кроссовки и тот, будто хоккейная шайба, влетел в пространство между Вардюком и Любчиком.

– Мать честная! – воскликнул Любчик, из зрителя в одночасье став участником. – Ну, ты, б-дь, даешь.

Мила хотела вернуться обратно в комнату, но, на это не оставалось времени.

– Сейчас они за меня возьмутся, – скороговоркой выпалила Мила, – я буду тянуть, сколько смогу, а ты – ты перережешь веревки и… – Договорить она не успела. Дверь распахнулась, бандиты шагнули в бунгало. Стоящая посреди комнаты Мила вызвала у Бутерброда смешок.

– Смотри, Филя, сама прискакала. Выходит, не против, да?

– Я так не думаю. – При виде Милы Шрам сразу пришел в плохое расположение духа. – По-моему, шлюха собиралась свалить! Что, короста, в точку попал? – он хотел ударить ее, потом передумал, и вцепился в ухо. Мила, покачнувшись, закричала, подумав, что оно вот-вот оборвется. Боль была ошеломляющая.

Зато, выпавший из поля зрения бандитов Любчик, матерясь про себя, приподнял массивную ягодицу и накрыл ею нож с таким тщанием, словно был гусыней, прячущей под крылом только что вылупившегося птенца.

– Слышишь, Шрам? Кончай, – сказал Бутерброд, – мы договаривались драть, а не убивать.

– Ухо, б-дь, оторву, и все.

– Кончай, а? Лучше скажи – тут нож на столе валялся. Ногай забыл. Ты не брал?

Шрам ослабил хватку:

– На х… тебе нож?

– Липучку разрезать.

– Зачем?

– А как? – Бутерброд провел ладонью по туго стянутым скочем ногам Милы, а потом постучал по виску.

– Я не брал, – буркнул Шрам, вынимая охотничий тесак, от которого пробрало бы и Рембо Сильвестра Сталлоне. – На, пользуйся.

Бутерброд ловко расправился со скотчем, отложил кинжал Филимонова, а потом в две минуты содрал с Милы Сергеевны спортивный костюм, футболку и трусики.

– Во как! – присвистнул Бутерброд, любуясь. – Ну, кукла. Пойдет.

– Рад, что тебя проперло. – Филимонов сплюнул на пол. От одного взгляда на Милу у него наступила эрекция. И, охватило раздражение. Эти два чувства возникали, как правило, почти одновременно, осложняя жизнь и ему, и тем, кто имел несчастье попасться под руку. Впрочем, даже Любчик невольно приоткрыл рот, залюбовавшись стройными линиями женского тела.

Бутерброд шагнул к Миле, протянув левую руку. Правая дергала зиппер, который, как назло, заело.

– Пожалуйста, только не здесь, – попросила Мила. Ей стоило труда оставаться на месте, но, так было нужно.

– А где? – хрипло спросил Филя, обуреваемый искушением наградить ее парой затрещин. – На потолке, б-дь?

– В спальне.

– Мента стесняешься? – ощерился Шрам. – Так зря. Мусор, один хрен, не жилец. Пускай смотрит, сколько влезет.

Вместо того чтобы заняться Милой, Филя шагнул к Любчику:

– Слышишь меня, мусор? Пипец тебе!

Любчик затаил дыхание, зажмурившись.

– В глаза мне смотри, урод! – удар в живот заставил милиционера скорчиться, судорожно хватая воздух перекошенным ртом.

– Больно, гандон драный?! – в руке Филимонова сверкнул тесак. – Порешу гада!

– Не надо! – просил Любчик.

– Кончай, Шрам! На х… ты это делаешь! – Пунцовое от вожделения лицо Бутерброда теперь залила краска бешенства.

– Отвали!

Жизнь Любчика, и без того находившаяся под сомнением, повисла на волоске. Дело бы обернулось для него совсем скверно, если бы Бутерброд, бросив ширинку, не схватил Шрама за локоть. С полминуты они простояли неподвижно, поедая друг друга глазами. Затем Шрам уступил. Отложил нож, смахнул со лба испарину. Бутерброд криво улыбнулся:

– Времени в обрез. – Он снова взялся за зиппер. – Ну, б-дь, что ты будешь делать. Вот западло.

Мила Сергеевна шагнула вперед, как актриса на сцену:

– Давай, я помогу. Ее ловкие пальцы в два счета расстегнули молнию. Бутерброд запыхтел, когда они скользнули под тугую резинку трусов. Они хорошо знали, что делали.

– Уф, – Бутерброд отдувался. Украдкой поднявший голову Любчик, подумал, что так и до инсульта доиграться недолго.

– Умеешь, сука, – хрипел Бутерброд, – а ртом? Ртом?

– Конечно. – Ее голос был сплошным обещанием. – Только, умоляю, не здесь. – Она кивнула в сторону трупа Вардюка. – Я мертвецов боюсь.

– Жмуры не нравятся? – оживился Филимонов, наблюдавший за сценой с мутной помесью похоти и раздражения. – А чего так? Жмуры не кусаются. Верно я говорю, Бутер?

Бутерброд, скосив глаза, в свою очередь посмотрел на труп. Капитан лежал на боку, с вывернутой головой и приоткрытыми глазами, казавшимися теперь пустыми, тусклыми стекляшками.

– Ну его на х… – изрек Бутерброд, – точно, как-то не по себе от этого мертвяка. Пошли лучше в спальню.

Филимонов, выматерившись, отправился следом. Вскоре до скорчившегося в углу Любчика стали доноситься ритмичные шлепки, издаваемые сталкивающейся плотью. Мила застонала, кто-то из мужчин замычал.

– Еще, пожалуйста, еще! – крикнула Мила.

«По жизни от жены ничего такого не слыхал», – подумал Любчик, а потом, встрепенувшись, нащупал под ляжкой нож. Ладони слушались скверно, как механизмы на дистанционном управлении, и все же он избавился от пут на руках, а затем освободил и ноги. Вслед за чем выяснилось, что икры совершенно одеревенели. Он, конечно, это и раньше чувствовал, но не ожидал, насколько все плохо. Под аккомпанемент летящих из спальни вздохов и рычания Любчик сгорбился на полу, кусая губы, массируя мышцы и моля Бога, чтобы Милу Сергеевну хватило на дольше. Когда стоны сменило почти звериное мычание, он уже шевелил пальцами на обеих ступнях. Кровообращение потихоньку восстанавливалось. Слишком медленно, как он полагал. Правда, с жизнью в мышцы вернулась и боль – извечная ее спутница, не так ли? Любчик был готов полезть на стену, потому что обе ноги теперь казались подушечками для иголок.

Наконец, ему удалось подняться. Стоило ему разогнуть спину, в спальне наступило затишье. Сердце Любчика провалилось в пятки, он стиснул рукоятку ножа, готовясь дорого продать жизнь. К счастью, пауза длилась всего мгновение, растянутое воображением до размеров Вселенной. Очевидно, партнеры сменили позу, вслед за чем карусель закружилась с новой силой. Любчик вздохнул, радуясь отсрочке. И встал у двери, до боли в суставах сжимая нож. Теперь, когда силы потихоньку восстановились, он колебался, раздираемый тремя одинаково сильными, но совершенно противоречивыми эмоциями.

«Беги!» — вопило чувство самосохранения, могущественное, как никогда раньше.

«Женщину бросать нельзя», – утверждала честь офицера, проснувшаяся совершенно не вовремя.

«Где третья бандитская рожа?» — неожиданно пришло на ум. Бандитов же было трое, последнего он упустил из виду, неудивительно, столько всего навалилось.

«Он вероятно, или во дворе, или вообще на крыльце. Караулит, снаружи».

Пока Любчик метался (точнее, метался разум, пока он сам стоял на чугунных ногах, отчаянно сжимая рукоятку ножа), произошло сразу два события, кардинально изменившие обстановку. Из спальни долетел звонкий звук пощечины. Мила крикнула, явно от боли. Упал какой-то тяжелый предмет.

– Стоять, сука! А ну, сюда! – заревел искаженный гневом голос, скорее Филимонова, чем Бутерброда. Мила завизжала:

– Не надо!

Опять что-то повалилось, звук был, как от падения тела. Или, нескольких тел.

– Помогите! – взмолилась Мила. – Пожалуйста, хоть кто-нибудь, помогите!

– Иду, – беззвучно прошептал Любчик, готовясь сделать шаг. Не самый простой из тех сотен тысяч, а может миллионов шагов, что он уже прошел. Однако он не успел. Входная дверь распахнулась, как от взрыва, Забинтованный влетел в бунгало. Он тяжело дышал, в правой тускло поблескивал револьвер, пальцы на рукояти казались белыми.

– Эй, вы! – выкрикнул Бинт. В полумраке он не разглядел Любчика, притаившегося с ножом за дверью. Любчик не колебался ни секунды. Он взмахнул рукой, как метатель молота, метя Забинтованному между лопаток и вложив в удар всю силу, ненависть, и страх. Старая половица скрипнула, Бинт резко обернулся, и пронзительно завопил. Любчик подумал, что этот вопль, наверное, будет приходить к нему впоследствии по ночам, если, конечно, каким-то чудом удастся выжить. Кулак с зажатым лезвием пошел вниз, неотвратимо, как копр.

* * *

Когда Филя и Бутерброд отправились в бунгало, Забинтованный остался снаружи. Он, как и обещал, занялся уборкой, действуя, правда, как неисправный автомат. Мысли в голове путались, он туго соображал, и был рад этому. Спрятав пустые бутылки под крыльцом, Забинтованный собрал нарды и, сунув коробку под мышку, подволакивая ноги, побрел к джипу. По пути его догнали вопли Филимонова, грозившегося кого-то убить. «Должно быть мента», – предположил Бинт, удаляясь. И покачал головой. К счастью, по мере удаления от домика эти нехорошие звуки потонули в гуле прибоя.

– Вот и ладно, – сказал себе Забинтованный, открывая дверцу джипа, оставленного почти на краю обрыва. – Не мое это дело.

Спрятав коробку с нардами в отделение для перчаток, и жмурясь на солнце, он устроился в тени, присев на широкую подножку внедорожника. Ветерок нес с моря прохладу и Забинтованный с удовольствием подставил ему лицо, прислушиваясь к шлепкам далеких волн и крикам рыскающих в поисках добычи чаек.

«Не мое дело, – повторил Забинтованный, и почувствовал себя спокойнее. Вытащил из кармана непочатую пачку «Явы» и одним движением лишил целлофановой упаковки. – Мое дело – сторона. Всегда сторона», – добавил он, и помрачнел.

Запрокинув голову, он посмотрел в бездонное голубое небо. Белые кляксы облаков, появляясь с севера, из-за гор, быстро пересекали небосклон, сливаясь на юге в одну сизую полоску, словно нарисованную параллельно горизонту. Сделав несколько глубоких затяжек, Забинтованный выбросил сигарету и прикрыл глаза. Как только веки сомкнулись, водка, полдень и свежий воздух сделали свое дело – Забинтованный задремал.

Незаметно небо из бирюзового стало стальным. Из низко надвинувшихся туч стегнули косые струи дождя. Забинтованный оказался в воде. Море вздыбилось высоченными злыми волнами, ветер срывал с гребней пену и бросал Забинтованному прямо в лицо, сбивая дыхание. Легкие изнемогали от недостатка кислорода, а вместе с ними все тело. Он греб, что есть сил, но отлив был значительно сильнее. Крутые барашки заворачивались все чаще, из-за грозного гула и яростного шипения шторма он, кажется, совершенно оглох. Забинтованный ежеминутно оборачивался, словно пилот поршневого истребителя времен второй мировой войны и, завидев догоняющую волну, нырял, переходя с кроля на брасс. Как только рокочущий вал прокатывался над ним в вихре брызг, он снова принимался неистово грести саженками. Греб до судорог в мышцах и опять подныривал, спасаясь от очередного вала. Это не могло продолжаться долго. Как ни старался Забинтованный, его неумолимо относило в открытое море. Полоса спасительного берега, которую он еще видел, когда шторм позволял, становилась все тоньше, грозя вот-вот раствориться за серо-белой пеленой. Забинтованного охватила паника, тем более простительная, если учесть, что никаким Забинтованным он больше не был. А был Димкой Шатохиным, подростком девяти лет отроду, отправившимся на море в компании закадычного приятеля, одноклассника Витьки. Одним солнечным июльским днем. Правда, синоптики обещали бурю на вечер, и вроде бы, даже поступило штормовое предупреждение. Но, кто слушает радио в девять лет?

Июль 73-го выдался необыкновенно жарким, солнце жалило побережье нещадно на протяжении почти трех недель, и можно было предположить, что, когда погода переменится, стихия разыграется не на шутку. Как только атмосферное давление упало до критического уровня, так и случилось. Буря налетела внезапно. Небо почернело так быстро, словно на него выплеснули из банки тушь, и только что невозмутимо дремавшее море вскипело тысячами холодных гейзеров. Шквалистый, ураганный ветер завыл тысячей злых голосов. В общем, побережье, только что напоминавшее рекламную открытку, с поразительной быстротой обратилось апокалипсической картиной.

Конечно, и приятели немного заболтались, упустив стремительное наступление непогоды. Шторм застал их врасплох, метрах в двухстах от берега, верхом на неустойчивом водном велосипеде.

Разжиться которым им не составило большого труда. Отец Витьки работал завхозом на базе отдыха, дубликаты ключей хранились дома. От лодочной станции, в том числе. Остальное же было делом техники.

На высокой волне велосипед заскакал, как необъезженный мустанг, взлеты чередовались падениями в ежеминутно разверзающиеся пропасти. Как и следовало ожидать, он скоро перевернулся, приятели кубарем полетели в воду. Вынырнули, фыркая и отплевываясь. «К берегу!» – крикнул Витька. Это и без него было ясно, другой вопрос, как? Волны немедленно разбросали приятелей, и Витька исчез из поля зрения. Димка покричал, да бестолку. Он поплыл к берегу (туда, где по его расчетам должен был быть берег), отчаянно работая руками. Но, море цепко держало его. Вскоре он окончательно выбился из сил. Перед глазами поплыли темные круги, ноги стали свинцовыми грузилами, и теперь тянули на дно.

«Ты нашшш!» – злобно шипели волны, совсем недавно такие ласковые.

«Мама! Я сейчас потону!», – с парализующим ужасом понял Димка, и, вероятно, что так и случилось, если бы не чья-то крепкая рука, тисками сжав предплечье, потащила его к берегу. Почти ослепленный солеными брызгами Димка с невероятным облегчением узнал старшего брата. Как тот очутился на берегу, как разглядел терпящий бедствие экипаж катамарана и рванул на выручку, Димке оставалось догадываться. В тот момент было не до вопросов, потом их стало некому задавать.

«А мне так важно это знать», – пробормотал во сне Забинтованный и всхлипнул.

В море он повис на брате тяжестью пушечного ядра. Последние силы испарились, как только пришла помощь. Теперь их жизни зависели от брата целиком. Правда, он был необыкновенно силен. Старшие братья почти все такие, когда вам девять, а им семнадцать.

Дальнейшее выпало у Димы из памяти, только рокот прибоя, визг ветра и рука старшего брата, то тянущая, то толкающая к поверхности. Потом они неожиданно очутились на гальке. Волны тяжело ухали за спиной, откатывались, шипя, поднимались, заворачиваясь, и снова лупили в берег так неистово, словно возненавидели сушу. Брат что-то крикнул, но Дима ничего не расслышал. В ушах перекатывалась вода, да и в желудке тоже. Он успел нахлебаться. Дима хотел подняться, и упал на правую руку. В следующее мгновение его буквально вывернуло наизнанку.

– Витька где?! – прямо в ухо завопил брат.

– Там, – Димка повалился ничком, махнув назад, туда, где гремело и бушевало море.

– Ползти можешь?

– Попробую, – промямлил Дима. Крупные капли дождя бомбардировали спину, но он почти ничего не чувствовал.

– Дуй наверх, к кустам! – приказал брат, и это были его последние слова.

Шлепнув Димку по заднице, очевидно, чтобы придать ускорение, старший брат побежал навстречу прибою. Димка даже его шагов не услышал. Уж очень ревел ураган. Брат прыгнул в море, выбрав интервал между двумя волнами, вынырнул метрах в десяти от берега и поплыл, размашисто работая руками. Димка поднялся на четвереньки и, как было велено, пополз к деревьям, подальше от разгулявшейся стихии. Кто-то подал ему руку, кто-то взывал о помощи, требуя спустить на воду лодку со спасателями. Но, не было ни спасателей, ни лодки. Впрочем, а что они могли сделать? Кто-то еще видел среди волн две головы, кто-то уже не видел ни одной. Это было как со стаканом, падающим на пол у всех на виду. Он еще есть, короткое мгновение, он еще не брызнул осколками…

– Прости, брат, – всхлипнул сквозь дрему Забинтованный, – лучше бы я за тобой поплыл. Лучше бы море нас обоих забрало…

Брызнула осколками Димина жизнь.

Последовавшие затем события стали прокручиваться, как бобина с пленкой в старом кинопроекторе. Отчуждение отца, который молчал, но не мог простить. Истошные вопли матери Витьки, чье изувеченное волнами тело море отдало, наигравшись, на третьи сутки, прибив к камням мыса Меганом, под старой Генуэзской крепостью. Брат же исчез бесследно. Лютый шторм, разыгравшийся в последних числах июля 73-го года, забрал его навсегда.

– Лучше бы мне… – сквозь сон пробормотал Забинтованный. Из глаз текли слезы, не пьяные, скорее похмельные. – Лучше бы…

– А ну, сюда! – заревел искаженный яростью мужской голос, в нем не было ничего человеческого. Завизжала женщина:

– Не надо!

Забинтованный встрепенулся, не понимая, где находится. Крики летели издалека. Он открыл глаза.

– Брат?! – позвал Дима, но никакого брата, конечно же, не обнаружил. А обнаружил себя, мокрого от пота и уже почти протрезвевшего, примостившимся на широкой подножке джипа.

– Помогите! – взмолилась женщина. – Пожалуйста, хоть кто нибудь, помогите!

Ее вопль, полный муки и отчаяния, вывел Забинтованного из полузабытья. Он стегнул его, словно бичом.

Забинтованный подхватился, нырнул в джип, вынул из-под сиденья большой старый револьвер и, спотыкаясь, бежал к домику.

– Я иду! Иду!

* * *

– Эй, вы! – выкрикнул Бинт, очутившись в бунгало. В полумраке он не заметил милиционера, который освободился и теперь стоял за дверью. Бинт вообще позабыл о пленнике, думая о несчастной женщине и отморозках, с которыми до сих пор кантовался. «Сделай это! – твердил голос, очень похожий на брата. Такой, каким он его запомнил, ведь прошло немало лет. – Сделай хотя бы раз в жизни что-то, за что не будет стыдно».

«За что меня убьют?» — спросил Бинт. Брат смолчал. Любчик шагнул из полумрака, с занесенным над головой тесаком. Старая половица скрипнула, Дима обернулся, и пронзительно завопил, потому что понял – настал конец. Кулак с зажатым лезвием пошел вниз, неотвратимо, как копр, заколачивающий сваи. Сталь пробила одежду, уйдя в спину по рукоять. Крик оборвался хрипом. Любчик хотел выдернуть клинок, но, не тут-то было, лезвие застряло. Забинтованный выронил револьвер. Потом его колени подломились, как солома. Он повалился на ковер ничком. Перекатился на спину, выгнувшись дугой. Он все силился что-то сказать Любчику, но во рту была кровь. Слишком много крови. Да и Любчик бы не стал слушать.

* * *

– Что там, бля, за херня? – спросил из спальни Филимонов.

Низко наклонив голову, словно бык, Любчик перепрыгнул подрагивающее тело Забинтованного. Его первой целью был револьвер, выпавший из руки Забинтованного. Бог создал людей, мистер Кольт сделал их равными, любят повторять американцы. Любчик ничего не имел против. Револьвер, в создавшейся ситуации, он бы, пожалуй, предпочел Библии. Однако, он не успел схватить оружие, в проеме двери лицом к лицу столкнувшись со Шрамом. Из одежды на Филе был только розовый ребристый презерватив, каким-то образом надетый на толстый, как заварное пирожное член.

– Мусор! – выдохнул Филя, и его брови поползли наверх.

– Ублюдок! – заревел Любчик, выбрасывая вперед колено. Удар пришелся в пах. Шрам подавился криком, согнувшись пополам и чуть не потеряв глазные яблоки. Толчок развернул его боком к противнику.

– Получи! – Любчик повторил прием. Его похожее на тыкву колено снова пошло в ход, поразив Филимонова в бедро. Что-то громко хрустнуло, Филя упал на стул, разлетевшийся на куски. Любчик бы мог поклясться, что и после падения Филимонов улыбался. Скорее всего, это была гримаса боли, от которой милиционера пронзило холодом.

Как иногда случается в драках, Любчик почувствовал себя отчасти сторонним наблюдателем. Он, естественно, понимал, что находится в бунгало. И, вместе с тем, словно парил где-то далеко, следя за событиями, будто они были телевизионной трансляцией. Это не было раздвоением личности, скорее, результатом стресса. Опасность должна была обострить чувства. Так, в общем-то, и случилось-то. Но одновременно она покоробила зеркало, роль которого выполняет сознание. Кода из спальни выбежал Бутерброд, Любчик атаку проморгал. Молодчик легко оторвался от пола и полетел на Любчика, выставив вперед ногу.

«Как в невесомости», – в изумлении подумала Мила, вспомнив телерепортажи с борта космических кораблей типа «Союз».

«Прямо Хонгильдон из фильма про узкоглазых», – промелькнуло у Любчика в мозгу, прежде чем показавшаяся чугунной пятка настигла солнечное сплетение. Любчик наверняка очутился бы на земле, если бы не дверной косяк, в который он врезался с оглушительным треском. Сосновая коробка треснула. С потолка посыпалась штукатурка.

– Уф! – выдохнул Любчик, сомневаясь, на месте ли теперь желудок.

– Кия! – истошно завопил Бутерброд и саданул Любчика под колено. Лейтенант зашатался, как ствол под секирой лесоруба. Но, выстоял.

– Ах, ты ж паскуда, – пробормотал Любчик. Ярость, которую Забинтованный притушил своей кровью, полыхнула бертолетовой солью. – Выблядок, на х…

Бутерброд выбросил кулак, как из пращи. Тот с сухим треском поразил подбородок лейтенанта. Из рассеченной губы брызнула кровь. Любчик схватился за лицо. Мгновенно сократив дистанцию, Бутерброд выдал первоклассную связку, поочередно достав солнечное сплетение, живот и челюсть Любчика.

– Уф! Уф! Уф! – при каждом попадании Любчик вздрагивал. Последнее лишило его нескольких зубов. Он сплюнул. Слюна была обильная и кровавая. Часть ее повисла на подбородке, часть запачкала воротник. – Шволось, шучара! – голос был обиженным, тонким, и не согласовывался с медвежьими габаритами милиционера. Ведь он был на голову выше Бутерброда и килограмм на пятьдесят тяжелее. – Ну, вше!

– Кия! – опять закричал Бутерброд и, продемонстрировав растяжку a-la Ван Дамм, подъемом стопы заехал Любчику в ухо. Лейтенант потерял равновесие, врезался в тумбу с телевизором и опрокинул ее. Трубка лопнула, посыпались осколки. Бутерброд сделал подсечку, и, на этот раз Любчик устоял чудом. Пока милиционер раскачивался, Бутерброд нанес еще несколько ударов. Один из них, совершенно убийственный апперкот, который другого бы свалил наповал, отбросил Любчика к двери.

– Убью шуку, – бормотал разбитыми губами Любчик. Он, конечно, старался не остаться в долгу. Он разил кулаками налево и направо, каждый раз попадая в пустоту. Бутерброд ловко уклонялся, совершенно безнаказанно жаля могучее тело лейтенанта. Из рассеченной брови Любчика капала кровь, он почти ничего не видел.

«Сука! Как мамонта меня забивает!» – с отчаянием думал Любчик, едва не плача от бессильной ярости. Развязка наступила неожиданно.

Бутерброд увлекся атакой, как матадор красной тряпкой на корриде. После болезненного удара в печень Любчик упал на одно колено. Бутерброд, пританцовывая, собрался уложить его локтем между лопаток, когда Любчик почти вслепую махнул рукой, и поймал ноку противника.

– Ешть! – Крикнул милиционер. Это было хотя бы что-то. Он впился в добычу, как утопающий в спасательный круг. Бутерброд попытался освободиться, но ступня словно угодила в капкан. Тогда он запрыгал на одной ноге, молотя Любчика, куда попало. Удары были болезненными, но утратили силу с исчезновением точки опоры. В конце концов, оба упали. Бутерброд очутился под Любчиком, обрушившимся сверху тяжестью могильной плиты. Вскоре Любчик уже сидел на противнике верхом, держа за уши и раз за разом печатая затылком о пол. Бутерброд что-то выкрикивал, звал на помощь Забинтованного и Шрама, а потом, кажется, молил о пощаде. Любчик ничего не слышал. Миле Сергеевне, наблюдавшей расправу из спальни, милиционер представился озверевшим от голода орангутаном,[32] а череп Бутерброда – единственным на острове кокосом. Сначала у Милы запершило горло, через секунду ее захлестнул смех. Хохот получился откровенно истерическим, из глаз брызнули слезы.

«Прекрати истерику, идиотка», – приказала себе Мила Сергеевна, но даром. Буквально покатываясь со смеху, она упала на колени, схватившись за голый живот. Когда же Мила, наконец, опомнилась, обстановка в гостиной кардинально переменилась.

* * *

Чудовищный удар в пах оглушил, но не прикончил Филимонова. Шрам с головой погрузился в море, которое называлось Болью. Оно было угольно черным и бескрайним, одновременно, каким-то загадочным образом, концентрируясь в низу живота и мошонке. Крик застрял в горле, как кость, Шрам подавился им, и какое-то время только хрипел. Его стошнило на ковер, но потом он все же вынырнул на поверхность. Яйца, он очень надеялся на это, были на месте и целы. Руки и ноги тоже. Задыхаясь, Шрам приподнялся на локте, чтобы оглядеться. У двери в спальню истерически хохотала Мила.

«Абзац сучке. Мозгами тронулась».

Посреди комнаты, верхом на Бутерброде сидел проклятый мент, и колотил его головой так, будто собирался проломить пол. Виталик извивался и даже царапался, что мента, похоже, не смущало. Сопротивление переходило в конвульсии, Филимонов это сразу заметил. Закусив губу, чтобы преодолеть пожар в паху, Филя не без труда поднялся. Шагнул к лейтенанту со спины и, что есть мочи, залепил обеими ладонями по ушам. Любчик моментально потерял интерес к голове Бутерброда, схватившись за свою, как солдат после контузии. Добавив лейтенанту ребром ладони в основание черепа, Шрам потянулся к перевернутому торшеру, легко оборвал провод, и захлестнул на шее Любчика. Но, как до него Бутерброд, он недооценил физической силы лейтенанта. Любчик, вместо того, чтобы отдать концы в удавке, схватил Филимонова за волосы и ловко перебросил через голову. Оглушенный Шрам оказался на полу с обрывками удавки в руках.

– Долбанные китайцы! – взвизгнул он, перекатываясь через плечо, чтобы увернуться от лейтенанта, прыгнувшего сверху, как это принято в американском реслинге. Любчику все же удалось достать Шрама ногой. Сапог, врезавшись в ребра, отбросил Филю на несколько метров. «Пипец!», мелькнуло у Шрама, но его спасло вмешательство Бутерброда, чьим затылком, очевидно, можно было дробить уголь в карьере.

Издав нечленораздельный, абсолютно дикарский вопль, Бутерброд прыгнул милиционеру на спину и повис там, как пантера на буйволе. Шрам получил передышку. И еще шанс. Возможно, последний. С мусором было пора кончать.

* * *

В глазах Милы Сергеевны еще стояли слезы, последствие дурацкой истерики. Когда она, наконец, опомнилась, то сообразила, что милиционеру конец.

Любчик метался по гостиной, ломая мебель. У него на шее, словно зловещее растение-паразит, висел Бутерброд. Лицо Любчика посинело, из горла рвались булькающие звуки. Пальцами левой руки лейтенант пытался ослабить безжалостный захват. Правой он отмахивался от Шрама, который все равно бил на выбор: по корпусу, по голове, по ногам. Положение Любчика было отчаянным, и ухудшалось с каждой секундой. Все шло к тому, что бандиты вот-вот возьмут вверх. Наверное, Любчик тоже понимал это. На глазах у Милы он предпринял иступленную, возможно, последнюю попытку вырваться. Прыгнув спиной вперед, милиционер буквально припечатал Бутерброда к шкафу. Дверца сорвалась с петель. Виталик охнул, но не разжал ключа. Любчик неистово замотал головой, тараня чугунным затылком скулы и нос мучителя. Из ноздрей Бутерброда хлынула кровь, губы превратились в рваную линию.

– Филя?! – заорал он, захлебываясь. Любчик напряг мышцы, готовясь перебросить наездника через холку, словно ковбоя на родео. Мила услышала сухой треск, с которым лопнула рубашка лейтенанта.

– Сука! – завизжал Филимонов, всаживая кулак Любчику в печень. Ноги лейтенанта подогнулись, и он начал оседать. Словно снеговик-великан, добитый солнечными лучами. Их головы оказались на одном уровне. Воспользовавшись этим, Шрам тут же боднул милиционера лбом. Мыча, Любчик выбросил вперед обе руки и поймал Филимонова в объятия, не смотря ни на что остававшиеся медвежьими. Филимонов завращался угрем, награждая противника тумаками. В пылу последовавшей ожесточенной борьбы Шрам оказался к противнику спиной. Бутерброд, очевидно, постепенно восстанавливал силы. Все трое, словно зловещий тяни-толкай, раскачиваясь и кряхтя, медленно кружили по гостиной. Потом милиционер повернул голову, и они с Милой встретились глазами. Рот Любчика открывался, будто у выброшенной на берег рыбы, окровавленные губы выдавили одно единственное слово:

– Помоги!

Сбросив оцепенение, Мила Сергеевна подалась вперед. Как в руке оказался тесак, при помощи которого Бутерброд разрезал липучку, она так до конца и не поняла. Выставив перед собой клинок, как средневековый копейщик, Мила пересекла спальню. Филимонов, задыхавшийся в объятиях Любчика, заметил опасность, когда было поздно. Он, вероятно, мог попробовать защититься ногой, если бы не ее глаза. Безумные, огромные, бездонные. В которые он рисковал провалиться.

– Сука! – выкрикнул Шрам перед тем, как внутренности обожгло огнем. – А, блядюга! Печет!

Это были его последние внятные слова, сменившиеся воем, когда Мила всем телом повисла на рукояти, вспоров его от солнечного сплетения до паха. Из страшной раны посыпались внутренности. Любчик оттолкнул Шрама и тот повалился прямо на Милу.

– Пошел вон, ублюдок! – взвизгнула Мила. – Слышишь, пошел вон!

Любчик стряхнул с себя Бутерброда, подхватил с пола увесистую ножку от рассыпавшегося на части стола, врезал по стриженой голове. Потом еще и еще раз. Он не остановился, когда треснул череп, съехала кожа, и вытекли глаза.

– Хватит, – в конце концов, взмолилась Мила. – Перестань! Слышишь? Прекрати! Он сдох! Сдох!

Она отступила в сторону, с ужасом глядя на трупы. На ней не было никакой одежды, однако, это ничего не значило. Любчик выпустил запачканную кровью, с прилипшими волосами ножку и остался стоять, раскачиваясь.

– Хафатюга френоф, – пробормотал Любчик и всхлипнул. Разбитые губы распухли, сделав лицо неузнаваемым. Какое-то время оба молчали, потом Мила нарушила тишину:

– Ты в порядке?

Он посмотрел на нее, явно не понимая. Потом попробовал улыбнуться:

– Ф офуфенном форядке, фамочка.

– Надо вызвать подмогу, – сказала Мила. – Они скоро вернутся.

– Аха, – согласился Любчик. Он продолжал пошатываться. Ее испугало это.

– Ты не ранен? – с тревогой повторила Мила.

– Фивот… – пожаловался Любчик, прижимая руку к печени. – Бофит… – и, неожиданно, тяжело упал на оба колена. Так, что закачался пол.

– Вот черт! – воскликнула Мила.

Глава 7

ЧИСТИЛЬЩИК ИЗ СТОЛИЦЫ

В Перевальном Андрей, заметив дорожный указатель, отправляющий туристов любоваться какими-то Красными пещерами, поинтересовался у Рыжего, не те ли то пещеры, где с 91-го скрываются опальные члены КПСС.[33]

Что-то вроде Аджимушкая[34] сегодня?

– Фильтруй базар. – Посоветовал Рыжий. – Люди там за Родину умирали.

Некоторое время ехали в молчании.

– Как в море водичка? – спросил Бандура, угнетаемый игрой в молчанку, устроенной «милиционерами». Чем наряднее становилось вокруг, тем мрачнее казались попутчики. Предчувствие скорой беды охватило Андрея, но он, как мог, скрывал возникшие опасения за ширмой показной беспечности. – Купаться не пробовали, мужики?

При слове «мужик» «китаец» поджал губы, Рыжий замотал головой.

– Ясно, – сказал Андрей. – Когда у моря живешь, то ценить и в голову не приходит. – Он осекся, подумав о Кристине.

– Ты сюда купаться приехал? – враждебно осведомился Ногай.

– А я думал, ты немой, – парировал Андрей. Поймал злобный косяк черных, похожих на разрезы глаз и отвернулся, принявшись изучать Чатыр-даг, чей выточенный тысячелетними усилиями природы каменный пик буравил облака титаническим обелиском. Чтобы разглядеть вершину с парой орлов, издали казавшихся черточками, довелось вывернуть шею. Посмотрев налево, Бандура присвистнул. Гигантские глыбы, разбросанные по южному отрогу Демерджи, выглядели величественными, зловещими и, вместе с тем, нереальными. Как будто их дорисовали грифелем.

– Камни Гингемы, – пробормотал Андрей, на которого заколдованные злой волшебницей камни из сказки Волкова в детстве произвели неизгладимое впечатление.

– Чего ты сказал? – спросил Рыжий.

– Ничего.

У смотровой площадки стояли красные экскурсионные «Икарусы». У родника выстроилась очередь.

– Воды бы, – сказал Бандура.

– На точке напьешься, – буркнул Рыжий.

Вскоре перед ними простерлась широкая долина, огромный зеленый треугольник, основанием к морю. Оно виднелось на горизонте, в виде сливающейся с небом полосы.

– Море, – вздохнул Андрей, поддавшись целой гамме чувств, знакомых каждому, кто видит море главным образом на картинках или экране телевизора.

Окрестности Алушты оказались бесконечными виноградниками. Потом утыканные столбами с лозой поля отступили, вытесненные палисадниками частного сектора, кое-где разбавленного хрущевками. Они были в Алуште.

На кольцевой автомобильной развязке Ногай свернул направо, дорога пошла в гору. Оставшиеся слева городские кварталы были застроены типовыми, по-советски унылыми панельными многоэтажками, выглядевшими привлекательно благодаря живописному рельефу. Суша застывшими волнами скатывалась к морю. У самого берега теснились серые корпуса пансионатов, Андрею они напомнили очередь. В просветах между крышами синела поверхность воды, исчерканная многочисленными барашками. От причала отвалил теплоход, на верхней палубе стояли туристы.

По мере того, как «БМВ» карабкалась в гору, панорама города-курорта отступала назад. Справа и слева снова потянулись виноградники, разбитые на крутых склонах.

– Долго еще? – спросил Андрей.

Рыжий хотел ответить, но не успел – на поясе чирикнула рация. Встрепенувшись, он поднес трубку к уху:

– Да, – сказал Рыжий, – Встретили. Уже за Алуштой тулим. – Он слушал примерно минуту. – Понял, Леня. Ни х… себе. Ну и дела… Понял, сделаем.

* * *

– Понял меня или нет?! – цедил в рацию Витряков. Его палец нервно подрагивал на кнопке, будто та была спусковым крючком. – Планы поменялись, Рыжий. Давай, короче, на старую дорогу, найди, б-дь на х… место, и кончай пидера. Камнями забросай, и сюда. Как понял меня, прием?!

– Понял, – донесся сквозь вихрь статических помех немного растерянный голос Рыжего. – Понял, Леня, сделаем.

Оборвав связь, Витряков повесил на пояс рацию и еще раз осмотрел бунгало.

Картина была ужасной и даже Лене, невпечатлительному по натуре и навидавшемуся всякого, было не по себе. Оба телохранителя Бонифацкого, Белый и Желтый, прозванные так соответственно цветам кимоно, которые они таскали на тренировках, стояли с вытянувшимися, зелеными физиономиями.

– Идите, б-дь на х… проблюйтесь, – со сдержанной злобой посоветовал Витряков.

Боник, только заглянув в хижину, предпочел остаться снаружи, и теперь бледный, как смерть, курил на крыльце.

«Слизняки», – Витряков отступил на шаг, споткнулся о ногу Забинтованного и едва не растянулся на полу. Доски лоснились от крови и казались скользкими, как каток. Громко выматерившись, Леня переступил через труп. Забинтованный лежал ничком, уткнувшись лбом в пол. Из его спины, словно мачта, торчала рукоять складного ножа, украшенная изображением пантеры. Поза не оставляла сомнений в том, что убийца застал жертву врасплох. Покойник буквально плавал в крови.

«Из доходяги кровяхи натекло, – боров, б-дь на х… отдыхает», – отметил Витряков, не спеша переворачивать тело. Холодная ярость притупила в нем чувство тошноты. Ступая осторожно, чтобы не запачкаться, он двинулся в дальнюю часть гостиной. Окна оставались зашторенными, в комнате царил полумрак. Под ногами скрипели осколки, повсюду царил невероятный разгром, свидетельствовавший о жестокости схватки, судя по всему, проигранной людьми Витрякова вчистую.

Бутерброд валялся за развалившимся плательным шкафом, подвернув голые волосатые ноги. Из одежды на нем была только задранная до груди майка и черные акриловые носки. Один целый, второй с дыркой, из которой выглядывал большой палец.

– Что тут за херня случилась, а? – пробормотал Леня. – Это, б-дь, на х… кто такой?

Он не сразу узнал Бутерброда. Синее, изуродованное лицо больше напоминало маску. Левый глаз был выбит и висел на длинной розовой прожилке. Орудие убийства, буковая ножка от стола, с прилипшими на ней волосами, валялась в метре от тела.

– Пипец…

Филимонова он обнаружил последним. Шрам тоже был раздет догола, поперек его тела громоздилась опрокинутая кем-то этажерка. Лицо Фили застыло маской страдания и ненависти. Живот был вспорот от солнечного сплетения до паха. Из страшного разреза белесыми колбасами торчали кишки, часть вывалилась наружу. Наклонившись, Витряков приподнял этажерку, и тут ему бросился в глаза презерватив на пенисе покойника. Картина понемногу прояснялась. Распрямившись, Леня заглянул в спальню, оценил скомканные простыни на двуспальной кровати, принюхался. Бунгало пропахло кровью и смертью, но в спальне чувствовался и другой запах. Теперь Витрякову все стало ясно. Ну, или почти все. По пути на крыльцо он притормозил у распростертого на полу Шрама и, не сдержавшись, несколько раз саданул ногой.

– Надеюсь, падло, ты хоть натрахался, б-дь на х… напоследок. Перед тем, как отдать концы.

Привлеченный криками, Бонифацкий посмотрел на него в смятении, подумав, что у Витрякова сорвало крышу. «Неудивительно», – подумал Бонифацкий. Лично он и не собирался заходить в комнату, где, похоже, уже окоченевший милиционер теперь единственным выглядел вполне пристойно.

– Леня, что здесь было? – спросил Бонифацкий, когда Витряков остановился на крыльце, яростно массируя виски, чтобы прогнать плывущие в глазах темные пятна.

– Что было? – повторил Витряков треснувшим голосом. – Что было, б-дь на х… – ему сейчас больше всего хотелось схватить Боника за шиворот и до изнеможения возить носом по кровавым лужам. – Я тебе, б-дь на х… скажу…

Бонифацкий, почувствовав угрозу, отшатнулся.

– Я тебя, б-дь, насчет суки предупреждал, что ее давно пора кончить?! Я тебе говорил, б-дь на х… или нет?

– А при чем тут она? – глотая буквы, выпалил Бонифацкий.

– При чем?! Я тебе скажу, при чем?!

Белый и Желтый наблюдали за сценой издалека. Заметив это, Витряков попытался взять себя в руки.

– Без нее бы второй мусор не управился бы. Эти клоуны ее пялили. – Очевидно, речь зашла о покойных. – Пока они ее драли, мусор порезал веревки. Потом они их пришили. Как? Это уже нюансы.

– Что же теперь делать?

– Надо подымать братву. Пока жирный мент и твоя сучка, Вацик, до телефона не добежали. Добегут, б-дь на х… – договаривать не имело смысла. Боник и сам все понимал:

– Белый, Желтый! Сюда! – приказал он. – Живо, принесите телефон.

* * *

– Сворачивай на старую дорогу. – Рыжий обернулся к Ногаю, ломая голову над тем, как бы подать незаметный знак.

– Какого хрена мы там забыли? – удивился Ногай.

– Леня сказал, – отрезал Рыжий. – Задолбал вопросами.

Ногай, ворча, подчинился. Они спустились ярусом ниже, вскоре очутившись на старой крымской дороге, оказавшейся узкой лентой асфальта, кое-где треснувшего вследствие оползней. Дорога то извивалась прямо над берегом, то забиралась в горы, ныряла в балки и опоясывала холмы с разбитыми виноградниками. Кое-где по пути попадались выкатившиеся на асфальт глыбы, последствия недавних камнепадов, которые приходилось объезжать.

– Притормози-ка тут, – попросил Рыжий. «БМВ» еле ползло, преодолевая участок, где асфальт осел в вымытую дождями яму.

– Зачем? – удивился Ногай.

– Надо отлить.

– Перебиться слабо?

– Не гони.

«БМВ» выехало на гравий. Ногай заглушил мотор. Рыжий первым выбрался из салона. Бандура последовал за ним, радуясь возможности размяться. Потянувшись так, что хрустнули суставы, он спустился по насыпи, вызвав миниатюрный камнепад.

– Ты куда это собрался? – спросил сверху Рыжий. Он заметно нервничал, это было очевидно.

– Отгадай с трех раз. – Стоя спиной к дороге, Андрей расстегнул ширинку.

Насыпь переходила в дно обширной котловины, заваленной нагревшимися на солнце валунами. Тут, в низине, слегка отдающий можжевельником воздух казался плотным, как жидкость и, вместе с тем, сухим. Тут не чувствовалось дуновения ветерка, сюда не долетал шум прибоя. Метрах в ста пятидесяти котловина заканчивалась угрюмой, испещренной трещинами скалой, настоящим когтем окаменевшего дракона, собравшегося процарапать небеса. На почти отвесных склонах каким-то образом росли деревья. Серые промоины, следы ручьев и камнепадов, напоминали морщины, избороздившие лицо старика.

«Мрачное место, – мысль пришла неожиданно, и заставила сжаться сердце. – Подходящее, чтобы избавиться, например, от трупа».

«Чьего?»

Андрей не знал, что произошло раньше: дыбом поднялись волосы, или все же сначала за спиной лязгнул затвор. Он замер с расстегнутой ширинкой.

– Выссался? – осведомился Рыжий. – Стой, падло, где стоишь.

* Ты чего? – вымолвили одеревеневшие губы. Подсознание уже было в курсе: «Меня сейчас убьют».

– Ага, и руки держи на виду.

Андрей попробовал медленно обернуться. Этого ему не позволили:

– Не рыпайся, Гондурас.

Теперь, когда он не мог пошевелиться, организм сам каким-то образом переключился на уши. Слух стал чрезвычайно острым. Андрей мог поручиться, что «милиционеры», у него за спиной, обменялись взглядами. Рыжий показал стволом пистолета в сторону хаотического нагромождения валунов у центра котловины.

– Там, – прошептал Рыжий. – Чтобы без шума.

– Двигай вперед, – громко сказал Ногай. Бандура осторожно переставил ногу. Посыпались вниз мелкие камешки. В следующее мгновение он уловил завывание мотора машины, преодолевающей подъем. Звук приближался, Андрей бы сказал, что его издает отечественный автобус вроде «ЛАЗа». По горным дорогам они вечно ползают с распахнутыми дверцами моторных отсеков, что, впрочем, не очень-то помогает уберечь двигатель от перегрева.

– Б-дь, – одними губами сказал Рыжий. – Автобус. Подожди.

«Это шанс», – мелькнуло в сознании. Примерно на середине второго слова он уже летел кубарем под откос, рискуя свернуть шею, либо размозжить голову о валун.

– Стой, сука! – завопил Рыжий. – Ногай, не стреляй!

Буквально через мгновение Андрей очутился на дне котловины. Кажется, он поцарапался о колючки и порвал штанину, несущественная плата по сравнению с пулей в животе или переломанными ногами. «Милиционеры» спускались по склону, ставя ступни боком, чтоб не сорваться. Оба были вооружены. Потом Рыжий поскользнулся и, громко матерясь, проехал метра три на заднице. Ногай замер, прицеливаясь.

– Нет, дебил! – крикнул Рыжий. Судя по звуку, автобус был как раз над ними, невидимый за зарослями шиповника у обочины.

Поскольку не было никакой гарантии, что Ногай послушается приказа, Андрей метнулся в сторону, и понесся среди валунов, постоянно петляя и пригибаясь на ходу. Он был на середине котловины, когда Рыжий и Ногай достигли дна. Пока никто не стрелял, видимо, автобус еще был неподалеку.

Оставаясь неуязвимым и очень радуясь этому обстоятельству, Андрей вскоре был у противоположного склона выбоины, одновременно являвшегося южным отрогом той самой, напоминающей коготь скалы, что заинтересовала его десять минут назад. В запале он принялся карабкаться наверх, но, не тут-то было. Оставленные ручьями промоины, издали казавшиеся морщинами на лице великана, на поверку оказались почти непролазными, заваленными камнями ложбинами. Руслами высохших рек, к тому же, поставленными на попа. Некоторые валуны держались на честном слове, каждое движение рисковало обернуться обвалом.

Андрей пополз, словно паук, сопя от натуги и цепляясь за что попало. Восхождение обещало обернуться фиаско. Через пять минут он уже задыхался и кряхтел, продвинувшись на жалкие метры. Этого времени с лихвой хватило преследователям, чтобы свести на нет заработанную Андреем фору. Рыжий и Ногай одновременно вскинули пистолеты и открыли ураганный огонь. Правда, стрелять довелось, высоко задрав руки. Зато мишень была как на ладони. Пули щелкали в опасной близости от Андрея. Горное эхо подхватило гром выстрелов, повторяя десятки раз на все лады, отчего вполне можно было представить себя на стрельбах армейской роты.

– А город подумал, ученья идут! – закричал Андрей, и, яростно работая ногами, столкнул вниз камень величиной с кухонный телевизор. Валун, набирая скорость, с глухим стуком покатился с горы. Через десять-пятнадцать метров он уже летел в вихре разнокалиберных камней. Андрею показалось, что он обвалил пол горы. Рыжий и Ногай с проклятиями кинулись в разные стороны. Использовав хаотическое отступление противника, Андрей, вместо того, чтобы продолжать взбираться по почти отвесному склону, рванул вниз, держа под углом к проложенному при восхождении маршруту. Когда осела пыль от вызванного им камнепада, он снова бежал через котловину, рассчитывая вернуться к машине раньше «милиционеров». Рыжий с Ногаем, паля на ходу, бежали параллельным курсом чуть левее.

– Отсекай его! – вопил Рыжий. – Отсекай от тачки!

Скоро стало очевидно, что из затеи захватить машину ничего не получится. Тогда Андрей на бегу переменил план. Взял правее и выскочил на асфальт в сотне метров от «БМВ». Дорога была пустынной. Он не увидел ни домов, ни людей. Только проволочный забор, вьющийся по гребню близлежащего холма и многоэтажная башня какого-то недостроенного пансионата свидетельствовали о присутствии цивилизации. Башня располагалась гораздо ниже дороги, возможно, стояла на берегу, отчего были видны только верхние этажи. Десяток этажей, как минимум. Не застекленные окна позволяли просматривать здание насквозь, отчего оно казалось то ли скелетом титанического животного, то ли остовом потерпевшего крушение инопланетного звездолета. В любом случае, мертвый железобетонный колосс диссонировал с живописными окрестностями.

Не долго думая, Андрей перебежал дорогу и устремился к недостроенному пансионату через луг, поросший жесткой, неприхотливой местной травой.

* * *

– Фоходи, – застонал Любчик, – ради Фога! – Он с трудом переводил дыхание. – Фольше не моху.

Мила Сергеевна, вымотавшаяся ничуть не меньше его, замедлила шаг. Если выражение «замедлить шаг» подходило в данном случае. Скорее, они ползли, как мухи. Точнее, Мила волокла на спине лейтенанта, который с трудом переставлял ноги. Любчик висел на ней, как неправдоподобно большой рюкзак.

– Не моху, – хрипя, повторил Любчик. – Фше.

– Потерпи, милый…

В глазах ползали сине-черные кляксы переутомления, пульс ухал под черепом, как прибой при хорошем шторме. Только гораздо чаще. Мила скрипела зубами, но не сдавалась, как настоящая медсестра из-под Сталинграда.

– Держись, Гришенька. Мы с тобой и трех километров не прошли.

На самом деле, они продвинулись на гораздо меньшее расстояние, может, километра на два, в лучшем случае. Но и эта, в сущности, пустяковая дистанция казалась Миле марафонским забегом. Потому что ни один метр не дался ей просто так.

– Фодожди, водная. Я ноф не чуфстфую.

– Я чувствую, что ты не чувствуешь! – выдохнула она. Любчик весил, как хороший супертяж, и ее подошвы 35-го размера проваливались в гальку по щиколотки, словно та была зыбучим песком.

– Тай мне лечь, – попросил Любчик.

– Послушай, – отдуваясь, сказала Мила, – если ты уляжешься, я тебя больше не подниму.

– Фот и ховошо, – парировал Любчик. – Оштафь феня. Фрось. Фышишь?

– Нет уж! – огрызнулась Мила. – Раньше бросать надо было. Еще там, в домике. Так что, заткнись, ладно?! У меня и без твоей болтовни в ушах звенит.

– Ишфини, – прошептал Любчик, роняя голову на грудь. Всхлипнул, как ребенок, и потерял сознание. Мила как раз переставляла ногу, когда он совсем прекратил борьбу. Мышцы не выдержали резко увеличившейся нагрузки, секунду она еще балансировала, надеясь устоять, а потом растянулась на гальке, сильно ударившись лбом. Любчик повалился сверху, оглушив ее, как рыбу динамит. Вспышка боли ослепила Милу перед тем, как земля разверзлась, и ей показалось, что она куда-то проваливается. Потом мир исчез, и она пропала вместе с миром.

* * *

– Ой, доню! – очень знакомый голос, некогда такой родной, а теперь затерявшийся среди самых далеких закоулков подсознания, похоже, звучал в ушах. – Что ж ты такую тяжесть на себя взвалила? Хочешь спину надорвать?

– Бабушка? – Мила открыла глаза, чтобы снизу вверх посмотреть на сухонькую, будто тарань старушку, одетую опрятно, но бедно. – Бабушка?

Старушка опустила тяжелые металлические лейки и ласково погладила Милу по голове.

– Помощница бабушкина, – сказала старушка. – Поставь на землю. На вот, лучше, веник, могилки промети. А я пока «незабудки» полью.

Только теперь Мила сообразила, что держит коромысло с наполненными до краев ведрами, и неподъемная тяжесть давит так, что и шага не сделаешь.

Снова взяв в руки лейки, бабушка медленно двинулась вдоль кладбищенской аллеи. Кисти рук у нее были непропорционально большими, с синими, натруженными венами. «Опять будет спинойвечером мучаться», – подумала Мила и засеменила следом, почти не удивляясь тому, что оказалась на кладбище. На том кладбище, где она сделала первые шаги. Где впоследствии училась читать, рассматривая надписи на обелисках. Где бабушке довелось подрабатывать, ухаживая за могилками, после того, как ее единственная дочь, мама Милы умерла от пневмонии, а зять с утра до вечера пропадал в своем институте, пока не нашел себе другую женщину и съехал, оставив в качестве памяти отчество, которым Миле предстояло пользоваться еще нескоро.

– Что ж ты будешь делать? – вздыхала, бывало, бабушка, наполняя у источника тяжелые, двадцатилитровые лейки. В жизни ей выпало много работать, главным образом, физически. В оккупацию рвать жилы на пилораме, ворочая тяжеленные комли за ущербный паек, львиная доля которого доставалась новорожденной маме Милы. После освобождения от фашистов заниматься тем же до смерти Сталина весной 53-го года, когда ей сделали операцию, удалив три четверти желудка. Да и потом, на овощной базе разнорабочей. Свободное от сеток с овощами время, сколько ее помнила Мила, бабушка проводила на кладбище, прибирая могилки, чтобы получить еще от трех до пяти рублей в месяц. Совсем нелишних рублей, в особенности с тех пор, как Мила осиротела.

Пока бабушка таскала воду, чтобы полить растущие на могилах цветы, или вытирала пыль с надгробий, пока полола или подметала опавшую в ноябре листву, пока расчищала сугробы зимой, маленькая Мила крутилась неподалеку, потому что больше ее оставить было все равно не на кого, а деньги на пропитание с неба не падали.

Итак, юная госпожа Кларчук беззаботно резвилась среди крестов и обелисков, и совершенно они ее не пугали. Даже своему знакомству с буквами она была обязана не школьному букварю, а полуистертым надписям на могильных плитах. Ушедшие люди с пожелтевших фотографий стали ее добрыми знакомыми, хотя, очевидно, это не совсем то слово. С кем-то из них она разговаривала, кому-то придумывала судьбы, переписывая давно прожитые жизни в своем детском воображении. В конце главной аллеи начинался заброшенный, довоенный участок кладбища. Тропинки там заросли сорняками, зимой никто не расчищал снег. Кресты покосились, ограды стояли ржавыми, а люди заглядывали редко. Почти никогда не заходили. Бабушка, кстати, строго настрого запретила внучке забредать туда во время гуляний по кладбищу.

– Почему нельзя, бабушка?

– Заберут, доню, плохие дядьки.

– Плохие – это какие?

– А те, что в старых склепах живут.

Запретный плод слаще дозволенного, это известно с ветхозаветных времен. Милу так и тянуло туда, где высокие заросли бурьяна, обвивающего ржавые ограды могил, скрывали от посторонних глаз безымянные холмики, все, что осталось от чьих-то истекших жизней. Там, за рядом массивных, похожих на дзоты старинных склепов, Мила и нашла мальчика. Его похоронили очень давно, до войны, о которой она мало что знала. Хоть могила выглядела вполне ухоженной. Летом на ней росли фиалки и «анютины глазки».

Мила часто разговаривала с мальчиком, доверяя самые сокровенные тайны, горести и радости, что были у нее. Они оказались почти одногодками, Мила и мальчик с довоенной фотографии, только разнесенными во времени. Мальчик смотрел печально. Глаза у него были большущими и невероятно грустными, словно, в ателье фотографа он уже знал, для чего пригодится фотография. В тайне от бабушки Мила взялась ухаживать за его могилой. Вырывала сорняки, а в изголовье посадила незабудки. А однажды, в очередной раз улизнув от бабушки, она повстречала там старика со старухой, древних, как само мироздание. Старики тихонько сидели на лавке, вкопанной неподалеку от могилы. Мила, в смятении, хотела прошмыгнуть мимо, но тут старуха подняла голову и поманила ее пальцем.

– Подойди ко мне, дитя.

Голос был надтреснутым, неприятным, зато глаза смотрели ласково, в окружении добрых морщинок. Мила поверила им, и подошла, потупив голову.

– Как тебя зовут, девочка?

– Люда, – сказала Мила.

– Красивое имя, – похвалила старуха. – Сколько же тебе лет, Люда?

– Шесть.

– Этого совершенно недостаточно, чтобы бродить по кладбищу в одиночестве, – строго сказал старик. Лицо у него было изможденным и желтым, как кожура лимона, нос казался непропорционально большим, а борода белой, словно снег или вата. Костлявые руки были покрыты пигментными пятнами, суставы – болезненно распухшими.

– Я не одна. Я с бабушкой, – отвечала Мила.

– И где же твоя бабушка, маленькая красавица? – спросил старик, собираясь погладить Милу по голове. Но, почему-то передумал.

– Там. – Мила показала на главную аллею.

– Тогда поспеши к ней, ведь, она, наверное, беспокоится.

– Наверняка беспокоится, – добавила старуха.

Зажав подаренную конфету в ладони, Мила отступила на пару шагов. И, уже собравшись уходить, отважилась на вопрос, который ее так и подмывало задать. Ведь не зря они там сидели.

– Бабушка, а этот мальчик – ваш внук? – она указала на могилу.

– Он наш сыночек, – сказала старуха, и маленькая скупая слезинка скатилась из уголка глаза, сразу потерявшись в морщинках на щеке.

Мила в смятении понеслась между могил и вскоре вернулась к бабушке. Та действительно начала беспокоиться, и выглядывала внучку среди зарослей. Тяжелые лейки стояли рядом, наполненные студеной водой.

– Умаялась? Сейчас, сейчас уже идем, доню.

* * *

Вопли чаек, сцепившихся из-за добычи, были первым, что она услышала, очнувшись. Приподнявшись на локте, Мила обнаружила невдалеке останки черноморского дельфина, выброшенного прибоем на берег. Повернув голову, она посмотрела на Любчика. Лейтенант лежал на спине и тяжело, со свистом дышал. Оказалось, что он в сознании.

– Гриша?

Неудачная попытка повернуть голову.

– Давно мы тут лежим?

– Е жнаю.

Мила оглядела пляж. Он был безлюден. Метрах в двухстах впереди находился высокий каменистый мыс, выдвинутый в море, как гигантский бивень. На мысу высилась стальная мачта за проволочным забором, снабженным наблюдательными вышками по периметру.

– Может, там пограничники? – это было бы неплохо. Это было бы спасением.

– Отхута шейшас? – выдавил Любчик, не отрывая глаз от неба, по которому проплывали облака.

Строения на мысу издали казались безлюдными, сколько Мила не напрягала зрение в надежде уловить какое-нибудь движение или хотя бы блик от линз бинокля. Но, напрасно.

– Похоже, ты прав.

Мила перевела взгляд на берег. Несколько левее она заметила ложбину, образованную двумя отрогами. В глубине ложбины приютились жидкие карликовые кусты, низкорослые, как обитатели тундры. Они мало годились для маскировки, и все же Мила решила перебраться туда, потому что это было лучше, чем торчать на открытом месте. Встав на четвереньки, она склонилась над Любчиком:

– Ну же, Гриша! Помоги мне!

Его лицо застыло. В зрачках отражались облака. Челюсть безвольно отвалилась.

Нет, – сказала Мила, – не сейчас. – Она приложила ухо к груди. Удары сердца ухали, словно колокол. Он был жив, только провалился в обморок. Вернуть его оказалось невозможно ни мольбами, ни даже парой затрещин. Тогда Мила потащила тело лейтенанта волоком, словно бурлак с известной картины Репина[35] баржу. Это оказалось даже тяжелей, чем она думала. Ноги буксовали, Любчик оставался на одном месте. Когда они все-таки очутились в ложбине, Мила не чувствовала ни рук, ни ног, а колени разбила в кровь. Кое-как обустроив милиционера среди кустов, Мила вернулась к морю, и тщательно разровняла борозду, оставленную его телом. Покончив с этим, она вернулась к Любчику. Лейтенант пришел в сознание.

– Холотно, – пожаловался он. Губы действительно посинели, тело била дрожь. Подбородок и грудь были в крови. Мила понимала, что у него, скорее всего, внутреннее кровотечение. От разрыва, оставленного кулаками Шрама. Или Бутерброда, какая разница? Собственно, она догадалась об этом еще в бунгало, когда Любчик упал после драки. Ему требовалась срочная медицинская помощь. Но, что она могла сделать? Встав на колени, Мила обняла его за голову.

– Помираю, – прошептал лейтенант. – Фот, патло, нашмерть меня упил…

* * *

Может, им и не следовало идти по берегу. Может, надо было выбираться из пансионата на автодорогу. Но, Мила, опасавшаяся нарваться на Бонифацкого с Витряковым, предпочла берег. Это было целиком ее решение. Если оно оказалось ошибочным, первому предстояло заплатить Любчику. А потом, возможно, и ей.

Конечно, если бы им удалось раздобыть ключи от машин, все бы обернулось по-другому, но…

– От нашей Фардюк ф щель протолкнул. Ф полу. Я шам видел. Теперь беш молотка с хвоштотером не доштать… – Любчик только пришел в себя после первого, случившегося в бунгало обморока. Мила подоткнула ему под голову какую-то тряпку, а сама натянула спортивные штаны и куртку. Из уголка рта лейтенанта капала кровь, это был фиговый знак. Правда, Любчик лишился нескольких зубов. Только вот от зубов без сознания не падают.

– А от джипа?

– Не шнаю, – признался Любчик. – Мошет, у тохо хада… хоторохо я это…

Содрогаясь, Мила обыскала карманы Забинтованного, но обнаружила только две карамельки и десятидолларовую банкноту. Еще минут десять у нее ушло на поиски в бунгало, потом она отправилась на крыльцо.

– Ты хута? – испуганно спросил Любчик. Он безуспешно пытался подняться.

– В джипе посмотрю.

– Ты не брошай меня тут. Латно?

Мила посмотрела в его глаза, полные мольбы и муки.

– Не брошу, – пообещала она.

В джипе, стоявшем, как мы знаем, неподалеку, ключей тоже не оказалось.

– Плохие тела, – прошептал Любчик.

– Скверные, – согласилась Мила.

– Ты веть меня не прошишь?

– Я ведь пообещала. Хотя, стоило бы.

– Са што? – Любчик сплюнул сгусток крови размером с конфету «Гулливер».

– За все хорошее, – отмахнулась Мила. – Выживем, может быть, расскажу. А пока – давай-ка выбираться отсюда. Пока Витряков с Бонифацким не вернулись.

– Тафай, – согласился Любчик и снова сплюнул кровь.

– Тогда обними меня за шею и попробуй встать.

– Да помогай же хотя бы чуть-чуть, – хрипела Мила через минуту, слыша как трещит хребет. Любчик оказался невероятно тяжелым, заставив Милу вспомнить безымянных строителей Стоунхенджа. – Теперь держись. Ноги, ноги переставляй!

– Как на «Зарнице», да? – Задышал в ухо Любчик.

А ты думал… – ответила она. – Я на «Зарницах»[36] старшей медсестрой была.

– А я не ушаствовал ни ражу, – признался Любчик и вздохнул. – Меня в шетьмом классе, понимаешь, иш пионеров потурили…

* * *

– Они, наверное, уже все дороги перекрыли? – сказала Мила. Они с Любчиком лежали в кустах. Вдалеке рокотал прибой.

– Бантиты? – уточнил Любчик. Голос был совсем слабым. Любчик не поднимал век.

– Гриша? А вас с напарником, в конце концов, хватятся?

– Не шнаю.

Запрокинув голову, Мила внимательно оглядела откосы. Наверх вело несколько едва различимых тропинок. Все они были крутыми.

– Гриша? Я тут тебя в гору не вытащу.

– Это яшно, – печально ответил Любчик.

– Знаешь что, Гриша?

– А?

– Ты тут полежи, тихонечко. А я попробую помощь привести. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Любчик. – Штупай. И шпасибо тебе за вше.

– Ты только держись, – прошептала Мила и погладила лейтенанта по щеке.

* * *

Внутренние помещения пансионата показались Андрею давно заброшенными катакомбами. Груды строительного мусора поросли травой и какими-то лишайниками. В полутемных комнатах было сыро, пахло замшелыми камнями и общественным туалетом. Далекий прибой отдавался внутри огромной железобетонной коробки приглушенным, ритмичным гулом. Направо и налево уходил коридор. Андрей, не задумываясь, свернул направо и понесся вдоль одинаковых дверей, следующих с частотой купейных. Вскоре коридор перерос в холл, где, по задумке архитекторов, видимо, должен был располагаться единственный на этаже телевизор, в компании пары кадушек с декоративными пальмами. Затем холл опять сменился коридором, и Андрей очутился на лестничной площадке. Перескакивая через две ступени, он взбежал на второй этаж.

«В таком здании лестниц, как минимум, две, – прикинул Андрей на ходу. – Да пожарная, вероятно, в придачу». – Его расчет сводился к тому, чтобы незаметно выскользнуть из здания, как только преследователи в него ворвутся. Что предпринимать потом, Андрей, толком не знал. Сумка с бумажником, паспортом и авиабилетами осталась на заднем сидении «БМВ». Это обстоятельство не добавляло энтузиазма.

«Голимый расклад», – сокрушался пугливый внутренний голос, пока просто растерянный, но, лиха беда начало.

Андрей заглянул в коридор второго этажа, сделал пару крадущихся шагов и юркнул в первую же дверь. Окна номера выходили на горы. Что и требовалось. Он на цыпочках подобрался к проему и целиком обратился в слух.

– Стой! – выдохнул внизу Рыжий. – Он сюда рванул?

Бандиты как раз достигли главного входа и остановились на ступеньках, переводя дух. Оба сжимали в руках пистолеты.

– Сюда. – Ногай поднял голову, внимательно изучая фасад. – Я сам видел.

– Тут сколько лестниц? – спросил Рыжий. Он уверенно шел по следу.

«Сообразительная сволочь», – отметил Андрей.

– Каких лестниц? – Ногай не спускал глаз со здания. Рыжий сплюнул в кучу песка у крыльца. Видимо, ее вывалил в свое время самосвал, да так она и осталась невостребованной.

– Давай прикончим штриха, – предложил Ногай. Выщелкнул из пистолета магазин, заменил полным.

– Ты его сначала найди, – засомневался Рыжий. – Здание, блин, здоровое.

– Я найду, – пообещал Ногай.

– Ты тут покарауль пока, а я с тыльной стороны посмотрю, что и как, – сказал Рыжий. Ногай пожал плечами. Рыжий скрылся за углом. Андрей слышал, как под его удаляющимися подошвами скрипит растревоженный керамзит. Десять минут, понадобившиеся Рыжему, чтобы обогнуть здание по периметру, показались Андрею часом.

– Окна первого этажа забиты досками, – сообщил Рыжий, появляясь с противоположной стороны. – Оттуда не выберется, это точно!

– Пошли, прикончим его! – стоял на своем Ногай.

– Не гони лошадей, – возразил Рыжий. – Лене надо доложить.

– Кишки выпустим, тогда и доложишь.

– Так не годится.

– А где рация?

Бандиты похлопали себя по карманам. Всплыло, что рация осталась в машине. Андрей вздохнул с облегчением. Это значительно упрощало дело.

– Чего делать? – осведомился Рыжий.

– Мочить гада. – Ногай отвалился от стены.

«Вот сволочь упорная», – решил Андрей, подбираясь.

– Стой у входа, – обронил Ногай, шагая в дверной проем. – Я его на тебя, как кролика, выгоню.

Андрей обернулся в поисках оружия, на глаза попалась штыковая лопата. Не Бог весть что, но лучше голых рук. Почувствовав себя увереннее, он выглянул на лестницу. Пока там было тихо. Спрятавшись за углом, Андрей принялся поджидать Ногая.

Он томился минут семь, может быть десять. Лестничные пролеты оставались безлюдными, только прибой рокотал вдалеке. Стало очевидным, что Ногай выбрал другую лестницу. Тогда Андрей в свою очередь поспешил наверх. Была мысль напасть на Рыжего, покуривавшего внизу, сидя на ступеньках. Однако, Бандура понятия не имел, где Ногай, это его здорово смущало. Стараясь ступать бесшумно, словно кот, он начал преодолевать этаж за этажом, покрываясь холодным потом от малейшего скрипа.

Чем выше он забирался, тем сильнее ощущался ветер, разгулявшийся над морским простором. Атакуя фасад долгостроя, ветер рассыпался сотнями сквозняков и шатался пустынными пролетами, хлопая дверями и заставляя Андрея буквально подпрыгивать. В каждом хлопке ему чудился выстрел.

Вскоре стало заметно светлее. Сказывалась высота. Потом он оказался в сумерках, потому что достиг технического этажа, за которым начиналась крыша. Дверь наружу напоминала бронированный люк батискафа. Петли прихватила ржавчина, и они заскрипели, подавшись с большим трудом. Андрей осторожно выглянул наружу. Солнце прошло зенит, тени начали расти, удлиняясь, будто живые. Молодой человек переступил порог. Под ногами захрустел рубероид, вздыбившийся во многих местах. Кое-где через швы пробились сорняки. А вот вид с крыши открывался потрясающий.

Близлежащие холмы словно пригнулись, кряжи Ялтинской Яйлы, казалось, подались навстречу Андрею. Море на горизонте выгнулось дугой. Вопли вечно голодных чаек теперь неслись снизу, из-за невысокого парапета, который строители, наверное, просто не успели обнести добротным стальным ограждением.

«Ух, и высота! – подумал Андрей. – Высотища. – Вместе с осознанием пришла противная слабость в коленях. – Похоже, не возьмут меня в высотники. – Мелькнуло еще, пока он озирался по сторонам. В общем-то, все было спокойно, если не считать ветра, тут, наверху, достигавшего силы урагана. – Не выходи на открытое пространство, – предостерег внутренний голос, но, он все равно побежал вперед. Крышу венчали три башенки, метра четыре в высоту, скрывающие, очевидно, лифтовые механизмы. Бурые от ржавчины треноги антенн и такие же рыжие лесенки по бокам придавали им сходство с боевыми рубками списанных на лом подводных лодок. Андрей направился к ближайшей, держа лопату наперевес, будто копье. Если бы его спросили, какую цель он преследует, то ответить бы оказалось нелегко. Такое случается сплошь и рядом, когда в крови переизбыток адреналина. Вы бежите, потому что бежите, вот и все. Он достиг угла и завернул за него, на полном ходу буквально врезавшись в Ногая. Они столкнулись, Ногай отшатнулся, чуть не выронив пистолет.

– Сука! – выкрикнул Ногай.

Андрей махнул лопатой, скорее инстинктивно, от испуга, попав Ногаю в скулу. Почти одновременно прогремел выстрел, его звук тотчас же отнесло ветром. Плечо Андрея пронзило огнем, однако, рука не утратила силы. Орудуя лопатой, словно штыком, Бандура сделал выпад. Ногай успел спустить курок во второй раз, пуля прожужжала над самым ухом Бандуры. В следующую секунду штык врезался Ногаю в живот с такой силой, что Бандура еле удержал черенок. Пистолет с глухим стуком упал на рубероид. Андрей опять замахнулся лопатой, обрушив ее на спину нырнувшего за пистолетом противника. Ногай упал на четвереньки, и Андрей ударил его ногой по ребрам. Ногай покатился, как сорвавшееся с эстакады бревно. Бандура рванул следом, вращая лопатой над головой. У самой кромки крыши Ногаю удалось вскочить на ноги. Он был ошеломлен, однако собирался бороться. Развязка наступила через секунду.

– Вторая подача! – завопил Андрей, со свистом рассекая лопатой воздух. Ногай отшатнулся, и его икры соприкоснулись с бордюром. Он потерял равновесие, нелепо замахал руками и исчез за срезом крыши. Пространство разорвал отчаянный вопль, оборвавшийся глухим шлепком внизу.

– Вот! – Андрей отбросил лопату, превратившуюся в орудие убийства, и убрал испарину со лба. – Вот так вот.

Осторожно подойдя к самому краю крыши, Андрей опустился на четвереньки, но, потом передумал и не стал смотреть вниз. Впрочем, в этом не было нужды. Минутой позже он разглядел крохотную фигуру Рыжего. «Милиционер» во все лопатки улепетывал к машине.

«Так не пойдет», – сказал Бандура, оглядываясь. Пистолет Ногая валялся в десяти шагах. Подобрав ствол, Андрей бегом вернулся к парапету и улегся, держа оружие двумя руками. Теперь оставалось, зажмурив левый глаз, совместить мушку, прорезь прицела и спину Рыжего, уже отдалившегося метров на сто.

– Выступал бы за сборную, цены б тебе не было! – процедил Андрей и, задержав дыхание, выстрелил. Рыжий, петляя, миновал жидкие заросли и теперь несся по полю. Он проявил прямо таки необыкновенную прыть.

– Вот, гнида! – возмущался Андрей, отправив вдогонку беглецу одну за другой четыре пули. То ли пистолет был плохо пристрелян, то ли Рыжий заговорен, а только он, целым и невредимым, преодолел пустошь и выскочил на дорогу. Густые кусты по обочине мешали целиться, да и дистанция теперь делала Рыжего практически неуязвимым.

– Ушел, скотина, с досадой констатировал Андрей. Поскольку дальнейшая стрельба представлялась бестолковой тратой патронов, оставалось, отложив пистолет, заняться раной в плече, а потом, как можно скорее уносить ноги. Пока Рыжий не вызвал подкрепления.

Андрей стянул через голову ветровку. Хотел расстегнуть пуговицы рубашки, но пальцы слушались плохо. Тогда он, выругавшись, рванул ворот от себя.

* * *

Взобравшись на гребень холма, Мила без сил опустилась на колени. В таком положении она пробыла минут пять, со стороны могло показаться, что она истово молится. Но, она просто переводила дух. Когда легкие, наконец, насытили кровь кислородом, Мила смогла осмотреться по сторонам. У нее слегка кружилась голова, а в глазах скакали светлячки. Но, в принципе, это было терпимо.

Пляж оставался безлюдным. Море бурчало далеко внизу, на уровне горизонта крохотным белым пятнышком виднелся теплоход. Жидкие прибрежные заросли надежно скрыли Любчика от посторонних взглядов. Это было уже неплохо.

Возвышенность, на которую взобралась Мила, была одним из отрогов массивного, развернутого к морю скалистого кряжа. Кое-где поросшего кустами, но, большей частью лысого, как череп Фантомаса. Сколько она не вглядывалась в окрестный пейзаж, ни домов, ни машин, ни людей видно не было.

– Безлюдно-то как, – пробормотала Мила, не зная, огорчаться ли этому обстоятельству. Окрестности, скорее всего, уже кишели головорезами Витрякова, от которых стоило искать защиты у какого ни будь пастуха с отарой овец или у компании туристов. Ей нужно было срочно найти телефон, на худой конец отделение милиции.

Встав с земли, Мила вытрусила коленки и, прихрамывая на левую ногу, зашагала по тропинке, еле заметной на каменистой почве. Минут десять у нее ушло, чтобы обогнуть бурую от лишайников скалу, по форме напоминающую окаменевший парусник. Сразу за скалой она неожиданно наткнулась на высокий железобетонный забор, который совершенно справедливо связала с оставленной внизу заброшенной пограничной заставой. Мила пошла вдоль забора, переступая всевозможный мусор, судя по всему, оставленный прошлым летом туристами. В конце концов, забор вывел ее к накатанному с виду проселку, она подумала, что это старая дорога на заставу. Левее грунтовки находился косогор, утыканный столбами с виноградной лозой. Значительно выше виноградников начинался дикий лес, поднимавшийся в горы. Из-за леса доносились слабые звуки проносившихся по трассе машин. В горах расстояния обманчивы, и все же она предположила, что доберется до трассы часа за полтора. Если сохранит прежний темп.

В общем, она пересекла грунтовку, собираясь свернуть в виноградники, когда услышала нарастающее гудение автомобильного мотора. Можно было не сомневаться, машина едет по проселку и с минуты на минуту появится из-за гребня ближайшего холма.

«Витряков!» — Не успела она подумать о бандитах, как уже ныряла в кусты на обочине. Распластавшись среди зарослей, словно опытный диверсант, Мила с замиранием сердца принялась дожидаться появления автомобиля.

Глава 8

КАПКАН ДЛЯ ПРОТАСОВА

или

ПЛОХАЯ ПРИМЕТА

Суббота, позднее утро 12-е марта

Как ни пекло Сергея Михайловича еще в пятницу вечером по душам поговорить с Протасовым, который теперь был полностью в его распоряжении, допрос пришлось отложить до утра. Все дело в том, что полковнику позвонила жена. Голос у Лиды был откровенно испуганным. Ее чувства немедленно передались Украинскому. Неудивительно, ведь они прожили бок о бок не один год.

– Сережа, немедленно приезжай.

– Что стряслось, Лидок?

– У Светланы температура подскочила.

– Подскочила? – немного растерялся Украинский. Когда он уехал с дачи в четверг, то рассчитывал, что жена и дочь дождутся его возвращения. Потом планы поменялись, Светлана занемогла, пришлось высылать за семьей машину. Дочь лихорадило, уже в городе они вызвали неотложку. Точнее, вызвала жена, пока полковник сначала болтался между Пустошью и городом, а потом до утра расхлебывал проблемы, которые потянули за собой обнаружившиеся в гараже на Оболони тела капитана Журбы и лейтенанта Ещешина. Приехать домой в пятницу полковнику тоже не удалось, он отправился на Десну, где уже были расставлены силки на Бандуру. Когда негодяю все же посчастливилось удрать, утопив в Десне джип, и Украинский вернулся в город не солоно хлебавши, его немедленно взял в оборот Поришайло, который, наконец решился отправить Андрея Бандуру в Крым. Только к вечеру у Сергея Михайловича образовалось окно, самое время, чтобы как следует потрясти Протасова. Однако, он не успел допросить Валерия. Украинскому позвонила жена.

– Что значит, подскочила? – Сергей Михайлович, держа в правой руке трубку, отодвинул левую от звонка.

– А тебе вообще интересно? Знаешь, Сергей, с трудом верится. Ты скоро вообще на работе поселишься!

Поскольку возразить было нечего, Украинский устало вздохнул.

– Ребенок горит, папу зовет. В бреду. А папу… папу, как отрезало.

– Скорую вызвала? – этим вопросом он рисковал спровоцировать целый шквал отрицательных эмоций, скорая, по сути, самое последнее дело.

А что они могут?! – взвизгнула Лида Украинская. – У них один анальгин с димедролом[37] в ампулах. Даже шприцов нет.

– Стетоскопа тоже нет? – проворчал полковник, – легкие хотя бы послушать.

– Желания нет! – фыркнула жена. – И ты это знаешь не хуже меня, не строй из себя дурака, Сергей. Приехали две кретинки крашеные, я бы их на порог не пустила. Шлюхи чумазые. Ломаные и бестолковые в одинаковой степени. Предложили госпитализацию. Может, тебе еще и про больницы наши рассказать?!

Сергей Михайлович закусил губу. Брякнул коротко:

– Еду.

– Только не делай нам одолжения, – предупредила жена, но он, не став дослушивать, просто повесил трубку.

– Может, я поговорю с задержанными? – предложил майор Торба. Он наблюдал за сценой, и, естественно, слышал каждое слово полковника.

– Нет, – сказал Украинский. – К задержанным никого не пускать, пальцем не трогать. Пускай посидят до утра. – Украинский встал, потянулся с хрустом. – Я утром лично ими займусь. А ты, Володя, – он подавил зевок, – «Домой, так домой», – ты лучше с водолазами разберись. Давай, дуй утром на Десну, и пускай по дну пройдутся. Я думаю – не проблема джип выудить.

Торба пожал плечами, скорчив недовольное лицо. Кому охота заниматься подобными делами, тем более, он не думал, что все так просто, как представляется полковнику. Однако перечить шефу не стал.

– Будет сделано, Сергей Михайлович.

* * *

Утром Украинский проспал. Впервые за долгие годы. И, даже не потому, что ночь вышла рваной, Светка бредила, а он сидел на краешке кровати, и держал в ладонях ее раскаленную руку. Просто, накопилась усталость. Как там говорят на востоке? Лишняя соломинка ломает хребет верблюду, так, кажется?

Полковник, очень возможно, продрых бы, как минимум, до одиннадцати, если бы не звонок Торбы, спешащего поделиться информацией о ходе водолазных работ.

– Что там, у тебя, Володя? – спросил Украинский, чувствуя, что его застали врасплох, и вот теперь Торба будет знать, как он дрыхнет, словно сурок, по утрам.

– С джипом? – переспросил майор.

– А я как сказал?

Как и предполагал Торба, с подъемом джипа у водолазов возникли проблемы. «Рейндж Ровер» Олега Правилова, с великолепным изяществом утопленный Планшетовым (симбиоз жизненных позиций «где наша не пропадала» плюс «не свое, не жалко») нырнул под воду чуть ли не на фарватере. Глубина там была порядочной, дно илистым, а видимость – нулевой. Из-за сильного течения джип снесло, и он оказался совсем не в том месте, где его рассчитывали найти водолазы. В общем, подводникам работы хватило. Пока водолазы исследовали шельф, а на воде колыхались буйки и пара спасательных катеров, на берег прибыл тяжелый грузовик, оборудованный мощной лебедкой. Милиция выставила оцепление, отсекая немногочисленных зевак, по преимуществу, местных рыбаков.

– Так вытянули они машину или нет? – не понял Украинский.

– Скоро вытянут, – ответил Торба, делая театральную паузу перед драматической развязкой. – Куда ей деться, Сергей Михайлович, но…

– Ну, и?! Не тяни резину, Володя!

– Тут такое дело… Мне только что доложили. Вот я, значит, сразу к вам с докладом. Сдается мне, не то водолазы нашли, что мы ищем.

– То есть, как это?! – удивился полковник.

– Сам не соображу. Только так выходит.

По словам водолазов, обнаруженный на дне внедорожник провалился в ил по самые борта. Остов машины густо порос водорослями. Водолазам довелось порядочно поработать ножами, прежде чем машина освободилась из цепких объятий реки.

– Как это так? – Украинский провел рукой по волосам. Они были взлохмаченными после сна. – За одну, б-дь, ночь?! Зимой, считай? Врос?

Торба пожал плечами.

– Еле троса под днище завели, – майор продолжил пересказывать слова старшего водолаза. – Сперва думали, за буксировочные клыки его подцепить. Полчаса ил разгребали. Да куда там… они на соплях держатся. До дыр железо проржавело. Хрупкое стало, как сосульки. – Расчистив дно вокруг машины, водолазы протащили под днищем трос. Но, стоило привести в действие лебедку на берегу, как изъеденная коррозией сталь начала крошиться, словно труха.

– Это не наша машина, – сообразил Украинский.

– Однозначно, что не наша, – согласился с шефом майор. – По словам водолазов на 469-й «УАЗ» смахивает. Хотя толком не разобрать. Сверху, похоже, что тент был, но ни черта от него не осталось. Лоскутья одни.

– Сколько же он на дне пролежал? – почесал затылок Украинский.

– Это пускай специалисты мозги сушат, Сергей Михайлович. Водолазы говорят, что, мол, по опыту, не год и не два. Лет десять, по их прикидкам, как минимум.

– Интересно, – протянул полковник. Он бы присвистнул, если бы имел такую привычку. – А как с нашей машиной, Володя? С той, что в пятницу утопили?

– Ищут, – сказал Торба. – Кстати, Сергей Михайлович? «УАЗик» подымать, или как?

Украинский почесал затылок. В принципе, конечно, стоило, раз нашли:

– А сложно это сделать, Володя? Я имею в виду, технически?

– Да не особенно, товарищ полковник. Тем более, что плавбаза уже прибыла. С краном. Пока, знаете, из Речпорта дотилипала. На первой передаче. – Торба позволил себе улыбочку.

– Ну, и быть посему, – решил Украинский. – Давай-ка заглянем к задержанной, – предложил Сергей Михайлович. – Кстати, как там ее? Черт, из головы фамилия вылетела. Ревень, что ли? – на самом деле, он конечно же ее не забыл. Украинского снедала одна навязчивая мысль, выражавшаяся фразой: «Где нашли труп Бонасюка, может и сумка найтись». Та самая, которую бандиты выхватили у Милы Сергеевны на Подоле. С деньгами, на которые Сергей Михайлович очень серьезно рассчитывал. Это было весьма вероятно. В Пустоши у преступников было лежбище, где мог быть оборудован тайничок. Который бандиты, вполне вероятно, просто не успели опустошить, когда оперативники Сергея Михайловича нагрянули, как снег на голову.

– Так точно, Сергей Михайлович. Не успел сказать. После того, как вчера ей доктор успокоительного закачал, кубов с десять, она ночь проспала, а теперь, с утра на ногах. С семи на допрос просится. К вам.

– Ко мне? Ты уверен, что ко мне?

– Так точно, Сергей Михайлович. Вы ж у нас – самый главный.

– То есть? – приподнял брови Украинский. – Поясни.

– Ну, в смысле, требует самого главного начальника, который вчера с ней разговаривал.

– Чем поясняет, что ко мне?

– Вы, говорит, добрый. – Торба хмыкнул. – По ее словам.

– М-да, – сказал полковник, и потер подбородок.

– Какие будут еще распоряжения, товарищ полковник?

Украинский оглянулся к полутемному коридору, потому что ему показалось, что там промелькнула тень. Но, все было тихо. Жена и дочка спали. Тогда полковник посмотрел в окно. Утро выдалось солнечным, значит, и день обещался быть погожим. Украинский подумал, а не закурить бы, и поморщился. Грудь саднило от десятков выкуренных вчера сигарет.

– Вышли за мной машину, Володя. Я хочу с Ревень потолковать. Посмотрим, что она скажет. А потом, – он хрустнул костяшками, – потом и с Протасовым поговорим. Или, может, сначала с Протасовым.

– Понял. Машина будет у вас через двадцать минут, Сергей Михайлович.

Украинский подумал о душе, особенно притягательном по утрам:

– Давай через полчаса, Володя.

– Вас понял, Сергей Михайлович.

Повесив трубку, Украинский заглянул в комнату дочери. Светка спала, обняв ногами одеяло. Полковник на цыпочках подкрался к кровати, потрогал лоб дочери. Тот был прохладным, значит, температура спала к утру.

– Слава Богу, – пробормотал полковник, и отправился в душ. Зайдя в ванную, Сергей Михайлович стащил с руки браслет «Stainless Steel» со старенькими часами, которые таскал Бог весть сколько лет, с начала 70-х, должно быть, еще раз посмотрел на часы, перед тем как положить их на полочку у бритвенного прибора. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Судя по времени, Бандура как раз находился в воздухе, направляясь в Крым. Вардюк должен был доложить, как только встретит молодого человека в аэропорту. Пока он, естественно не звонил. Еще было рано. Протянув руку, Сергей Михайлович осторожно потрогал воду. Она уже достаточно нагрелась. Тогда полковник, кряхтя, полез под душ, задернув полиэтиленовую ширму.

* * *

Когда Украинский уже выходил из квартиры, его окликнула жена. Полковник прижал палец к губам:

– Т-с, Светку разбудишь.

– Подожди, я тебе бутерброды сделаю, Сережа.

Он отрицательно покачал головой:

– Нет времени, Лидок. Я постараюсь недолго.

Кажется, она не поверила. Даже наверняка нет.

– Что у тебя с лицом? – спросила жена. – Кровь?

Украинский потрогал щеку. Он порезался, когда брился:

– А, это… – полковник отмахнулся. – Ерунда, до свадьбы заживет.

– Дай, йодом прижгу.

– Нет времени, Лида. – Опустив глаза, Украинский притворил дверь, пересек лестничную клетку и нажал кнопку вызова лифта.

Машина дожидалась под парадным. Усаживаясь, он, запрокинув голову, посмотрел наверх, ожидая, что Лида выглянет с балкона, чтобы помахать рукой. Но, она не выглянула. А, может быть, он просто не заметил. До его шестнадцатого этажа было далековато.

* * *

Не успел Украинский зайти в кабинет, как к нему заглянул Торба:

– Здравия желаю, товарищ полковник.

Украинский скупо кивнул.

– Что это у вас? – спросил Торба. – Порезались, что ли?

– Ерунда, – Украинский махнул рукой.

– Плохая примета, – если это была шутка, то неудачная.

– Что у тебя? – нахмурился Украинский.

– Тут такое дело, Сергей Михайлович, – сказал Торба заговорщическим тоном. – В Пустоши, куда вы позавчера ездили, новое, я бы сказал, открытие…

– Какое открытие? – напрягся Украинский. По его мнению, пяти трупов, обнаруженных оперативниками на старом погосте и в летней кухне, было вполне достаточно, если не для занесения в книгу рекордов Гиннеса, то, для пригородного села, это точно. Однако, человек, как говорится, предполагает, а… – Что там еще у тебя?!

– Вот что, товарищ полковник. Ребята в доме у гражданки Ревень тайник в погребе обнаружили. А там…

«Сумка Милы Кларчук», – чуть не выпалил Украинский, но вовремя схватил себя за язык. Хотя, это было бы логично, и он предполагал такой вариант.

– Оружие, товарищ полковник.

– Какое оружие? – это было неожиданностью. – Что за оружие, Володя?

– Стрелковое автоматическое, товарищ полковник. Автомат Калашникова, укороченный вариант, и ППШ, можно сказать, времен войны.

– Отпечатки? – уточнил Украинский.

– Полно, Сергей Михайлович.

– Надо снять с Протасова и его дружков. Для сравнения. Они, кстати, как?

– Сидят, товарищ полковник. Тихо. Прав не качают. Не возбухают. В ажуре.

– Вот и хорошо. Значит, организуй дактилоскопию.

– Сделаем, Сергей Михайлович.

– Ты говорил, задержанная Ревень на допрос просилась?

– Так точно, товарищ полковник.

– Давай, сходим, поговорим.

* * *

суббота, в районе обеда

– Как, б-дь на х… сбежал?! – задохнулся Витряков, потрясенный известием о бегстве Бандуры до самых потрохов и даже глубже. – Ты чего лепишь, падло?! Да я тебя, клоуна, на английский флаг порву!

Стоявший в двух шагах Бонифацкий покосился на Леню с тревогой:

– Что-то не так, Леня?

«Не так?! – чуть не заорал Витряков. – Да у нас полная жопа! Горловая!»

– Кто это звонит?

– Рыжий! – будто ругательство выплюнул Винтарь. – Недоносок сраный! Мать его через коромысло!

– А кто сбежал?

– Да мудак твой киевский. Говорил я, б-дь на х… тебе, надо было его сразу кончать!

Потемневшее от ярости лицо Витрякова заставило Бонифацкого отшатнуться. Они стояли на крыльце. Торчать в заваленном трупами бунгало было невмоготу ни тому, ни другому. Уж слишком там нахозяйничалась смерть. Они выбрались на свежий воздух, оставив милицейского офицера и троих бандитов коченеть в полумраке бунгало.

– Что же делать? – растерянно спросил Бонифацкий. Ему и в голову не могло прийти, что Бандура проявит такую прыть. Хотя… стоило, вероятно, предположить нечто подобное.

– Я предупреждал, – он парень не промах.

За минуту до того, как Рыжий вышел на связь, Витряков отдавал распоряжение прочесать окрестности, прикладываясь то к рации, то к пол-литровой бутылке «Артемиды». Мила с Любчиком не могли уйти далеко. Телохранители Бонифацкого, Белый с Желтым, выехали на трассу, прошвырнуться наудачу вдоль дороги. Леня запросил подкрепления, прибытия которых ждал с минуты на минуту. Требовалось немало людей, чтобы организовать массированную облаву по всему побережью. Звонок Рыжего спутал все карты, теперь вместо одной головной боли у них были сразу две.

– Я тебя, олигофрен ты обдолбанный, лично за яйца на суку повешу! – пообещал Витряков Рыжему, – ноги оборву и в задницу засуну! Как ты мог так облажаться, твою мать, гурон?!

– Клоун недоразвитый, придурок! Ты меня подвел!

– Леня! – оправдывался из динамика Рыжий. – Он, видать, профи. Только мы с Ногаем пушки вынули – такого стрекача задал…

– Где этот узкоглазый недоносок?! – перебил Витряков. – А ну, давай его сюда!

– Не могу, – Рыжий чуть ли не плакал, – этот гад неместный… Ногая того… С крыши столкнул. Ногай там, у пансионата остался. Он прямо на катушку из-под кабеля упал.

– Киевский недомерок замочил Ногая?! – это было совсем «хорошо».

– Насмерть. Конкретно.

– Вот, козел, б-дь на х… – было непонятно, в чей адрес прозвучали оскорбления.

– Что, Леня? – всполошился Бонифацкий. – Что там еще?!

– Киевский уделал Ногая. С крыши спихнул. А так, б-дь, все ништяк.

– Опупеть, – пробормотал Бонифацкий.

– Видать грамотного штриха Поришайло по твою душу выслал… Где он сейчас? – Витряков вернулся к Рыжему.

– На стройке лежит. Я ж сказал…

– Киллер, мудак.

– В пансионате засел.

– В каком пансионате, недоумок?! Координаты давай!

Рыжий назвал пансионат.

– Отправляй туда всех людей, – сказал Бонифацкий, после того как Винтарь передал ему слова Рыжего.

– Не дай ему ускользнуть, – предупредил Витряков в рацию. – Ты понял, Рыжий? Это, блядь, твой последний шанс. Вывернется – я тебя урою, отвечаю!

– Я с дороги звоню, – упавшим голосом признался Рыжий, – из машины. Отсюда до стройки метров четыреста будет, с копейками. Вдруг он уже свалил?

– Как ты в машине оказался?! – осатанел Витряков.

– Рацию в салоне забыл…

– Тебе же хуже, козел!

Сообразив, что дело табак, Рыжий, в отчаянии обернулся назад и обнаружил дорожную сумку, оставленную Бандурой на сидении.

– Леня?

– Ты покойник, Рыжий.

– Леня?! Тут сумка его. Киллера, то есть. С говном разным. – Рыжий вывернул сумку наизнанку и перебрал содержимое дрожащими ладонями. – Паспорт, авиабилеты. Еще барахло разное. – Под руку попался бумажник, опущенный Рыжим по старой вертухайской привычке, почти такой же могущественной, как и инстинкт самосохранения. Лопатник без лишних слов перекочевал во внутренний карман Рыжего.

– Пускай сохранит сумку, – неожиданно подключился к разговору Боник.

– Животины этой? На кой?

– Есть дельная мысль, – сказал Бонифацкий, и в первый раз за последний час улыбнулся. – Будет на кого обоих ментов списать.

– Голова, – согласился Витряков, когда сообразил, что к чему. – Идет. Рыжий, б-дь, ты все понял?!

Еще раз, в самых сильных выражениях напомнив Рыжему о персональной ответственности, Витряков принялся стягивать все силы к пансионату.

Боник, в свою очередь, взялся за сотовый.

– А я пока Цыгану позвоню. Пускай Милу милиция ищет.

– Ненавижу легавых, – пробурчал Витряков между делом. Но, не стал возражать. Обстоятельства складывались таким образом, что лишним не был никто.

– Пусть прошерстят побережье, – обронил Бонифацкий. – Мила, в конце концов, не иголка. Найдут.

Витрякову ничего не оставалось, как согласиться.

* * *

Когда Украинский перешагнул порог комнаты в цокольном этаже, где временно поместили Ирину, задержанная вскочила со стула с таким видом, словно за ней пришли, чтобы отвести на расстрел. Всклокоченные волосы сбились неопрятной паклей, побывавшей в руках трубочиста, под глазами залегли круги, дорожки из засохших слез на щеках были обозначены разводами потекшей косметики. Где-то Сергей Михайлович видел нечто подобное. Кажется, на самодельных плакатах американской рок-группы «Kiss»,[38] которые ему приходилось изымать в семидесятые. Еще когда в КГБ работал. Воспаленные, зареванные глаза гражданки Ревень, красные от полопавшихся капилляров, смотрели на полковника с немым отчаянием, как у собачонки, посаженной на цепь для того, чтобы забить дубиной. Еще Украинский подумал, что визит милицейского врача, которого он накануне посылал к задержанной, принес кое-какие результаты. Если накануне она лишь монотонно завывала, забившись в угол и спрятав лицо в ладони, то сегодня, очевидно, могла говорить. В общем, полковник, ограничившись довольно скупым, успокаивающим жестом, присел на скрипучий стул, который она только что освободила, а Ирине показал на узкий обитый дешевым дерматином топчан из того некогда распространенного племени топчанов ala Хрущев, что в советскую пору украшали повсеместно фойе кинотеатров и длинные коридоры поликлиник. Собственно, это была вся мебель, находившаяся к комнате. Узкое окно под потолком было защищено решеткой и прикрыто намордником, крашеные салатовой олифой стены подпирали побеленный потолок.

Торба встал справа от полковника, опустив левую руку на спинку стула. Ирина, отшатнувшаяся к топчану, чтобы пропустить Украинского, теперь шагнула к нему, заламывая руки. Темно-синий спортивный костюм висел на ней мешком, левая штанина была запачкана засохшей глиной. Сергей Михайлович подумал, что это земля с кладбища.

– Она хотя бы что-то ела? – шепотом спросил Украинский.

– Отказалась, – точно также вполголоса доложил Торба.

– Что же ее, насильно теперь кормить?

– Да ну… – отмахнулся майор.

Пока она переговаривались, она подошла почти вплотную.

– Скажите, вы ведь тут самый главный начальник? – вопреки тихому голосу слова каким-то образом сразу оказались у Сергея Михайловича в голове. Он встретился с ней взглядами и обомлел, потому что смотрел в глаза безумию. И, на мгновение опустил веки. Нет, она не выглядела несколько лучше, как он посчитал в самом начале. Очевидно, препараты, использованные милицейским врачом, просто временно вдохнули в нее энергию, как стакан бензина, вылитый на едва тлеющие угли.

– Что же теперь со мной будет? – она всплеснула руками, прикрыла правой рот.

Полковник Украинский откашлялся:

– Не надо нервничать. – Это было все, на что он сподобился. Она, наверное, не услышала этих слов. По крайней мере, именно таково было его ощущение.

– Деточки мои дорогие! – зарыдав, Ирина вцепилась в волосы с такой силой, словно собиралась содрать с себя скальп.

– Сироты мои! – она было готова вот-вот перейти на вой.

– Успокойтесь, гражданка, – сдавленным голосом попросил Сергей Михайлович. Ему тяжело было это видеть. Вопросы о спортивной сумке, которые он собирался задать гражданке Ревень, сначала застряли в горле, а потом вылетели из головы. Слишком свежи оказались воспоминания, теперь он смотрел в перекошенное отчаянием лицо Ирины, а видел лицо жены. То ее лицо, каким оно было летом прошлого года, когда они дежурили у дверей отделения интенсивной терапии, за которыми, между жизнью и смертью, находилась дочь, Света, Светуля, Светочка.

– А где ваши дети? – вмешался Торба, потому что Украинский молчал.

– Господи! Господи! Господи!

– Не стоит так убиваться, гражданочка, – монотонно продолжал Торба. – Среди… – он замялся на мгновение, – хм, потерпевших ваши дети не обнаружены. Это, понимаете, уже неплохо. Значит – шанс есть. Понимаете меня, или нет?

От подчиненных, которые навели справки в сельском совете, он уже знал о том, что у нее двое детей, девочка и мальчик, подростки соответственно четырнадцати и восьми лет. Что дети растут в неполной семье, то есть Ирина – мать-одиночка, хоть, поговаривают, что ходят к ней, время от времени, всякие. Что ее мать скончалась под занавес Перестройки, а отец пропал без вести еще при Брежневе, в самом конце семидесятых. Что гражданка Ревень привлекалась по фактам самогоноварения, ну, это, так, цветочки. Что гражданка пускает в дом квартирантов, и те далеко не всегда характеризуются, как светлые личности. Что, вот, были приезжие из Средней Азии, так, судя по всему, приторговывали коноплей. – «И еще понимаешь, неизвестно, каким боком она сама к торговле анашой? Вполне может статься, что прямым».

Торба не успел закончить мысль, как задержанная гражданка Ревень, грохнувшись на колени и, завывая, поползла к Украинскому. Сергей Михайлович от неожиданности вскочил, как ошпаренный, перевернув стул.

– Эй! Эй! – крикнул Торба. Ирина его не слышала. Обхватив полковника за ноги, она завыла, призывая какую-то маму, которая оставила ее на произвол судьбы.

– Папа мой дорогой?! На кого ж ты меня оставил?! Непутевую?!

– Послушайте, гражданка? – в смущении пробормотал Украинский. – Послушайте-ка сюда!

– Папочка мой папа! – выла Ирина, пока Украинский, шатаясь, пытался сначала поставить ее на ноги, а потом уже просто не упасть. – На кого ты меня покинул?! Убили тебя, ироды! Замучили, окаянные!

– Эй, послушайте?!

– Господи, прости меня! Не виновата я! Дети! Дети мои дорогие! Сироты мои несчастные! Что теперь с вами будет!

– Эй, послушайте, о чем вы? Вас, гражданка, никто не обвиняет!

В конце концов, общими усилиями, им удалось разжать ей руки, а потом принудительно усадить на кровать. Истерика не прекращалась, Украинский снова приказал вызвать милицейского врача.

– И, знаешь, что, Володя, – сказал он, отдуваясь и разглаживая брюки, мокрые на коленях от ее слез, – давай, короче, вызывай карету, пускай ее отвезут в наш госпиталь и там проколют, что ли, как следует. Ты же видишь, она невменяемая. Ни черта мы от нее не добьемся.

– Похоже на то, – согласился Торба.

Пока они поднимались по лестнице, Украинский так хрустел кулаками, что Торба подумал – шеф, вот-вот сломает пальцы.

– Ну, я этого Протасова, – глотая буквы от ярости, бормотал Сергей Михайлович по пути, – ну, я этого живодера, сейчас в бараний рог согну. Богом клянусь, я с него шкуру спущу.

– И вот еще, Володя, – добавил Украинский, открывая дверь своего кабинета. – Ты, пока, вот чем займись. Я чего в толк не возьму? За каким папой она, интересно знать, убивается? У нее что, беда с отцом приключилась?

Торба, пожав плечами, сообщил о том, что удалось выяснить оперативникам.

– Исчез, говоришь? Давно? И чего она так убивается, если столько времени прошло?

– А кто ее знает, Сергей Михайлович?

– Странно, – сказал Украинский. – Но, ты все равно, прозондируй, что с ее отцом стало. Поручи кому-то.

– Сделаем, – пообещал Торба.

* * *

суббота, полдень

Мила Кларчук лежала в траве, наблюдая за проселочной дорогой. Та пока оставалась пустой, но настырное жужжание двигателя неподалеку обещало скорое появление машины.

«Как партизанка какая-то, честное слово», – с досадой подумала Мила. В следующую минуту автомобиль появился в поле зрения. Каково же было удивление (и облегчение, можете не сомневаться) госпожи Кларчук, когда она разглядела сине-серый квадратный милицейский «УАЗик» с соответствующими надписями, сделанными крупными буквами по бортам и остроконечной, старого образца, мигалкой на крыше. Мила еще колебалась считанные мгновения, пока внедорожник не приблизился вплотную. Увидав троих милиционеров внутри кабины (все трое сидели в шапках-ушанках, так что, можно было не сомневаться, они настоящие), Мила поднялась в полный рост, размахивая над головой руками совсем как выброшенный на необитаемый моряк при виде паруса на горизонте. Страстное желание покончить с кошмаром последних часов перевесило в ее душе осторожность. Это немного напоминало русскую рулетку, она подумала, что тянуть не имеет смысла. В общем, госпожа Кларчук понеслась к «УАЗику», словно герой-пионер навстречу паровозу, чтобы предупредить машиниста о разобранных кулаками рельсах. Что-то такое она читала в детстве. Или слышала в младших классах школы на ленинских уроках. «УАЗ» резко затормозил.

– Ребята, – тараторила Мила через минуту, – Слава Богу, что я вас встретила! Помогите, пожалуйста! За нами гонятся бандиты!

– За кем, за нами? – вопрошал чернявый капитан, очевидно, старший наряда.

– За мной и за Гришей, – сбиваясь, объясняла она. – Гриша, как и вы, из милиции.

– Не вижу никакого Гришу, – насторожился чернявый капитан. – Документы у вас есть?

Мила, сильно волнуясь, путано рассказала о бандитах, из чьих лап вывернулась только чудом, а также про раненого Любчика, оставленного ей в кустах.

– Где, вы говорите, оставили? Место показать сможете?

Мила показала в сторону моря.

– Ладно, проедем, посмотрим, – согласился чернявый. Милу посадили в машину и «УАЗик» тронулся по грунтовке.

* * *

Вернувшись в кабинет, Сергей Михайлович уже собирался вызвать на допрос Протасова, когда в дверь без стука буквально ввалился Торба, с которым они расстались три минуты назад. С первого взгляда на подчиненного Украинскому стало ясно, что случилось нечто из ряда вон. Но, вряд ли ему присвоили генеральское звание.

– ЧП, товарищ полковник. – Сообщил Торба, переводя дух. – Мне только что доложили. Павел в Софиевской Пустоши целую гору трупов, понимаете, раскопал. Или кучу. В разной, так сказать, стадии… – Торба хмыкнул, – кондиции.

– Каких трупов? – полковник поймал себя на том, что, кажется, разучился удивляться. – Что, мать твою, еще?!

– Натуральных, Сергей Михайлович. – В голосе Торбы зазвучала обида. – Они их, понимаете, в заброшенной часовне складировали. Ребята надгробия сдвинули, а там… там, Сергей Михайлович, полный абзац.

– Кто, они?

– Ну, убийцы. Протасов с подельщиками.

– Докладывай. – Украинский опустился в кресло, приобретенное через фонд поддержки милиции.

– Похоже, кто-то там исправно жмуров ложил. Человек семь, ребята докладывают, наберется.

– Кто такие? – спросил Украинский.

– Неизвестно, Сергей Михайлович. – Пара, похоже, азиаты. Ребята тюбетейку нашли, и халат. Но, вы же понимаете, там такое дело… в смысле, долго лежат. В общем, Паша докладывает, жуткая, мол, картина.

– Азиаты? – удивился полковник. – В селе?

– Так точно, Сергей Михайлович.

– А что они там делали?

Торба пожал плечами:

– Выясняем, товарищ полковник.

Сергей Михайлович растер виски. Что-то крутилось в голове, кажется, важное, но, неуловимое, вместе с тем.

Ладно, – сдался он, в конце концов, – вызывай криминалистов, Володя. – Вздохнув, Украинский подумал о том, что если Протасов натворил столько преступлений, то его махинации с банковским кредитом, на фоне прочих злодеяний, грозят очутиться в категории мелких шалостей. Серийные убийства выводили дело на совершенно иной уровень, и Сергей Михайлович рисковал утратить контроль над ситуацией. Фраза кота Базилио «плакали наши денежки!», в исполнении неподражаемого Ролана Быкова[39] прозвучала у полковника в голове. – Вот, черт. Кстати, Володя, а сколько они в часовне пролежали? Трупы, я имею в виду?

– А шут их разберет, Сергей Михайлович. Долго.

– А сколько Протасов с этим вторым, в деревне проживали?

– Уточняем, товарищ полковник. Если бы Ревень в норму пришла. Чтобы поговорить…

– Если б, – согласился Украинский. – Ты распорядись, пускай Павел соседей еще раз опросит. Насчет квартирантов. И, слышишь, скажи ребятам, чтобы подонка Протасова вели ко мне.

* * *

Протасов, когда его ввели в кабинет, увидел рослого, тяжеловесного на вид мужчину с одутловатым лицом и синяками под глазами, внушающими опасения по поводу состояния почек. Незнакомец, держа руки в карманах, стоял у окна, наблюдая за улицей, оживленной наступлением весны и субботы. Орлиный нос придавал лицу незнакомца хищное выражение. Живот ценителя пива нисколько не умалял этого тревожного впечатления, в нашем веке мышцы многое значат разве что в школе. Сопровождавшие Протасова милиционеры подтолкнули его к центру комнаты. Он шагнул вперед, нервно сжимая и разжимая пальцы заведенных за спину, украшенных стальными браслетами рук.

Хозяин кабинета никак не реагировал на их появление первые несколько минут. Потом один из милиционеров кашлянул. Мужчина отвлекся от окна, наконец, переключив внимание на вошедших. Собственно, Протасов не очень обрадовался этому. Взгляд незнакомца оказался тяжелым, глаза смотрели холодно, с неприязнью. Валерий поежился, чувствуя себя в ринге, с противником, совершенно иной весовой категории. Однако, он не собирался выбрасывать полотенце.

Наступила вторая часть паузы, в ходе которой незнакомец просто молча смотрел на Валерия.

– Товарищ полковник, задержанный Протасов доставлен, – доложил стоявший справа сержант.

Привели, значит? – осведомился Украинский хмуро. – Снимите наручники. – Он видел Протасова впервые в жизни, если, конечно, не принимать в учет фотографий. Бандит производил впечатление. – «Вот, что означает выражение косая сажень в плечах, – отметил полковник про себя. – На таких быках – землю бы пахать. Ну, это я ему, пожалуй, устрою. Поколупает грунт кайлом. Под Желтыми водами».[40] — Правда, вопреки габаритам, Протасов казался ниже своих двух метров, и, выглядел если не испуганным, то подавленным, по крайней мере. – «Вот и хорошо. Значит, сбили спесь. За одни, понимаешь, сутки. Чудеса, однако, нары творят. А, между тем, еще далеко не вечер».

Под немигающим взглядом Валерию стало неловко, и он переступил с ноги на ногу, пол ответил Протасову жалобным скрипом.

– Пока свободны, – буркнул полковник насквозь прокуренным голосом, гармонировавшим с желтой, как пергамент кожей Сергея Михайловича.

«А ты, дядя, недолго протянешь», – мелькнуло у Протасова, пока милиционеры гуськом покидали кабинет. Он остался стоять, наручники с него не сняли. Украинский опустился в кресло. Какое-то время молчали. Сергей Михайлович нагнетал напряженность. Протасов просто ждал.

– Седьмой этаж, – наконец, нарушил тишину Украинский.

– Что? – не понял Протасов.

– Потолки по четыре метра, – продолжил полковник монотонно, – плюс перекрытия – сантиметров по сорок. Итого выходит, – Украинский прищурился, делая нехитрые вычисления в уме, – тридцать метров лететь. Как минимум. Далеко… – теперь он смотрел прямо перед собой на стол, в котором ровным счетом не было ничего привлекательного. Его голос стал абсолютно невыразительным. Таким, что Протасов, неожиданно для себя, вспомнил особиста из армейской учебки, выражавшегося точно так же: блекло, тускло, словно через вату. И, вместе с тем, угрожающе. Хуже, чем если бы он орал и сквернословил.

– Это вы к чему? – вполголоса спросил Протасов.

– К тому, если надумаешь прыгать, – совершенно спокойно сообщил Украинский, хоть и кипел внутри.

– Прыгать? – переспросил Протасов, холодея. – Я? А, зачем мне? – «Ну, ты прогнал, старый пес. Я лучше тебя, козла. Выкину, вот это будет жир».

– Ну, а что тебе еще остается? – это было произнесено почти заботливо.

– Мне? – Протасов вытаращил глаза. Конечно, после рассказов Бандуры он не тешил себя надеждами, наперед зная, что если уж попадется, то, наверняка хлебнет. По полной, в натуре, программе, е-мое. Ночь, проведенная в камере, не добавила ему мужества, ведь он оказался предоставлен собственным мыслям, среди которых преобладали сомнения. Сомнения грызли его пираньями, они же прогнали сон, и Валерий не сомкнул глаз. Он бы обязательно поделился с Атасовым, но, сразу после задержания их развели по разным камерам. Конечно, Протасов изо всех сил подготавливал себя ко всему, но, предложение сигануть в окно вышибло его из колеи. Это было чересчур, по мысли Протасова.

Пока Валерий переваривал слова Украинского, сам полковник сконцентрировался на изучении ногтей. Они не были ухоженными, но и шахтерскими конечно тоже не выглядели. Однако, Украинский потратил время даром, Валерий принял решение стоять насмерть.

– Ничего у вас на меня нет! – выпалил он минуты через две. – Так что, сами прыгайте, если припекло!

– Да ты что? – Украинский злобно осклабился. Его трясло от желания кинуться на Протасова с кулаками и бить, до потери пульса. Сдержаться полковнику помогало только осознание того, что слова иногда бывают гораздо смертоноснее кулаков. – Ты, правда, так считаешь?

Вместо ответа Протасов кивнул.

– Ну, так я тебе скажу, что ты крупно ошибаешься, дружок. У меня на тебя столько, что не вынырнешь, даже не сомневайся.

– Огласите весь список, – сказал Протасов, подумав, что терять, в общем-то, нечего. Если полковник не врет, то, так или иначе пропадать придется. «С музыкой, – добавил он мысленно. – С музыкой лучше, чем без». Да и фамильярное обращение «дружок» сыграло не последнюю роль. В общем, Валерий решил играть в Зою Космодемьянскую. До каких-то там, пока и ему самому неясных пределов.

– Без проблем, – Сергей Михайлович снова успокоился, почувствовав себя хозяином положения. – Начнем с экономики, так, Протасов?

– Начинайте, – согласился Валерий великодушно. – «Начинай, старый ты долбанный бандерлог».

– Итак, – Украинский раскрыл толстую картонную папку, – начнем вот с чего. Ты, Протасов, вступив в преступный сговор с женой, с бывшей женой, – поправился Сергей Михайлович, – гражданкой Капонир, урожденной Артемьевой, произвел хищение государственных средств в особо крупных размерах. Что скажешь на это, Протасов?

– А где такое написано? – осведомился Валерий. – Что-то не припомню, когда это было?

– Не припомнишь? – тон Украинского стал приторным. – Может, Нина Григорьевна Капонир, управляющая банком на Оболони, оживит твою память, а? – быстрый, пытливый взгляд из-под кустистых бровей, острый как бритва и короткий, как фотовспышка. – Она как раз дает показания, дружок. Описывает, как ты ее обхаживал, что предлагал. Как мозги морочил, короче говоря.

Протасов пожал плечами:

– Пурга это, командир. Не сходится ни шиша. А у меня и фирмы нет.

– Зря отпираешься, – ласково пожурил Украинский. – Ни старшая, ни младшая гражданки Капонир тебя выгораживать не собираются. Это тебе так, по секрету. Из-за хорошего отношения, чтобы ты знал. Так что… потом – хуже будет, Протасов.

– Пурга.

– Ну, да ладно, хозяин барин. – Послюнявив пальцы, Сергей Михайлович перевернул страницу. – Документы ты оформлял на общество с ограниченной ответственностью «Кристина». При обществе еще банька числится, тебе знакомая, я думаю.

Валерий предпочел промолчать. Мало ли, какие еще козыри прячет полковник в рукаве. «Пускай достает, – решил Протасов, – пока вешаться не из-за чего».

– Так, – продолжил, между тем Украинский, – с документиками тебе помогала разбираться гражданка Кларчук Мила Сергеевна. Стройная такая. Блондинка. – Полковник выжидающе поглядел на Протасова. – «Ну же, давай, колись, сынок, – говорили его глаза. – По-хорошему».

– Не знаю я никакой Милы, – отрезал Протасов.

– И Бонасюка Василия Васильевича не знаешь? – совсем уж приторным тоном осведомился полковник Украинский.

– Впервые, в натуре, слышу это гребаное погоняло, – не моргнув глазом, сказал Протасов. – Вот вам крест, начальник.

– Странно, – сказал полковник, – а ведь ты его убил.

– Я? – сказал Валерий, ощущая краску, заливающую лицо. Было похоже, что его умыли чем-то теплым и красным. Уши пекло огнем.

– Видишь как, – не меняя тона, сказал Украинский. – Я же предупреждал, только хуже будет.

– Не убивал я никакого Бонасюка, – не очень убедительно сказал Протасов. События двухдневной давности на ночной дороге в лесу встали перед глазами, отчетливые, совсем, как наяву. Он явственно услышал отвратительный шорох, с каким джип тащил по грунтовке застрявшего в колесном просвете банщика. На лбу выступила испарина. Она не ускользнула от полковника.

– Еще как убил, – сказал Украинский. – И за город вывез. Чтобы закопать на старом кладбище. – Что, тоже не припоминаешь? Может, тебе джип память освежит, в котором вы с дружками труп привезли? И который утопили потом в Десне?

– Мне до вашего джипа нет никакого дела.

– Ну, нет, так нет, – подозрительно легко согласился Украинский, – тем более, что он не мой, а Олега Петровича Правилова. – Он вздохнул сочувственно. – Впрочем, хочу тебя заверить, Правилова ты увидишь не скоро.

– Почему это?

– Да потому что тюрьма тебя ждет. На долгие годы.

– Шутите, – сказал Протасов.

– Не до шуток мне, – заверил Украинский, и тут совершенно не преувеличивал. В первую очередь потому, что время поджимало. Ситуация в Пустоши грозила вот-вот выйти из-под контроля. Дело затребовала областная прокуратура. Следовательно, Сергею Михайловичу ничего другого не оставалось, как заставить Валерия заговорить, чтобы выяснить, куда он подевал отобранные у Милы Сергеевны деньги, а потом заставить замолчать навеки. «Чтобы не болтнул лишнего, – добавил Украинский про себя. – Смерть – наилучшая подписка о неразглашении, какую только удалось изобрести человечеству». Он, больше для видимости, перелистал скоросшиватель. – Провернув дельце, ты немедленно обналичил средства. Похвальная оперативность, Протасов. Этим у тебя гражданка Кларчук занималась. Потом угнал машину, желтые «Жигули», я тебе напомню, если снова с памятью туго, и… – полковник сделал небольшую, но драматическую паузу, – …и переехал свою партнершу. Эту самую, гражданку Кларчук. Понимаю тебя, Протасов. Кому охота делиться, да?

– Не переезжал…

– Еще как переехал. На Подоле. Опять не помнишь?

– Когда это было? – спросил Протасов, удивившись собственному, неожиданно охрипшему голосу.

– Напомнить?

– Хорошо бы…

– В четверг.

Протасов тяжело вздохнул. Украинский затаил дыхание, подумав про себя: «Клиент готов».

– Ну, – подбодрил Украинский, – говори.

И только тут Валерка вспомнил об алиби, которое казалось стопроцентным. – «Как же это язабыл», – вздохнул он. И потянулся руками к спасительной страховке, как болтающийся над бездной альпинист:

– Е-мое, у меня ж отмазка имеется! – крикнул он так громко, что немного напугал Украинского, как раз заботливо пододвигавшего Протасову несколько листов белой писчей бумаги и шариковую авторучку.

– Вспомнил! – продолжал Валерий. – У меня отмазка есть. Алиби железобетонное!

– Алиби?

– Ну, да, конкретное! Меня, в натуре, и в городе не было! Как 8-го марта утром свалил, так… по самую, понимаешь, пятницу, бляха муха… с Олькой на даче отрывались. Только, блин, вчера обратно подался…

– И кто сие в состоянии подтвердить? – теперь лицо Сергея Михайловича приобрело кислое выражение.

– Олька! – сообщил Протасов с воодушевлением. – Жена моя. Бывшая. Ольга Капонир.

– И все?

– А чего, мало?

– Протасов, – Украинский подался вперед. Тон стал доверительным. Лицо излучало благожелательность, – Протасов, – позвал он, придвигаясь к Валерию и переходя на шепот.

– Чего? – в свою очередь, почти шепотом, переспросил здоровяк.

– Твое алиби – говно. Яйца выеденного не стоит. Понял? Пшик – и нет ничего. Сгорел ты…

– Почему?

– Сейчас узнаешь, – заговорщически продолжил Сергей Михайлович. – Потому, в частности, что наезд на гражданку Кларчук, дружек, это, по большому счету, так, пустячок.

– Пустячок, блин? – переспросил Валерий, не спеша радоваться.

– Конечно, – подтвердил Украинский. – Шалость. За которую, правда, отвечать все равно придется. Сбив гражданку Кларчук, ты выхватил у нее сумку, и попробовал скрыться. И вот тут, – Сергей Михайлович подошел к главному, – ты по-крупному вляпался. Облажался, по полной программе. Влип, как очкарик. Рванув на Оболонь, подозреваю, чтобы поменять колеса, ты напоролся на наших сотрудников, капитана Журбу и старшего лейтенанта Ещешина. Так было, Протасов?! Они, видать, задержать тебя собирались, да ты ловчее оказался. Ты их убил, Протасов. Убил и сжег. А вот это, пипец, дружок. За это светит вышка. Следишь за мыслью, да?! – Украинский, дойдя до кульминации, повысил голос.

Теперь Валерия бросило в пот. Самые мрачные прогнозы оправдались с лихвой.

– Я их не убивал. – Губы стали деревянными, как у Щелкунчика из советского мультфильма, который он смотрел в детстве. Губы стали чужими, как будто их обкололи новокаином.

– Машина твоя. Интерес – тоже твой. Да, что тут голову ломать – твоя, Протасов, работа.

– Алиби…

– Да никто, всерьез, мать твою, придурок, не будет слушать какую-то трахнутую головой шлюху, Протасов, мамаша которой, кстати, проходит подозреваемой по уголовному делу. По факту финансовых махинаций в особо крупных размерах. Ты чего, белены объелся, кретин?! Пойдет твоя Ольга соучастницей. Или за лжесвидетельство привлечем. Нравится такой оборот, Протасов?

На лице Валерия отразилась сильнейшая работа мыслей. Сергей Михайлович предпочел не мешать, и это принесло кое-какие плоды. – «Конечно, ведь должны быть всходы».

– Вовчик, – пробормотал Протасов.

– Что, Вовчик? – встрепенулся Украинский, которому, в свою очередь не давал покоя статус инкогнито, поразительно долго сохраняемый загадочным приятелем Протасова. Этот мифически загадочный гребаный Вовчик просто не имел права оставаться на свободе. Да и вообще, в живых. Ему давно полагалось занять почетное место, рядышком с Валерием. Желательно, на соседних каталках в морге. – Где твой дружок?

– Не знаю я никакого дружка, – зарядил Валерий.

– Хочешь сгнить на нарах, в то время как он будет гулять на свободе? Нелогично, Протасов! Он, значит, будет проматывать состояние, драть шлюх и все такое, а тебе, значит, вставят домино в рот, предварительно выбив зубы… И, каждый подонок, по очереди… Ты рожу не вороти, придурок, когда я с тобой разговариваю!

Но, Валерий упрямо смотрел в пол. – «Неужели опрокинул, мурло?» — Можно не сомневаться, что если бы в эту минуту ему под руку подвернулся Волына, эта минута стала бы для него последней. К счастью для Вовчика, он был вне пределов досягаемости. Да что там, он даже ничего не знал.

– Убью его, – шепотом пообещал Протасов. Украинский, примерно представляя, какие демоны гложут Валерия, решил, что самое время подлить масла в огонь:

– Убьешь, конечно. Когда выйдешь. А поскольку выйдешь ты нескоро, если вообще выйдешь, Протасов, с туберкулезом и таким дуплом, что туда бутылка минералки залетит со свистом… – Деньги были где-то рядом. Украинский не собирался отступать, чувствуя себя рыбаком, подцепившим на крючок жирную щуку. – Но, Протасов, и это еще не все. Вот в чем, соль-то. Расправившись с капитаном Журбой и лейтенантом Ещешиным, вы с другом Вовчиком навестили гражданку Кларчук. Не знаю, Протасов, откуда вы узнали, что после наезда она осталась жива, не знаю пока, что вы с ней сделали, подозреваю, тоже убили, и, когда лед сойдет… сколько веревочка не вьется, дружок… Так вот, в подвале ее дома зарезанным найден сотрудник милиции. Кто, – Украинский повысил голос, – кто из вас, гребаные недоноски, паразиты поганые, в совершенстве заточкой владеет, думаю, покажет следствие.

Протасов покачал головой.

– В Софиевской Пустоши, где ты проживал с подельником, – Украинский сбросил обороты, теперь его голос звучал устало, – в доме, который вы арендовали, обнаружено стрелковое оружие. Пистолет-пулемет системы Шпагина и автомат Калашникова. На старом кладбище, куда ты привез обезображенное тело Бонасюка Василия Васильевича, мы нашли вот это, – со скрежетом выдвинув ящик стола, (Протасову показалось, что так скрипит гроб, опускаемый в мерзлую землю), Сергей Михайлович выудил целлофановый кулек, продемонстрировал в вытянутой руке.

– Это чего? – одними губами пролепетал Валерий.

– Пистолет капитана Журбы. Найден на старом кладбище. На нем, как и на автоматическом оружии из дома, твои пальчики, дружок. Так что…

Комментарии были излишними. Они оба понимали это. Украинский не знал, стоит ли выкладывать последние козыри. Имеет ли смысл говорить о страшных находках в Пустоши. И без них отчетливо пахло жареным, а, по мысли полковника, давать показания в прокуратуре Валерию Протасову была не судьба. Он должен был скоропостижно скончаться раньше, например, выбросившись из окна, после того, как раскаялся в содеянном. Точно так же, как другу Вовчику светило погибнуть в перестрелке при задержании.

Поэтому, пока он не спешил доставать на свет последние козыри. Старая часовня в Софиевской Пустоши, в каких ни будь двухстах метрах от дома, где Протасов с подельником снимали комнату, была забита трупами. Зачем обоим уродам понадобилось убивать столько людей – он не представлял даже приблизительно. Пустошь оставляла слишком много вопросов. Выходила за рамки рационального, которых полковник старался придерживаться за долгие годы службы. Рэкет – да, вымогательство и даже убийство конкурентов – сколько угодно раз да. В конце концов, обыкновенная борьба за место под солнцем, пускай без правил, но, хотя бы как-то объяснимая. В Пустоши все было по-другому. Там пахло работой маньяка, на которого Протасов, по мнению Украинского, не тянул. Слишком мрачно, и, к тому же, бессмысленно.

– Что требуется от меня? – хрипло спросил Протасов, и Сергей Украинский понял, что говорить о Пустоши пока не придется. – «Эту загадку мы опустим, – сказал себе Украинский, – оставим прокуратуре, пускай распутывают клубок, дергая за все нитки, что только им останутся. Все, кроме Вовчика Волыны и Валеры Протасова».

– Что требуется? – переспросил Украинский не благожелательно, но вполне спокойно. – Ничего такого особенного, дружок. Сотрудничество. Добровольное, Валерий. Осознанное. Понимаешь, о чем говорю?

– Кругом бегом.

– Мне надо знать, где твой дружок, Вовчик Волына. Знаешь, пока он бегает на свободе, лично я чувствую себя неуютно. Раз он натворил дел, пока ты со своей женщиной забавлялся, то пускай он и отвечает. Это логично, а, Протасов?

– Логично, – выдавил из себя Валерий.

– Потом, – продолжил Сергей Михайлович, – мне надо знать, где деньги, которые ты, или твой друг Вовчик, похитили из банка. У гражданки Кларчук еще сумочка была. Сине-белая такая, спортивная. Большая. Так вот вопрос, где она?

– Понятия не имею, – совершенно искренне признался Протасов. Это была чистая правда, но, именно она, отчего-то вызвала пелену гнева, поднявшуюся в мозгу полковника и чуть не затуманившую его, как пар стекло душевой кабины.

– Мне надо это знать, сынок, – вкрадчиво сказал Украинский, хоть, конечно, не считал Валерия Протасова сынком. Напротив, его охватило желание раздавить гниду, размозжить ему голову, выбросить в окно, не дожидаясь результатов. – «Кончай их всех! – нашептывал внутренний голос, и полковник ничего не имел против этого. – Не церемонься. Не жалей. Такие как этот урод, не должны жить. Не дай им паскудить белый свет, потому что они делают его то серым, то вообще черным, в зависимости о того, сколько сил прикладывают. Они, суки, дебилы конченные, положили мертвецов, наверное, еще не всех и выкопали, для них человеческая кровь, что вода, так какого буя с ними надо по-другому как-то?! Их надо кончать, и точка».

– Это все Вовчик, в натуре…

– А где он, где? – спросил Украинский. – И деньги государственные – где? Ты уж поднапряги мозги, сынок, в последний раз, если не хочешь сыграть в самого крайнего мудака? А – ты не хочешь, я по глазам вижу – что нет.

– Не хочу, – шепотом сказал Протасов. Это было, как на духу.

– Вот. Видишь, как хорошо. Уже и договорились. Пришли значит, к общему знаменателю. – Украинский пододвинул Протасову листочки. – Сейчас, значит, напишешь чистосердечное признание, а потом прокатимся, за твоим дружком. Возьмем его, вместе с денежками.

– А потом? – выдохнул Протасов.

– А чего тебе бояться, если ты, по твоим словам, с женой в постельке кувыркался. Отпишешь, как есть, расскажешь, где Вовчика найти, с бабками, и, гуляй…

– Откуда мне знать, где эта гнида? – сказал Протасов. – Я без понятия, гражданин начальник. – На самом деле, Валерий дорого бы дал, чтобы теперь, когда его глаза, наконец, раскрылись, потолковать с Волыной по душам. Но, чтобы сдавать Вовчика Украинскому…

– Ответ неправильный, дружок, – сказал полковник, охваченный желанием отвинтить Валерию голову. – Я тебя, кажется, предупреждал? Чтобы без утаек и финтов. Либо ты, либо Вовчик. А деньги мне нужны в любом случае.

«Мне тоже не помешают», – мелькнуло у Валерия.

– Ты утверждаешь, что не в курсе, где он живет? Сынок, ты не тому компостируешь мозги!

– В натуре так, гражданин начальник! Раньше мы с Вовкой у одной хозяйки жили, за городом. А неделю назад она нас выгнала. К херам. Хрен его знает, теперь, где эта гнида ошивается?!

– Выгнала? – скептически переспросил Украинский. – И ты мне хочешь сказать, что болтался по городу, как ни в чем не бывало, в то время как твой долбаный приятель нагрел тебя на круглую сумму, да к тому же подставил под расстрельную статью?! Ты меня кем считаешь, Протасов?!

– Так, а откуда мне было знать, какой расклад?! – взвыл Протасов. – Бандура сказал, Милу гопы бомбанули! Левые какие-то… – осекшись, он не мигая, уставился в глаза Украинскому. – Вы хотите сказать?.. – пролепетал Валерий.

– А ты сам посуди, Протасов. По-моему, ежу ясно – дружки прокатили тебя, как лоха.

– Нет… – Валерий несколько раз открыл и закрыл рот. Как рыба, имевшая глупость проснуться на пути из морозильника на сковородку.

– Кто пригнал в Пустошь 99-ю Бонасюка, которую вы разбили?!

– Планшетов с Вовчиком, – чистосердечно признался Протасов. – Они в деревню Бонасюка привезли. Он, в дупель пьяный, в багажнике валялся. Только потом они в аварию попали…

– Кто – они?

– Вовчик с Планшетовым.

– А кто, тогда желтую «тройку» в гараж на проспекте Героев Сталинграда пригнал?

– Ну… – замешкался Протасов.

– Если тебе верить, Милу гопы ограбили. Левые какие-то. А откуда они про гараж на Оболони узнали, а?

Протасов стравил излишки воздуха через ноздри. Это был звук паровоза, который уже никуда не едет. Потому как уткнулся в тупик. Кто-то разобрал рельсы. Причем, кто-то свой.

– Где найти Планшетова? – спросил Украинский.

– Не знаю, – сказал Протасов.

– Да?! – Теперь Украинский почти кипел. – Так ты меня понял, выходит? Ладно. Это твое сотрудничество, значит? Хорошо. Хорошо, Протасов. – Амплитуда голоса упала до нулевой отметки, но, это было затишье перед приходом торнадо. – Тогда я тебе, мать твою за ногу, кое-что расскажу!

– Чего вы мне еще расскажете?

– Сейчас узнаешь, – пообещал Украинский, а как узнаешь – не обрадуешься. Ты у меня по полной, понимаешь, программе, ответишь. За всех.

– За что?!

– За трупы в пустоши, поганый ты ублюдок! – наконец, не выдержал Украинский. – За семью Журавлевых, подонок, твою мать! За двух девочек, школьниц, урод гребаный! За их отца и мать, которых ты убил!

– Сидеть! – заорал Украинский через мгновение, когда в ужасе отпрянувший Протасов попробовал встать. – Сидеть на месте, тварь! Сидеть, кому сказал!

На эти вопли в комнату заглянули ожидавшие под дверью милиционеры. Протасов отшатнулся, Украинский навис над ним, как скала:

– Ты, сука, дебил, людей резал, как косой махал! – знак милиционерам выйти.

– Я! Я…

– Ты, б-дь, дерьмо! Ты, гнида, всю часовню мертвецами забил, а теперь говно мне на уши вешаешь?!

– Это не я! Товарищ полковник! Это не я, мамой клянусь!

– А кто?! Кто это сделал?! Вовчик?! Планшетов?!

– Маньяк, товарищ полковник. Или вообще демон!

У Украинского отпала челюсть:

– Кто?! Что ты лепишь, Протасов?!

– Это истинная правда, товарищ полковник. Да у нас там, бывало, по ночам, зуб на зуб не попадал. Мы его изловить с Вовкой хотели, но, куда там.

– Бред сивой кобылы, – фыркнул Украинский, мимоходом подумав, уж не пытается ли Протасов «закосить под дурочку». В его положении это было не худшим вариантом. Возможно, вообще, единственным.

«Только, я тебе такой возможности не предоставлю».

– Это правда.

– Твоя правда, дебил, ни в одну дугу не лезет.

– Но, это так, товарищ полковник! Мы с Вовкой давно подозревали! Мы… мы и тюбетейку на чердаке нашли.

– Тюбетейку? – переспросил полковник, который уже слышал нечто подобное от Торбы.

– Так точно, – подхватил Протасов, в состоянии стресса улавливавший перемены в настроении собеседника с чуткостью радиолокационной антенны. – Оно нас самих преследовало. Вовка думал – малые прикалываются, пока мы не допетрили, что она – с погоста приходит. А потом, когда крест с могилки ее папани нашли, который, якобы, с концами пропал, еще при Брежневе – тут я понял – натуральная нечистая сила там шурует.

Украинский хотел изобразить улыбку, но безумный блеск в глазах Протасова не позволил ей появиться на свет. Губы остались сжаты в ровную вытянутую линию.

– Этот Пастух гребаный, с того света приходит, понимаете?! Да вы, товарищ командир, хоть малых Иркиных спросите. Они подтвердят. Они, нам с Вовкой такое, понимаете, рассказывали… жуть, в натуре.

– Каких малых, Протасов? Что ты метешь!

– Детей ее. Хозяйки, в смысле.

– Ты их знаешь?

– Ну, ясное дело.

– Где они?

– Не в курсе, товарищ полковник. Сам не пойму, честное слово.

– Да как твоему честному слову верить, Протасов, если ты брешешь, твою мать, как Троцкий! Если ты и про детей, и про сумку, и про дружка своего Планшетова п-шь и, понимаешь, не краснеешь!

– Не вру, товарищ полковник! Только нет его уже.

– Как это нет?! Ты про Планшетова говоришь?

– Ну да. Кажется, утоп он. В Десне, вместе с джипом. Вот. И, по-моему, у него в багажнике какая-то сумка валялась. Спортивная, е-мое. Большая, в натуре. – Протасов не помнил никакой сумки, но, чуял, что представляет особенную ценность для полковника. Поэтому дорисовал сумку в воображении. Тем более легко, раз машина пошла на дно. – Только тачка-то утонула. И Юрик, в натуре, вместе с ней. Как Чапаев.

– Ты хочешь сказать… – начал Украинский, подбираясь, и тут в дверь постучали. Сергей Михайлович прервался на полуслове:

– Что там еще? – спросил он, не скрывая неудовольствия.

Дверь со скрипом приоткрылась. В образовавшемся проеме возникла взлохмаченная голова Торбы.

– Что у тебя? – спросил Украинский.

– Сергей Михайлович, можно вас на минуту?

– Ну, что еще?

– Я по поводу джипа, Сергей Михайлович.

– Нашли?

– Так точно. Обещают в течение часа поднять, товарищ полковник.

– Молодцы. – Украинский потер руки. Было приятно слышать, что хоть кому-то хоть что-то удалось. – Надо бы нам туда съездить, – добавил Украинский задумчиво. Чем черт не шутит, сумка Милы Кларчук вполне могла оказаться в багажнике.

– Я по «УАЗику» хотел доложить.

– Так докладывай, Володя. – Вызвав сержанта, чтобы присмотрел за Протасовым, Сергей Михайлович вышел в коридор. – В оба глаза за ним смотри, – предупредил он конвойного, – если в окно сиганет, полетишь следом за ним. Уразумел?

– Ну, что у те6я? – добавил Украинский, когда они с Торбой остались одни.

– «УАЗик» уже вытащили. – Торба придал лицу заговорщическое выражение. – Ребята стали кабину от ила расчищать. Его, понимаете, по самые окна намело. Копнули раз, копнули два. Саперными лопатами…

– Ну, и? – поторопил Украинский.

– На кости напоролись, Сергей Михайлович.

– На какие кости?

– Человеческие, товарищ полковник. Сначала череп подцепили, немного погодя ребра нашли. Того, сего, помалу. Без экспертов разобраться непросто, конечно, но, знаете, на братскую могилу похоже.

– Вызывай криминалистическую лабораторию, – во второй раз за день распорядился Украинский, подумав, что в последнее время его прямо таки преследуют мертвяки, братские могилы и результаты бесчинств, совершаемых серийными убийцами. И, ни конца, ни краю этому не видать.

– Сделаю, Сергей Михайлович. Я хлопцам приказал все, как есть оставить, в кабине. Чтобы потом эксперты не выступали.

Украинский растер лоб. Солнце стояло в зените, в его лучах были видны крошечные частицы пыли, плававшие в воздухе коридорами управления по борьбе с экономическими преступлениями.

– Что-то мы с тобой старое зацепили, – сказал полковник задумчиво. – И, понимаешь, на свет вытащили. Из «глухарей» советской эпохи, я бы сказал.

– Похоже на то, Сергей Михайлович. Вам бы съездить туда, своими глазами посмотреть.

Это предложение отвечало мыслям самого полковника.

– А ты знаешь… – начал он, – может, ты и прав. Ладно, давай на Десну прокатимся. По месту глянем, что и как.

«Давно бы так», – было написано на лице Торбы. Видимо, он тоже засиделся в городе.

– В общем, так, дружок, – сказал Украинский напоследок, одарив Протасова ледяным взглядом. – Бери бумагу и пиши. О том, как задумал финансовую аферу. О том, как твой дружок твой с Юрой Планшетовым милиционеров в гараже на Оболони убивал. Как вы моего опера в парадном зарезали. Как…

– Так я ж этого не видел, – задохнулся Протасов.

– Не видел? – переспросил Украинский. – Ну, так слушай сюда, сынок. Или ты мне четко и внятно, как на духу, все свое дерьмо вывалишь, или сам, слышишь меня, сам за все ответишь! Уразумел?! – Теперь полковник склонился к Протасову. Он дышал ему прямо в лицо. – И не тяни с этим, сынок. – Он перешел на шепот, – если жизнь дорога. Эй?! – крикнул полковник в коридор, – уведите задержанного.

Глава 9

«ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»

Пока они ехали на Десну, в серебристом «Пежо» майора Торбы, с Украинским связался Поришайло. Артем Павлович звонил из Швейцарии, куда вылетел накануне вечером по каким-то неотложным делам, сразу после того, как снарядил в Крым Андрея Бандуру. Для Сергея Михайловича не являлось секретом то, что не давало покоя Поришайло. Но, у полковника не было новостей с полуострова. Вообще никаких новостей. По крайней мере, на данный момент. Они накануне договорились с Вардюком, что тот даст знать, как только встретит Бандуру в аэропорту. Однако, Вардюк не сдержал обещания. Он не позвонил ни в двенадцать, ни в половину первого, ни в час дня. Сначала Сергей Михайлович списал молчание Вардюка на задержку рейса, потом объяснил тысячей других причин, которые всегда могут найтись, да мало ли что, в конце концов. К примеру, батарейка в рации «села». Только после полудня он начал всерьез беспокоиться, в особенности после того, как сам попробовал связаться сначала с Вардюком, а потом и с Любчиком. Оба милиционера молчали. Молчали так упорно, словно набрали в рот воды. Украинского это сначала насторожило, к трем часам настороженность переросла в тревогу.

– Интересные байки ты мне тут рассказываешь, – сказал Артем Павлович. – Что планируешь предпринимать, гм?

Украинский заверил шефа, что в ближайшее время Вардюк наверняка выйдет на связь, и всему этому найдется какое-то вразумительное объяснение. Хоть, уже не очень в это верил.

– Надежные люди, говоришь? – с плохо скрываемым раздражением осведомился Поришайло. – Ну-ну, Сергей, ну-ну… – поскольку Украинский молчал, Артем Павлович продолжил:

– Милу Сергеевну нашел?

– Глухо, – вынужден был признать Украинский.

– Интересное кино, – сказал Поришайло. – Да ты, г-гм, хотя бы понимаешь, Сергей, что у нас с тобой на карте?!

– Понимаю, – глухо отвечал Украинский.

– Понимает он, видите ли! – вспылил Артем Павлович. – Нет, Сергей, ни черта ты не понимаешь!

Выслушав короткие гудки, Украинский связался с аэропортом Симферополя и выяснил, что самолет из столицы прибыл точно по расписанию.

– Черт знает что, – вздохнул он.

– Что-то не так? – насторожился Торба, не отрывая глаз от дороги.

– Проще сказать, что «так», – парировал Сергей Михайлович, отметив про себя, что из головы майора растут исключительно длинные уши. Особенно, в последнее время. Он решил, что пора связываться с Сан Санычем, старым товарищем из Ялты, который не раз выручал полковника в самых деликатных случаях. Делать этого не хотелось, как ни крути, долг платежом красен, но… Но, похоже, ничего другого не оставалось.

Однако, в любом случае, разговор с Сан Санычем следовало отложить до тех пор, пока не появится возможность беседовать без свидетелей. В первую очередь, таких, как Торба, уши которого, в последнее время, работали в чрезвычайно чутком режиме. В режиме военного времени.

* * *

то же время, Крым

– Вот! – с облегчением выдохнула Мила. Она уже стала побаиваться, что окончательно запутала и милиционеров, и себя. Что Гришу они никогда не разыщут. Нависающие над линией берега холмы казались близнецами, стоящими плечом к плечу, чтобы веками противостоять прибою. Ложбины между холмов были живописны, но отличались одна от другой, как автомобили на конвейере. Мила запаниковала, понимая, что это просто шалят нервы, но, не в состоянии их обуздать.

– Вот он! – повторила она, убирая со лба локон, показавшийся ей липким и неопрятным. Она отдернула руку, подумав о ванной или душе. Большую часть пути пришлось топать пешком, а обеденное солнце пригревало. Сопровождавшие Милу милиционеры переводили дух. Их потные, раскрасневшиеся лица, в свою очередь, склонились над краем глубокого оврага. Одинокая фигурка Любчика, далеко внизу, на самом дне, среди редких кустов, казалась крошечной с такой высоты. Старший лейтенант лежал совершенно неподвижно. У Милы защемило под сердцем.

– Так-с, – отдуваясь, сказал чернявый капитан, бросив на Милу подозрительный взгляд из-под черных бровей. – Тут вы, значит, наверх выкарабкались? – капитан покачал головой. – А крутая горка…

– Его надо скорее вытащить, – сказала Мила Сергеевна.

– Само собой. – Сделав знак следовать за ним, Чернявый двинулся вниз, ступая лесенкой, чтобы не загреметь. – Осторожней, – бросил он через плечо, – тут сорваться – раз плюнуть.

– Потом костей не соберешь, – согласился тучный старшина, и, кряхтя, последовал за капитаном. Мила спускалась третьей. Желторотый младший сержант замыкал процессию, шагая в арьергарде. Водитель остался сверху, охранять «УАЗ».

Пока они преодолевали спуск, показавшийся Миле Сергеевне еще отвратительнее подъема, Любчик не шелохнулся ни разу.

«Он потерял сознание, – как заклинание, твердила Мила. – Может, просто заснул».

Наконец, они очутились в зарослях, на самом дне балки. Под подошвами заскрипели отшлифованные морем камешки, на которые Мила в детстве любила перебивать картинки, когда бабушке случалось побаловать ими внучку. Осталось преодолеть последние десять метров. Но, Мила замешкалась, потому что ноги не хотели идти. Она уже все поняла. Она почувствовала, что надобность в спешке отпала. Любчик лежал в тенечке, там, где Мила его оставила, вытянувшись во весь богатырский рост и раскинув руки в разные стороны. Как статуя Христа из Рио,[41] если ее опустить на грунт. Веки старлея были плотно опущены, лицо отекло, напоминая гипсовую маску. Грудь не поднималась судорожно, как было, когда они ползли по берегу. Любчик не дышал.

– Непохоже, что живой, – протянул желторотый сержантик, и перевел взгляд на Милу. Она опустилась на колени и, путаясь непослушными пальцами, расстегнула ворот серо-синей милицейской рубашки. Прильнула ухом к густо поросшей шерстью груди, но услышала только шипение прибоя и крики чаек. Тогда Мила заплакала.

Чернявый капитан сделал знак тучному старшине. Тот отстранил Милу Сергеевну, запустив пальцы под подбородок Любчика.

– Готов, – сообщил старшина, разгибаясь. Чернявый капитан, казалось, только этого и ждал:

– Так-с, хорошо. Надевай на нее браслеты.

– На меня? – Мила отшатнулась.

– На вас, – подтвердил Чернявый, – не на него же, – он махнул в сторону умершего старшего лейтенанта.

– Спиной ко мне, руки за спину! – приказал желторотый младший сержант вполне зрелым милицейским голосом. Мила безропотно подчинилась, она словно провалилась в прострацию, и почти не почувствовала, как запястья сковала сталь. Оставив Любчика в зарослях, они взобрались обратно на гребень. На это ушло как минимум полчаса. Милу восхождение окончательно доконало. Она и без того еле держалась на ногах, и теперь двигалась, как сомнамбула. Она даже не пыталась оправдываться, и уж тем более, не помышляла о сопротивлении. На взгорье ее бесцеремонно затолкнули в машину через заднюю дверь, предназначенную для арестантов. Чернявый капитан взялся за рацию.

– Женщина у меня, – доложил он через минуту. – Какие будут распоряжения? – капитан взял паузу. Видимо, какие-то распоряжения были. – Того тоже нашел, – продолжал Чернявый, – только он готов… Труп, я говорю, оставил у моря… Забрать с собой?.. Да тут метров сто пятьдесят подъема… Иди вытяни… Что на стенку лезть…

Выслушав, очевидно, отповедь, Чернявый взял под козырек:

– Все понял, сделаем. – Он снова обратился вслух. – Куда доставить? Понял, хорошо. – Последовало долгое молчание. – Ногая завалил?! – Искреннее удивление в голосе. – Ни черта себе, дает?! В каком пансионате?.. Да, знаю, тот, что седьмой год недостроенным стоит, на самом отшибе… Добро, подъеду. Как труп из оврага вытянем, так минут через двадцать буду… Понял… Понял, добро.

Спрятав рацию, чернявый капитан обернулся к старшине:

– Приказано покойника с собой прихватить.

У старшины вытянулось лицо:

– Пойди, выволоки такого быка…

– Выволочешь, – посуровел Чернявый. – Бери давай, Славика, – он ткнул пальцем в желторотого сержанта, ноги в руки, и дуйте на берег. В темпе вальса.

Наблюдая, как старшина, сержант и водитель, «Три богатыря, бля», чертыхаясь, спускаются с откоса, чернявый капитан, сдвинув ушанку на затылок, полез в карман галифе за сине-белой пачкой «Ротманс».

– На х… им труп понадобился? – пробормотал он, засовывая в рот сигарету.

* * *

Едва они выехали на берег, Украинский увидел загадочную находку водолазов, о которой рассказывал майор. Машина сразу бросалась в глаза, нечего даже говорить. На фоне желтого речного песка, крытых шифером крыш и плакучих ив, дремлющих у самой воды, она казалась дорисованной. Она была пришельцем из другого мира. «Летучим голландцем», если хотите, явившимся, чтобы обезобразить мирную, полуденную картину.

Издали останки «УАЗа» были словно спрятаны под армейской маскировочной сеткой. Вблизи становилось очевидным, что это обман зрения, случившийся из-за большого количества ракушек, всевозможных водорослей и прочих придонных обитателей, облепивших ржавый металлический корпус. Преобразивших его до неузнаваемости.

– Точно, не разберешь, «УАЗик» это, или «Летучий голландец», – невольно понизив голос, сказал Украинский. Стоять возле машины было все равно, что у безымянной могилы.

Левая фара сохранилась, но позеленела изнутри, и походила на заплывший от катаракты глаз. Видимо, некогда на машине действительно был установлен тент, но, теперь от него остались жалкие лохмотья. Резина тоже не уцелела, остов машины стоял на ободах колес, оставивших глубокие следы на песке, когда «УАЗик» тянули волоком.

– Или коралловый риф, – добавил Сергей Михайлович, наклоняясь, чтобы убедиться, есть ли номерные знаки. Однако они отсутствовали.

– Что вы говорите? – переспросил майор Торба.

– Коралловый риф, говорю…

– Это как в передаче этого, как его… француза?

Кусто?[42] – механически уточнил Сергей Михайлович.

– Так точно. У меня сынишка ни одной его передачи не пропускает. По субботам, на «Первом канале» показывают. Я недавно смотрел. Они как раз в той бухте ныряли, где американцы японцев под орех разделали. Название из головы вылетело. Там на дне такое творится, я вам доложу… Транспорты с техникой лежат. Кораллами поросли.

«Надо позвонить, узнать, как там Светлана», – подумал Украинский, слушая майора Торбу вполуха.

– Вот, тоже, умеют люди устраиваться. По всему миру ныряй, в свое удовольствие, а тебе за это еще и деньги капают. Такие деньжищи, что нам с вами и не снились…

– Это точно, – согласился Украинский, в который раз подумав о сумке госпожи Кларчук. Он обвел взглядом берег. Плавбаза стояла почти на фарватере. У борта суетились люди, но, что они делали, было не разобрать. – Джип Правилова не вижу, Володя.

– Как раз подымают, Сергей Михайлович. Там течение подводное сильное, никак закрепить не получается.

– Скажи, чтобы полегче с ним, – распорядился полковник. – Может, там вещественные доказательства внутри. Давай, шевелись Володя. Мне, тут, позвонить надо. А потом, значит, твою находку осмотрим.

Глядя в широкую спину удаляющегося вразвалку майора, Украинский неторопливо достал телефон и отстучал крымский номер Сан Саныча.

* * *

Крым, примерно тоже время

Бонифацкий выключил рацию, повернулся к Витрякову:

– Мила у Цыгана. Сама к нему, чуть ли не в бобик, прыгнула.

– Прерванный прыжок, – Витряков осклабился хищно. – Повезло тебе, Боник. Крупно повезло, считай, б-дь на х… в рубашке родился.

– Нам повезло, – парировал Вацлав Збигневович. – Нам, Леня.

Витряков не стал спорить. После того, как он узнал, что Мила поймана, а большой милиционер мертв, у него поднялось настроение. Он вынюхал «дорожку», и теперь стоял, полный сил, потирая руки, как заядлый дачник при виде грядок.

– Ладно. Ты мне Вацик, скажи, куда лучше дохлых мусоров подбросить? Пока, бля, не завоняли?

Бонифацкий криво улыбнулся:

– Куда хочешь, Леня. Скажи парням, пускай милицейскую машину отбуксируют на трассу. Посадят в нее этого, – он повернул большой палец в сторону бунгало, где пока еще лежал капитан Вардюк, – и того, второго, которого Цыган доставит. И все. Только, слышишь, пошли кого потолковей. А то, знаешь, уже эти проколы вот здесь. – Боник провел по горлу.

– Считай, уже сделано. Дальше что?

– Сумку с документами Бандуры положите в ноги за сидением водителя. Скажем, забыл, в стрессовой ситуации. – Бонифацкий позволил себе улыбочку. Витряков просто расплылся.

– Вот злобный пидор, да, Боник? Не успел, б-дь на х… из самолета вылезти, уже двух мусоров привалил, сучара.

– Только не забудь обоих, – Боник замешкался, скорчив такую кислую гримасу, словно его заставили проглотить лимон. – Обоих… ну, ты понял.

– Подстрелить, б-дь на х… задним числом? Сделаю, Вацик, не проблема.

– Вот и хорошо. Кстати, Леня, а нас медэксперты за руку не поймают? Ну, в том смысле, что стреляли после смерти?

– Кто там будет смотреть, – отмахнулся Витряков. – Жмуры есть? Есть. Ксива подозреваемого есть? Есть. Все, жопа ему, б-дь на х… с ручками.

– Вот и хорошо, – сказал Бонифацкий. – Если от наших ребят уйдет, милиция его рано или поздно закроет.

– Лихо придумано, Вацик. – Витряков хлопнул Бонифацкого по плечу. – Вот у тебя голова, б-дь на х… варит…

– А ты думал, – отозвался Бонифацкий.

* * *

– Бог в помощь. – Попрощавшись с Сан Санычем, Украинский, нажав отбой, шагнул к группе криминалистов, колдовавших над салоном «УАЗика». Эксперты очищали ил, орудуя лопатками и кистями вроде тех, что составляют арсенал археологов. Торба с некоторой опаской оперся на левое крыло внедорожника, во многих местах проржавевшее до дыр.

– Осторожнее, – предупредил старший криминалист, отвлекшийся от работы, чтобы пожать им руки.

– Ну-с, что хорошего? – осведомился Украинский, заглядывая в салон через плечо эксперта. Зрелище было неэстетичным. Крошево ржавчины вперемешку с водорослями и илом покрывало дно кабины. Неприятный запах болота и тины заставил Сергея Михайловича поморщиться. Кое-где из грязи проглядывали желтоватые кости. Это было совсем нехорошо. Украинский отвернулся, выковырял из полной пачки сигарету. – М-да…

– Лет двадцать он на дне пролежал. – Криминалист, осторожно, чтобы не испачкаться, поправил запястьем очки, которые сползли на самый кончик носа. Ладонь, в резиновой перчатке, была серо-коричневой из-за ила. – Точнее сказать сложно, пока, по крайней мере. В лаборатории, возможно, добьемся большего. Номер кузова, за такое продолжительное время, конечно, не сохранился. Зато серийный номер мотора определить сможем, я думаю.

– А что это даст? – вставил Торба. – Сомневаюсь, что в архивах могли сохраниться хоть какие-то данные.

Полковник Украинский пожал плечами. В принципе, это походило на правду. Какие архивы, через двадцать лет? И где прикажете искать, если даже страна изменила название.

– А кости-то чьи?

– Сложно утверждать что-либо с определенностью. – Старший криминалист поманил Украинского. Они прошли за «УАЗик», где на расстеленной поверх песка клеенке были выложены извлеченные из кабины находки. Два зеленоватых черепа и кости, в каких полковник признал фрагменты ребер и позвоночника. Против воли вспомнил палеонтологический музей, куда бывало, ходил со Светланой, пока она была маленькой.

– Два черепа. – Теперь криминалист выглядел коллекционером, похваляющимся пополнением коллекции. – А костей, по первоначальным прикидкам, на три скелета наберется, как минимум. Это с учетом того, что рыбы растащили. Да и течение, по словам водолазов, сильное…

– Что же они, по льду катались, что ли? – предположил майор Торба.

– Не могу утверждать, в какое время года произошло убийство, – начал эксперт.

– Убийство? – перебил Украинский.

– Можно с уверенностью говорить, что эти люди были застрелены, товарищ полковник. Стреляли снаружи, исходя из характера пулевых отверстий, обнаруженных в машине.

– Что тут произошло, как вы считаете? Кто-то на них напал? – предположил Украинский.

– Думаю, вы правы, Сергей Михайлович. Оба черепа с характерными дырами от пуль. – Нагнувшись, криминалист поднял с клеенки шарик, напоминающий порченую горошину, потемневшую и раздувшуюся из-за влаги. Продемонстрировал на раскрытой ладони.

– Пуля?

– Пуля, Сергей Михайлович. Предположительно калибра девять миллиметров. От «Макарова», должно быть. Точнее покажет экспертиза. Просеивая ил, мы нашли уже пять пуль. Визуально трудно разобрать насечки, чтобы определить, из одного ли оружия они выпущены. – И, вот еще находка. Взгляните.

Склонившись над клеенкой, Украинский и Торба уставились на нечто, напоминающее кусок ржавчины гораздо больше, чем пистолет. Сергей Михайлович прищурился:

«Тульский Токарева»?[43]

– Судя по всему, товарищ полковник. Думаю, мы сможем установить табельные номера.

– Хорошо бы, – кивнул Украинский. Он уже открыл рот, собираясь что-то добавить, когда в кармане майора запищал сотовый телефон. Извинившись, Торба отошел в сторонку.

– Да, слушаю…

* * *

– Вот те раз!.. Менты приперлись, – воскликнул Бандура. Появление милицейского «УАЗа» застало Андрея на крыше, крадущимся вдоль ограждения по направлению к чердаку. Бандура намеревался спуститься, от греха подальше, давно пора было уносить ноги, когда появление патрульной машины заставило его замереть, прячась за парапетом на самом краю. С задранного на пятидесятиметровую высоту технического этажа дорога была видна, как на ладони, в виде тоненькой грязно серой змейки, извивающейся среди салатового бархата холмов. Техэтаж был «вороньим гнездом», и Андрей чувствовал себя наблюдателем.

«Ага, точно. За собственными похоронами».

Аналогия, возникшая в подсознании, не понравилась Андрею, в первую очередь потому, что внутренний голос, сволочь, как всегда попал в самую точку.

«Беги», – посоветовал внутренний.

«Заглохни, – ответил Бандура. – Дай сначала посмотреть».

«Смотри, – проворчал внутренний, – досмотришься, до медяков на глазах».

«Пошел ты».

Красное «БМВ», на котором его встретили в аэропорту Ногай и Рыжий, по-прежнему стояло у подножия почти отвесной скалы, издали напоминая торчащую из травы землянику. Японский микроавтобус, скорее всего, «Мицубиси», стоял в двух шагах от легковой машины. Он прибыл на подмогу Рыжему быстрее, чем Андрей, сидя на крыше, справился с перевязкой раны. Плечо саднило, левая рука отекла и не слушалась. Но, это было не смертельно. Появление микроавтобуса было намного хуже.

– Подкрепления, – пробормотал Андрей, не рискуя ошибиться. Салон «Мицубиси» оказался забит молодыми мужчинами, по-преимуществу, в спортивных костюмах. Что-то подсказывало, что это не сборная по теннису. И, уж тем более, не группа здоровья. У Андрея засосало под ложечкой. Он насчитал девятерых, по прибытии они устроили с Рыжим совещание, длившееся минут пятнадцать.

«Итого, с учетом Рыжего, десять».

«Не надо быть Лобачевским, – начал внутренний голос, – и Софьей Ковалевской[44] тоже. Чтоб подсчитать».

Стараясь не слушать этот визг, Бандура выщелкнул обойму из пистолета Ногая, оказавшегося «Береттой».[45] Но, и проведенная наспех инвентаризация не добавляла уверенности и уж тем более не порождала иллюзий. Андрей взвесил на ладони четыре тускло поблескивающих патрона, вставил обратно в магазин.

– М-да, – вздохнул Андрей, и ему стало грустно. – Если одной пулей по два с половиной пингвина валить, то тогда будет ничья…

Далеко внизу спортсмены продолжали совещаться, оживленно жестикулируя в полной тишине. Было слишком далеко, чтобы услышать голоса.

– Пора убираться, – сказал себе Андрей, – пока эта зондеркоманда не отправилась прочесывать окрестности. Слово зондеркоманда вызвало из памяти глупый анекдот, перевиравший статью в «Красной Звезде»: Выходя из окружения, бывалый солдат Петров напоролся в лесу на немцев. Бывалый солдат немедленно свернул направо, но и там вскоре услыхал голоса немецких автоматчиков и лай собак. Тогда бывалый солдат поспешил назад, но и в тылу обнаружил карателей. Это пипец, смекнул Петров. Смекалка не подвела бывалого солдата.

Хорошо еще, что у этих даунов собак нет. А то бы я побегал. Он колебался, не зная, стоит ли покидать пансионат, где, в принципе, сохранялись неплохие шансы спрятаться даже в том случае, если бы число занятых поисками спортсменов утроилось. «В конце концов, – думал Бандура, – тут есть и вентиляционные шахты, и шахты лифтов, а они не будут знать наверняка, в пансионате я, или давно ушел». Безусловно, здание пансионата, если бы его обнаружили, могло стать ловушкой. Ну, так и открытая местность тоже могла. Ведь у преследователей были машины, рации, и еще Бог весть что, в то время как у него – две ноги и четыре патрона. Андрей еще не определился, как быть, когда на дорогу выкатился сине-серый «УАЗ» с мигалками. Бандура затаил дыхание, в предвкушении торжества закона, горячо желая Рыжему и его приятелям всяческих неприятностей в предстоящем общении со стражами правопорядка. Что общение грядет – в этом у Бандуры сомнений не оставалось. «УАЗ» решительно направился к иномаркам. Спортсмены дожидались его, повернув головы.

– Что, мудаки, неожиданный поворот событий? – злорадствовал Андрей, наблюдая, как расстояние между машинами сокращается. – Кидайте ствол в кусты, ублюдки! Берите гадов за жабры, пацаны! – продолжал он, пританцовывая от нетерпения. – Надевайте на клиентов браслеты, Родина вам отштампует медали.

Он еще успел подумать, что неизвестно, чья возьмет, при таком численном превосходстве спортсменов, прежде чем его надежды рассеялись, когда «УАЗ» остановился, поравнявшись с иномарками. Несколько милиционеров вылезли наружу. Рыжий поздоровался с ними за руку. Затем он показал на пансионат, и пара голов в форменных шапках провернулись в указанном направлении синхронно, как зенитные ракеты.

– Ах вы, хорьки продажные! – воскликнул Андрей, и в сердцах сплюнул на рубероид, который не был ни в чем виноват. – Ну, теперь держись. Теперь точно обложат, со всех сторон.

По счастью, у милиционеров оказались другие дела, по которым они и отправились, распрощавшись с Рыжим. Спортсмены, проводив «УАЗик», поговорили еще несколько минут, а потом, выстроившись неровной цепочкой, отправились к зданию. Бандура поспешил вниз, у него созрел рискованный, но, в общем, выполнимый план.

* * *

Когда Торба наконец закончил разговаривать, Украинский еще стоял у «УАЗика», зачарованно глядя на остов и думая о завесе тайны, приподнятой водолазами по странному стечению обстоятельств. Машина вполне могла пролежать на дне еще лет сто и много больше, чтобы, в конце концов, рассыпаться прахом. Сергей Михайлович не брался ответить, какой из вариантов был предпочтительнее. Он не чувствовал себя осквернителем могил, служба есть служба, но, какое-то завораживающее ощущение пришло, отрицать это было бы самообманом. Украинскому казалось, словно, среди бела дня он наткнулся на призрака. Повстречал «Летучего голландца».

Дурной знак, – пробормотал полковник, хоть никогда в жизни не верил в подобную чепуху. – К беде.[46] – Он и сейчас не верил. Просто губы выговорили слова, пришедшие, против воли, из подсознания. Тягостное предчувствие заползло в сердце. Когда Торба подошел сзади и аккуратно и аккуратно взял Украинского под локоть, Сергей Михайлович вздрогнул.

– Прощения прошу, – шаркнул ножкой Владимир Иванович.

– Что у тебя, Володя? – устало осведомился Украинский.

– Павел звонил, товарищ полковник. Из Пустоши. С докладом.

– И? – сказал Украинский, подумав, что и слышать ничего не желает о Пустоши. Хотя, конечно, выбирать не приходилось. – Ну, и что там?

– Есть информация по отцу Ирины Ревень. По тому самому, по которому она убивалась.

– Иди ты, – не поверил Украинский, – И что накопали?

– Отец ее, – Торба раскрыл блокнот, который во время разговора испещрил какими-то пометками, – некий гражданин Пастух Владимир Петрович…

– Твой тезка, – перебил Украинский?

– Неполный, – возразил Торба. – Бывает.

– Бывает, – согласился Сергей Михайлович. – Продолжай.

– Трудился во Всесоюзном институте электрификации начальником караула военизированной охраны. Исчез летом 1979-го.

– Что значит, исчез? Поясни?

– Пропал без вести. Он, якобы, отправился зарплаты получать, для своего института. В банк. Ну, и как под землю провалился. С концами.

– Один, что ли?

– Похоже, что нет, Сергей Михайлович. Как это раньше делалось, помните? Выделили машину, из гаража института, посадили туда стрелка вохра, чтобы охранял, и бухгалтера, понятно, деньги принимать.

– С водителем три человека, значит?

– Три…

– И что, никаких следов?

– Глухо как в танке, Сергей Михайлович. Так ничего не нашли. Разные версии отрабатывали, но… в общем, стопроцентный глухарь.

– А что за машина у них была? – спросил Украинский, рассеянно глядя на остов автомобиля. Майор Торба уловил этот взгляд:

– Вы думаете, Сергей Михайлович, что…

– А почему нет, Володя?

– Маловероятное совпадение, товарищ полковник.

Но, Украинский так не думал. Теперь в его голове заговорил Протасов. Голосом, в котором страх вовсе не звучал фальшиво: «Это маньяк, товарищ полковник. Или вообще демон! Да у нас там, бывало, по ночам, зуб на зуб не попадал. Мы его изловить с Вовкой хотели, но, куда там». «Бред сивой кобылы», – отрезал в ответ Украинский. Теперь Сергей Михайлович так не думал. Развернувшись на каблуках, он прошагал к криминалистам.

– Можно утверждать, была ли среди убитых женщина?

Получив утвердительный ответ, он вернулся к Торбе:

– Как считаешь, в 70-е вохровцев «ТТ» вооружали? Или «Наганами»?

– И так и так, я думаю.

– Номера табельного оружия установим, как считаешь?

– Придется попотеть, товарищ полковник.

– Слушай, а у этого Пастуха В.П. особые приметы были?

– Кто теперь скажет, – протянул Торба. – Архив подымать надо.

– Тоже верно.

Полковник снова посмотрел на «УАЗик», подумав, что возможно, эта машина совсем не похожа на «Летучий голландец». Возможно, она похожа на своеобразную дверь или скорее даже форточку, через которую можно заглянуть в прошлое, чтобы удостовериться, что оно не похоже на чудесный сад под голубым небом. Что оно и есть ил, от которого пахнет болотом. Ил с торчащими фрагментами костей. Ржавчиной, оставившей от металла труху, привкус плесени и небытия. Сергей Михайлович поморщился и был рад, когда его отвлек Торба:

– Товарищ полковник, идемте посмотрим. Кажется, «Рейндж Ровер» Правилова подымают.

* * *

Очутившись в цокольном этаже, Бандура осторожно выглянул наружу. Охотники находились еще далеко. Он глубоко вздохнул и, пригнувшись, как диверсант, поспешил навстречу спортсменам.

«А куда же еще, идиот? У тебя же ни флага, ни родины! – надрывался внутренний голос, пока он несся через кусты, забирая немного левее. – На хрен тебе вообще жизнь?! Вся твоя жизнь – ошибка! Ты и сам – просчет природы»

План Андрея был рискованным и авантюрным до мозга костей. В особенности, принимая в расчет левую руку, которая отекла и болела. «Хорошо, что не правую, – успокаивал себя Андрей. – Ну, конечно, у вас сифилис, больной. Ура! Хорошо, что не СПИД».

План Бандуры сводился к тому, чтобы, разминувшись со спортсменами, захватить одну из машин. Бандура надеялся, что сумеет сделать это. В конце концов, спортсменам вполне резонно было предположить, что беглец кинется наутек, словно заяц, к побережью, где они его настигнут и прикончат. Раз так, Андрей собирался перейти в контрнаступление. Как шестая немецкая армия в Арденнах.[47] «Сюрприз! – ухало у него в голове. Голос был чужим, из какого-то американского фильма. План, конечно, был рискованным, мягко говоря, но ничего другого ему на ум не пришло.

«Пуля дура, штык молодец», – подбадривал себя Бандура на ходу. Он миновал обезображенное тело Ногая, стараясь не смотреть на бурые потеки и брызги чего-то белого вокруг, и рванул по косогору, используя рельеф местности. От горба к горбу и от одних кустов до других. Метрах в пятидесяти от пансионата склон пересекал глубокий разрез, вероятно, последствие оползня. Или стараний строителей, вынувших грунт для каких-то своих нереализованных целей. Балка имела острые края, крутые склоны, а внутри густо поросла колючками. Андрей заприметил ее еще с крыши, решив, что лучшего места для контратаки не найти. Достигнув оврага раньше загонщиков, он нырнул в запахи клевера, ковыля и лопухов.

«Хорошо бы не напороться на змею», – думал Андрей, обдирая ладони в кровь и извиваясь угрем, потому что ползать по-пластунски тоже надо уметь. Вскоре его ушей стали долетать обрывки фраз, которыми перебрасывались на ходу спортсмены. Голоса были громкими и самоуверенными, словно Андрей уже валялся на поляне с десятком пуль в животе, словно трофей на удачной охоте, и, следовательно, оставалось разве что охладить в каком-нибудь ручейке водку, перед тем, как разливать по эмалированным походным кружкам.

«Ну, погодите, козлы», – Андрей перестал дышать, до боли сжимая ореховую рукоять «Береты».

– Закадрил пацан шалаву в кабаке, – сообщил невидимый голос сверху. – Капусты заслал, не меряно. Похавали они, значит, выпили. Привозит к себе на хату, а шалава, прикинь, уперлась, и ни в какую. Он: Ты чего, коза, офигела? Давай. А она: Не могу, дела у меня, понимаешь? Прикинь попадание! Ну, пацан нарезался по случаю такого облома. Продирает утром окуляры. Смотрит на руки – а те в юшке. Ну, блин, – думает, – убил, е-мое! Подходит к зеркалу: Твою мать. Убил. И съел.

Дружный хохот прозвучал так близко, словно Андрей был среди спортсменов. Судя по всему, они как раз находились прямо над ним, на краю склона. Бандура буквально распластался на дне впадины, жалея, что не умеет закапываться в песок, как ящерица.

– Какой у Ногая ствол был, кто знает? – спросил другой голос, судя по интонациям принадлежавший человеку, не воспринимавшему анекдоты. И, большому, судя по тембру. Андрей подумал, что его обладатель среди спортсменов за главного.

– Рыжий, наверное, в курсе.

– И никто его, бля, не спросил?

– На фига, Буня? – удивился кто-то, третий.

– Пацаны! Вы жопами думаете, – сказал Буня, и смачно сплюнул в балку. Плевок приземлился в каких-нибудь десяти сантиметрах от Андрея. – Сколько раз тот отморозок по Рыжему шмальнул?

– А какая, в натуре, разница?

– Залепит пулю между рогов – узнаешь, недоумок, какая.

– А?

– Бэ. Следи за окнами! Завик? Бери своих пацанов и валите наверх. Каждый этаж шмонайте, с цоколя, бля, по чердак.

– Сделаем, – ответил невидимый Завик, и его люди, топая, как стадо носорогов, посыпались с косогора к долгострою.

– Жора, – продолжал Буня, – обойди коробку с моря. Чтобы клиент не выскользнул.

Постепенно голоса сместились к югу.

– Ой, бля! – воскликнул Буня издалека, видимо, обнаружив изуродованный труп Ногая. – Ни хера себе! Долбать-копать.

– Приходит некрофил на кладбище, втыкает лопату в грунт и говорит: долбать-копать. – Начал любитель анекдотов.

– Замажь хлебало и вали рогом за Желудем.

Вскоре голоса совсем стихли. Бандура остался в одиночестве. Опасность не миновала, конечно, просто они пока разминулись. Соблюдая чрезвычайную осторожность, Андрей пополз дальше. Лишенный возможности пересчитать бандитов, он, тем не менее полагал, что у машин остался малочисленный арьергард. Один, максимум два человека. Рыжий, и кто-то еще. Может, даже один Рыжий. Это было бы совсем неплохо. Это было бы настоящей удачей.

* * *

– Как из автосалона, правда, Сергей Михайлович? – присвистнул Торба, и улыбнулся. – Залюбуешься. Надо будет с Правилова оплату потребовать. За услуги мойки.

– Точно, – сквозь зубы процедил Украинский, не отрывая глаз от массивного корпуса «Рейндж Ровера». Вода стекала с него ручьями, наводя на мысли о всплывшей на поверхность субмарине. Машина сверкала на солнце, сторонний наблюдатель, вероятно, сказал бы, что купание пошло джипу на пользу. «Ровер» вытянули на берег, доставив к остову «УАЗа», теперь машины стояли радом, в каких-нибудь десяти метрах. По сравнению с черным джипом Олега Правилова загадочный «УАЗ» казался пришельцем из далекой галактики, космическим странником, скитальцем, пробивавшимся сквозь ледяную межзвездную пустоту такой невообразимо долгий срок, в сравнении с которым эра динозавров представляется едва ли не вчерашним днем.

Украинский направился к джипу, стараясь скрыть волнение. Его мало интересовало тело Планшетова, которое, если конечно верить Протасову, они рисковали обнаружить внутри. Украинский подозвал своих людей:

– Осмотрите машину.

Следующие пять минут тянулись для него, как вечность.

– Ничего, Сергей Михайлович.

Он знал, что Протасов враль. Он знал, что вся его болтовня про сумку – яйца выеденного не стоит. Более того, он знал, что уже никогда ее не найдет. Можно было не ездить на Десну. Не тратить время, которого всегда в обрез. Закусив губу, Украинский сам заглянул в машину. По полу салона перекатывалась вода, он выглядел, как новый. Ничего.

– Еще раз посмотрите, – приказал Украинский, для очистки совести. Торба стоял рядом, посматривая на шефа исподтишка. Когда запищал телефон, майор машинально положил ладонь на трубку. Однако, на этот раз, звонили не ему. Кто-то хотел поговорить с Украинским.

* * *

Путь к дороге занял у Андрея не менее получаса. И не мудрено – он дал хороший крюк, подобравшись к машинам со стороны скал. Высунув голову из кювета, Бандура, как и предполагал, разглядел двоих бандитов. Рыжий спокойно покуривал, взгромоздившись на левое крыло «Бимера». В салоне микроавтобуса дремал водитель.

– Итак, на счет три, – прошептал Андрей, чувствуя знакомую пустоту в животе и мелкую вибрацию коленей. – Раз, бляха… два… – Он весь подобрался. – Три.

Икра правой ноги разогнулась пружиной, выбрасывая далеко вперед. Рыжий негромко вскрикнул и выронил изо рта сигарету. Водитель микроавтобуса обернулся на этот вскрик и выпущенная Андреем пуля ударила его точно в левый висок, прошила голову, снесла правую лобную долю и ударилась в лобовое стекло. Стекло лопнуло, как колба с гремучим газом.

«Рука!» — это было не слово, это была вспышка боли, на мгновение оглушившей его. Рана от пули Ногая не была смертельной. Но, и не безделицей, естественно, тоже. Если бы Рыжий не растерялся, то наверняка бы пристрелил Бандуру. По счастью, он остался сидеть, громко пукнув и позабыв о нагане, заткнутом за ремень брюк.

– Оружие на землю! – завопил Андрей и Рыжий отбросил револьвер, словно тот был раскален докрасна. – А теперь живо в машину, сука!

Поскольку Рыжий медлил, Бандура хватил его пистолетом по черепу. Рыжий жалобно замычал. В это мгновение прогремел выстрел. Ощущение проткнувшей уже пострадавшее плечо сосульки заставило Андрея с воплем повалиться на колени. Падение спасло ему жизнь. Вторая пуля лишь оцарапала кожу на черепе, улетев к морю. Бандура упал на бок, рыча. Вместо сосульки в ране теперь была раскаленная спица, это было еще хуже.

Лежа на асфальте, он, наконец, разглядел третьего бандита, очевидно, отлучившегося по большой нужде. Бандит выскочил из зарослей, одной рукой целясь в Андрея, а другой, поддерживая брюки. Бандура надавил спусковой крючок, пуля поразила третьего в живот. Он упал, как сноп соломы. И исчез из поля зрения, наверное, скатился в овраг.

Пока Бандура стрелял, Рыжий нагнулся за револьвером. Андрей увидел это из-под машины и выстрелил, надеясь, что попадет Рыжему в ногу или в руку. В следующее мгновение бывший вертухай вращался на спине, хватаясь за изувеченную щиколотку и вопя благим матом.

Отбросив бесполезную теперь «Беретту», Андрей за шиворот поволок вертухая к машине. – Живо внутрь, падло, а то я тебе еще и яйца отстрелю!

Затолкав Рыжего в салон, Андрей подобрал револьвер и устроился за рулем «БМВ». Только теперь он посмотрел в сторону пансионата, чтобы убедиться: сопровождавшаяся стрельбой схватка у машин не осталась незамеченной. Буня сообразил, что его обвели вокруг пальца, и закричал страшным голосом, созывая спортсменов, рыскавших по всем этажам. Те откликнулись не сразу, однако вскоре полдесятка молодчиков уже неслись через поле, словно сдающие кросс солдаты. В план Бандуры этот кросс не вписывался, он не собирался их дожидаться. Андрей потянулся к замку зажигания. Пальцы натолкнулись на гладкий металл со скважиной для ключа посредине.

– Где ключи, сука? – страшным голосом осведомился Андрей, прекрасно понимая, что счет идет на секунды. – И, не размахиваясь, ударил Рыжего наганом по губам.

– В бардачке, наверное! – Рыжий схватился за рот. – Не бей, пожалуйста! Я кровью истекаю!

– Если врешь, то в последний раз, – пообещал Андрей. Он хотел перебросить наган из правой руки в левую, но вовремя сообразил, что она выведена из строя. – Смотри сам! – приказал он. – И, без фокусов. Застрелю.

Он наблюдал, как трусятся руки Рыжего, исследующие на ощупь отделение для перчаток.

– Нога! – стонал Рыжий.

– Ну, – поторопил Бандура.

– Пусто, – хрипло сказал Рыжий, и сглотнул. Бардачок был чист, как хранилище банка после визита медвежатника. Ствол нагана, покачнувшись, уткнулся Рыжему в ногу.

– Погоди, погоди! – зачастил Рыжий. – Они, кажется, у меня в кармане. Сейчас достану! Погоди!

– Поздно, – выдохнул Андрей. Его палец придавил собачку спускового крючка. Барабан провернулся со щелчком, подставив капсюль патрона жалу бойка. Револьвер рявкнул, изрыгнув пламя, опалившее ткань на колене Рыжего. Рыжий заорал, как сирена.

– Ай! Ай! Что ж ты, мать твою, делаешь?! Ах, больно! Ай! Ай!

– Ключи, гнида! – поторопил Андрей.

Рыжий вытащил из кармана связку ключей, украшенных фирменным брелком «БМВ». Его ладони трусились, как под током.

– Что ж ты делаешь? – завывал он. – Ноги.

– Засохни, гурон. Еще какой финт выкинешь, пожалеешь, что на свет появился!

Рыжий, похоже, уже жалел, быстро теряя кровь.

– Я умираю, твою мать! Ты мне артерию прострелил!

Переднее сидение было забрызгано кровью. Рыжий извивался, тяжело дыша. Салон, перетянутый светлой кожей, теперь напоминал бойню. Андрей вставил ключ в замок. Двигатель взревел, Бандура отпустил сцепление, и машина сорвалась с места, как ракета-носитель на Байконуре. Приблизившиеся на расстояние выстрела спортсмены открыли ураганный огонь, но пули только протыкали небо и плющились о вековые крымские скалы. Когда вы управляете любым, мало-мальски исправным «БМВ», сетовать на приемистость не приходится. Андрей наступил на педаль, торчащую у «БМВ» из пола, как подберезовик изо мха. Из-под задних колес повалил дым. Разбрасывая гравий и виляя кормой, машина понеслась по дороге.

– Ушел, гнида! – хором орали спортсмены. Вскоре они обнаружили тела погибших товарищей, и завопили еще громче. Буня, в отчаянии рвал волосы. Потом потянулся к рации, докладывать об успехах Витрякову.

– Леня?! Он ушел! Выскользнул, падло, понимаешь, сам не пойму, как. Еще и бэху Вацлава Збигневовича угнал! Надо дорогу перекрывать!

Выслушав обещание Витрякова вступить с ним в интимные отношения, Буня утер пот, сунул рацию в карман и вызверился на мечущихся в растерянности спортсменов:

– Живо в автобус! Шевелитесь, уроды, бля!

Бандиты забились в «Мицубиси», и микроавтобус, покачиваясь на рессорах, как бригантина, устремился в погоню. Впрочем, Андрея уже и след простыл.

* * *

Прижав трубку к уху, Украинский отошел в сторону. Майор Торба украдкой следил за шефом, ломая голову, кто ему звонит? Он бы дорого дал, чтобы прослушать разговор, однако, последнее было не в его власти.

– Украинский слушает? – повторил полковник, удалившись на приличное расстояние. Он еще переваривал отсутствие сумки. Какая-то его часть не желала с этим мириться.

Хорошо слушаешь? – спросил Сан Саныч, начальник Ялтинской «семерки».[48] Два часа назад Сергей Михайлович попросил его о помощи. Раз Сан Саныч перезвонил, значит, что-то стряслось.

– Сан Саныч, ты? – опешил Украинский. С этим утонувшим джипом, с этим набитым костями «УАЗом» недавний разговор вылетел у полковника из головы. – Что-то я тебя не узнал. Богатым будешь. – Он попробовал отшутиться, чтобы выиграть время.

– Твоими молитвами, – буркнул Сан Саныч враждебно.

– Ты это о чем? – насторожился Украинский.

– Не знаю, Сережа, что ты имел в виду под чрезвычайными происшествиями за сегодня, и почему они тебя заинтересовали, но, происшествие есть. Чрезвычайное. Как заказывал. И, по-моему, оно касается тебя.

Этим «тебя», по мнению Украинского, можно было забивать сваи на стройке. Подобного тона он от Сан Саныча не слышал уже лет двадцать. С тех пор, как их отдел в КГБ прошляпил отъезд в Землю Обетованную еврея физика, как выяснилось, носителя научных секретов государственной важности. Тот давний скандал чуть стоил обоим погон, а может, они только чудом избежали трибунала. Впрочем, это было давно.

– Что стряслось? – спросил Украинский. После их разговора в обед он несколько раз пробовал безуспешно связаться с Вардюком. Капитан пребывал вне зоны досягаемости.

– Пол часа назад, на трассе Ялта-Алушта обнаружены трупы работников ГАИ: капитана Вардюка и старшего лейтенанта Любчика. Знакомые тебе фамилии, так?

Украинский закусил губу. Говорить было нечего.

– Как это случилось?

– Как раз выясняем. Их в патрульной машине обнаружили. Случайно. Остановились туристы, дорогу уточнить, и… позвонили, в общем, в милицию. Спасибо, кстати, другие бы бежали, куда подальше.

– Да уж, – согласился Украинский. – Причину смерти установили?

– У обоих пулевые ранения в грудь и живот. У Вардюка кроме того, похоже, шея сломана… но…

– Что? – Украинский превратился в слух.

– Любчика, похоже, били. Или, волокли куда-то. Да и с пулевыми ранениями не все гладко. Похоже, их сначала умертвили, а потом застрелили. Судя по всему, не в машине. Салон чистый, как стеклышко.

– Подозреваете кого-то? – спросил Украинский.

– Свидетелей преступления нет, – с досадой констатировал Сан Саныч. – но, на заднем сидении обнаружена сумка. С документами на имя некоего Бандуры Андрея Александровича. Согласно авиабилету, этот Бандура прибыл к нам утренним рейсом из Киева. Интересное совпадение, правда, Сергей?

– Орудие преступления? – перебил Украинский.

– Нет, – сказал крымский полковник. – Отпечатков по салону много. Попозже будут результаты.

– Ты думаешь, этот Бандура их убил?

– Разберемся, – пообещал Сан Саныч. – Андрей Бандура, если живой, маловероятно, что сумеет скрыться. Его вся местная милиция разыскивает. Весь личный состав на ногах. Фотография есть, так что…

«Что там за хрень произошла? – ломал голову Украинский. – Что они не поделили? Мать моя, женщина, час от часу не легче!»

– Далеко не убежит, – заверил Сан Саныч. – Возьмем, никуда не денется.

– Я не сомневаюсь, – пробормотал Сергей Михайлович. – Слушай, Сан Саныч, а что, если не он их убил? Могли это подстроить?

– Кто? Ты к нему что, в адвокаты записался? – осведомился Сан Саныч с издевкой. Тон вопроса был таким, что Украинский поспешил откреститься:

– С чего ты взял? Я просто хотел узнать, что ты думаешь?

– Я думаю, мне пора от тебя услыхать, кто он такой, этот Андрей Бандура?

– Откуда мне знать? – парировал Украинский, с ужасом подумав о том, просить помощи старого приятеля его надоумил черт.

– Ты уверен в этом, Сережа?

– Саня, как в тебе, – отрезал Украинский.

– Добро, – Сан Саныч вздохнул, решив, что самое время поменять тему. – Как Светлана, Сережа?

– Гриппует, – помрачнел Украинский. – Вчера всю ночь горела. Еле понимаешь, температуру сбили.

– А с операцией у вас что? – спросил Сан Саныч, давая понять, что вопрос загадочной гибели связанных с Украинским милиционеров закрыт. Пока, по-крайней мере. – Я с Лидой говорил. Она сказала, вам в Германию предложили ехать.

– Предложили, – с горечью согласился Сергей Михайлович, бросив взгляд на джип Олега Правилова.

– Дорогое удовольствие, как я понял?

– Не то слово, Саня.

– А у нас сделать нельзя?

– Как тебе сказать…

На прошлой неделе они со Светланой побывали в клинике 4-го управления Минздрава, традиционно, со времен развитого социализма, обслуживающей далеко не шахтеров. Вердикт врачей он предугадал заранее: изменений к лучшему никаких, нужна операция, которую могут сделать только в Германии или Штатах. Там пластическая хирургия не стояла на месте, и достигла определенных высот. Пока мы штурмовали какие-то другие, с большими потерями и бестолку.

– Во сколько нам операция обойдется? – спросила Лида Украинская, всхлипывая. Им назвали обескураживающую цифру. Плюс дорожные расходы. Плюс расходы на проживание. Плюс оформление паспортов и виз.

– С девочкой вы поедете, мама?

Лида беспомощно смотрела на мужа. Полковник Украинский кивнул так уверенно, словно был золотовалютным резервом государства. Не дрогнув, выслушал приговор, и сказал, что они все оплатят наличными. Тогда он еще не знал, что затеянная Милой афера сорвется. Что деньги пропадут без следа.

– Что врачи говорят? – вывел его из задумчивости Сан Саныч.

– Ох, не спрашивай, Саня. Что они могут сказать? Они не говорят. Они рисуют. Такую мне, понимаешь, цифру нарисовали… В зобу дыханье сперло…

* * *

– Что-то не так, Сергей Михайлович? – спросил Торба, как только Украинский повесил трубку.

– Все чудесно, Володя, – съязвил Сергей Михайлович, набирая номер Артема Поришайло.

* * *

Отмахав километров тридцать, оставив слева громадину Аю-Дага, исполинского каменного медведя, который приник к воде, не подозревая, что она соленая, а затем и известный на весь Союз «Артек», с фасада которого абсолютно чуждая Стране дочь эмигрантов еще не распорядилась содрать не ею данные ордена,[49] Бандура свернул в горы. Назвать совершенно разбитый проселок дорогой не решился бы и специалист по туфте.[50] Колеса ежеминутно попадали в выбоины, несколько раз машина со скрежетом задела разбросанные между колеями валуны. Впрочем, Бандуру это вполне устраивало. Андрей протянул полсотни метров от трассы, карабкаясь все выше, пока они не очутились на живописной поляне, образованной кустами шиповника. Убедившись, что густые заросли надежно заслонили легковушку от дороги, Бандура заглушил мотор и обернулся к Рыжему:

– Давай, падло, выкладывай, кто меня заказал? Кто вы вообще такие, мать вашу, уроды?! – поскольку Рыжий не реагировал на эти слова, Андрей пнул его в плечо. Рыжий, застонав, с трудом поднял голову:

– Умираю.

Оценив количество заляпавшей сиденье крови, Андрей решил, что так и есть. Правда, он и сам чувствовал себя немногим лучше Рыжего. Если выпущенная Ногаем пуля не причинила особого вреда, порвав кожу и испортив рубашку, то застреленный им на дороге спортсмен оказался метче. Его пуля сидела у Бандуры в плече, которое пылало огнем. Кровотечение, к счастью, прекратилось, рубашка прилипла к телу, и служила пластырем. Левую руку он не чувствовал, теперь она висела как плетка. Впрочем, он все равно ничего не мог с этим поделать. Они с Рыжим были заложниками на корабле под названием Неудача.

– Мой маршрут, – сплошная неудача, – пробормотал Андрей, неожиданно вспомнив строчку из песни Андрея Макаревича. – Давай, придурок, не тяни! Мне нужна информация! Мы оба умираем! Вся жизнь, твою мать, медленное умирание! Но, ты же не собираешься этот процесс ускорить?

– Мне надо в больницу, – еле слышно сказал Рыжий. Он едва не плакал. Бандура приставил ствол нагана к ширинке собеседника:

– Ответ неправильный. Но, как знаешь, герой…

Механизм щелкнул, барабан провернулся. Звук заставил Рыжего встрепенутся. Он, очевидно, решил, что никакая информация не стоит прострелянной мошонки. Андрей вздохнул с облегче6нием:

– Давай, говори.

Услышав имена Витрякова и Бонифацкого, Андрей все понял. Выходило так, что о его визите было известно заранее. Теперь оставалось установить источник утечки информации. По словам Рыжего, Бонифацкий узнал о прибытии киллера из столицы со слов симпатичной белокурой женщины.

– Ее, кажется, Милой зовут. – Добавил Рыжий. – Забери наган, а?

– Милой? – не поверил Бандура. Скорее, это было совпадение. Но, он все заставил Рыжего подробно описать эту загадочную Милу. Словесный портрет совпадал в мельчайших деталях.

«Это она», – подумал Бандура, и только тут вспомнил о том, как они с Атасовым сдали госпожу Кларчук Витрякову. Это было в четверг вечером. Сегодня была суббота.

– Не копай яму другому, – пробормотал он, – сам в нее загремишь. Ну, надо же.

– Ты о чем? – жалобно спросил Рыжий.

– О жизни, твою мать. – Теперь все встало на свои места. Они были отвратительными.

– Где сейчас Бонифацкий?

– В «Камне Шаляпина».

– Что за камень такой? – не понял Бандура.

– Пансионат. В Никите. Домики одноэтажные. Прямо у моря.

– Подробнее давай, – потребовал Андрей, – и еще, сколько у Бонифацкого людей?

Точного количества Рыжий не знал:

– Витряков всех, кого можно, поднял. Он человек серьезный.

В это Андрей верил. Зато пансионат Рыжий описал в мельчайших деталях. Бандура крепко призадумался. В создавшейся ситуации разумнее всего представлялось уносить ноги по-добру, по-здорову, но напутственные слова Поришайло цепко засели в памяти Андрея: «У тебя отец, если мне память не изменяет, с Правиловым в Афганистане служил? Ныне в ПГТ Дубечки проживает? Винницкой области? Улица Советская, гм? Пасека у него, кажется?» Помнится, Андрей еще пробормотал: «Вы прекрасно осведомлены, Артем Павлович». «Ну, вот и хорошо, гм, – добавил Поришайло, потирая руки. – Это я так, память проверяю. Увидишь отца, привет передавай». Приторный тон, с каким были произнесены последние слова, был гораздо страшней прямой угрозы.

«Я облажаюсь и они его убьют».

«Ты так и так облажаешься».

«Это мы еще посмотрим».

«Нечего смотреть, чувак».

– Мне надо в больницу, – простонал Рыжий. В сочетании с восковым цветом, приобретенным лицом, шевелюра Рыжего казалась теперь просто огненной.

– Опять ты за свое! – прикрикнул Андрей. – Задолбал!

– Я тебе ничего не сделал.

– Да уж, не сделал. Надо бы тебя пристрелить, как и вашего самого главного говнюка. Бонифацкого.

– У тебя нет шансов, – сказал Рыжий. – Его хорошо охраняют. И потом, самый главный, если хочешь знать, у нас не Бонифацкий, а Леонид Львович.

– Витряков? – уточнил Бандура.

– Он, – Рыжий попытался улыбнуться. – Он командир. Огнемет. А Вацлав Збигневович – так, с боку-припеку.

– Да ну? – недоверчиво прищурился Андрей.

– Точно, – подтвердил Рыжий. – Огнемета вся братва уважает. И побаивается, можешь мне поверить. А Боник – Боник добрый чересчур. Мягкотелый, то есть.

– Спасибо, что открыл мне глаза, – сказал Бандура. – Но, что поделать, у меня заказ. Там сказано – Бонифацкий. Хотя, стоп, знаешь, что? Я их обоих пришью, раз ты настаиваешь. – Как ни странно, вопреки тяжелому положению и ране в плече Андрей ощутил прилив сил и даже некий проблеск куража, бывало, выручавшего его из, казалось бы, самых безвыходных ситуаций. До сих пор, по крайней мере.

– Я тебе все рассказал, – во взгляде Рыжего сквозила мольба.

– Что с того?

– Отпусти.

Андрей вскинул ствол.

– Не убивай, а?

– Не могу, Рыжий. Ничего личного, так что, без обид.

– Не убивай!

– Не скули!

– У меня деточек трое, мал-мала меньше.

– Да у каждого второго мудака – деточки. Ну и что с того? И потом, Рыжий. Сдается мне, что без тебя они лучше вырастут. Усекаешь, почему?

– Я тебе помогу.

– Каким образом? – оживился Андрей.

– Боник ночевать в «Камне» не останется. Там отопления нет. К вечеру домой поедет, в Ялту. У него в предгорьях дом.

– Без тебя знаю. Что с того?

– Он с Леней поедет. На «Мицубиси Галант», или «Опеле Фронтера». Еще джип у него есть, «Тойота Ленд Круизер». Черного цвета, как вся эта долбанная жизнь. От «Камня» дорога на крутой подъем забирается, через можжевеловую рощу. И петляет, так что сильно не разгонишься. И, если в засаду залечь…

– С чем залечь? – перебил Бандура, тыча наганом под нос Рыжему. – С этой пукалкой сраной?!

– Я тебе «Шмель» дам…

– Что дашь? – не понял Андрей, подумав о бензиновом примусе, который отец всегда брал с собой, если они ехали на море или просто на природу, на пару дней. Примус назывался «Шмелем», отец им очень гордился. – На х… мне примус, братишка? Яйца поджарить?

Рыжий посмотрел на него в некотором замешательстве, наморщив лоб. Потом до него дошло.

Яйца, конечно, тоже зажарятся, если из «Шмеля» долбануть. Вместе с телом. Я тебе о ручном огнемете говорю. РПО «Шмель»,[51] что, не слыхал? Дальность стрельбы – тысяча метров, триста квадратов покрывает за раз. Ты с таким аппаратом…

– Да слышал я, – с досадой отозвался Андрей, хоть это было не так. – И откуда у тебя такой инструмент, Рыжий?

– Вацлав Збигневович заказал.

– На войну собрались?

– В подарок, для Леонида Львовича…

– Для Витрякова? – Андрей слегка приподнял брови. – Ничего у него – подарочки…

– Угу, – Рыжий не стал спорить. На день рождения. У Леонида Львовича завтра день рождения, вот Вацлав и попросил, чтобы я намутил, через свои каналы. Аппарат новый, в футляре, подарочный, можно сказать, вариант. Прямо со склада. Муха, мля, не еб-сь.

– Брешешь?

– Никак нет. Он тут, в машине лежит. Еще и четыре гранаты в комплекте. Леонид Львович, он оружие уважает. Особенно – такое. Не даром у него погоняло – Огнемет. Вот Бонифацкий и попросил…

– Где он? – перебил Андрей.

– Тут, в багажнике. Выложить не успел, Леонид Львович дал указание – за тобой ехать.

– Ну, Рыжий, если свистишь…

– Мамой клянусь!

– Твоя мама – проститутка с набережной.

– Я правду говорю!

– Я – тоже. – Бандура, подозревая подвох, выбрался из «БМВ». – Если ты мне мозги компостируешь, Рыжий, пеняй на себя…

Рыжий замотал головой.

– Держи руки, чтобы я видел.

– Да я пошевелиться не могу!

– И не болтай! – подняв крышку багажника, Андрей увидел добротный прочный деревянный контейнер защитного цвета. Внутри оказалась зловещего вида длинная и толстая темно-зеленая труба с пистолетной, снабженной спусковым крючком рукояткой и прицельной планкой, размеченной делениями, как школьная линейка.

– Твою мать… – пробормотал Бандура, захлопнул крышку и вернулся за руль. – А гранаты где?

– Внутри, – простонал Рыжий. – Там внутри – капсула с зажигательной смесью и пороховым движком.

– Одна?

– Так он же одноразовый. Звизданешь по машине с Бонифацким, и привет. Твое дело – попасть.

– Спасибо за консультацию, – сцепив зубы, сказал слегка уязвленный Бандура. – Разберусь.

– Не убивай! – попросил Рыжий, чувствуя, что дело подходит к концу. – Я ведь тебя не обманул.

– Ладно, – смилостивился Андрей. – Не буду. Давай, отчаливай.

– Как это?

– Молча. Вали, пока я не передумал!

– Я тут умру! – из глаз Рыжего потекли слезы. Бандура не собирался на них смотреть.

Можешь окочуриться, – согласился он, – но ты ползи. Ползи, как Маресьев.[52] Стишок знаешь? По лесу ползет, шишки грызет. Как раз про тебя, Рыжий. Может – и повезет. – Бандура подтолкнул собеседника наганом. Тот, всхлипнув, вывалился на траву.

– Папа с мамой двери за собой закрывать не учили?! – рявкнул Андрей, поворотом ключа посылая искру во все шесть цилиндров мотора.

* * *

Вернувшись на проселок, Бандура покатил к главной дороге. Он преодолел половину расстояния и уже видел вдалеке развилку, когда двигатель неожиданно заглох. Сразу сработала сигнализация, а центральный замок заблокировал двери.

– Что за фигня? – он провернул стартер, но мотор молчал, как будто умер. Зато сирена сигнализации разрывалась, как недорезанная свинья. «Бимер» покатился вниз, громыхая, словно телега. Андрей попытался запустить двигатель на ходу, воткнув вторую передачу, но тщетно.

– Вот дерьмо! – запаниковал Андрей и повторил попытку. При этом пришлось бросить руль, ведь дееспособная рука осталась одна. Но, не тут-то было, чертов мотор молчал. Бандура нажал на педаль тормоза, в отсутствие гидроусилителя ставшую неподатливой, как каменная ступенька. О ручнике он впопыхах забыл. В следующую секунду машина выкатилась на главную дорогу, завывая сиреной сигнализации и мигая подфарниками и стопами, как новогодняя гирлянда. Появления идущего на приличной скорости микроавтобуса Андрей вначале не заметил, а когда сообразил, что к чему, было уже поздно.

– Твою мать! – закричал он. В следующую секунду микроавтобус ударил легковушку в борт.

* * *

– Тормози, бля! – заорал Буня водителю, и это были его последние слова. Красное «БМВ» выскочило наперерез так неожиданно, что никто даже не успел испугаться. Водитель микроавтобуса утопил обе педали в пол, но вместо тормоза наступил на газ. Двигатель взревел на холостых оборотах, и машины столкнулись с оглушительным лязгом. Водителя швырнуло вперед, однако рулевая колонка прервала полет, серьезно травмировав грудную клетку. Буне пришлось еще хуже. Он выпорхнул из салона вместе с лобовым стеклом, в вихре осколков перелетел крышу легковушки и, кувыркаясь, покатился по асфальту. Травмы оказались смертельными, Буня скончался на месте. Прочие спортсмены, посыпались по салону, как арбузы из перевернувшегося контейнера. Кто-то набил шишку, кое-кто рассек бровь или расквасил нос. Однако серьезно никто не пострадал.

Треск рвущегося металла, легко преодолев заросли, поднялся вверх, достигнув поляны, на которой истекал кровью Рыжий.

– Вот так, – выдохнул бывший вертухай, торжествуя последнюю победу. Звук аварии ни с каким другим не спутаешь. На подобный результат Рыжий, конечно, не рассчитывал, когда при помощи пульта дистанционного управления сигнализацией, который он привык держать отдельно от ключей, заблокировал работу мотора «БМВ». – Вот так, гнида.

Рыжий без сил опустился на траву, жесткую и колючую в Крыму. Его ладони безвольно разжались, из правой вывалился пульт.

– Мавр сделал свое дело, мавр может… – он не договорил. Сильно кружилась голова. Доносящиеся с дороги крики сливались в какофонию, разобрать которую он уже не мог. Да и не хотел, если честно. Вытянувшись во весь рост, Рыжий принялся смотреть на небо, постепенно наливающееся молоком. «Скоро вечер», – заключил Рыжий, это была последняя внятная мысль. Он незаметно заснул. Смерть пришла к нему во сне.

* * *

– Хорошенькую ты мне свинью, гм, подложил, Сергей! – орал Поришайло через десять минут, после того, как полковник ввел его в курс дела. Он выложил Артему Павловичу все, как на духу, без купюр. Не было смысла наводить ретушь, дела развивались таким образом, что в самую пору лапти заказывать.

– Я? – вспыхнул Украинский. Это было слишком. – Я, если мне память не изменяет, наркомана и психопата на полуостров не отправлял! Помнится, это была ваша идея! Кажется, я вас предупреждал, что этого поца надо изолировать, б-дь, от общества!

– Ты это чего, гм, сквернословишь? – Поришайло казался обескураженным. Но, Украинский не дал себя обмануть.

– Значит, – откашлявшись, Поришайло взял себя в руки, – этот идиот, гм, напал и убил твоих людей, встретивших его в аэропорту? Но – зачем?!

– Вопрос не по адресу, Артем Павлович. Если бы я знал. Теперь его по Крыму в розыск объявили.

– Что на него нашло? – терялся в догадках Поришайло.

– Может, обкурился… – предположил Украинский. – Или обкололся. Нанюхался, на худой конец.

– Не моли, гм, чепухи! – оборвал стройные логические построения полковника Артем Павлович. – Какие, гм, наркотики?! О чем ты болтаешь?! – голос Поришайло дрогнул от бешенства. Он тяжело и яростно задышал. Охватившая олигарха злость клокотала внутри, грозя вот-вот вырваться на поверхность. – Смысл! Понимаешь? Смысл! В этом убийстве его нет! Нечего ему было с ними делить! Понял, гм?! Ни одного сраного, гм, мотива для убийства!

– Так-то оно так, – согласился Украинский дипломатично, – если не принимать в расчет такую гипотезу…

– Какую гм, гипотезу?!

– Что, если Бандура надумал, вообще, сбежать? А Вардюк с Любчиком ему мешали…

– Ерунда! – Поришайло в сердцах сплюнул. – Чушь. Возможностей сбежать, гм, у него было предостаточно. На кой черт ему было в Крым переться, да еще двух твоих дегенератов убивать?!

– Не знаю, – честно сказал Украинский.

– А откуда ты вообще узнал про художества этого идиота Бандуры? – неожиданно поинтересовался Артем Павлович. – Ты говоришь, будто твоих остолопов он убил, верно?

– Верно, – буркнул Украинский.

– Кто тебе всю эту чушь рассказал, Сергей, хотелось бы знать? Часом не Бонифацкий?! – тон Поришайло был таким, что Сергея Михайловича прошиб озноб.

– Надежный человек, – сказал он неохотно. Поришайло в Лозанне схватился за лысину:

– Да ты, г-гм, хотя бы понимаешь, что у нас с тобой на карте?! – задохнулся от возмущения Поришайло.

– Понимаю, – глухо ответил Украинский.

– Понимает он! – завопил Поришайло. – Нет, ни хрена ты, Сергей, не понимаешь! Ты что, белены объелся?! Да о задании Бандуры – ни одна живая душа не должна знать!

– Это-то ясно, – сказал Украинский. – Только что делать было, если никакой информации не было? Вот я и попросил посодействовать, ответственного человека. Старого товарища, можно сказать. Так что, под контролем ситуация, с Бандурой.

– Ты мне зубы не заговаривай, Сергей! – фыркнул Поришайло. – Под контролем. Я, б-дь вижу, какой у тебя контроль…

– Да я не заговариваю, Артем Павлович. Зря вы так близко к сердцу принимаете. Рабочие моменты, можно сказать.

– Смотри, Сергей, – предупредил из Швейцарии Поришайло, – если хоть какая информация просочится… хоть капля, чтобы до тебя дошло…

Повисла многозначительная пауза.

– Не просочится, – заверил полковник.

– Просочится, гм, не сносить тебе, гм, головы.

Украинский прочистил нос.

– Кстати, а какие у твоего человека на Бандуру улики? Кто сказал, что это он твоих олухов убил? Свидетели преступления имеются?

– Нет, – сказал Украинский. – Только паспорт и сумка. Вполне достаточно, между прочим, Артем Павлович, чтобы оба трупа на Бандуру повесить.

– Достаточно для суда, – согласился Поришайло. – И для твоего милицейского дружка твердолобого. А для нас с тобой? Для нас тоже хватит?!

– Вы думаете, что его подставили? – протянул Украинский. Вообще-то, ему это тоже приходило в голову, но, он не дал мысли развиться, пресек в зародыше. – Да кто, Артем Павлович? И, главное, зачем, спрашивается?

– Ты Милу Сергеевну нашел? – неожиданно поменял тему Поришайло. Точнее, это Украинский сначала так решил.

– Нет, – признал он неохотно.

– И ты еще спрашиваешь, кто его мог подставить?! – спросил Артем Павлович с ненавистью. – А ведь я предупреждал тебя, чтобы ты обеспечил ей охрану!

На это Украинскому нечего было ответить. Он смолчал.

– Если она попала в руки Бонифацкому, она знает все. Понимаешь ты это, или нет?!

– Мы ее разыскиваем, Артем Павлович. Люди работают.

«Люди работают, дело стоит», – подумал Поришайло.

– Атасов и компания у тебя?

– У меня, – сказал Украинский, предчувствуя какой-то очередной финт ушами, по части которых шеф был непревзойденный мастак.

– Вот и ладно, гм. Пускай пока посидят. Только, вот что, Сергей. Не вздумай, гм, оформлять на них свои бумаги. Пока я не сказал.

– Не понял, – помрачнел Украинский. – Что вы имеете в виду, поясните?

– Я имею в виду то, гм, что они мне могут понадобиться. Для дела. И, если ты собрался кого-то из них засадить…

– Да на них клейма негде ставить, – посуровел Сергей Михайлович. – Там…

– Да мне, гм, до лампочки! – вспылил Поришайло. Пусть сидят до особого распоряжения. Ты меня хорошо слышишь?!

Сергей Михайлович закусил губу.

– Не слышу?! – вышел из себя Поришайло.

– Эти люди преступники. У них руки, понимаете, по плечи в крови. Выпускать таких, преступление, – повысил голос Украинский.

– А мне именно такие отморозки и требуются, – сказал Артем Павлович. – У меня для них работа будет. Тебе, Сергей, какая разница, что-то я в толк не возьму? Пускай жрут друг друга, как пауки в банке.

– Протасов… – начал полковник Украинский.

– Разговор закончен, Сергей. Раз у тебя такие сложности, я пришлю за ними своего человека. Передашь с рук на руки.

Это было уже слишком. Это не лезло ни в одни ворота.

– Протасова я отпустить не могу.

– Я тебе, б-дь, не говорю отпустить. Я говорю, передать! Ясно я выражаюсь?

– Вполне, – процедил полковник Украинский.

– Значит, проехали, – сказал Поришайло. – Ты понял, или нет?

– Понял, Артем Павлович.

– Теперь, вот что, Сергей, – сказал Поришайло, переходя к следующему вопросу. – Мне звонил Сурков.

Сурков был управляющим «Неограниченного кредита», того самого банка, где Олег Правилов сидел в кресле свадебного генерала. Кроме того, он был правой рукой Артема Павловича в самых щекотливых делах и бывшим сексотом[53] союзного КГБ. По информации, которой располагал Украинский.

«Та еще гнида, – подумал полковник мимоходом. – Как его только Правилов терпит?

– Я слушаю, Артем Павлович?

– У нас неприятности с банком.

Не успел самолет с Артемом Павловичем на борту коснуться асфальта взлетно-посадочной полосы в Швейцарии, как на «Неограниченный кредит» обрушились неприятности. Все началось с того, что в субботу, около одиннадцати утра, в офис траста «Наше будущее» заявилась целая бригада оперативников управления по борьбе с коррупцией СБУ, в сопровождении вооруженного до зубов спецназа. Поскольку траст работал под криминальным зонтиком, открытым самим Артемом Павловичем, проверка застала его сотрудников врасплох, как гром среди ясного неба. Следственная бригада выявила грубейшие нарушения и вопиющие злоупотребления, которые в «Нашем будущем» творились буквально на каждом шагу. Стоило только закинуть невод, и улов превзошел ожидания. Средства вкладчиков разбазаривались без оглядки и беззастенчиво, никакая отчетность не велась, а указываемые в фискальных документах показатели и близко не соответствовали реальным оборотам. И так далее по списку, длинному, как Великая Китайская стена, одно из чудес света. В трасте, к слову, тоже творились Чудеса, но, не из тех, которыми станут гордиться потомки. Зато, чтобы закрыть на них глаза, их следовало заклеить пластырем. Или выколоть. Нечего было даже надеяться откупиться при помощи «подарков». Такая глупость расхлебывавшему кашу Суркову и в ум не пришла. Когда удары наносятся по таким фигурам, как Артем Поришайло, речь идет исключительно о заказе, никакие законы тут совершенно ни при чем, следовательно, и взятки платить не за что. К обеду офис треста был опечатан, документы изъяты, а руководители задержаны. К делу подключилась налоговая милиция, а вскоре нагрянула и прокуратура. Пока Сурков держал удар, ломая голову, какие ответные действия предпринять, проверка с треста перекинулась на банк с легкостью лесного пожара, пожирающего участок сухостоя. Отчаявшись справиться собственными силами, Сурков, в легкой панике позвонил в Швейцарию Поришайло:

– Заказуха это, Артем Павлович. Я по глазам их блудливым вижу, взяли бы, да, видать, не могут.

Украинский, услышав новость, заочно согласился с Сурковым: мероприятия такого рода обыкновенно заказываются влиятельными и, зачастую, анонимными противниками, желающими перекрыть конкурентам кислород.

– Их надо, гм, остановить, – сказал Поришайло таким тоном, что вместо глагола «остановить» следовало использовать глагол «замочить». Было бы гораздо уместнее.

– Они налоговую милицию подключили, – без энтузиазма отвечал Украинский. – Это ж новый главк сделали. И, управление «К».

– Ну и что с того, гм, что новый?! – вспылил Артем Павлович. – Ну так и что, б-дь, что «К»?! Нашлепали, понимаешь, дерьма разного, не пройти, ни проехать, г-гм!

– Как бы это не было связано с… хм… – Украинский тщательно подбирал слова, – с инцидентом в Святошино, когда, – он не договорил. В этом не было нужды. Поришайло знал о загадочной гибели сотрудников СБУ ровно неделю назад. Свет на нее так и не пролился. А результаты? Результаты, похоже, последовали.

Артем Павлович промолчал. Сергей Михайлович подумал, что он согласен.

– И еще, Артем Павлович. Очень похоже, понимаете, что это звенья одной цепи: Святошино, события в Пионерске, теперь вот, значит, наезд на банк.

– Тем более, пора браться за дело.

– Когда вы будете, Артем Павлович?

– Завтра, – пообещал Поришайло, – раз, гм, такие дела.

Нажав кнопку отбоя, Сергей Михайлович набрал домашний номер. До обеда он не звонил, из опасения разбудить девочек, а после – вылетело из головы. Замотался – это было ясно. Торба открыл рот, собираясь что-то сказать, но Украинский сделал ему знак, чтобы помолчал.

Трубку дома долга не снимали, и Сергей Михайлович слушал длинные гудки. Он уже собирался отключиться, когда Лида сказала Алло? У нее был расстроенный голос. Полковнику даже показалось, заплаканный. Сергей Михайлович всполошился, подумав, что у Светланы снова подскочила температура. Но, оказалось, температура ни при чем.

В обед Игорь обещал приехать, – сказала Лида Украинская, – а недавно перезвонил, сказал, что не получится у него сегодня. Вроде, зачетная неделя на АПРОДОСе[54] началась. Или сессия. И, надо в общежитие идти, курсовой делать.

– Ну, – начал Украинский, – надо так надо. Что ж поделаешь, если учеба. – Он уже не раз ловил себя на том, что защищает парня. Чертового лохматого компьютерщика, к которому привязался, к которому начал относиться, почти как к сыну.

– Светлана заперлась в своей комнате, – сообщила полковнику жена. – Расстроилась очень.

– Что делает?

– Не знаю, Сережа. Сидит тихо, как мышь. Плачет, по-моему. – Голос жены показался Сергею Михайловичу каучуковым. Очень захотелось выпить водки, но он знал, что нельзя.

– Ты когда будешь?

– Скоро приеду, родная.

– Ты, пожалуйста, быстрее приезжай.

Кивнув, полковник Украинский обернулся к Торбе. Тот поглядывал на шефа с интересом.

– Володя, – сказал Сергей Михайлович Владимиру Ивановичу. – В общем, так, остаешься за главного. Я в управление заеду. А потом, наверное, домой.

– Два слова, Серей Михайлович. Давайте отойдем.

Они подошли к воде. Закурили по сигарете.

– Новая информация по Пустоши, – сказал Торба, энергично затянувшись.

– Давай, выкладывай, у меня цейтнот, – сухо предупредил Украинский.

– Результаты вскрытия показали, что Журавлевых, ну, ту семью, что мы в Пустоши мертвыми нашли, отравили изначально.

– Отравили? – не поверил Украинский. – Чем?

– Органическим ядом, как медики утверждают. Там, помните, пища на столе стояла? Так вот, проверили ее – отравленная.

– Ого, – Украинский переступил с ноги на ногу. – Выходит, этот Протасов, с дружками, еще и отравитель?

– Аналогичный яд нашли у хозяйки в комнате. У гражданки Ревень, то есть. В шкафчике обнаружили.

– И еще такая информация, – добавил майор Торба. – Протасов с подельником снимал комнату с ноября прошлого года.

– Ну, и, Володя?

– Те люди, которых мы нашли… то есть, те трупы, я хотел сказать. В общем, их раньше умертвили. Многих из них, товарищ полковник.

– Ты хочешь сказать, Володя…

– Никак нет, Сергей Михайлович. Не хочу. Оно само таким боком складывается, что Протасов к тем покойникам, похоже, никакого отношения не имеет.

– Скажешь тоже! – фыркнул Сергей Михайлович. Он уже поставил на Протасове крест и не собирался ничего менять.

– Но, это факты, товарищ полковник.

– Кто же, по-твоему, в этом замешан? – спросил Украинский.

– А хотя бы и та же Ревень. Чем вам не кандидатура?

– Не знаю, – недовольно сказал Украинский. – Надо будет подумать. – Он сделал нетерпеливый знак, дав понять, что вопрос исчерпан. Пока, по-крайней мере.

Пожав руку экспертам и Торбе, Украинский забрался в служебную машину и приказал ехать в управление. Торба остался на реке, наблюдая за стараниями экспертов и покуривая на ветру, разгулявшемся над заливными лугами.

* * *

– Взяли животину. – Витряков отложил рацию и, потирая руки, обернулся к Бонифацкому. Его глаза алчно блеснули. «Как у палача, которому не терпится заняться любимым делом», – с содроганием отметил Бонифацкий. Впрочем, пока они бежали в одной упряжке, это было скорее плюсом, чем минусом.

– Ну, слава Богу, – сказал Бонифацкий.

– Представляешь, сам на таран выскочил. – Витряков присвистнул, с оттенком уважения. – Вот урод, б-дь на х… Да, безбашенного отморозка Артем по твою душу прислал, Вацик.

– Да уж, – согласился Бонифацкий, делая кислую мину. Хоть у него отлегло от сердца. – Моя машина цела?

– Ну, ты даешь! – развеселился Витряков. – Цела?! Я ж тебе рассказываю, он им прямо в лоб залетел, мурло трахнутое. На что рассчитывал, хер его знает! – Леня пожал плечами. – Твой «Бимерок» – в дымину, б-дь на х… раздурачил.

– И сам убился?

– Живой… – теперь в голосе Лени чувствовалось удивление. – Живучее, падло. Только поломался слегка, как пацаны говорят. Зато наших двоих – в капусту.

– Это кого?

– Буня через лобовое стекло вылетел. Эквилибрист, бля, хренов. – Витряков в сердцах сплюнул. – И водила насмерть. Рулем грудак пробил. Водила мне, правда, и в буй не бьет, – добавил он задумчиво, – а вот Буню конкретно жалко… хотя – сам виноват, конечно. Бык дурной. Долбобуй.

– Черт знает что! – сказал Боник. – Два человека.

– Два?! – фыркнул Витряков. – А Филя с Кашкетом? А, б-дь на х… Бутерброд?

При этих словах Боник обернулся к полутемному бунгало, из которого еще не вынесли трупы. «Скоро вынесут, – подумал Боник. – Вечер вступал в свои права. – Как немного стемнеет».

– Ну и Ногай с Рыжим по п-де пошли, – продолжал подсчеты Витряков.

– А что с Рыжим? – удивился Бонифацкий.

– Сдох, – мрачнея, констатировал Леня. – От потери крови. Киевский его в кустах бросил, падло.

– Мог и пристрелить. – Боник встал, мурлыча под нос «дорогу серпантинную» Преснякова. Глянул на запад. Малиновое солнце уже не жалило глаза, его край почти касался моря, и, казалось, второе, бурое светило поднимается из глубины ему навстречу. Вацлав Збигневович сверился с часами. Уже полседьмого? Вечер наступил незаметно и стремительно одновременно. – Ладно. Пора выбираться. Поехали. А то мы с тобой в Ястребиное и к ужину не успеем.

– Так и так не успеем, – сказал Витряков. – Дорога ж, б-дь на х… серпантинная…

Ястребиным называлась усадьба, которую Бонифацкий недавно купил высоко в горах. На территории заповедника. В живописном и одновременно труднодоступном месте. Строительство особняка влетело в копеечку, но, Боник полагал, что на себе экономить глупо. Отправиться туда на уикенд они с Леонидом договорились заранее, там же планировали отметить день рождения Витрякова. Просто, в силу недавних обстоятельств, рабочая неделя затянулась.

– Раз так, я за Юлькой заеду, – сказал Огнемет. Бонифацкий перестал напевать и кивнул невыразительно, подумав, что лучше бы Леня не делал этого. Тайная связь с Юлией начала тяготить его, тем более что рисковала обернуться неприятностями. Боник бы предпочел порыбачить, вдали и от Юли, и от Витрякова. Но, не он заказывал музыку. По крайней мере, не этот аккорд.

– Хорошо, – согласился Боник. – И, распорядись, пожалуйста, чтобы трупы убрали и хорошенько тут все вымыли.

Леня скупо кивнул:

– А что делать с этим поцом киевским?

– Бандуру пускай доставят в Ястребиное, – распорядился Боник.

– Ты ж собирался его легавым сдать?

– Живым – нет, – возразил Бонифацкий.

– Так дай, пацаны его в момент грохнут. Им, – только свистни.

– Успеется, – сказал Боник, – сначала мы с ним потолкуем. Как следует.

– И с бабой надо решать, – напомнил Витряков, потирая руки. – Шрама, сука, замочила. Ну, она мне ответит.

– Мила мне нужна живой! Для переговоров.

– С кем, б-дь на х…?

– Как, с кем?! С Поришайло, естественно.

– Ты же сказал, Павел Иванович ему в Киеве устроит вырванные годы?! СБУ натравит, и все такое?!

– Не все так просто, – вздохнул Боник.

– Тогда я прикажу, чтобы обоих сюда волокли.

– Сделай одолжение, пошли за ними машину.

– Хорошо, – согласился Витряков.

– И, слышишь, Леня. Пусть мою машину в Ястребиное притянут. А то ее за ночь на трассе раскурочат – одни рожки да ножки останутся.

– Это точно, – согласился Витряков. – «Мицубиси», кстати, тоже не на ходу.

– Одни потери, – вздохнул Бонифацкий. Витряков, кивнув, взялся за рацию, чтобы отдать необходимые распоряжения.

* * *

Полковник Украинский без приключений вернулся в город. Какие, вообще, к бесу приключения, когда в вашем распоряжении служебная машина, оборудованная проблесковыми маяками и спецномерами городского УВД, от одного вида которых у большинства водителей потеют ладони.

Отпустив машину, Сергей Михайлович взбежал по ступенькам. «Краповый берет» с торсом отставного многоборца отдал Украинскому честь. Полковник сделал несколько шагов по лестнице, но, потом, передумав, свернул к лифту. Заходя в кабину, достал телефон, который начал пищать.

– Да? – буркнул Сергей Михайлович.

– У нас проблемка, товарищ полковник, – выдохнул в трубку майор Торба.

– Какая еще проблемка? – глухо спросил Украинский. В этот момент он ненавидел Торбу до такой степени, что задушил бы его, не моргнув глазом. Как будто именно он был виноват в том, что он, Украинский, никак не может добраться домой. Как будто именно Торба генерирует гребаные нескончаемые проблемки, проблемы и проблемищи.

– Задержанная сбежала!

– Какая, твою маму, задержанная, Володя? Откуда?

– Ну, Ирина Ревень. Из больницы. Мы же ее, по вашему распоряжению, в госпиталь МВД доставили. И…

– Как ей это удалось?!

– А какие сложности? – не понял Торба. – Это же не тюрьма. Мы ж не знали, что она, понимаете, подозреваемая.

– Мы и сейчас не знаем, – рыкнул Украинский.

– Ну, по-моему, по совокупности косвенных улик и действий… – перебил Торба, – мы имеем основания судить…

– Это может, ты имеешь основания, – вспылил Украинский. – А я пока нет. Мне ничего не ясно. Тебе понятно, Володя?

Торба враждебно засопел. Раньше он не позволял себе ничего подобного. Впрочем, день выдался тяжелым, они оба были не железными.

– Ладно, Володя, проехали, – сказал Украинский. – Найди ее, понял.

– Попробуем, – неуверенно сказал Торба. – Только, где ее искать?

«Где хочешь», – захотелось заорать Сергею Михайловичу, но он сдержался.

– Там, где ее дети, Володя.

– А где они, Сергей Михайлович?

– А вот это от тебя требуется узнать.

Лязгнули механизмы дверей, кабина, дрогнув, остановилась на этаже. Полковник зашагал по коридору, гулкому и пустому в субботу. Заглянул в приемную, где дожидалась верная секретарша Надежда.

– Надя, – начал Украинский с порога и осекся, потому что секретарша оказалась не одна. Надежда коротала время в компании двух весьма мрачного вида незнакомцев, державшихся гораздо самоуверенней, чем следовало бы в приемной милицейского начальника такого высокого ранга, каким, безусловно, являлся Сергей Михайлович Украинский. Эта самоуверенность сразу не понравилась полковнику. Уязвила и насторожила его. Секретарша открыла и закрыла рот. Видимо, хотела что-то сказать, но не решилась. Сергей Михайлович нахмурился.

При виде полковника Украинского незваные гости поднялись с дивана и шагнули навстречу, нога в ногу.

– Сергей Михайлович? – осведомился один из незнакомцев. Украинский утвердительно кивнул. – Подполковник Кошелев из Управления внутренней безопасности. Майор Компанеец, оттуда же.

Если бы бетонные плиты перекрытия разошлись у Сергея Михайловича под ногами, он, пожалуй, испытал бы меньшее потрясение.

– Товарищ полковник, – сказал Кошелев, – у нас к вам несколько вопросов. Давайте пройдем в кабинет, если вам удобно.

Украинский молча посторонился, уступая незваным гостям дорогу. Офицеры вошли в кабинет. Кошелев с Компанейцем первыми, Сергей Михайлович в арьергарде. Он же притворил дверь.

Указав гостям на стулья, Украинский тяжело опустился в кресло во главе стола.

– Итак, – сказал полковник, сцепив руки в замок, – я вас слушаю? Только, давайте ближе к сути, – добавил Сергей Михайлович, заполняя короткую паузу. – У меня сегодня выдался нелегкий денек, и еще надо поработать. Так что – поближе к сути, подполковник, чтобы ни вы меня не задерживали, ни я вас. – «Да уж, нелегкий, это не то, б-дь, слово, – вздохнул про себя Сергей Михайлович. – Вот и не верь после этого приметам». – Он снова вспомнил о том, что утром порезался, когда брился. Даже потрогал порез пальцем. Провел указательным, и вернул руку в замок.

– Как здоровье вашей дочери? – с наигранным участием поинтересовался Кошелев и лицо Украинского окостенело.

– Спасибо, все в порядке. Давайте по сути, подполковник, – повторил он с нажимом. – «Копатели хреновы, кроты драные».

– Хорошо, – согласился Кошелев. – Тогда вот что. Сергей Михайлович, какие дела вели капитан Журба и старший лейтенант Ещешин?

– Да десять разных… – мрачнея, отвечал Украинский. – По торговым точкам на вокзале работали. Там водка самопальная в торговую сеть поступала. Статистика с отравлениями – все равно, что на фронте. – Полковник загнул указательный палец. – Авторынком занимались. Сами должны понимать, какое тяжелое положение у нас сложилось с машинами из Прибалтики. Половина – краденые. – Украинский прибавил к указательному пальцу средний. – Дел невпроворот. Людей не хватает. Оклады мизерные. Сотрудники в коммерческие структуры бегут. А оставшиеся, – Сергей Михайлович повысил голос, – оставшиеся патриоты. Пашут, как волы. По десять дел на каждом висит. Люди на износ работают…

Пока Сергей Михайлович говорил, выставив перед собой ладонь, офицеры из «семерки» не сводили глаз с перстня на его безымянном пальце. Того самого, что некогда поразил воображение Бандуры. Было на что поглядеть. Заметив этот интерес, Украинский с хрустом сжал кулак.

– В общем, дел хватает. Вы поконкретнее сформулируйте.

Подполковник Кошелев кивнул:

– Из окна кооперативной квартиры вашего ведомства на днях вывалился, либо был выброшен, мужчина средних лет. Личность потерпевшего пока не установлена. – Кошелев сделал ударение на слове «пока».

«И не будет установлена никогда», – Украинский и бровью не повел. Документы кавторанга в отставке Растопиро, и паспорт, и военный билет, и пенсионную книжку он уничтожил накануне собственноручно. Иван Митрофанович жил бобылем и ни с кем, кроме кузена Бонасюка, отношений не поддерживал, так что Украинский, можно сказать, вычеркнул его отовсюду. Был человек, и, как и не было никогда.

– Об этом выброшенном мужчине нам хотелось бы узнать побольше.

– Вопрос курировал капитан Журба. – Украинский смерил оперативников взглядом. – Я бы и сам хотел знать…

– Журба уже нам ничего не расскажет, – протянул Компанеец.

«А ты думал, урод?» — осклабился Украинский. Своего молодого сотрудника, оказавшегося свидетелем гибели Растопиро, он перевел на Буковину с повышением в должности и звании. А на немногословие старшего лейтенанта Ещешина он теперь полагался, как и на молчание капитана Журбы, на все сто пятьдесят процентов.

– Гараж, – вкрадчиво сказал Кошелев, – в котором вашим подчиненным головы проломили, а потом и тела сожгли, зарегистрирован на имя некоей Кристины Бонасюк, жены ликвидатора аварии на ЧАЭС, гражданина Бонасюка Василия Васильевича. Эта фамилия вам ни о чем не говорит?

– Фамилия, как фамилия, – отмахнулся Украинский. – Украинская.

– А между тем, – подхватил за партнером Компанеец, – этот самый Бонасюк – директор малого предприятия по оказанию бытовых услуг населению. Фирма в честь его жены называется, «Кристина». Она, по делу, владелец.

– Прачечной, что ли? – не удержался Украинский.

– Бани, – сказал Компанеец. – Бани. Так вот, пять дней назад гражданин Бонасюк оформил кредит в Минском отделении Сдербанка под покупку японской видеотехники. Не успели деньги на счет поступить, как он их незаконно обналичил.

Сергей Михайлович спокойно пожал плечами, мол, подобное сейчас на каждом шагу, эка невидаль – хищение кредита. Вон банк Артема Павловича Поришайло только тем и занят, что кредиты Евросоюза крадет, направо и налево.

– Сергей Михайлович, мы рассчитывали на сотрудничество, – в голосе Кошелева прозвучало осуждение. Он пристально смотрел на Украинского. Взгляд говорил: «Может, хватит ломаться, товарищ полковник? Ломать комедию, и все такое?» Сергей Михайлович хмыкнул.

– Да знаем мы обо всем этом, – сказал Украинский с раздражением. – Знаем! Для того тут и поставлены, к вашему, Кошелев, сведению, чтобы выявлять и пресекать. – Взяв паузу, полковник прочистил нос в толстый платок, извлеченный из кармана теплых твидовых брюк. – Мы давно за ними следили, если хотите знать. За этой шайкой паршивой. Компашкой хреновой. Взять не успели. Трудно было предугадать, что они, понимаете, станут так живо зачищать сообщников. Что, – Украинский выдержал трагическую паузу, что пойдут на мокрое дело в отношении Журбы и Ещешина… – Он вздохнул. Журба и Ещешин тоже такого не ожидали. Ну, не характер6но это, для финансовых аферистов.

– Значит, Бонасюк Василий Васильевич, убит?

– Мертвее мертвого, – кивнул Украинский. И поджал губы: – Поделом ему. Собаке собачья смерть. А вот ребята, – голос Украинского дрогнул. – Ребят жалко. Жить бы им, и работать. – Он встал, прошелся по кабинету, снова сел, и, отвернувшись, принялся смотреть в окно. Там только начало темнеть. Чувствовалось, что в город пришла весна. Но, не в кабинет Сергея Михайловича. Тут было холодно, как в могиле.

– Кто убил ваших людей, как вы считаете?

Ответ имелся заранее. Его надо было только озвучить:

– Сообщники Бонасюка.

– Фамилии вам известны?

– Мы работаем над этим, – буркнул Украинский, который, пока, не спешил отдавать на заклание Протасова. Не потому, что боялся рассердить Поришайло, а оттого, что еще не все успел выведать. В первую очередь насчет спортивной сумки Милы Сергеевны, надежду найти которую он пока не утратил. «Выцарапать и присвоить», – сказал себе Украинский.

– Сегодня утром, – вкрадчиво начал подполковник Кошелев, – мы накрыли фирму, специализировавшуюся на незаконной обналичке. Взять, правда, удалось не всех…

«Ясное дело, что не всех, – решил Сергей Михайлович. – Всю Россию не перевешаешь! Так, кажется, революционные матросы кричали, когда их белогвардейцы пускали в расход».

– …но, некий гражданин Манусов Павел Ильич уже дает показания.

– Манусов? – Сергей Михайлович наморщил лоб. Фамилия была незнакомой. – Впервые о таком слышу. И что же он показал?

– Гражданин Манусов сообщил нам, что договорился с некоей гражданкой Кларчук Людмилой Сергеевной о том, чтобы перевести в наличные похищенные у Сдербанка средства. Фамилия Кларчук вам тоже незнакома?

Украинский потеребил нос:

– Подробности, возможно, знал Журба. Я не во все детали вникаю. Нет такой возможности, при моей загрузке, надзирателем за всеми ходить! – он повысил голос. Кошелева это не смутило:

– А между тем, женщину с приметами Людмилы Кларчук описывает и гражданка Капонир Нина Григорьевна. Управляющая Минским отделением Сдербанка.

Украинский пожал плечами.

– Там, при оформлении кредитного договора столько нарушений допущено… – Кошелев присвистнул, наглядно демонстрируя этот впечатляющий уровень. И провел по бровям пальцем, чтобы было ясно – выявленные злоупотребления из ряда вон. – Так вот, по словам Капонир, гражданка Кларчук выдавала себя за главного бухгалтера ООО «Кристина». Которым, кстати, не является, на самом деле.

– Сплошное ворье, – сказал Украинский.

– А подвигнул Нину Григорьевну на подвиги приятель, и, как мы понимаем, любовник ее невестки, некто Протасов Валерий Викторович. Примечательная, надо сказать, личность.

– Это чем же? – осведомился Украинский. Кошелев его будто не услышал:

– Контракт на поставку видеотехники, под который махинаторы получили государственные деньги, тоже, кстати, оказался липой. Подлогом чистой воды. Туфтой. – Кошелев брезгливо поджал губы. – Вторая сторона, некое малое предприятие, никакими «видеодвойками» не занимается, и не занималось никогда. С ее директором, гражданином Полянским, у нас состоялся откровенный, знаете, разговор. По душам. Так вот, Полянский утверждает, что подписал бумаги под давлением того же гражданина Протасова. В общем, вынудили его, хоть, конечно, отвечать все равно придется.

– Придется, – эхом согласился Украинский.

– Этот самый Протасов проходит по УБОПу, как член группировки уголовного авторитета Виктора Ледового.

– Виктор Ледовой убит в прошлом году, – глухо сказал Украинский.

– Ледовой убит, а дело его живет, – возразил Компанеец.

– Есть свидетели, опознавшие Протасова и Кларчук в частых посетителях вашей оперативной квартиры. Они же видели в квартире Бонасюка. Предпринимателя сопровождали Журба и Ещешин. Нам бы хотелось получить пояснения от вас, товарищ полковник.

«Вот оно, началось», – Украинский растер висок, сподобившись на два слова, которые он повторил дважды:

– М-да, – сказал Сергей Михайлович. – М-да…

– У нас, – продолжал Компанеец, – есть веские основания подозревать ваших сотрудников, как минимум, в причастности к хищению государственных средств в особо крупных размерах.

– Ну… тут надо разбираться, – уклончиво отвечал Украинский. – Тут с плеча рубить не годится. Тем более, на покойников возводить напраслину. Которые, на переднем, б-дь, крае, я бы сказал…

– Надо разбираться, – согласился Кошелев, – например, с тем, с какой целью вы установили наблюдение за квартирой Милы Кларчук, а теперь делаете вид, что ее не знаете? Заявляете нам, что впервые о такой слышите? Это наводит на размышления.

– Я уже сказал: нет у меня ни сил, ни возможностей, каждую аферистку в лицо изучить! Ясно? А наблюдение, если и проводилось, то с санкции капитана Журбы.

– За квартирой Бонасюков на Оболони тоже Журба распорядился следить?

Полковник Украинский промолчал.

– Соседи Бонасюков, Сергей Михайлович, опознали неизвестного нам пока мужчину – того, что из окна вашей оперативной квартиры выпал, как частого гостя Василия Васильевича и Кристины Всеволодовны. Может быть, даже родственника. Что вы на это скажете?

Украинский снова хмыкнул.

– Ну, я думаю, расследование выявит, кто он, – добавил Компанеец.

– Прошлым летом за сауной Бонасюков велось наблюдение. Опять капитан Журба отличился? – спросил Кошелев.

Украинский пошел пятнами.

– Это удобная позиция, товарищ Украинский, валить все на Журбу, – посуровел подполковник Кошелев. – Удобная, но не бесспорная.

«Кто сдал? – ломал голову Украинский, краснея под давлением двух пар пытливых и недоброжелательных глаз. – Кто этот иуда?»

– А заодно, нам хотелось бы установить цель операции на улице Братской. Как раз у офиса накрытой нами фирмы, которая незаконной обналичкой промышляла. В тот самый день, когда гражданка Кларчук незаконно обналиченную сумму получила, а Журба и Ещешин погибли.

– И что они делали в гараже на Оболони? – добавил Компанеец. – Кто их туда послал? И зачем?

Украинский попробовал собраться с мыслями. «Кто же меня продал?», была первой и главной, «Что теперь делать?», второй. Теперь беседа перешла в формат перекрестного допроса, каких Украинский и сам провел бесчисленное множество. Правда, в роли допрашиваемого ему пришлось очутиться впервые. Кошелев и Компанеец давили с двух сторон, невероятно усложняя задачу, которая состояла в том, чтобы выкрутиться любой ценой.

– Есть показания соседки Бонасюков, утверждающей, будто она около недели назад видела, как неизвестный, тот, которого впоследствии из окна выбросили, выволок из квартиры тяжелый мешок и еле-еле дотащил до гаража. Что было в том мешке, товарищ полковник? Что искали в гараже Ещешин и Журба?

– Вы у меня спрашиваете?

– Я распорядился взломать перекрытия подвала в гараже Бонасюков, – сказал Кошелев, не спуская с Сергея Михайловича глаз, – бетонная подливка там свежая совсем. Как ваши специалисты этот факт проглядели, ума не приложу. – Кошелев сверился с часами. – Сейчас, как раз, ломают. А как сломают, позвонят.

Как бы в подтверждение его слов на поясе Кошелева затрещал мобильный телефон. Подполковник взял трубку:

– Слушаю?

«Володя, – неожиданно дошло до Украинского, – Володя сдал. Больше некому. Он был в курсе большинства вопросов. Он, сука, иуда».

Пока Сергей Михайлович размышлял, Кошелев выслушал доклад. Повернулся к Сергею Михайловичу:

– Ну вот, – сказал он удовлетворенно, – кое-что уже есть. Обнаружен труп молодой женщины. Прямо под стяжкой, в подвале гаража. Думаю, это и есть гражданка Кларчук, которую мы с вами искали.

«Это не она», – сказал про себя Украинский.

– Что думаете по этому поводу, Сергей Михайлович?

– Думаю, запутанная история, – сказал Украинский.

– Не то слово, – Кошелев кивнул, сделав Компанейцу знак. Тот положил перед собой папку из кожзаменителя, с хрустом отстегнул кнопку. Вынул пакет, выложил перед полковником фотографии. Не поворачивая голову, Сергей Михайлович скосил глаза. Он не знал, где была установлена камера, но это, наверное, уже не имело значения. Он узнал себя, разговаривающего с Бонасюком, разговаривающего с Милой Сергеевной. Этого было достаточно.

– Все-таки, вы с нами не хотите сотрудничать, – покачал головой Кошелев. Украинский бы ее с удовольствием отвернул. – Ну, что же, придется, начать сначала. Но, уже поподробнее попрошу, Сергей Михайлович. Тем более, это ведь в ваших интересах.

«Да уж, именно, что в моих». – Украинский откинулся в кресле, решив, что домой он теперь, очевидно, попадет не скоро.

Глава 10

ВИДЕНИЯ ОЛЕГА ПРАВИЛОВА

Суббота, ближе к вечеру

Тяжелая стальная дверь захлопнулась у них за спиной, выпустив Атасова, Протасова и Армейца на свободу, свалившуюся на голову нежданно-негаданно. Как жертв кораблекрушения, которых проглотил злобный финвал, а потом, в силу каких-то неясных причин, отрыгнул. По-крайней мере, именно такая аналогия сложилась у Атасова, когда он очутился на крыльце. Атасов попытался припомнить, в каком детском мультфильме он некогда видел нечто подобное, однако Протасов помешал этой затее своими громогласными воплями:

– Я, блин, – Валерий поводил из стороны в сторону массивной стриженой головой, – в натуре, блин, думал, гнить нам на нарах, пока, е-мое, третья мировая война не начнется. – Это было совершенной правдой. После беседы с Украинским он уж было, совсем попрощался если не с жизнью, то с Белым светом, это уж точно.

– С-сплюнь, – посоветовал Армеец, радуясь ветерку, по-особенному свежему после спертой атмосферы камеры. Даже в городе он был напоен дыханием пробуждающейся после зимней спячки природы. Вопреки смертоносным выхлопам многотысячной оравы автомобилей и грязи, которая в каменных джунглях – неизбежный атрибут наступающей весны.

– Я сплюну, Эдик, ты, в натуре, не вынырнешь, – предупредил Протасов доброжелательно, щурясь на солнце, как и подобает узнику подземелья. Атасов закурив, глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри. Армеец покосился на него неодобрительно, но смолчал.

– Ох, бля, и хорошо на воле, – продолжал разглагольствовать Валерий, провожая взглядом проплывшую мимо девушку. Коротенькая светло-коричневая кожаная куртка и лосины, одетые под вызывающе короткую юбку, подчеркивали стройную фигурку. Протасов фыркнул, словно вынырнувший на поверхность кашалот. Девушка, оценив выходку по достоинству, решительно пересекла Дегтяревскую.

– От тебя, П-протасов, люди на у-улице ша-шарахаютя, – сказал Эдик осуждающе. Валерий, не сводя глаз с миниатюрной сумочки, при каждом шаге хлопавшей незнакомку по округлой ягодице, всосал воздух обратно:

– Ну, почему там не моя рука? – осведомился он мечтательно, как только грудь наполнилась, словно кузнечный мех.

– На-наверное, п-потому, что ты тупой и страшный? – предположил Эдик.

– Ты гонишь, – сказал Протасов, оборачиваясь к Атасову: – Слышь, Саня? Пока мы, можно сказать, зону хавали, женщины, понимаешь, на весенне-летнюю форму одежды перешли! Возбуждает, в натуре.

– Это точно, – согласился Атасов, швыряя окурок в большую тротуарную урну.

– Трехочковый, – сказал Протасов.

Ребята, шевелитесь, – сказал похожий на старого толстого гнома мужчина, который шагал впереди. Троица знала о нем лишь то, что его фамилия Бриллиант, и он то ли адвокат, то ли юрисконсульт из ближайшего окружения Артема Поришайло. Именно Бриллиант вытащил всю компанию из камеры, и пока Протасов болтал о женщинах, Атасов пытался сообразить: стоит ли радоваться такому чуду? Как там сказано в Библии? Бойтесь данайцев, дары приносящих, верно?[55]

Впрочем, если бы не Бриллиант, приятели бы еще долго топтались у крыльца, словно путешественники во времени из романа Стивена Кинга «Лангольеры».

О-оковы тя-тяжкие падут, те-темницы рухнут – и с-свобода, вас п-примет радостно у входа, и б-братья[56]… – продекламировал Армеец.

– Буй вам отдадут, – закончил за него Протасов. Атасов, видя, что Бриллиант уже уселся в джип, взял Эдика под локоть:

– Какая, типа, свобода, Армеец? О чем ты болтаешь? Давай, двигай, нас люди ждут.

Мрачное настроение Атасова передалось Эдику с легкостью вируса гриппа, когда они подошли к джипу из гаража Олега Правилова, физиономии у всех троих были кислыми. Особенно вытянутая оказалась у Протасова: рандеву с Олегом Правиловым не сулило ему ничего хорошего.

– Карета, типа, подана. – Атасов распахнул переднюю дверь. Армеец двигался за ним гуськом.

– Саня? – начал Протасов. – А может я это… в натуре?

– Что это, Протасов? – холодно осведомился Атасов. – Ты же слышал, кажется, Геннадия Соломоновича, Олег Петрович ожидает нас у себя?

– Но… блин?

– Лезь в машину Протасов. Лично я не вижу ничего другого. Или, может, ты хочешь вернуться в УБЭП к своему дружку Украинскому?

– Э, нет, – решил Протасов. Как ни плох был Правилов, Украинский казался много хуже.

* * *

Джип доставил приятелей к зданию «Неограниченного кредита». В сопровождении Бриллианта они поднялись в офис Олега Правилова. В приемной троицу поджидала грудастая секретарша Инна, к которой Протасов имел обыкновение заигрывать. В былые, не такие мрачные, времена. Сухо поприветствовав Протасова и Армейца, Инна пригласила Атасова в кабинет. Атасов молча последовал приглашению.

– А, Атасов! Заходи. – Правилов, не вставая из-за стола, поднял голову. – Давай, присаживайся поближе. – Потом он заметил Бриллианта, выглянувшего из-за спины Атасова, и его лицо напряглось. Бриллиант ответил улыбкой, широкой и совершенно неискренней.

– Доставил, Олег Петрович.

– Вижу.

– Тогда, с вашего позволения, я откланяюсь?

Скупо кивнув, Правилов показал на дверь.

– Шкура, – добавил он, как только адвокат вышел. У Атасова не нашлось возражений. Он тоже считал всех адвокатов, да и вообще юристов прохиндеями, хоть, в данном случае, это, наверное, граничило с неблагодарностью. С другой стороны, ведь не из чистой воды альтруизма Бриллиант вытащил троицу из лап полковника Украинского, ссылаясь на постановление суда. Липовое, как подозревал Атасов. – «В этой стране одна липа», – добавил он про себя.

– Садись, Атасов, – холодно повторил Олег Петрович. – Времени у нас с тобой в обрез, а дел – невпроворот. Это ясно?

Атасов опустился в кресло напротив Правилова. Шеф постарел лет на десять и казался каким-то потерянным, что в исполнении Олега Петровича смотрелось особенно жутко. Деловой двубортный пиджак сидел на председателе правления «Неограниченного Кредита», как бронежилет на балерине. Под глазами синели мешки, а ежик на голове стал белым, как грудь пингвина. Во рту Правилова дымилась сигарета, груда окурков напоминала погребальный холмом, который он воздвиг для себя. Сизый дым плавал под потолком кабинета, наводя на мысли об эскадре допотопных броненосцев в кильватерном строю, пережигающей в топках десятки тонн угля.

– В общем, так, Атасов, – сказал Правилов и щелкнул пальцами. – Как ты понимаешь, Артем Павлович не стал бы вас вытаскивать из жопы, если бы вы ему не понадобились. Это ясно?

– Так точно. – Атасов кивнул.

– Я, конечно, не знаю нюансов, но… похоже, ты с приятелями вляпался по-крупному. Особенно, этот идиот Протасов. – Потушив сигарету, Правилов посмотрел в окно. Там начало вечереть. Вечер обещался быть что надо, но Атасов не мог оценить этого по достоинству. Говорят, будто бытие определяет сознание. Так вот, по мысли Атасова, с бытием обстояло скверно. С сознанием, соответственно, тоже.

– Сам бы ему башку отвернул, охламону, – продолжал Олег Петрович беззлобно, – так, насколько я понимаю, и без меня желающие найдутся. – С неохотой отвернувшись от окна, Правилов в упор посмотрел на собеседника. – В общем так, Атасов, ситуация такая. У Артема Павловича возникли проблемы, с которыми требуется разобраться. Немедленно. Есть человек, который ему – как заноза в заднице. Это ясно? Этого человека требуется убрать. Вот и все. Вы делаете свое дело, Артем закрывает ваши вопросы. Бартер, что ли, б-дь…

– Что нам надлежит сделать? – спросил Атасов. – И где?

Вместо ответа Правилов пододвинул через стол лист писчей бумаги с несколькими адресами Вацлава Бонифацкого.

– Этот человек тебе, Атасов, знаком? – сказал Олег Петрович. У него была хорошая память.

– Так точно, – кивнул Атасов. – Известная личность.

– Ну, так тем более. Дорогу в Крым объяснять не надо? Остальное – на твое усмотрение. Его, естественно, охраняют, по моим сведениям, у него целая бригада натасканных псов. Ею командует некий Леонид Витряков по прозвищу Огнемет, рецидивист и психопат. Они с Бонифацким – прямо не разлей вода. Кстати, Витрякова тоже желательно убрать. В общем, по месту сориентируешься, Атасов. Не впервой.

– Постараюсь, Олег Петрович.

– Да уж, ты постарайся. Потому что, я хочу, чтобы до тебя дошло – варианты вроде неудачи исключены. Это ясно?

– Само собой, – буркнул Атасов.

– По моим сведениям, – продолжал Правилов, этот мерзавец Бонифацкий в январе этого года прикупил себе именьице в горах. Ястребиное называется. Что-то вроде ранчо, Атасов. Опыт подсказывает, что угробить обоих негодяев в окрестностях будет несколько проще, чем на набережной Ялты. Выберешь хорошую позицию, в горах машины ездят медленно. Это ясно?

– Точно так.

– У него, подлеца, как мне доложили, местная милиция в кармане.

– Вся?

Олег Петрович нетерпеливо пожал плечами.

– В конце концов, Атасов, три головы за одну – не худший бартер, в вашем положении, – добавил Правилов. – Выезжайте сегодня в ночь. Ты, Армеец и Протасов. И вот что еще: все должно быть сделано до середины следующей недели. Четверг – крайний срок.

– Это может оказаться непросто, – заикнулся Атасов.

– А тебе никто простоту и не обещал. Верно, Атасов?

Поскольку с очевидным спорить глупо, Атасов молча поднялся. Правилов тоже встал, по-военному, привычным жестом одернув пиджак.

– Можно вопрос, Олег Петрович?

– Что еще у тебя?

– Что сталось с Андреем Бандурой?

Секунду Правилов колебался, очевидно, взвешивая, говорить или не стоит.

– Бандуру послали в Крым, – в конце концов сказал Правилов. – С тем же, что и вас. Сегодня утром он приземлился в аэропорту Симферополя. А потом, что-то не сложилось у него там. Людей Артема Павловича, которые его встречали, обнаружили мертвыми после полудня. Деталей я не знаю, – Олег Петрович нахмурил лоб, – Бандуру инструктировал лично Поришайло.

– Он жив?

– Кто тебе сейчас скажет, Атасов? Неизвестно. Это все?

– Никак нет, – подумав, сказал Атасов.

– Что еще у тебя?

– Гарантии… – сказал Атасов. – Какие у нас основания верить словам Поришайло, даже если мы справимся с поручением?

– Гарантии… – Правилов потер лоб. – Если ты, Атасов, решил вспомнить о гарантиях, то я тебе вот что отвечу. Раньше надо было о них думать, это ясно? Еще, б-дь, в 88-м году. Надо было не в бандиты подаваться, а в ОВИР бегом бежать, и очередь занимать, среди, б-дь, искателей политического убежища. Языки штудировать, английский, например. Или, еще лучше, идиш.

– Иврит, – поправил Атасов.

– Да мне чихать, так или эдак, Атасов. Ты понял направление мысли?

– Так точно. – Атасов поднялся.

– Вот и хорошо. Значит, выезжаете сегодня. Чтобы к полуночи духу вашего в столице не было. – Правилов сверился с часами. – У вас еще вагон времени для сборов, Атасов.

– Разрешите идти? – спросил Атасов, и, уловив кивок, развернулся через левое плечо.

– Атасов? – позвал из-за стола Правилов.

– Я, Олег Петрович. – Атасов обернулся.

– Найди Бандуру и попробуй вытащить живым…

– Я попробую, Олег Петрович.

– Он неплохой паренек, – тон Правилова смягчился. – Мы с его отцом воевали вместе. Ну, ты знаешь…

– Знаю, Олег Петрович.

– Я должен был бы помочь ему обустроиться, – продолжал Правилов неуверенно. – Вот и помог, блядь…

Атасов замер у двери, с рукой на медной ручке. Правилов вернулся к окну. Казалось, что он где-то далеко. Вероятно, это так и было. Затем, после долгой паузы, Олег Петрович, наконец, заговорил.

– Вот что, Атасов, – в полголоса проговорил Правилов, вглядываясь в весну через тройной стеклопакет. – Ты спросил меня на счет гарантий. Я тебе скажу, кое-что. В июне прошлого года Виктор Ледовой был убит на своей даче в Осокорках. Этот факт ты помнишь, так?

– Так точно, – пробормотал Атасов.

– Обвинение в убийстве пало на его жену, мою племянницу Анну Ледовую…

Атасов открыл было рот, но Правилов, подняв руку, продолжил:

– По известным причинам Анна, вместо тюрьмы угодила в психиатрическую лечебницу. Она была признана невменяемой, так? Полагаю, Атасов, что при нынешней ситуации Анне из лечебницы не выйти. Долг Виктора Ледового кавказским партнерам остался неуплаченным. С мертвых спросу нет. И с умалишенных тоже, Атасов. – Правилов вставил в губы сигарету, не отрывая взгляда от окна.

– За неделю до трагедии, Атасов, по распоряжению Виктора Ивановича и моему прямому приказу особняк Ледового в Осокорках оборудовали камерами скрытого слежения, о которых никто, кроме нас двоих не знал. Работа не была закончена в срок, но, Атасов, и того, что оказалось на кассете, – более чем достаточно, чтобы доказать невиновность моей племянницы и назвать имена настоящих убийц Виктора Ледового.

В кабинете повисла жуткая пауза.

– Ты спросил меня о гарантиях, Атасов? Возможно, ты получишь то, что просишь. Анна выйдет на свободу, а убийцы Ледового заплатят должок. Сполна. Такой вариант есть, Атасов, и, возможно, он будет задействован, в случае необходимости. Это ясно?

Атасов снова кивнул, хотя с ясностью было не очень.

– Тогда ступай.

И Правилов не терпящим никаких возражений жестом дал понять, что разговор окончен.

Атасов даже рта раскрыть не успел, как уже стоял посреди приемной, где его с нетерпением поджидали Протасов с Армейцем. Оба приятеля сидели на диване с физиономиями грустных клоунов. Протасов, в ожидании неприятностей, потерял интерес к правиловской секретарше Инне, Эдик вообще смотрел под ноги. Да и сама Инна вела себя, как засватанная. При виде Атасова приятели вскочили.

– Пошли, типа, – обронил на ходу Атасов. – Счастливо, Инна

На улице Протасов навалился на Атасова с расспросами, сводившимися к следующему: что это нашло на Олега Правилова, из-за чего он не намылил ему, Протасову, задницу и шею?

– А тебе, типа, что, хотелось, чтобы намылил, идиот?! – в конце концов разозлился Атасов.

– И что, блин, про джип ни шиша не спрашивал? Который мы, с Андрюхой, блин, бульк, и это… утопили?!

– Протасов, сделай одолжение, заткнись. Идет?

Они остановили такси. Атасов распорядился ехать на Градинскую, к Армейцу домой. Уже в машине Эдик аккуратно поинтересовался, о чем был разговор, и что было нужно Олегу Петровичу. Атасов поморщился, с6начала было неплохо самому собраться с мыслями, и только потом вводить приятелей в курс дела.

– Т-только не ра-рассказывай нам, что он вы-вытащил нас из задницы по-по доброте душевной, Атасов. П-правилов, конечно, фи-филантроп, но, не до такой же степени.

– Правилову нужен скальп Бонифацкого, – просто сказал Атасов. В его исполнении это прозвучало даже будничней, чем он сам рассчитывал. – Точнее, скальп, яйца и, типа, уши скорее требуются Артему Павловичу, а Олег так, рупором работает. Отрабатывает, б-дь.

– Всего-то? – протянул Эдик. – З-замечательно.

– Дело, типа, – продолжал Атасов, следует обтяпать до четверга.

– Вот так п-просто? В-взять – и о-отправить к праотцам се-серьезного авторитета?

– А что тебя, типа, смущает, Армеец? Бабушка в детстве не учила, что долг платежом, типа, красен.

– У-учила, – согласился Армеец, но…

– Менять профессию поздновато, – добавил Атасов голосом судьи, оглашающего смертный приговор.

– Кого-кого завалить?! – встрял Протасов с видом только что проснувшегося человека. – Вацика Бонифацкого?! Это того, блин, мутного хорька, которого еще прошлым летом надо было удавить резинкой, в натуре, от трусов?

– Надо было, – согласился Атасов, покосившись на таксиста, корчившего из себя глухонемого. – Все. Хватит. Об остальном переговорим, как приедем. Лицо Армейца вытянулось:

– П-правилов рассказал тебе, где А-андрей?

– Уже там.

– Г-де?! – глаза Эдика напоминали иллюминаторы самолета.

– В том, типа, смысле, что на полуострове, – поправился Атасов. – Только он потерпел неудачу.

– Н-неудачу? Ч-что значит, неудачу?

– Неудачу означает неудачу! – фыркнул Атасов и, повернув голову, уставился в окно. – Ничего больше неизвестно. Кроме того, что на него повесили какое-то мокрое дело.

– Кто?

– Местная, типа, милиция, Армеец.

Остаток пути они проделали молча. По лицу Армейца можно было заключить, что он жалеет о том, что спрашивал. А, возможно, и не только об этом.

* * *

На Троещине, прямо у подъезда, они увидели Юрика Планшетова, который прогуливал Гримо. Или Гримо выгуливал Юрика, смотря, с какой стороны посмотреть. Оба сражались, как две антагонистические противоположности. Бультерьер, хрипя, рвался с поводка, натянутого, будто якорный канат в свирепый шторм, Планшетов цеплялся за поводок с багровым от натуги лицом участника чемпионата по перетягиванию каната.

– П-п-п… – Армеец, при виде восставшего из мертвых верного оруженосца Бандуры полностью решился дара речи. Это было неудивительно. Атасов и Протасов переглянулись. Словно увидевшие призрак трезвые и практичные люди, намеревающиеся спросить друг друга, а не померещилось ли им.

– Е-мое… – это было все, на что сподобился Валерий. – Приведение, мать его, блин.

– Ты, типа, не прав, Протасов, – возразил Атасов. – Приведения не выгуливают собак.

– Умел бы, бляха-муха, перекрестился бы, – гнул свое Валерий. – Вот, блин, чудеса на виражах…

– Это, типа, точно.

Завидев приятелей, Планшетов разжал пальцы и только чудом устоял на ногах. По всем законам физики, он просто обязан был очутиться на заднице. Это свидетельствовало в пользу точки зрения Протасова, полагавшего, что они столкнулись с каким-то потусторонним феноменом. Однако, пес не позволил приятелям обменяться мнениями на этот счет. Гримо перелетел лужайку, метя в Атасова, как выпущенная по танку самонаводящаяся ракета класса «земля-земля».

– Фу! – успел завопить Атасов за какую-то долю секунды до столкновения.

* * *

В лифте Атасов, скрипя зубами, продолжал грозить бультерьеру страшными карами. Куртка и джинсы Атасова были вымазаны грязью из лужи, в которую его на радостях опрокинул пес:

– Я тебя, Богом клянусь, пристукну. Усыплю к чертовой матери. Застрелю вот этой рукой. Сдам в милицейский питомник.

Гримо грозные слова хозяина, похоже, абсолютно не смущали. Даже наоборот. Он вращался в ошейнике, который теперь крепко держал Протасов. Валерий был единственным, у кого имелись приличные шансы совладать с обрадованной собакой.

– Да ладно, Саня, – успокаивал приятеля Армеец, пытаясь струсить прилипшую к Атасову грязь.

– Да что, ладно, Эдик?! Какого, типа, черта ты делаешь? Все шмотки теперь стирать!

– Да не ки-кипятись, постираем… У меня же ма-машина – по-полуавтомат.

Когда они очутились, в конце концов, в квартире, Атасов обернулся к Планшетову:

– Мог бы и придержать собаку, – сказал он строго.

– Его удержишь…

– Выплыть из реки сил хватило, – проворчал Атасов, направляясь в ванную.

– Ну… – начал Планшетов.

– Да, Юрик, – вклинился Протасов, – так ты выжил, или нет?

– А ты как думаешь, чувак?

– Ты, блин, не гони, – предупредил Протасов.

По словам Юрика выходило так, что когда милиционеры с правого берега Десны открыли огонь по пловцам, он вернулся к медленно дрейфующему джипу, который оказался единственным укрытием от пуль. Когда же «Рейндж Ровер» Олега Правилова пошел ко дну, Юрик нырнул, уповая только на легкие и быстрое течение на стремнине, которое должно было помочь ему выйти из зоны огня.

– А когда вынырну, то ни тебя, Валерка, ни Андрюхи. Нигде видно не было. Как моль трахнула.

– Полегче с этим словом, – нахмурился Протасов.

Планшетов выбрался на берег ниже по течению, у насосной станции, снабжающей питьевой водой половину города, и, в свою очередь подумал, что приятелям настал конец.

– М-да, блин, говно не тонет, – отметил Протасов, покачав головой. И, стало непонятно, кого он имеет в виду.

– Меня, чуваки, чуть под воду не затянуло. Прямо в эти насосы. – Пожаловался Юрик.

– Где ж ты сутки гулял, если ты говоришь «Чуть»? – спросил Протасов. – По канализационным трубам, в натуре, носило?

– От милиции прятался.

– От какой милиции, плуг неумный?

– Ну, как же? Как это, от какой?

Не успел Юрик пройти и двухсот метров по лугу, перерезанному в устье Десны многочисленными извилистыми каналами, как увидел три или четыре милицейские машины, и даже, как он утверждал, милиционеров с овчарками, которые прочесывали местность.

– Тогда я, пацаны, решил, что если вы с Андрюхой и переплыли реку, то менты вас обязательно заметут. От собак далеко не убежишь.

Сам Планшетов, только чудом не обнаруженный милицией, вернулся на берег и поспешил к устью. Поскольку одежда оставалась мокрой, он, не особенно колеблясь, снова переплыл Десну, и очутился в дачном городке. Нашел приличный домик, где и провел ночь, не только обсушив вещи, но и разжившись новыми кроссовками и приличным спортивным костюмом фирмы «Nike».

– Выспался на двуспальной кровати, как человек. Ничего, домик оказался. С удобствами.

– Обокрал людей, быдло? – уточнил Протасов.

– Почему это, сразу обокрал? – обиделся Юрик. – Хозяйка мне подарила.

– Какая, на фиг, хозяйка?

– Ну, домика. Тетка лет пятидесяти.

– За что это? Дрова, что ли колол?

– Зачем дрова, чувак. Пялил ее, пол ночи. Такая тетка оказалась, чумовая. Обсушись, говорит, милок. Заходи в дом, снимай одежду. Не успел я трусы стянуть, как схватила меня за член. Живо, говорит, в кровать, соколик, пока милицию не вызвала. Пришлось лезть.

– Ого, – Протасов недоверчиво сощурился.

– Думал, помру на ней, – добавил Юрик. – В жизни такой злоебучей козы не встречал.

– Бешенство матки, – глубокомысленно изрек Протасов. – Вот б-дь.

– Живут же люди, по-любому, – присвистнул Вовчик, появившийся из гостиной, где он, судя по виду, только-только продрал глаза. – Баб с бешеными матками клепают…

– Что, дрых, мурло? – немедленно напустился на него Протасов. – Пока мы в ментовке отдувались. Вот гнида!

– Почему сразу гнида, зема?!

– А кто ты, блин, еще?!

– Так вас с Андрюхой таки замели? – перебил Планшетов. – Я так и думал, чуваки. Где, кстати, Андрюха? Его тоже выпустили?

– В Крыму, – сказал Атасов, появляясь из ванной в рубашке и джинсах Эдика. – Ладно, парни. Давайте обсудим, что делать.

– Сначала хотя бы чего-то пожрать, – попробовал уклониться Протасов. – Слышь Вован? Пожевать сооруди, а?

– Холодильник, зема, пустой, – развел руками Вовчик.

– Ка-как это? – разнервничался Армеец. – Я его по-позавчера под с-самую мо-морозилку забил!

– Так то когда было… – отвечал Волына.

– Ни-ничего с-себе, – раскудахтался Эдик.

– Ну, ты, в натуре, и жрешь… – с оттенком уважения констатировал Протасов.

– Я что? – оправдывался Волына. – Вот оно жрет, так жрет… По-любому. – Вовчик ткнул пальцем в Гримо. Бультерьер покосился на Волыну враждебно и оскалил клыки, белые, как только что выпавший в горах снег.

– Замолчите, типа, все! – надоело Атасову. – Волына? Я кому сказал?! Валерий?! Хватит орать. Эдик? Что у тебя?

Армеец протянул вырванный из блокнота листик:

– На кухне лежал. Под пепельницей. – Пояснил Армеец. Атасов узнал почерк Андрея. Перед ним была записка, которую Бандура написал утром, перед тем, как отправиться в Крым.

Саня. Ребята.

Понятия не имею, где вас носит. Надеюсь, что все в порядке. Ждать больше не могу. Вылетаю сегодня в Крым. По поручению Поришайло.

Где Кристина – не узнал. Зато Артем в курсе всех наших дел! На нас собираются всех собак повесить. И, короче, если я его поручение не выполню, то, похоже, можно ни о чем больше не беспокоиться. Зачем Артему голова Боника, лично я понятия не имею, но, только так и есть. И, похоже, если я его подведу, нам всем крышка.

Андрей.

Сначала Атасов просмотрел записку. Потом прочитал вслух. Затем обернулся к Вовчику:

– Выходит, Андрей тут был. Спрашивается, типа, а где был ты?!

– Да бухал он, морда нетрезвая, – ответил за зему Вовчика Протасов.

– Убить тебя, типа, мало.

– Да я…

– Заткнись, – посоветовал Атасов. – Ну, что, ребята? Надо вытаскивать Андрея из беды. По-моему, это ясно.

– Ты думаешь, он попал в руки Бонифацкого? – спросил Армеец.

– Не исключено, типа. В любом случае, нам есть, о чем поговорить.

Приятели перешли в гостиную. Сунув в рот сигарету, Атасов пересказал им содержание беседы с Правиловым, а потом предложил высказаться. При этом, он не обмолвился ни словом о системе скрытого видеонаблюдения, смонтированной в ныне пущенном с молотка особняке Виктора Ивановича Ледового. – «Пускай эта информация пока побудет под грифом «для внутреннего потребления, – сказал себе Атасов. – Только для меня и Олега Правилова. Позже решим, что с ней делать».

Военный совет длился до восьми вечера. Затем приятели отправили Волыну за продуктами. Все же, перед дальней дорогой следовало подкрепиться. Пока Вовчик бегал в магазин, Протасов наложил свежую повязку на раненую руку Планшетова.

– Давай сюда граблю, Юрик, – сказал Валерка, открывая домашнюю аптечку Армейца. – Хоть ты гнида хитрожопая, и вполне реально, что нас всех замочат пацаны Бонифацкого, а клятву, блин, Гиппократа, в натуре никто не отменял…

* * *

Выпроводив Атасова, Правилов вернулся обратно в кресло. Но не успел он вооружиться сигаретой, как из динамика заговорила Инна:

– Олег Петрович?

– Да, Инночка. Что у тебя? – спросил Правилов устало.

– Я по поводу проверки, Олег Петрович.

– Ну, и? – без энтузиазма вздохнул Правилов. – Надеюсь, они уже уехали?

– Если бы, Олег Петрович. – Инна, в свою очередь, позволила себе вздох. – Наоборот. Новые проверяющие пожаловали. Из департамента по надзору за комбанками.

– И такой есть? – Правилов провел ладонью по волосам. Они были жесткими, как ежик.

– А те, что из налоговой милиции, снова к вам хотят…

«Час от часу не легче».

Нагрянувшая с утра комиссия вымотала ему все нервы и, похоже, это было только начало. Дело касалось деятельности траста «Наше будущее», в который Правилова втравил Поришайло. А там, что называется, только разок копни.

Английское слово «trust» в переводе означает доверие. Следует признать, что мастерски нарисованные Оруэллом[57] партийцы до неузнаваемости извратили, а то и вывернули на изнанку значения слов мир, правда и любовь. В романе «1984» Министерствами Мира, Правды и Любви у обитателей Океании назывались соответственно армия, ведомство пропаганды и тайная политическая полиция. Достойные внуки оруэлловских партийцев, в нашем многострадальном Отечестве, тоже не ударили лицом в грязь, превратив английское понятие «trust» в синоним доморощенного слова «кидалово» со всеми вытекающими последствиями.

По замыслу Поришайло, доверительное общество «Наше будущее» занималось выемкой излишков денежных знаков у населения, в полном соответствии с законом первоначального накопления капитала, согласно которому все средства хороши. Тем более, если законодательство дырявое, причем многие дыры будто бы для того и пробурены стараниями народных депутатов. Вопреки целой череде грабительских денежных реформ, так называемой шоковой терапии и спровоцированной властями гиперинфляции, кое-какие излишки у населения еще водились, так что забот у «Нашего будущего» хватало.

Траст Артема Поришайло сулил вкладчикам совершенно фантастические проценты, однако, с легкостью мог обещать и гораздо больше. Выполнять обязательства все равно никто не собирался.

В конце восьмидесятых годов 20-го столетия по Союзу прокатилась подобная афера, разрекламированная парочкой газет, и предполагавшая отправку сравнительно небольших сумм в почтовых конвертах. Это была настоящая финансовая пирамида, правда, наивная, но, для своего времени ничего. В любом случае, Артему Павловичу Поришайло не пришлось изобретать велосипед. Финансовые пирамиды – ровесники каменных, египетских. Поришайло просто довел велосипед до ума, снабдив приемистым мотором. Результаты превзошли все ожидания. Затраты на незамысловатые, рассчитанные, вероятно, на дебилов рекламные ролики окупились в мгновение ока, после чего деньги простодушных сограждан потекли в «Наше Будущее» рекой.

– Столько несут, что тратить не успеваем, – шутили доверенные сотрудники «Нашего будущего». Свое будущее им виделось на экзотических островах, под пальмами и лазурным небом. На любом фешенебельном курорте соответствующего уровня, лишь бы он не был отягощен заключенными с Отечеством договорами об экстрадиции преступников. Ни в какие акции «особо прибыльных промышленных предприятий» никто, естественно, не вкладывал ни копейки. Ничего прибыльнее «Нашего будущего» и Сатана бы, пожалуй, не придумал.

– Что им от меня надо? – поинтересовался Правилов, имея в виду членов нагрянувшей комиссии из департамента по надзору за деятельностью комбанков.

– Хотят лично с вами переговорить.

– Направь их к Суркову, – посоветовал Правилов. В конце концов, мы все родились в стране Советов. Так почему бы не воспользоваться этим?

«Сурков, та еще крыса».

– Они как раз от него.

– Я сейчас занят, – уперся Правилов. – Позже их приму. А пока, по всем вопросам – к Суркову. Это ясно?

«Пускай эта проныра драная расхлебывает».

– Ясно, – отвечала секретарша, вышколенная, как хороший адъютант.

– У тебя все?

– Олег Петрович? Тут еще такое дело…

– Какое, такое?

– Женщина вам звонила…

– Какая женщина?

Инна зашуршала бумажками.

– Говорит, знакомая.

– Фамилия?

– Вот, Комиссарова Елена Борисовна.

Олег Правилов поскреб подбородок. К вечеру он имел обыкновение зарастать:

– Я такую не знаю, – изрек Правилов после некоторого колебания.

– А она сказала… – начала Инна.

– Пускай себе говорит, – перебил Правилов. – По какому она, вообще, вопросу?

– Она вкладчица «Нашего будущего».

– А… – протянул Правилов, – вкладчица, б-дь… Тогда ясно.

– Вдова, – продолжила секретарша Инна. – Говорит, будто все деньги, вырученные от продажи оставшегося после смерти мужа «Москвича», вложила в «Наше будущее».

– Нашла, блядь, куда вкладывать! – не удержался Правилов.

– Она учительница на пенсии. Одинокая. Пенсия у нее грошовая. Увидела рекламу по телевизору и…

– Как ты говоришь, ее зовут?

– Комиссарова Елена Борисовна. Учительница на пенсии.

– Я такую не знаю, – скрипнул зубами Правилов. – У тебя все?

Услыхав утвердительный ответ, Правилов добавил:

– Тогда, вот что. Оведи эту драную комиссию к Суркову. Как вернешься – сразу ко мне за поручением.

Отправив секретаршу к Суркову, – «Экая, все же, скользкая сволочь, этот самый драный козел Сурков, сучий потрох и прохвост, прожженный прохиндей, каких мало», – Правилов поудобнее устроился в кресле, уложил обе руки на стол, сцепил замком и придавил сверху подбородком.

– Комиссарова, Комиссарова, – пробормотал Олег Петрович, – что-то знакомое, вообще говоря… Но нет, не припомню… Комиссарова?.. Не помню…

Со стороны могло показаться, что Олег Петрович с головой погрузился в размышления, сгорбившись за рабочим столом. Но, это было не так. Точнее, не совсем так, потому что Олег Петрович либо дремал с открытыми глазами, либо грезил наяву. Последнее, очевидно, было наиболее близко к истине. Мысли, протекающие в голове господина Правилова, полностью утратили словесные очертания, превратившись в размытые, неясные образы. Да и те казались Правилову скорее какими-то бесформенными обрывками, словно остатки некогда ярких целлофановых кульков, уносимые ветром из перевернутого контейнера для мусора, не ясно, в какую сторону. То в одну тянет, то в другую волочит. Ветер – явление переменчивое: хочет дует, а хочет – нет. Выходило так, что мозг демонстрировал Олегу Петровичу какие-то произвольно отобранные и оборванные, как попало, картины. Они проплывали перед Правиловским внутренним взглядом неверные, как туман над рекой, и Правилов ни на одной не смог бы сконцентрировать внимания, даже если бы и захотел. Вначале Правилов увидел дочь. Лиличка, похоже, шла под венец, и в оглушительно белом бальном платье казалась прекрасной сказочной принцессой из какой-нибудь эльфийской легенды.

«Такая красивая стала, лапушка моя», – прошептал Правилов сквозь сон и почувствовал, как защипало в глазах. Доченька шла (Правилову казалось, парила) по залу под руку с парнем, которого Правилов видел один раз в жизни, и который ему не понравился с первого взгляда. Которого он прозвал Поганым Хлыщом, и не собирался отступать от этого. – «Хлыщ паршивый», – повторил Правилов.

«Выродок», – пробормотал Правилов через мгновение, едва разглядев на заднем плане, у стены зала, злокозненного доцента Лавриновича. Вениамин Семенович держал под руку бывшую жену Олега Петровича Анастасию и что-то ей нашептывал, вероятно, смешное, потому как жена буквально покатывалась со смеху. Картина была целиком надуманная, на свадьбу дочери Правилова не позвали.

– Пошел к матери, придурок! – сказал Правилов, изгоняя Лавриновича из головы. Доцент Лавринович послушно испарился, вместе со всей сценой. Какое-то время перед глазами ползли пятна, какие-то силуэты людей и строений, но что в точности – было не разглядеть. А потом, как бы солнце проглянуло из-за туч, и Олег Петрович увидел Анну. Анька катила на велосипеде, заливаясь таким заразительным смехом, каким не смеялся больше никто. За исключением Лилички. Правилов понесся рядом, думая только о том, чтобы племяшка не грохнулась на землю. Вокруг мелькали густые кусты, а через заросли проглядывала река. Узкая, зато быстрая, словно в горах. От воды веяло дурманящей свежестью и в ней, будто в зеркале, отражались облака. Противоположный, левый берег, был пологим и порос ивняком. А у самой кромки испачканного илом песка покачивались еле-еле кувшинки. Правый берег был обрывист и крут, усыпан корнями цепляющихся за самый гребень деревьев, а течение заворачивалось омутами. Анна свернула к обрыву. Правилов рванул следом, оступился и куда-то упал. Падая, он зажмурился, а, оглядевшись, сообразил, что очутился в совсем другом месте. Ему сразу стало промозгло и тоскливо. Света поубавилось, наполовину, как минимум. Олег Петрович встал, отряхивая штаны от грязи, оказавшейся глиной с могилы Виктора Ледового. Установленный впоследствии братвой дорогущий крест исчез куда-то вместе с мраморным подножием, и земляной бугор, укрывший Виктора Ивановича, был гол и напоминал уродливый рубец. Правилов, охнув, попятился. Хоть их и разделяло теперь два метра сырой земли, Олег Петрович каким-то образом разглядел Ледового, лежащего в дубовом гробу. Правилов беззвучно закричал, потому что руки мертвеца вовсе не покоились на груди. Ледовой скреб ногтями по крышке гроба, словно хотел куда-то отползти. Куда – Правилов не знал. Возможно, в преисподнюю, спасаясь от охотничьего ружья, каким-то образом оказавшегося в руках Правилова.

– Сука, – прохрипел из могилы Ледовой. – Сука! Ты сдал меня, урод!

Не в силах больше на это смотреть, Правилов решительно отвернулся. И нос к носу столкнулся с Аней.

– Аня? – пробормотал Правилов. – Аня?

Анна стояла за кладбищенской оградой, всем телом опершись на чей-то мраморный «парус».

– Анюта?

Племянница горько покачала головой. Ее движения сильно стесняла смирительная рубашка, запеленавшая Анну Ледовую по рукам и ногам, отчего она напоминала личинку бабочки в коконе.

– Анюта, – повторил Правилов, и из глаз племянницы скатились две крохотные кровавые слезинки. Олег Петрович в ужасе зажмурился. Когда же он снова решился распухнуть глаза, вокруг стало белым-бело.

«Метель», – подумал Правилов, оглядываясь в поисках Анны. Но той и след простыл. Злой ветер обрывался с горных пиков, пронизывая все ущелье и выбивая слезы из глаз.

– Эка все замело…

На фоне белых, словно саван, сугробов подбитые танки и бронемашины казались уродливыми черными коробками, раскиданными вдоль каменистого русла реки. Река ревела под ногами Правилова, пробиваясь между заснеженных горных отрогов, и казалась черной молнией, вышитой бисером по белой скатерти. Кроме Правилова, похоже, в ущелье никого больше не было. Только он и давно погибшая бронетехника. Правилов глубоко вздохнул и обнял руками свою седую голову. В таком виде его и застала Инна, на цыпочках войдя в кабинет.

Олег Петрович, – в полголоса позвала секретарша, вглядываясь в неподвижную фигуру шефа. Правилов окаменел в кресле, как будто сделавшись тенью воина из одноименного фильма Куросавы.[58] Раскрытые глаза Олега Петровича показались Инне двумя погасшими прожекторами, и она повторила с ноткой истерики в голосе:

– Олег Петрович? С вами все нормально?

Правилов встрепенулся, возвращаясь откуда-то издалека. Из одному ему доступных мест, да и то, пожалуй, не всегда.

– Олег Петрович?!

– Да, Инночка…

– Ох, Олег Петрович. То-то вы меня напугали. – Инна надула щечки. – Олег Петрович? Я звоню, а вы не отвечаете. К вам Сурков на прием.

Правилов брезгливо поморщился. В возглавляемом Правиловым «Неограниченном кредите» товарищ Сурков Владимир Ульянович являлся человеком номер два. Управляющим, если выразиться точнее. Он занимал в банковской иерархии следующую за Правиловым ступеньку. Это если со стороны поглядеть. В действительности же дело обстояло иначе, и если Правилову в банке отводилась роль «свадебного генерала», то Сурков совершенно реально возглавлял штаб со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. В советские времена Сурков просиживал штаны в Госплане, где, как известно, не держали дураков. Там его и разглядел Поришайло, оттуда он его и забрал, когда Госплан, этот причудливый орган социалистического управления, приказал долго жить.

О, Артем Павлович! Этот великий собиратель человеческого янтаря на невостребованном отечественном берегу, зыбком и переменчивом, словно Берег скелетов. Тут, очевидно, следует уточнить, что в товарище Суркове товарищ Поришайло не ошибся и к моменту рождения «Неограниченного кредита» Владимир Ульянович стал в банке ушами, глазами, а иногда и руками олигарха.

– Олег Петрович? – Инна с тревогой изучала лицо Правилова. – Вы примете Владимира Ульяновича?

– Нет, – буркнул Правилов.

«Не приму я эту паскудную комитетскую харю».

– Но он очень настаивает, – Инна казалась озабоченной. – Говорит, что дело не терпит отлагательства.

– Да наплевать, – немного оживился Правилов. – Пошел бы погулять этот твой, мать его, Ульянович. Сексот кагэбистский. Гнида.

– Что же мне ему передать? – пролепетала Инна, окончательно сбитая с толку.

– А что хочешь…

Правилов встал, прошелся к окну и принялся рассматривать облака, ползущие по небу, словно пожарные невидимыми лестницами.

– Олег Петрович, – Инна заговорила с шефом, как с душевнобольным, – давайте, я вам кофе сварю. А Владимиру Ульяновичу скажу, чтобы позже зашел.

– Кофе – это дело, – согласился Правилов, не оборачиваясь. – Две чашки, если тебя не затруднит.

– Да ну, что вы, Олег Петрович?! – смутилась Инна. – Конечно же. Сколько захотите.

Через десять минут, когда Инна вновь вошла в кабинет, Правилов от окна вернулся к столу.

– Олег Петрович, ваш кофе. – Инна поставила чашку перед шефом. Запах от чашки шел восхитительный. В чем-чем, а в приготовлении кофе по-турецки Инна себе равных не знала.

– Садись, – пригласил Олег Правилов. Инна немного смутилась.

– Садись, – повторил Правилов. – Побудь со мной. Немного. – Олег Петрович невесело усмехнулся. – Я тебя надолго не задержу.

Инна присела на самый краешек.

– Тебе который год? – неожиданно спросил Правилов.

– Двадцать четыре…

Правилов кивнул.

– Почти, как моя Лиличка. – Он уставился перед собой в стол.

– Ваша дочка?

– Помню, – сказал Правилов рассеянно, возвращаясь к недавним видениям, – помню бой под Гератом…

Инна в недоумении подняла брови.

– Снега тогда навалило, – пробормотал Правилов и стало непонятно, для Инны ли его рассказ. – Перевал закрыт. И душманы… приперли нас крепко. Вот так вот приперли, – добавил Правилов, касаясь большим и указательным пальцами кадыка. – Справа горы, снизу обрыв и река. Обочины заминированы. Под сугробами до мин не докопаешься. А наступить… наступить запросто можно. Метель, туман. Не видно ни рожна. Вертушки в непогоду не летают, а в таких хреновых условиях без поддержки с воздуху… Прижали нас, короче, к земле. Головные танки подожгли. Лупят с заранее пристрелянных позиций и ни туда, ни сюда. Хоть криком кричи. Носу из-под брони не высунешь. Бьют на выбор. И тут – Саня Бандура. Своей разведротой им во фланг ударил. – Правилов рубанул кулаком по воздуху. – В общем, крепко мы их посекли. Но и нам досталось на орехи. А если б не Саня… Много он тогда народу спас…

Инна глядела на Правилова во все глаза.

Я, вообще, тот день… хорошо помню. Морозный такой. Обжигающий. Солнечные блики на снежинках играют, горы такие белые стоят, что глазам больно. А сугробы вдоль дороги в копоти. Соляра смрадно горит… У Бандуры еще канистра спирта в БМД[59] сыскалась. Саня – запасливый был мужик. Очень, знаешь ли, кстати вышло.

Олег Петрович замолчал и потупился.

– Столько народу всегда вокруг было… – добавил Правилов почти шепотом. – Где они сейчас?..

К кофе никто из них не притронулся. Повисло тягостное молчание.

– Олег Петрович, – наконец, нарушила тишину Инна, – вам Артем Павлович звонил. Я сказала – вы вышли. Просил немедленно связаться. Как только появитесь.

– Проверяющие не уехали?

– Нет, Олег Петрович. Работают. В полный рост.

– Ну, Бог в помощь, – махнул Правилов с безразличием, – авось, чего и выкопают.

– Я им сказала, что вы попозже их примете.

– Правильно сказала. – Правилов протянул Инне бумажку в половину тетрадного листка. Инна разглядела парочку надписей, сделанных твердой рукой Правилова. Печатными буквами. Одна в одну.

– Координаты моего хорошего знакомого, – сухо пояснил Правилов, избегая встревоженных глаз секретарши. – Действительно хорошего. На которого можно положиться. Он тебе с работой поможет. Я его предупредил уже, что ты завтра позвонить, и подъедешь… Ясно?

– С работой?..

– И последнее, – проигнорировал ее изумление Правилов. – Как, ты говоришь, ту женщину звали?

Инна наморщила лоб:

– Комиссарова… по-моему… Елена Борисовна. У меня записано… Если надо, то я сейчас погляжу.

– Успеешь, – Правилов удержал секретаршу жестом. В уточнении не было надобности. – Нет надобности, – сказал Правилов. – Сколько она у нас потеряла?

– Я не знаю, – отвечала Инна. – Надо поглядеть… У нее машина после мужа оставалась. И гараж. Кирпичный, говорит. На улице Закревского. Это, кажется, на Троещине.

Правилов прошагал к сейфу и выудил оттуда толстую пачку американских долларов в черно-желтой банковской упаковке.

– Шарабан!.. Ну, тысяча долларов от силы. Гараж – четыре штуки… Это, если еще капитальный, да на покупателя безголового наткнешься.

Правилов нерешительно взвесил брикет в ладони, поморщился и протянул Инне.

– На вот, тут с головой… В общем, созвонишься с ней, встретишься и передашь.

– А может? – начала Инна.

– Как говорю, так и делай, – отрезал Правилов. – Это больше, чем она потеряла в трасте, но значительно меньше, чем мне следовало бы сделать… И ничего, абсолютно ничего ей не вернет, Инна, потому как не все можно купить за деньги. Это ясно?

Инна вытаращила глаза.

– Ступай, – сказал Правилов.

– Очевидно, мне надо будет взять с нее расписку? – проговорила Инна уже от двери.

Правилов покачал головой.

Оставшись в одиночестве, Олег Петрович привел в порядок стол, опустошил пепельницу в мусоросборник, вытащил фотографию дочери из рамки и убрал в нагрудный карман. Покидая кабинет, Правилов не оглядывался. Молча пересек приемную и вышел наружу, тихонько притворив за собою дверь.

Глава 11

СТИКС[60]

Суббота, ближе к вечеру

Первые часы после аварии представлялись Андрею вечностью, составленной из хаотического нагромождения разрозненных отрывков, перемежаемых глубокими черными провалами. Он как будто смотрел кинопленку, предварительно старательно истоптанную и порезанную кусками, а затем склеенную как попало. Это также походило на кошмар, оставляющий поутру неприятный осадок, вроде еле уловимого и одновременно навязчиво живучего шлейфа после проехавшего через двор мусоровоза. Существенная разница заключалась в том, что кошмар разыгрывался наяву, и боль была самая настоящая. Чего-чего, а боли хватало с головой. Боли было столько, что Бандура в ней буквально купался. Он плавал в ней, будто зародыш в околоплодных водах, рискуя вот-вот захлебнуться. Вместе с тем он чувствовал, скорее на уровне подсознания, что как только она уйдет, это будет означать наступление смерти. Боль казалась единственным, что еще оставалось для него на земле. Боль была своеобразным стержнем, накладываясь на который, бессвязные, на первый взгляд, видения складывались в единую паскудную картину: «Меня зацепило. Меня куда-то везут. Мне все равно куда, потому, что я один хрен умираю».

Столкновение автомобилей осталось для него как бы за кадром. Было такое ощущение, будто десяток соскочивших с катушек рудокопов одновременно вонзили в тело кирки, поразив все, что только есть под кожей. Бандура повис на руле, будто жук из коллекции орнитолога. Что-то липкое текло по лбу и попадало в глазные впадины. Впрочем, смотреть было не на что – лопнувшее лобовое стекло превратилось в дымчатую сетку. Веки опустились. Какое-то время он еще слышал мужские голоса, матерившиеся на грани истерики. Кто-то жалобно взывал о помощи, но Андрею не было жаль.

«У меня вся грудная клетка превратилась в сплошное месиво, – на удивление спокойно, по такому случаю, констатировал Андрей. – Ребра проткнули легкие. И это полная, мать вашу, жопа».

Полость рта заполнилась кровью с быстротой дренажного колодца в хороший ливень. Он ее сплевывал, и она текла по подбородку и куда-то капала дальше, черт ее знает, куда, наверное, на штаны. По сути, ему было до лампочки.

«Я сейчас захлебнусь».

Но, ему не суждено было захлебнуться. – «По крайней мере, не в этот раз, приятель. Ты собрался слишком легко отделаться».

Кто-то, невидимый из-под ресниц, тяжело задышал в лицо чесноком. Незнакомец кряхтел, как человек, ползущий по узкому тоннелю. В сущности, так и было. Левая дверь легковушки скомкалась, как фольга от шоколадной конфеты, перед полетом в мусоросборник. Правую намертво заклинило из-за того, что от удара перекосило кузов. Крыша согнулась, и, чтобы добраться до водителя, незнакомцу пришлось заползать в салон через заднее окно.

– Ну, что там? – осведомился кто-то снаружи. Голос звучал спокойно, без отдышки. Значит, его обладатель никуда не полз.

– Откуда я, мля, знаю?! Подожди ты! – огрызнулся тот, что дышал чесноком. Затем Андрея попробовали потащить за шиворот. Ткань рубашки затрещала, Андрею показалось, что рвется плоть. Он глухо застонал. Как пациент в кресле у дантиста.

– Сдохло это падло или нет?! – торопил тот, что снаружи.

– Кажись, стонет… – доложил запыхавшийся голос.

– Пульс потрогай, лапоть. Есть или нет?

Раздался сухой треск, с которым пуговицы покинули воротник. Грубые пальцы коснулись шеи.

– Тикает. – Сообщил любитель чеснока. – Вот, мля, везучий. Живой… А ведь еще двоих наших угробил, гнида…

– Ландо. Если дышит, давай, тащи его сюда!

– Какое, тащи? У него копыта зажаты. И, брюхо рулем, кажись, проткнуло…

– Монтировку подать?

Да ну, тут без болгарки…[61]

– На х… тебе болгарка?

– Стойки срезать…

– Ломиком обойдешься.

– Ты лучше снаружи подсоби.

Пока голоса перекликались, обсуждая, как извлечь его из покореженного автомобиля, Бандура тихо уплыл.

* * *

– Пальцы! Пальцы, твою мать! – Похоже, крик принадлежал тому, кто раньше только раздавал советы. Правда, теперь его голос исказился от боли. – Смотри, Жорик, куда суешь! Что, повылазило, идиот?!

– Извини! – выдохнул чесночный Жора.

– Извини, б-дь?! Кончать за такое надо.

– Я нечаянно, Беля…

– Нечаянно, недоумок?! Ладно, теперь тяни.

Андрей все-таки вытащили из салона. При этом он на одно мгновение очнулся, представив, что теперь знает, что чувствует коренной зуб, когда его извлекают щипцами из десны. Именно, зуб, а не пациент, по дороге в медицинскую, полную кровавой слюны и ваты плевательницу.

Потом Бандура отправился в путь. Путешествие не отличалось комфортом. Ноги бороздили асфальт, голова болталась при каждом шаге носильщиков. Под запах чеснока и злое фырканье Андрей разглядел обитый жестью борт грузовика. Он сначала подумал, что перед ним катер, потому что борт раскачивался. Пока до него не дошло, что качается не борт, а он. Или, даже, точнее, его раскачивают, перед тем, как куда-то швырнуть.

– Тяжелая сволочь! – кряхтел один из носильщиков. Тот, что держал Андрея за ноги. – Ну, б-дь, на кой болт нам это надо?!

– Огнемет приказал, – ответил тот, от которого разило чесноком. Видимо, его звали Жорой.

– Что, б-дь, с того?! Огнемету надо – пускай и таскает.

– Не свисти, Беля! Давай, на счет «три»…

«Я лечу!» – с ужасом подумал Андрей, вспомнив, как Эдмона Дантеса[62] таким вот образом швырнули в море. Правда, жалобы носильщиков оставляли некоторую надежду на то, что пока его кидают не с обрыва.

Эта мысль оказалась последней из вразумительных. Его тело со стуком приземлилось на дощатый пол. Вспышка боли оглушила Андрея. Потом его накрыла завеса беспамятства, такая плотная, словно ее пошили из прорезиненного брезента.

* * *

Очнувшись, Андрей обнаружил, что мир сузился до размеров кунга, в котором обычно перевозят бакалею. Его новый, сильно урезанный мирок, болтался в каком-то другом, значительно большем. Раскачивался, подпрыгивал и выдавал крены. Тело Андрея перекатывалось от стенки к стенке, как бревно в волнах. Это рано или поздно добило бы и здоровый организм. Сознание, и без того мерцавшее, как лампа при перепаде напряжения, погрузилось в темноту до того, как он догадался, что находится в кузове грузовика, на приличной скорости преодолевающего серпантины горной дороги. Подсознание, оставшееся на дежурстве, фиксировало тычки и удары, интерпретируя их по своему усмотрению. Андрею представилась подземная река, влекущая тело в неизвестном направлении. Река изобиловала бурунами и перекатами. Валы сталкивались и рычали в темноте, кругом не было ни малейшего намека на свет.

«Это Стикс, – сообщил внутренний голос со злорадным смешком, от которого, как показалось Андрею, на полмили веяло истерикой. – А это значит, что ты умер чувак. Умер, к чертовой матери».

Бандура решил для себя, что не останется перед внутренним в долгу. Что размажет его, как манную кашу об стенку.

«Мыумерли, – не преминул уточнить Андрей, и, кажется, уловил жалобный всхлип. – МЫ, чувак. А темно здесь оттого, что ни одной гребаной электрокомпании не взбредет в голову тратиться на освещение канализации. САМОЙ ГЛАВНОЙ КАНАЛИЗАЦИИ, если ты просекаешь, что у меня на уме. Канализации в глобальном масштабе».

* * *

Следующей картиной, как бы ненадолго материализовавшейся из мрака, были лица, склонившиеся над ним в лучах кирпичного заката. Не исключено, что его тело прибило к берегу, значит, эти двое были перевозчиками. Или еще кем-то из загробной погребальной команды.

«Загробная погребальная? Ты не переборщил с эпитетами, дружок?»

«Отвянь. В самый раз звучит».

– Вот. Доставили, хорька, – сказал кто-то, и Андрей уловил запах чеснока. Где-то он уже воротил нос от этой гадости. Однако не мог припомнить, где именно.

– Он, вообще, живой? – поинтересовался голос, показавшийся смутно знакомым. Бандура бы, пожалуй, опознал говорившего, если бы боль хоть на пол шага отступила.

– Леня, проверь, пожалуйста, – добавил Смутно Знакомый Голос. Грубые пальцы небрежно коснулись горла.

– Тьфу, б-дь на х… Юшкой измазался.

Бандура держал бы пари, что об него вытерли руку.

– Пульс есть, Леня?

– Есть, б-дь на х… Сучку приволочь, чтобы опознала?

– Зачем? В этом нет надобности. Я и без нее его прекрасно узнал.

– Шутишь?

– Серьезно, Леня. Как он вообще?

– Я, б-дь, не костоправ. Хрен его разберет. Похоже, скоро копыта отбросит. Смотри, как головой звезданулся. Жалко, б-дь на х… шею не свернул. На кой болт ты его вообще сказал сюда тащить, а Вацик? Кинули б в кювет, и порядок.

– Ладно. Везите в Ястребиное.

– Вацик?! Ну на х… этот цирк?! Мало тебе, б-дь, на жопу проблем?! Больше, б-дь, заняться нечем?

Однако, проблем обладателю Смутно Знакомого Голоса, очевидно, было мало. Собственно, это и спасло Андрея. Дурацкая прихоть Бонифацкого. Ну, или какой-то утонченный замысел, так и оставшийся неизвестным окружающим, поскольку не был воплощен в жизнь. В силу многих причин.

Лязгнула, захлопнувшись, обитая жестью дверь кунга, и вскоре кузов снова отправился в пляс. Какое-то время грузовик ехал по асфальту, пока не свернул на проселок. Колея, очевидно, изобиловала валунами, грузовик подпрыгивал на жестких рессорах, от чего тело Бандуры скакало, как горох на сковородке. Он несколько раз терял сознание, а, приходя в себя, удивлялся, что по-прежнему жив.

* * *

Когда пытка тряской закончилась, и двери будки распахнулись, небо было темно-фиолетовым, пересыпанным звездной пылью. Свежий ветерок скатывался с гор и ласково трепал волосы. Ту их часть, что не слиплась колтунами в подсыхающей крови.

Бандуру бесцеремонно вытянули из кунга и бросили на носилки.

– Раз, два, взяли?

– Ага, давай.

Покачивание возобновилось. Андрея куда-то понесли. Он, зажмурившись, застонал. В довершение ко всему прочему, теперь его еще и тошнило.

– Плохо тебе? – поинтересовались сверху. – Да, штрих, отгреб ты по полной программе. Если бы меня так покорежило, так лучше сразу подохнуть.

– Тут ты прав. Я тоже так думаю.

«Черта с два, дегенераты, – захотелось крикнуть Андрею. – Вы бы на моем месте пресмыкались в грязи, и вымаливали хотя бы морфий».

Вместо этого он замычал.

– Не переживай, – заверили его сверху. – Скоро перекинешься и все будет ништяк.

– Да, колбасит парня. Слушай, анекдот знаешь? Едут три телки на такси. Одна говорит: «Девочки, ох и больно рожать». Вторая: «Знала бы ты, каково двойню рожать?! Вот где приходы». Третья им: «Я тройню родила. Вот это кошмар, так кошмар, жуть, мля». Тут таксист поворачивается и говорит: «Девочки, а никого из вас стальной арматурой по яйцам не били?»

Носилки опустились на землю. Звякнула отодвигаемая щеколда, скрипнула дверная пружина. Андрей снова забылся.

* * *

Бандура очнулся от пронзительного холода и слепящего света, льющегося с чисто выбеленного потолка. Если б не потолок, он бы, пожалуй, посчитал себя в Чистилище. По-крайней мере, очутиться там было логично, после путешествия по подземной реке загробного мира. А вот с учетом потолка версия чистилища отпадала. Какие там, в самом деле, потолки? Помещение скорее смахивало на морг. Андрей обнаружил, что раздет донага. Вот и еще одно доказательство. Если бы он ухитрился повернуть голову, то разглядел бы и остатки одежды, срезанной вместе с запекшейся кровью.

Потом света стало меньше, над Андреем склонилось несколько голов. Лица скрывала отбрасываемая лампой тень. Чем ярче свет, тем контрастнее тени, не так ли? Бьющие из-за затылков лучи освещали макушки незнакомцев наподобие нимбов.

«Может, теперь я точно умер? – не без испуга подумал Бандура. – Это кто, вообще? Ангелы?»

В пользу этого предположения свидетельствовало полное отсутствие боли. Теперь, когда ее не стало, вместо облегчения Андрей испытывал пустоту и какую-то подозрительную легкость.

– Ну-с, что мы имеем, док? – спросил один из «ангелов».

– Сотрясение мозга – для начала разговора. Многочисленные порезы на щеках и лбу…

– Это я и сам вижу, док. Синяки и ссадины не в счет. Жить вообще будет?

– Не долго, – сказал грубый, лающий голос. Его обладатель стоял дальше всех от Андрея. Это обстоятельство Бандуру устраивало.

– Что из серьезного? – спросил первый «ангел».

Тот, которого называли Доком, глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри. Андрею показалось, что он сумел разглядеть дисперсию.

– Четыре ребра сломаны, – сказал док. – Перелом левой кисти. Вывих плеча. Об утренних повреждениях без УЗИ судить сложно…

– Вскрытие, б-дь на х… покажет, – перебил тот, что пророчил Бандуре недолгую жизнь.

– С ногами плохо, – проигнорировал замечание Док, укладывая окурок в желобок пепельницы. – Немедленно нужна операция. Скверно, что нет рентгена.

«Ангелы, – с теплотой подумал Бандура. – Одно плохо – рентгена нет. Подумать только, точь-в-точь, как у нас в районной поликлинике. Там тоже рентгена нет».

– Как бы он ногу не потерял, – продолжал Док.

– Лучше бы он, б-дь на х… потерял башку! – взбеленился обладатель грубого, лающего голоса.

«Ни хрена ты не ангел, – решил Бандура. – А этот, как его…демон».

«Ты в Чистилище, чувак», – сообщил оживший внутренний голос. Андрей давненько его не слышал.

«Если Я в Чистилище, то эти парни, эта троица, кто они?»

«Тройка, – поправил Внутренний. – Наподобие той, что в НКВД была.[63] Тебе же Атасов, по-моему, рассказывал про деда…»

– Ну и на кой х… на это падло время тратить? – взорвался демон. – Ума, б-дь на х… не приложу. Дай я его подушкой, гниду, удавлю, и дело с концом.

«Интересно как они решают, – думал Андрей, прикрыв глаза. – По состоянию здоровья, видать. Ну, надо же…»

– Какие наши действия, док? – спросил добрый «ангел», а то и «Бог».

– Кончить козла, и идти водку жрать, – посоветовал из глубины Чистилища «демон». – Ты, может, забыл – у меня завтра день рождения?!

«Сволочь, – решил Бандура. – Эгоист задрипанный».

– Да не забыл я, Леня, – парировал добрый ангел. – При чем одно к другому?

– Наложить шины я смогу, – сказал Док. – Сделаю блокаду. Продезинфицирую и зашью, без проблем. Но, вообще говоря, с такими травмами, Вацлав Збигневович, без стационара, вероятность гангрены…

– Сырая земля его стационар, – перебил Леня.

– Сделайте все необходимое по месту, док. Госпиталь исключается в принципе.

– Как скажете, Вацлав Збигневович.

– Херней ты страдаешь, Вацик.

– Прекрати, Леня. – Бонифацкий отступил на шаг, исчезнув из поля зрения Андрея. – Ладно. Пойдем. Дел и, правда, невпроворот.

Под яростное сопение Витрякова они вышли, оставив Андрея наедине с доктором. Тот набрал шприц, стравив воздух на свет. Андрей даже не ощутил укола. Вскоре стены пошли кружиться хороводом, и Бандура успел подумать, что его, очевидно, принимают в космонавты. Центрифуга потихоньку набирала обороты, Бандуру переполнила уверенность, что его сейчас стошнит. «А, принимая во внимание частоту вращения, блевота полетит на стены, как из брандспойта». Вместо этого его глаза закатились под лоб. Дыхание выровнялось. Андрей заснул.

* * *

Салон «Линкольна», ночь с субботы на воскресенье, 13-е марта

– Слушай, зема, я все-таки не врубаюсь? Чего, спрашивается, Атасов с нами не поехал? – спросил Вовчик с заднего сидения. – Ты хотя бы понял? Слышишь, зема, чего говорю?

– А? – переспросил Валерий, встрепенувшись. «Линкольн» плавно покачивался на ходу, и Протасова скоро сморило. Какое-то время он боролся со сном, однако сопротивление оказалось напрасным, усталость взяла свое. Голова принялась медленно клониться, пока не нашла место на груди. Как только это произошло, Валерий увидел Ольгу такой, какой она была в институте физкультуры. Гораздо моложе нынешних своих лет. Они оба сидели в поточной аудитории, бесконечные ряды парт уходили вправо и вверх, и здорово напоминали греческий амфитеатр. Кроме них в аудитории совершенно никого не было. Коротенькая юбка только подчеркивала длину Олькиных ног. Коленки были плотно сдвинуты и представлялись невероятно аппетитными. Протасова потянуло их погладить. А, поскольку слово и дело у него редко когда расходились, Протасов подсел к ней поближе.

– Олька, слышь, Олька? Давай ко мне, что ли, завалимся? На ночь останешься, ага?

Гришка Миндич, будущий криминальный авторитет Пузырь, деливший с Валерием комнату в общежитии, укатил после экзаменов к родителям, которые проживали в Черкассах. Это открывало прекрасные перспективы оторваться ночью по полной программе.

– Оторвемся, – добавил вслух Валерий. Он всегда предпочитал идти напролом. Так ближе к цели.

– Ты, Валерий, уже оторвался! – сказала Ольга надтреснутым голосом.

– Я? – не понял Валерий. – Ты о чем?

– Что ты сделал с Ниной Григорьевной?! – всхлипнула она. Только теперь до Протасова дошло, что Оля еле сдерживает рыдания.

– Я сделал?! А что я с ней сделал? – «О какой такой Нине вообщебазар?!» – захотелось крикнуть Протасову, потому что раз они с Ольгой опять стали студентами Инфиза, то и хлюпик Ростик, сектант и недоумок, и его придурковатая маманя банкирша еще не могли появиться в их жизни. Он, Протасов, еще не загудел в армию, а Олька его еще не бросила. Стало быть, какая, в задницу, Нина Григорьевна?!

– Зачем я только тебе поверила?! Зачем только ты снова в моей жизни объявился. Ведь, жили мы с Богдасиком, никого не трогали! Так нет, тебе снова потребовалось влезть!

– Куда влезть? – недоумевал Протасов.

– Господи, бедная Нина! Одна на всем свете только нас поддерживала. Только на нее одну я могла положиться! Как же мы теперь жить-то будем?

– А что с этой самой Ниной стряслось?

– Зачем ты из себя дурака корчишь, Протасов?! – завизжала бывшая жена, старея у Валерия на глазах. По лбу разбежались морщины, под глазами набрякли мешки. – Если бы я знача, чем все это кончится?! – Ольга заломила руки. – Господи?! Я ведь должна была это знать!

– Что?

– Богдасика всего переколотило, когда у бабушки при нем инсульт случился! Он, бедный, до сих пор заикается! Кто за это ответит?!

– Я?!

– Да с тебя, горлопана, всю жизнь, как с гуся вода!

Возразить Протасову было нечего, поэтому он смолчал.

– Нина тебе поверила, – продолжала, тем временем Ольга. – Конечно, я ведь тебя во всех красках расписала. Спортсмен, бизнесмен. Когда к ней милиция пришла, когда они ей сказали, что ты аферист и «ракетчик», а никакой не бизнесмен, когда они заявили, что ты деньги уже перевел в наличные и похитил, она ко мне домой прилетела. Чтобы тебя найти. Вот тут ее и подкосило. Соседи мне на работу позвонили. К ним Богдасик прибежал, весь в слезах, мальчик мой дорогой. Звонит в дверь, кричит: помогите, бабушка умирает!

– Блин, – сказал Протасов. Ведь он не хотел ничего такого. Он об этом просто не думал.

«Скорая» Нину Григорьевну в Шалимова[64] отвезла. Мне сказали, что вряд ли она скоро оправится. Что, или умрет, или станет инвалидом. Что будет прикована к постели, это ты понимаешь?! – Ольга отвернулась к окну. За стеклом цвела груша, белая, как невеста в подвенечном платье. – Это я Нину Григорьевну подставила, – добавила Ольга глухо. – Это я привела в наш дом тебя. А с тобой – беду.

– Ольга? – позвал Валерий, не зная, что и сказать. – Олька?!

– Будь ты проклят, – сказала она, не поворачивая головы.

– Зема, ты чего, спишь?! – повторил Волына. Протасов сначала не сообразил, откуда тот появился в аудитории, потом Олька начала меркнуть и растворяться, вместе с партами и деревянными лавками. Валерий разлепил глаза, и обнаружил что сидит в машине, на переднем сидении.

– Я спал?! – спросил он, мрачнея. – Сам ты спал, идиот!

– П-правда, В-валерка, – подал голос из-за руля Армеец. – Х-хочешь на боковую, шуруй на-назад. Я же тоже не ж-железный Ф-феликс, под твое сопение бдеть.

– Да кто, блин, спит?! – возмутился Протасов. – Задолбали, уроды!

– Нет, с-серьезно, – продолжал Эдик настойчиво. – С-стоило мимо КП п-проехать, с-сразу расслабились. Нам всю ночь е-ехать, а вы в молчанку играете. Некрасиво п-по отношению к во-водителю.

– Эдик прав, чуваки, – поддержал Планшетов. – Что он, крайний, в самом деле? Что он, нанялся?

Дорога, преодолев возвышенность, скользнула в низину, затянутую рваными хлопьями тумана. Видимость сразу ухудшилась. Волына, глядя на заболоченную низменность, вжал голову в плечи, на мгновение подумав, что они возвращаются в Пустошь.

– Мрак, – обронил Вовчик. – По-любому.

– Ты о чем, чувак? – не понял Планшетов.

– О деревне этой гребаной. О Пустоши Иркиной. Где жаба живет.

– Какая жаба, мудак?! – взорвался Протасов. – Коню ясно, что там орудует маньяк! Просто эти менты, чучела, пальцем сделанные, не смогли его за жопу взять. Вот и все! Вот и вся пурга. Такая вот балалайка получилась. Поэтому, блин, на нас с тобой эту балалайку решили повесить! Плуг ты недоделанный!

– Жабу за здорово живешь не возьмешь! – возразил Вовчик, принимая вид профессора, беседующего со студентами первокурсниками. По-любому.

– Вовка, смени мозги, – посоветовал Протасов. – Маньячила в Пустоши людей гробит. Может, кто из соседей. Может, и сама Ирка. Или этот ее папаня конченный, про которого неясно, сдох он, в натуре, или нет.

– Жаба, – упрямо повторил Волына. – И, зема, вот тебе крест, что никогда они ее не возьмут. Никто. По-любому. Помнишь, я тебе рассказывал, как она мне ночью приснилась?

– Да мало ли, блин, что кому снится, в натуре?! – фыркнул Протасов. – Мне, к примеру, девки голые снятся! Что с того?

– Э, нет, – покрутил головой Вовчик. – Если жаба приснилась, значит, она пришла. По-любому.

– М-можно подробнее? – попросил Эдик. – Ты ка-какое-то паранормальное явление подразумеваешь, да?

– Жаба, она, блин, и в Африке жаба, – сказал Волына. – Она всегда там была, видать. Просто, проголодалась, и вылезла. По-любому.

– Идиот! – фыркнул Протасов, и покрутил у виска.

– Вовчик, ты о чем? – к разговору подключился Планшетов.

– Бахнуть бы… – мечтательно протянул Волына.

– Облезешь, – сказал Протасов. Вовка обиженно засопел.

– Хватит выламываться, чувак, – сказал Планшетов. – Если ты в курсе дела, что за гнида в селе на нас напала, так давай, выкладывай.

– А то вы-высадим, – пригрозил Эдик. Смерив Армейца уничижительным взглядом, Вовчик кивнул головой. Выдержал многозначительную паузу, и только потом начал.

– Мне эту историю бабка рассказала, – проговорил Вовчик, вооружаясь сигаретой. – Давно. Я в ту пору пешком под стол ходил. – Он вздохнул.

– Не томи, блин, – предупредил Протасов. – Ты, е-мое, и сейчас, бывает, под стол ходишь. Только раком, когда нажрешься.

– Он ходит в штаны, – сказал Планшетов.

Она, – продолжал Вовчик, игнорируя это последнее, обидное замечание, после революции под Каховкой[65] жила.

– Жаба? – уточнил Протасов, изображая на лице непрошибаемый скептицизм.

– Бабка моя, зема. Так вот. Время то было смутное, по-любому. Человек человеку волк. Как революция началась, так селяне барина кончили, с семьей. Прямо в усадьбе всех и порешили, кроме молодого графа. Тот, один, ушел… – Вовчик зажег спичку, раскурил сигарету. Видимо, она оказалась сырой, и он не сразу окутался клубами сизого, едкого дыма.

– Куда ушел? – спросил Планшетов.

– А шиш его знает. Ловкая сволочь.

При этих словах Армеец, отвлекшись от дороги, посмотрел на Вовчика, представил себя барином, а Волыну, соответственно, революционным крестьянином, и содрогнулся.

– Потом гражданская война началась, – продолжал Волына. – Немцы пришли. А с ними молодой граф воротился. Ну, давай, значит, разбираться. Кого из селян просто шомполами высекли, а кого, и к стенке поставили. А как же? И в балку, за селом. Хворостом прикрыли, землей присыпали, и порядок. Чего с трупами возиться? Как говорится, вороны один хрен склюют. – Вовчик выдержал многозначительную паузу.

– Ну, и? – поторопил Протасов. – Дальше давай.

Потом Махно[66] немцев из села выбил, а кого живьем взяли, опять, значит, в расход. За батькой «белые» прикачали, генерала Деникина офицеры. И опять, двадцать пять, за шомпола, к стенке, и в балку. За «белыми» «красные» приперлись. С ГубЧеКой. Те вообще, по-любому, долго не разговаривали, а шлепали и тех, и этих. Для ровного счета. В общем, к двадцатому году, пацаны, вся балка была мертвяками завалена. Как скотомогильник буренками после ящура. До краев вышло, а то и выше.

– После революции немного легче стало крестьянам, – продолжил Вовчик. – Так мне бабка говорила. Не сразу, конечно, а после того, как голод закончился. В голод тоже много народу вымерло. Красные со своей продразверсткой постарались. Тиф, опять же, помог. Да что там, бывало разное. Случалось, и друг друга хавали, не без этого.

– Людоеды? – уточнил Планшетов с некоторым оттенком благоговения.

– А ты думал, свингеры, зема? Друг друга трахают, когда жрачки от пуза. А когда животы к спине прилипают, то жрут. По-любому. Хавать захочешь, так и человечина вырезкой покажется.

– Это ясно, – сказал Протасов, после чего в салоне повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным и приглушенным ревом мотора. Вероятно, каждый про себя представлял степень голода, способную довести до каннибализма. Планшетов отчего-то решил, что если бы ему довелось употреблять в пищу человечину, он предпочел бы питаться девушками, сочными, румяными и красивыми. Сначала он хотел поделиться этими соображениями с приятелями, но, потом передумал.

Так вот, – Волына швырнул окурок в окно, – жить стало легче и веселее, но ненадолго. Не успели в селухе кое-как оклематься, после гражданской и продразверстки, как давай младенцы пропадать. И дети малые. Один пропал, второй, третий. Люди роптать начали. Страшно, бабка говорила, до жути было. Как стемнеет, все по хатам сидят, на двор и носа не кажут. Председатель поселкового комитета уполномоченного ГПУ[67] из района вызвал. Чтобы разобраться. Понятное дело, что поначалу они на своих, местных кулаков грешили. Мол, не любят те советскую власть, вот и злодействуют, для того, чтобы народ против большевиков озлобить. Мол, при царе ничего такого не было. Пока батюшку не грохнули.

– А батюшку, значит, укокошили? – спросил Протасов.

– А ты как думал? – в голосе Вовчика прозвучала гордость. Первым делом замочили. Сварили в котле. Живьем.

– Красные, зема?

– А шут их разберет, кто? – Волына пожал плечами. – Может, красные, а может, зеленые. Церковь разграбили, внутри все обгадили. Кругом-бегом.

– Давай дальше, Вовка.

– Правда, был один парнишка, лет пяти. Мамка его дома оставила, а только вышла за околицу, он как завопит. Баба, значит, обратно, забегает в хату, а пацан на печь забился. Белый весь, кондрашка колотит, и вопит: Жаба, жаба!!! Так и вопил, без умолку, пока дар речи не потерял.

– Не кисло, – присвистнул Планшетов.

– Короче, как вы понимаете, ну кто сопливому пацану поверит? Тем более, глухонемому. Тем паче, что кулаки кругом, классовые враги, и все такое. Какая при таких пирогах жаба? Только контрреволюции.

– Гидра, – поправил Армеец. Вовка пропустил это замечание мимо ушей.

– Пошли, значит, председатель комитета с уполномоченным к самому зажиточному на деревне мужику. Чтобы поговорить по душам. А может, и в город увезти, в ЧК.

– Поговорили? – уточнил Планшетов.

– Еще как, браток. По-любому. Вышло, правда, не ахти как гладко. Только собрались они того мужика в район везти, его сыны набежали. Кто за топор, кто за обрез. Уполномоченного на месте кончили, председатель, правда, смылся.

– Молодец председатель, – похвалил Планшетов. – Видать, хорошо бегал.

– Видать, – кивнул Волына. – За ночь до райцентра добежал. Утром оттудова взвод ЧОН выслали. И трех чекистов…

– ЧОН, это что за звери? – спросил Протасов.

– Части особого назначения, – пояснил Волына.

– Вроде внутренних войск?

– Пожалуй, что наподобие ОМОНа, браток, – немного подумав, ответил Волына. – Те особого назначения и эти, значит, тоже, особого.

– Каратели, ко-короче, – резюмировал Эдик.

– Все они особые, – скривился Юрик, не переносивший сотрудников всевозможных силовых структур на дух. – Или особые, или специальные. Жить без блатных словечек не могут.

Волына вернулся к повествованию:

– Приехали, значит, ЧОНовцы с чекистами на трех подводах. Обложили дом того кулака, который уполномоченного пришил. Тот тоже не оплошал. У него в тайнике пулемет «Максима» стоял. С Гражданской. В общем, встретили ЧОН, как положено. Дали прикурить по первое число.

– Жалко, сейчас их так не встречают, – сказал Планшетов, сжимая кулаки.

– Слушайте дальше, – продолжал Вовчик. – Короче, началась между ними стрельба. В конце концов, патроны у кулака и его сыновей закончились, и ЧОНовцы их посекли. Но и своих в город целую подводу увезли. После этого чекисты пару зажиточных семей в оборот взяли, все им не терпелось на контрреволюционный заговор наскрести.

– Ну и как? Наскребли?

– А ты как думаешь? Кого в район, в ВЧК забрали, тех обратно не дождались. Только все улеглось…

– Жаба тут причем, чувак? – не выдержал Планшетов.

– Имей терпение, зема. Только все устаканилось, говорю, раз – опять младенец пропал. Председатель снова, значит, в район. Приехали оттуда уполномоченные ВЧК. Давай разбираться, что и как.

– Ну?

– А следов нет. Пропал ребеночек, с концами. Никто ничего не видел. Только хотели они зажиточных крестьян за жабры брать, когда прибегает в сельсовет молодуха одна, вся в соплях. «Дите!» – кричит, – «Дите мое пропало!». Ей в сельсовете: «Кто? Что?». А она как взвоет: «Жаба! Жаба!». И повалилась без памяти. Гвалт поднялся. Чекисты за наганы схватились. Ну, и бегом к ней домой. Прибегают – пустая хата. А дитя нет. Они давай по дому шуровать. Ничего. Все чисто. Пока комод не отодвинули. А под ним…

– Дыра, – догадался Протасов, бледнея.

– В точку, зема. Гребаная дырища, наподобие той, что мы с тобой в Пустоши видели.

– Когда?! – спросил Эдик.

– На крики мужики сбежались, продолжал Вовчик, игнорируя этот вопрос. С топорами и вилами. А из дыры, понимаешь, плач детский слышался. Мужики за лопаты и копать. Расчистили вход. Видят, туннель ведет под землю.

– Широкий?

– Вроде люка от БМП. Холодильник, конечно, не просунешь, зато и ребенка, и взрослого мужика – легко.

* * *

Пусть ваши мужички нарежут десяток хороших колков, чтобы изготовить факелы, – сказал председателю сельсовета старший из чекистов. На вид ему было около сорока. Пенсне на носу, тонкие черты лица и интеллигентные манеры выдавали в нем человека старого мира, того самого, который известная революционная песня тех лет предлагала разрушить до основания. Тем не менее, двое других, бывший балтийский матрос и рыжий, мрачного вида латыш с физиономией, щедро присыпанной веснушками, слушались чекиста в пенсне беспрекословно. На то были веские основания. В своей прошлой, дореволюционной жизни старший чекист служил офицером криминальной полиции, так что единственным имел опыт расследования всевозможных, запутанных и темных преступлений. Кроме того, старший чекист в Гражданскую лично натворил бесчисленное количество преступлений, командуя особым отделом у самого Ионы Якира,[68] за что сам председатель Реввоенсовета Республики товарищ Троцкий наградил его большим, как блюдце Орденом Боевого Красного Знамени. Этот редкий по тем временам орден, на зависть соратникам, и сейчас красовался на груди старшего чекиста. Крестьяне косились на него кто с ужасом, а кто с благоговением.

– Сделаем, – кивнул председатель, и отдал соответствующие распоряжения. Затем были сформированы две команды. Трое добровольцев из местных жителей и один чекист спустились в подземелье, в то время как большая группа землекопов должна была следовать сверху. Отряды собирались перестукиваться и перекрикиваться через землю. Не самая надежная связь, однако, до эры мобильных телефонов в те времена было чрезвычайно далеко. В последний момент кто-то предложил снабдить уходящую под землю группу веревкой, на тот случай, если у ходов окажутся разветвления. Это была разумная мысль, хоть впоследствии никому не пригодилась. Чекист-балтиец провел короткий инструктаж тех мужиков, которым надлежало дежурить у дыры, потихоньку, по мере продвижения группы вперед, вытравливая веревку. Один рывок означал внимание, два опасность, а три – немедленный подъем.

– Тогда, значит, тащите, как сумасшедшие, – сказал он. – Ясно?

Убедившись, что крестьяне усвоили эту нехитрую премудрость, чекист-балтиец намотал веревку на кисть левой руки, вытащил из кобуры «наган» и указательным пальцем отвел «собачку» ударника.

– Ну, пошли, – сказал бывший балтиец, жалея, что нельзя добавить «с Богом» и перекреститься, потому что такая вольность будет неправильной с точки зрения продвижения воинствующего атеизма среди крестьян.

Первыми в дыру спустились два крепких парня с факелами. Они были вооружены топорами. В середине шел чекист с «наганом». Колонну замыкал вооруженный двустволкой дед, Георгиевский кавалер, заработавший кресты под Порт-Артуром, во время войны с японцами.

Основная группа двигалась поверху и вначале, не то что перестукиваться, но и переговариваться оказалось несложно. Голоса из-под земли хоть и звучали глухо, но были слышны и понятны. Судя по всему, ход шел весьма близко от поверхности, может, метрах в полутора.

– Каковы размеры тоннеля? – кричал чекист сверху.

– Идем не горбясь, – отвечали ему из-под земли.

Подземный ход потихоньку расширялся, так что группа разведчиков передвигалась вперед без затруднений. О силе и размерах существ, прорывших катакомбы, к которым определение «нора» подходило, как слово машина к «Таври», никто ни сверху, ни снизу не задумывался. Почему-то не пришло в голову. Тоннель шел под легкий уклон. Его стены и пол были плотными и казались отполированными.

– На затвердевшее стекло похоже! – кричал бывший матрос-балтиец. – Или на клей высохший!

Идущие сверху старательно прислушивались к голосам разведчиков из-под земли, потому как ориентироваться приходилось только на звук. Верхним довелось шагать огородами – туннель огибал деревню по широкой дуге, следуя параллельно центральной улице, только значительно левее. Первая остановка случилась минут через пятнадцать.

– Эй! – крикнул матрос-балтиец. – Туннель раздваивается, мать его!

Встал вопрос – в каком направлении идти дальше? Чекист в пенсне ненадолго задумался, а потом поинтересовался у коллеги, направо или налево ведет боковой ход.

– Тот, что поуже, направо ответвляется! – голос бывшего балтийца звучал глухо, словно принадлежал существу из загробного мира. Старший чекист посмотрел в указанном направлении. Там в свете полуденного солнца, намного на отшибе, белела аккуратная мазанка, огороженная невысоким плетнем.

– Это, часом, не Кожушко дом? – уточнил он, вынимая старый, потрепанный блокнот.

– Точно, – закивали местные мужики, чуть не добавив «ваше высокоблагородие». Стереотипы – штука долгоживущая. – Кожушек, кого ж еще?

– Очень хорошо-с… – достав из нагрудного кармана видавшей виды кожаной куртки карандаш, чекист принялся делать в блокноте какие-то пометки. Заглянув ему через плечо, председатель поселкового совета обнаружил, что тот рисует нечто вроде карты. Обозначив вход в туннель крестиком, старший чекист провел прямую линию, а затем вторую, перпендикулярно ей. Вышла печатная буква «Г».

– Так-с, – протянул старший чекист, и поправил сползающее с носа пенсне. – А Кожушко потеряли младенца предпоследними. Очень хорошо-с.

– Точно так, – поддакнул председатель, машинально перейдя к старорежимным оборотам речи. – Верно-с.

– Это заговор, – вполголоса, ужасно растягивая гласные, добавил чекист-латыш, окинув сбившихся в кучу крестьян полным холодной ненависти взглядом. – Надо их всех расстрелять. Хотя бы каждого десятого…

– Это сделать никогда не поздно-с, – успокоил латыша старший чекист, а потом крикнул бывшему балтийцу, чтобы тот, оставив одного человека на перекрестке, исследовал уходящее направо ответвление.

– Долго шагать не придется, – добавил старший чекист, и его блюдцеподобный орден сверкнул на солнце.

– Понял, – отозвался из-под земли балтиец.

Однако, вместо ожидаемого продвижения группа разведчиков застряла у перекрестка. Те, что находились наверху, слышали невнятные голоса, было похоже, внизу что-то оживленно обсуждают.

– Что у тебя там?! – потерял терпение старший чекист. – Чего встали?!

– Никто у перекрестка оставаться не хочет, – доложил балтиец.

– А под ревтрибунал хотят?! – поинтересовался старший.

– Говорят, страшно…

– Одного расстрелять! – вмешался латыш, запуская нервные тонкие пальцы под ремни портупеи. – На месте.

– Уже пугал! – крикнул балтиец.

– Не пугать! Делать! – распорядился красный латыш.

В конце концов, у перекрестка оставили деда – Георгиевского кавалера. То ли он оказался храбрее остальных, то ли остальные решили, что терять деду в общем-то нечего.

Как и предполагал старший чекист, вскоре подземный ход пошел на подъем и начал сужаться, так что последние метры группа чекиста-балтийца вынуждена была проделать на четвереньках. А потом обе группы встретились. Люди балтийца выбрались из катакомб в старом чулане дома Кожушко. Горловина хода оказалась тщательно замаскирована грудами старого тряпья и какой-то рухлядью. Разбросав тряпки в разные стороны, бывший матрос-балтиец расчихался:

– Вот, б-дь, мотлох сраный! – возмущался он, сморкаясь в два пальца.

– Вот вам и ход, каким ребеночка утащили-с, – спокойно резюмировал старший чекист и поставил крестик в конце обозначающей ответвление линии. – Очень хорошо-с.

Пока перепачканные глиной разведчики балтийца жадно курили, подслеповато щурясь, совсем как кроты, молодуха Кожушко голосила, стоя у ямы на четвереньках. Потом, коротко глянув на часы, старший чекист, щелкнув костяшками пальцев, приказал снова спускаться в катакомбы.

– Давайте, товарищи. Время не ждет-с.

Балтиец и его люди без приключений вернулись в исходную точку и двинулись головным туннелем. Примерно через десять минут они наткнулись на новое разветвление.

– Направо? – уточнил старший чекист.

– Направо, – глухо подтвердил балтиец. Разведчики зашагали в указанном направлении и вскоре опять выбрались на поверхность. На этот раз в амбаре многодетной семьи Полищуков, утративших двух деток сразу, годовалого Степана и трехлетнюю Евдокию.

– Ну-с, – протянул старший чекист, рисуя очередную палочку. Теперь у него получилась латинская буква «F». – М-да-с, схема, по-моему, ясная. К каждому дому, в котором пропал ребенок, прорыт потайной ход. Способ похищения ясен. Остается выяснить мотивы, так сказать, и непосредственных исполнителей. Кто и зачем это сделал. Итак, приступим, товарищи. – Его пенсне светили, как два маяка. Разведчики, потягивавшие папиросы на свежем воздухе, теперь уже кряхтя, поднялись. Они смахивали на шахтеров после смены.

Еще через полчаса разведчики опять показались на поверхности, но, уже с противоположной стороны главного туннеля, в избе Фоменко. Эта семья проживала на отшибе. На этот раз жертвой похитителей оказалась двухлетняя Маруся. В блокноте старшего чекиста теперь образовалась фигура, напоминающая бегущего человечка.

Пока команда матроса-балтийца переводила дух, солнце потихоньку клонилось к Западу. Мужики, сопровождавшие чекистов, мрачнели по мере того, как слабел солнечный свет. Все эти ходы, испещрившие землю под деревней, как древоточцы старый пень, подействовали на крестьян удручающе. Они, уже не таясь, крестились всякий раз, как обнаруживался очередной лаз. Кто-то помянул разрушенную еще в гражданскую войну церковь. Старший чекист делал вид, что ничего этого не замечает. У него и без дурацких предрассудков, свойственных темным, необразованным людям, хватало, над чем поломать голову. Было очевидно, они наткнулись на нечто, не описанное ни одним учебником криминалистики. И, вот, что тут прикажете делать, когда на руках распоряжение: разобраться и доложить по команде? Возвращаться в район с пустыми руками, чтобы позвать на помощь высоколобых столичных профессоров? А откуда их, спрашивается, взять, если, кого не перебили, тот за границу умотал.

– Не тяните резину, товарищи, – напутствовал разведчиков старший чекист, заметив, что те мнутся перед очередной дырой, и не спешат спускаться вниз. В ответ парни зароптали, уверяя, что сил больше никаких нет.

– Ни у кого нет, – отрезал старший, решительно протирая стекла пенсне. – Но, надо.

Своих разведчиков неожиданно поддержал балтиец:

– Люди вымотались, Алексей Николаевич, – сказал бывший революционный матрос, размазывая грязный пот по чумазому лицу. – Надо бы сменить караул.

– Кем, спрашивается? – сказал старший чекист.

– А хотя бы им! – балтиец ткнул перепачканным пальцем в латыша. Тот сначала вытаращил блеклые рыбьи глаза, а потом нервно заговорил на родном языке, перемежая непонятные прибалтийские выражения словами «бунт», «расстрелять» и матерными словечками.

– Рожа немецкая, – матрос сплюнул в грязь. – Договоришься у меня, курва.

Старший чекист еле пресек разгоравшийся конфликт, пообещав, что латыш полезет под землю в следующий раз.

– Почему, б-дь, в следующий?! – возмутился балтиец, словно предчувствуя, что следующего раза не будет.

– Потому, что я так решил! – отрезал старший.

Пеньковая веревка вышла вся. Подземелье оказалось неожиданно длинным, а потому, с каждым открытым ходом двое отвечавших за пеньку парней перемещались к новому отверстию. Следующие несколько ответвлений они прошли, не останавливаясь. Старший чекист лишь уточнял расположение ближайших домиков, из которых исчезли дети, и рисовал все новые черточки, пока карта не стала походить на ель.

– Да, – только и протянул председатель. – Ствол и ветки. Жуть какая-то. – И прямо на глазах у чекиста перекрестился, позабыв, что принадлежит к партийному активу.

– Вот-вот, – оперуполномоченный прочистил нос. – Именно, что ствол-с. Хотел бы я знать, куда он, спрашивается, ведет?

– Вестимо, куда, – буркнул один из мужиков. – В старую балку.

– Что ты болтаешь, дурак? – бывший латышский стрелок наподдал носком щеголеватого ялового сапога глиняную грудку, и она рассыпалась в прах.

– В какую балку? – вмешался старший чекист, делая латышу знак умолкнуть.

Мужики, вначале немного тушуясь под его суровым немигающим взглядом через стекла пенсне, начали рассказывать о старом овраге, который еще при царе-батюшке слыл местом, если не гиблым, то уж нехорошим, это точно. А после Гражданской, заваленный трупами, превратился черт знает во что…

– Кто же там похоронен? – старший чекист недоверчиво прищурился. Он верил в дактилоскопическую экспертизу значительно сильнее, чем потусторонним мотивчикам, свойственным простолюдинам, обожающим истории со всякими демонами и приведениями.

– Похоронен? – вздыхали мужики. – Разве ж так хоронят? Без отпевания, без креста, без батюшки? Где ж такое видано? Так, набросаны, покойники, один на другого. Не по-христиански.

– Кто набросан?

– А кто хочешь. И белые, и ваши. Матросы. В этих краях такую тьму народу загубили, жуть…

– Отставить контрреволюционные разговоры! – вмешался латышский стрелок.

– Да будет вам, Отто Карлович, – сказал старший чекист. – Какая контрреволюция? Скорее, темнота и необразованность. Вот так-с. – И, больше не обращая внимания на латыша, хоть тот и покраснел от гнева, он обернулся к крестьянам:

– Все это совершенно несерьезно, товарищи. Поспешим. Надо двигаться дальше.

Мужики не двинулись с места.

– Алексей Николаевич? – председатель поселкового совета задышал старшему чекисту в ухо. – Не дело это. Видите? – украдкой он показал на солнечный диск, наполовину провалившийся за горизонт. – Скоро стемнеет, Алексей Николаевич. А по ночи такими делами заниматься, как бы себе дороже не вышло. Гляньте на наших мужиков – того и гляди, убегут.

– Что значит, убегут? – глаза за толстыми линзами смотрели на председателя с изумлением. – Как такое может быть?

– Народ-то у нас суеверный, – пустился в объяснения председатель. – Темный, можно сказать. Верят, сами понимаете, во что. А тут – ночь на носу. На сегодня бы свернулись, а завтра, с утра, с новыми, как говорится, силами…

По лицу чекиста было видно, что он собирается строго отчитать председателя. Еще бы, где это видано, прерывать следственные действия из-за каких-то дурацких суеверий. Однако, он, в конце концов, смолчал. Может, из-за окружающей обстановки, навевающей нечто, далекое от научного атеизма. Село осталось далеко позади, даже крыши исчезли за пригорком. Слева виднелось давно не паханное, заросшее сорняками поле, справа глухой стеной возвышался сосновый лес. Сосны росли так густо (видимо, посадку в свое время не пропололи), что их стволы сливались, издали напоминая сплошной частокол. Верхушки деревьев тесно смыкались между собой, обрекая лес на извечный полумрак. Почву устилала мертвая желтая хвоя.

Метрах в ста впереди проселок, по которому двигалась процессия, скатывался в теснину оврага. Это и была та самая старая балка, о которой недавно толковали мужики. Верхняя часть образуемой ей воронки располагалась буквально на опушке леса и была не очень глубока. Заброшенное поле подходило к самому краю расщелины и срывалось куда-то вниз. Край оврага представлял собой гребень, скрывавший балку от посторонних взглядов. Старший чекист обратил внимание, что проселком давно не пользуются. Колеи заросли травой.

– Тут-то и днем ходить боязно, – сказал кто-то из мужиков.

Как и обещал председатель, солнце вскоре нырнуло за верхушки сосен. Последние лучи окрасили пейзаж мрачными, багровыми тонами. Сосны, казалось, прибавили в высоте, словно пытаясь приблизить наступление сумерек. Длинные тени вступающего в свои права мрака потянулись от леса языками, будто ожив. Первой темнота поглотила балку. Затем зловещий закат коснулся поля. Старший чекист приказал процессии остановиться.

– Ладно. Будь по-вашему. Крикните им, пускай поворачивают назад, – сказал он, показывая себе под ноги. Председатель, было, открыл рот, но тут из-под земли послышались удивленные возгласы. Встав на одно колено, старший чекист крикнул:

– Эй, что там у вас?!

– Пещера! – отозвался балтиец.

– Какая пещера? – изумился старший чекист. Латыш, сдвинув кожаную кепку на затылок, вследствие чего показались огненно рыжие, стриженные под бокс волосы, снова заговорил о контрреволюционном заговоре с участием кулаков.

– Огромная! – крикнул балтиец. – Ни конца, ни краев не видать!

– Поясни, что ты видишь?!

Из последовавших криков матроса-балтийца сделалось ясно, что ход привел экспедицию в необыкновенно большой грот. Сколько исследователи не светили факелами, противоположных стен разглядеть не удалось.

– Этого не может быть, – пробормотал старший чекист.

– И свод куда-то вверх уходит! – вопили, между тем, снизу. – Мы потолка тоже не видим.

Оперуполномоченный, спрятав блокнот в карман, извлек оттуда платок и ожесточенно прочистил нос. Последнее заявление балтийца выбило его из колеи.

– Как это, свода не видите? А куда же он подевался? Если мы тут, наверху, стоим. В метре, ну, может, в двух, над вами.

– А хрен его знает, куда! – с раздражением отвечал балтиец. – А только нет его, и баста!

Чекисты наверху переглянулись в смятении.

– Мистификация, право, – еле слышно обронил старший. В это время из-под земли снова что-то закричали.

– Что они так орут? – спросил старший чекист. Ему никто не ответил. Люди наверху не знали. Разведчикам в пещере стало не до него. Теперь они боролись за жизнь. Под ногами глухо ухнула двустволка. Очевидно, стреляли сразу из двух стволов. Звук получился таким раскатистым, что латыш упал на одно колено, в полной уверенности, что начался обвал.

– Тут кто-то есть! – орали из-под земли. – Что-то на нас несется!

– Убирайтесь оттуда! – закричал оперуполномоченный. – Эй, кто-нибудь! Крикните им, чтобы бежали!

Но, находившимся под землей разведчикам бежать было поздно. Казалось, земля дрогнула от воплей и, возможно, топота. Хрипло залаял «наган» матроса-балтийца. Старший чекист заворожено насчитал шесть выстрелов, прежде чем бывший матрос взвыл от боли и ужаса. Впрочем, вопль немедленно оборвался.

– Хватайте лопаты и копайте! – страшным голосом приказал старший чекист, как только вышел из ступора. Однако мужики, сгрудившись в кучу, и не подумали взяться за дело. Латыш сообразил, что они вот-вот ринутся наутек.

– Живо, работать, кулачье! – его дрогнувшие пальцы несколько раз окарябали деревянную кобуру, прежде чем в руке оказался длинноносый вороной «Маузер». – Стоять, сволочь!

Старший чекист потерял контроль над ситуацией. Несколько раз полыхнуло, латыш выстрелил по мужикам. Потом мелькнул топор, брошенный чей-то меткой рукой. Тяжелое лезвие угодило в лоб латышу, раскроив череп и выпачкав рыжую шевелюру красным. Бывший латышский стрелок, выронив «Маузер», ничком повалился в придорожную канаву.

– Ах ты, черт! – вырвалось у старшего чекиста. Какое-то время он стоял, глядя вслед убегающим мужикам. Двое из них остались на месте, один судорожно хватался за живот, из которого хлестала кровь. Второй, убитый, лежал молча, и только слегка дергал ногами в лаптях. Старший чекист перевернул на спину латышского стрелка. Тот тоже был мертв.

– Бежать надо, Алексей Николаевич! – взмолился председатель совета, он единственным не покинул оперуполномоченного. – Бежать!

– Я тебе дам бежать! – пробормотал старший чекист, и, сунув пистолет за пояс, поднял брошенную лопату. – А ну, помогай! – лопата по штык вошла в грунт. Председатель не сдвинулся с места.

– Бежим, Алексей Николаевич!

Обругав последнего своего солдата паникером и дешевкой, оперуполномоченный налег на лопату. Снизу яростно рыкнула двустволка, а затем коротко вскрикнул Георгиевский кавалер. Кажется, старик пытался призвать Бога, но успел выговорить только первый слог. Потом чекист и председатель разобрали удаляющиеся вопли одного из разведчиков балтийца. Похоже, парень со всех ног припустил к селу. То, что преследовало его по пятам, сотрясло подземелье тяжелым топотом. Чекист успел подумать о каменных ядрах, катящихся по проходу неудержимой лавиной.

– Что же это такое? – спросил чекист, отбрасывая бесполезную лопату.

– Жабы, Алексей Николаевич!

– Кто?!

– Бежим! Бежим! – вместо ответа призвал председатель. Но, для старшего чекиста настал последний отсчет. И пяти секунд не прошло, как он с проклятиями по колено ушел в землю. Это было настолько невероятно, что председатель не поверил глазам. Впрочем, было темно, так что он не мог разобрать подробностей.

– Черт! – выдохнул чекист, от неожиданности позабыв о пистолете. – А ну-ка, дай мне руку!

И тут его лицо начало багроветь. Председатель словно окаменел. Он хотел крикнуть, но в зобу сперло дыхание. Зато старший чекист сначала выгнулся назад, нелепо взмахнул руками, а затем завопил так, что вопль его, пронесшись над верхушками черного леса, достиг деревни, заставив ее обитателей буквально оцепенеть от ужаса. Этот же крик вывел председателя из оцепенения. Он увидел, как туловище старшего чекиста рывком ушло в землю по грудь, и этого оказалось достаточно. Председатель развернулся и опрометью кинулся наутек.

* * *

– Ни хрена себе, чувак, ты ужастики на ночь рассказываешь! – первым нарушил молчание Планшетов. – Ни хрена себе… Прямо выпить захотелось.

– По-любому, – согласился Волына, очень довольный тем, что его история произвела впечатление. – Может, будем какую селуху проезжать, так выскочишь, самогона поспрашаешь?

– Нашел лоха.

– Т-так чем де-дело закончилось? – осведомился Эдик. Как историк, он полагал, что в конце каждого параграфа должна быть поставлена точка.

– А ничем, – сказал Вовчик. – Через три дня солдат пригнали. Гэпэушников понаехало – хоть жопой жуй. Ученых разных привезли. Из Питера, и из Москвы. Выставили вокруг села оцепление. Потом забор построили. Колючку везде натянули. Как на зоне. И хана.

– А селюки, блин? – удивился Протасов.

– Переселили, зема. Под шумок – прямо за полярный круг. Тогда туда валом народу высылали.

– То-топ сикрет, – кивнул Армеец.

– А председатель? – спросил Планшетов.

– Председателя, зема, в психушку забрали. Он, после той ночи башкой тронулся.

– На хрена ГПУ твои, Вовчик, жабы понадобились?

– Как это, на хрена? – удивился Волына. – Бабка говорила, коммунисты хотели этих самых жаб на свою сторону перетянуть. И использовать для борьбы с мировым империализмом.

– Ну, ты, блин, загнул! – не выдержал Протасов.

– М-да, – протянул Планшетов и широко зевнул. – Жуть.

– Пурга голимая! – фыркнул Валерий.

– Пурга или нет, зема, а говорят, будто, когда наши в 41-м отступали, заложили там повсюду тротил, и как херанули… на фиг!

В салоне повисла тишина.

– Но, немцы все одно копали. У них нашими жабами разведка заинтересовалась. Гестапо.

– Абвер, – поправил Армеец.

– Чего?

– Абвер. Во-военная разведка. Ге-гестапо – это тайная по-политическая полиция.

– Так или эдак, – сказал Вовчик, – а фрицы в тех краях два года копошились. А наши их то с воздуха утюжили, то партизанами докучали. Чтобы помешать…

– Чему помешать, чувак?

– Работам по приручению жаб, – важно сказал Вовчик.

– На кой черт твои гребаные жабы Гитлеру дались, плуг? – взорвался Протасов. – Что ты паришь херню разную, е-мое?!

– Как, зачем. Хотел он, чтобы они за евреями гонялись.

– Тьфу, бред, блин!

– Бабка рассказывала, – обиженно продолжал Вовчик, – что после войны красные снова жабами занялись. – Только никак разобраться между собой не могли, кому этим делом заниматься. Все дергали, друг у друга, Берия, и этот второй черт, как его?

– Абакумов? – предположил Эдик.

Ага, верно, банабак. – И, короче, этого самого Абакумова[69] еще и грохнули, чтобы нос, куда не положено, ни совал.

– Сначала посадили, – поправил Эдик.

– Ну, да. А какая разница. А потом и Берию в расход пустили, потому как очень много знал. И все, шито-крыто.

– Это тебе бабка такого наворотила?! – удивился Валерий.

– У дяди Гриши консультировался, – пояснил Вовчик. – Дядя Гриша по долгу службы – в курсе дела.

– Каким боком твой дядя, мент рогатый, к делам, которыми КГБ занимается? – возмутился Протасов. – Точнее, занималось, в натуре.

– Прямым! – парировал Вовчик. – При Никите Хрущеве в тех местах водохранилище построили. Усекаешь? Вот море все на хрен и затопило?

– Значит, абзац твоим жабам настал?

– Если бы, зема! Там такие дела пошли твориться. Мрак! Усраться и не жить. То рыбаки пропадут, вместе с баркасом, то купальщики.

– Бермудский треугольник, – сказал Эдик.

– Хуже, зема! Квадрат! – сказал Вовчик, и вставил в рот сигарету.

– А с чего ты, рог неумный взял, что эта тварь, про которую твоя бабка лепила, в Пустоши объявилась?

– А там балка похожая, – сказал Волына. – И мертвяков в ней, если пацану Иркиному верить, тоже, считай, до краев. В коллективизацию народ с голоду помирал? Помирал. Немцы наших в 41-м посекли? Посекли. Партизаны деревню палили? Палили? Зондеркоманда партизан вешала?

– Все, Вовка, отвянь. Задрал!

– А что не так? Все зема, сходится. Где зла по уши, там и жаба. И хер ее браток, чем убьешь. Не убиваемая она. По-любому.

Эдик потянулся за рулем так, что хрустнули кости.

– Что-то я за-засиделся, – пробормотал он. – Ног не-не чувствую.

– Притормозим, разомнемся, е-мое? – предложил Протасов.

– Лично я из машины не ногой, – предупредил Планшетов. Справа, слабо освещенный луной, проплыл синий дорожный указатель.

– Южноукраинск, – прочитал Армеец. – Т-тут, Юрик, бо-бояться нечего. Никаких жаб. Стерильная те-территория.

– Почему это?

По-потому, что тут а-атомная станция. Че-четыре реактора типа РБМК.[70] Точно, как в Чернобыле.

– А, – протянул Планшетов. – Тогда ясно.

* * *

Суббота, вечер

Распрощавшись с приятелями, Атасов отправился на Отрадный,[71] в офис подконтрольного правиловцам коллективного малого предприятия «Тинко». Погода стояла погожая, вечер выдался изумительным, но Атасов все же надеялся, что застанет фирмачей на месте. В первую очередь, директора предприятия Сеню Полянского. Вопреки субботе и хорошей погоде. Когда вы еле-еле сводите концы с концами, приходится трудиться и по выходным.

Офис располагался в одном из крыльев детского сада, который в свою очередь дышал на ладан, потому как числился за заводом Точных приборов, пребывавшем в коматозном состоянии. Поднявшись на крыльцо, Атасов дернул дверь на себя. В саду цвела сирень, распространяя дурманящий аромат, но Атасову было не до нее.

Предбанник оказался под потолок забит цветными картонными коробками явно импортного производства. Протискиваясь по оставленному посередине узкому, как траншея, проходу, Атасов представил себя комбатом, пробирающимся с наблюдательного пункта в блиндаж. Это было мимолетное лирическое отступление, которое он себе позволил. Разделавшись с коридором, Атасов очутился в хорошо освещенной комнате. За длинным и широким столом трое парней, по виду студентов-технарей, ловко орудовали отвертками. Стол занимали остовы четырех системных блоков и груда всевозможных комплектующих деталей.

– Вы к кому? – один из студентов обернулся на звук шагов.

– Директор, типа, на месте? – осведомился Атасов.

– У себя в кабинете, – отвечал студент. – А вы по какому вопросу?

Молча отвернувшись, Атасов пошел вглубь комнаты, прислушиваясь к шепоту за спиной.

– Нет, ты видал?

– Цыц, идиот! Это же из нашей «крыши» человек.

– А?

– Два, придурок…

Завидев гостя, директор поспешил навстречу с протянутой для приветствия ладонью и улыбкой, словно приклеенной между щеками. Глаза директора, вопреки улыбке, смотрели тревожно.

– Здравствуйте.

– Здоров, Сеня. – Атасов и директор обменялись рукопожатием. – Не много ли товару взял, а, Сеня? И все, типа, поди, без пошлины?

– Как это? – растерялся директор.

Ладно, типа. – Атасов похлопал директора по плечу. – Проехали. Ты что, типа, «Белое солнце пустыни»[72] не смотрел?

– Смотрел…

– Как, вообще, делишки?

– Бывали получше, – покачал головой директор, – никак. Не идут, хоть ты тресни.

– Да? – прищурился Атасов. – А внешне – не скажешь.

– Затоварка, – пояснил директор. – Торговли никакой. Я думал – февраль провальный. Так еще ничего был в сравнении с мартом.

– А что так? – без особого интереса, а так, приличия ради, спросил Атасов.

– Праздники, – развел руками Полянский. – Праздники виноваты. Как Новый год отмечать начали, так и пошло-поехало. Рождество. Старый Новый. Двадцать третье февраля. Восьмое марта…

– Народ пьет, время идет, типа?

– Ну да, это я еще новых не считаю. Разных там дней святого Валентина и прочих, всех святых…

Ты прямо царь Леонид и его триста, типа, спартанцев, – усмехнулся Атасов. – Там тоже, помнится, проблемы из-за праздников начались…[73]

На лице Полянского промелькнуло удивление.

– Где-то так, – согласился он, – надеемся на апрель, потому что в мае… – И Полянский взялся за голову.

– Надо было водярой заниматься, – сказал Атасов. – Была бы, типа, другая картина. Пулял бы, типа, фуру за фурой, катался на джипе и в баксах купался.

– Это точно, – кивнул предприниматель, – только в нашей стране спокойней пулеметы продавать, чем спиртное.

– И то, типа, верно, – улыбнулся Атасов. – Вот что, Сеня, у меня к тебе, типа, дело. – Атасов подошел к существу вопроса.

– Я слушаю, – напрягся Полянский, не без оснований справедливо предчувствуя мздоимство.

– Ты, типа, свои компьютеры на чем возишь?

– Я?

– На «пирожке»?

Полянскому оставалось лишь кивнуть. Темно-серый «Иж – пирожок» с квадратным грузовым отсеком стоял на подъездной дорожке, прямо под окнами детсада.

– Мне твой пикапчик нужен на сутки.

– Мы, в общем, его каждый день используем… – попробовал возразить директор и осекся под ироничным взглядом собеседника.

– Странно, типа. А говоришь – почина в марте нет…

– Там карбюратор ни к черту. – Полянский словно разжевал лимон. – Какую-то иголку надо менять.

– Плевать, Сеня, на иголку, – сказал Атасов устало. – Давай, типа, гони ключи и техпаспорт.

С Борщаговки Атасов отправился на строительный рынок, в то время именовавшийся «обойным», где обзавелся пронзительно синим пластиковым контейнером для инструментов и трехсотметровой бухтой польского сателлитного кабеля, белого как снег в Антарктиде. Устроив бухту на плече, Атасов добавил к покупкам рулон липкой ленты и баллон желтой автомобильной краски. Побросав приобретения в «пирожок», Атасов заехал в магазин спецодежды, став обладателем канареечно-зеленого комбинезона и кепи того же цвета. Сверившись с часами, Атасов обнаружил, что истратил полдня, и солнце давно прошло зенит. Последним визитом, запланированным Атасовым на сегодня, была поездка в полиграфическую контору. Фирмочка шлепала визитки с календариками, а крышевали ее правиловцы. Так что никаких проволочек не случилось, и вскоре Атасов уже держал в руках запаянную в ламинат нагрудную табличку с размашистой надписью синим по белому:

Европа – Сателлит – Сервис.

Весь мир «в ящике».

Монтаж и наладка спутникового ТВ.

Очень довольный проделанной работой, Атасов вернулся домой и засел за изготовление трафарета.

– Давай, типа, шевелись, – бормотал Атасов, орудуя ножницами по картону.

Солнце как раз садилось за горизонт, когда Атасов, ловко орудуя баллоном аэрозоля, нанес на борта «пирожка» жирные надписи, буква в букву дублирующие пропуск:

Европа – Сателлит – Сервис.

Весь мир «в ящике».

Монтаж и наладка спутникового ТВ.

Покончив с делами, Атасов поднялся в квартиру и распечатал первую бутылочку пива.

Глава 12

«ЧЕРНОЕ» ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13-е

Даже какой-нибудь совершенно необстрелянный экономист, позавчерашний студент-двоечник из Нархоза, четырежды отчислявшийся за леность, тупость и, вообще, фактическое отсутствие извилин, и тот знает – наши банки невозвратных кредитов кому попало не выдают. Не при обещанном Никитой Сергеевиче коммунизме проживаем, чтобы каждой твари по потребностям вот так вот взять, и отсыпать. То есть, приходи, кто хочешь, и бери, сколько влезет. Нации, которая некогда поверила подобной галиматье, или, по-крайней мере, сделала вид, что поверила, и товарища Хрущева не повесила на ближайшем фонаре, ничего хорошего ожидать не приходится. Но, это так, к слову. Даже совершеннейшему экономическому профану, выпускнику курсов бухгалтеров-любителей, открытых при бывшем ПТУ (скончавшемся ввиду невостребованности фрезеровщиков с токарями), и тому ясно: чужаку в отечественном банке и дырку от бублика не выпросить. Ни песка в пустыне, ни соленой воды посреди океана. Это, что касается чужаков, которые на невозвратные кредиты зариться – харей не вышли.

Если открыть Большую Советскую энциклопедию на слове «банк», то несложно выяснить, что сам термин происходит от латинского слова «banka», обозначающего лавку менялы. Если прочитать набранную мелким кеглем статью, то станет известно: банк – это обыкновенное предприятие, занятое посредничеством в платежах и кредитах, а также обладающее целой кучей полезных качеств и свойств, без которых нам с вами, Читатель, ну, не продохнуть и точка.[74] Банки необходимы, как расчетные центры. Банки раздвигают рамки товарного обращения черт знает куда, и даже дальше, то есть, за пределы наличной массы денег. Кстати, еще незабвенный товарищ Ленин доказывал, что в эпоху империализма банки, ни много, ни мало, являются узлами капиталистической экономики, обеспечивающими финансовой олигархии господство в политической жизни. Мнение небесспорное, конечно, с учетом навороченных стариком впоследствии дров, но, положа руку на сердце, признаем, что Ильич не всегда нес ахинею. Бывали у него и просветления.

Конечно, в идеале банки созданы для удобства и быстроты обращения финансовых потоков, будь адресатом хоть дожидающаяся пенсии старушенция, хоть строящийся модуль очередной АЭС. Банкам это без разницы, потому как все клиенты равны.

Если попробовать представить экономическую модель в виде живого организма, то финансовым потокам, безусловно, будет уготована роль крови и лимфы, снабжающих каждую клеточку живительным материалом, в то время как банки следует отнести к самым важным кроветворным и лимфообразующим органам, питающим систему от мозга и до мизинца на правой ноге. Если система работает нормально, то все примерно так и есть. Если же организм поражен болезнью, то и в работе банков наступает разлад. Многие из них превращаются в паразитов, разрушая там, где следовало бы созидать, выкачивая соки из изнемогающего организма и тем лишая последней надежды на выздоровление.

* * *

Воскресенье, утро

Едва аэробус с Поришайло на борту тяжело коснулся бетонки ВПП, а пилоты в кабине переключили двигатели на реверс, машина Суркова выехала на поле, чтобы подобрать всесильного олигарха прямо у трапа авиалайнера. Предпринимателям калибра Артема Павловича не с руки отдавливать ноги в очередях, дожидаясь таможенного досмотра. Не того они полета птицы, чтобы тратить свое драгоценное время на разную чепуху. Им, вообще, никакие правила не писаны, регламентирующие жизнь всех прочих смертных сограждан. Так что, пограничные формальности были соблюдены формально, и бронированный 600-й «Мерседес» повлек олигарха в город. Скорость, сопоставимая с той, что показывают в гонках болиды формулы один, почти не ощущалась в кондиционируемом, защищенном от шума, тряски и даже пуль разных калибров салоне, отгороженном от мира толстыми бронированными стеклами. Два джипа с охраной неслись в хвосте, кавалькада летела, как ураган. Или скоростной токийский экспресс. Горе какой дворняге, собравшейся перебежать дорогу в лихую годину. Или пенсионерке с тележкой, справедливо увековечившей фамилию первого президента Украины.[75] Или школьнику с ранцем за спиной. Да хоть бы и гаишнику с жезлом. Тогда пиши – пропало. Как говорится в бородатой детской считалке: кто не спрятался – я не виноват.

Уже из машины Артем Павлович позвонил полковнику Украинскому, намереваясь устроить нагоняй в духе добрых старых горкомовских времен. Артем Павлович прилетел VIP-классом и успел здорово загрузиться коньяком, пока аэробус парил над облаками, преодолевая тысячи (а может, и миллионы, как посмотреть) километров, отделяющие нас от Европы. Теперь благородный напиток, именуемый в народе «кониной», играл в жилах олигарха, настрой у Поришайло был боевым, а Сергей Михайлович – идеальной фигурой для нагоняя. Однако то, что он услыхал в трубке, повергло его в замешательство.

– Как это так, отстранен, гм?

– Кто отстранен, Артем Павлович? – Сурков с подобострастием посмотрел на шефа. Такое подобострастие на дороге не валяется, его запросто не купишь в супермаркете. Это собакам оно дано от рождения, а у чиновников вырабатывается годами изнурительных тренировок.

– Украинский, мать твою, гм! Отстранен, б-дь!

– За что?!

– Ты у меня, гм, спрашиваешь?! Сергей вчера от должности отстранен, служебное расследование против него, второй, гм, твою мать, день идет, а ты, блядь, не в зуб ногой, Володя?!

– Так я… – начал было Сурков.

– Ты, блядь, ворон на ветках считаешь! Где, гм, Правилов?!

– Не объявлялся пока.

– Домой к нему людей посылал?

Сурков отрицательно замотал головой.

– Так давай, посылай, гм.

* * *

Беспрерывные телефонные переговоры, которые ему пришлось вести вторые сутки, убедили Артема Павловича, что дело дрянь. Неприятности, начавшиеся у банка, казалось бы, с пустяков, грозили пустить «Неограниченный кредит» на дно, как некогда айсберг отправил туда «Титаник». Как волны-убийцы сухогруз на траверзе мыса Бурь, переименованного назло природе в мыс Доброй Надежды.[76] Посыпавшиеся одна за другой проверки практически парализовали работу «Неограниченного кредита», который и без них был предприятием, мягко говоря, рискованным. Банк задумывался и создавался для того, чтобы до нитки обирать клиентов, перекачивая безналичные средства с их счетов на свои, недоступные отечественной Фемиде. В определенном смысле можно было сказать, что под вывеской солидного коммерческого банка скрывалась очередная финансовая пирамида, приманивающая клиентов высокими процентами, как ядовитый анемон доверчивых морских коньков кричаще яркими красками.[77]

Активы «Неограниченного кредита» катастрофически превышали пассивы, то есть, банк расходовал значительно больше, чем привлекал оборотных средств. На языке банкиров такое положение вещей называлось рискованной кредитной политикой, за какую, кстати, тяжело угодить за решетку, вследствие недоказуемости состава преступления. Да и не сажают у нас финансовых тузов. Это же глупо до идиотизма. «Невозвратные кредиты», щедро раздаваемые «своим клиентам» (естественно, через подставные фирмы, чтобы все было шито-крыто), придавали «Неограниченному кредиту» сходство с чудовищной финансовой помпой, откачивающей питательные вещества из и без того агонизирующей экономики. Львиная доля расхищаемых таким образом средств, пройдя довольно-таки замысловатым путем, оседала на счетах общества с ограниченной ответственностью «Родина», еще одного детища Артема Поришайло. «Родина» специализировалась на адресных поставках дорогостоящего оборудования крупным энергетическим компаниям. Оборудование давно и безнадежно устарело, а потому на Западе приобреталось за гроши, буквально по цене металлолома. Зато энергетикам оно «обходилось» втридорога. Расплатиться за поставленный «Родиной» металлолом энергокомпаниям не светило ни при каких раскладах, а потому они превращались в безнадежных должников Артема Павловича. К сказанному следует добавить, что завидная быстрота, с какой государственные директора энергокомпаний обзаводились дорогими лимузинами, особняками на всевозможных лазурных берегах, годящимися во внучки женами и прочими атрибутами принадлежности к отечественной элите, напрямую зависела от стоимости поставляемого ООО «Родина LTD» металлолома, как правило, необходимого энергетикам, как зайцу пятая нога.

Схема была разработана лично Артемом Павловичем и работала, как часы, позволяя олигарху единым махом убить целую ватагу «зайцев». Во-первых, безнаказанно вымывать оборотные средства клиентов «Неограниченного кредита», набивая собственные карманы и разоряя конкурентов в грядущей приватизации. Во-вторых, закладывать краденые и на скорую руку отмытые барыши в фундамент собственного будущего могущества. Чем тяжелее становилось дышать опекаемым Поришайло посредством «Родины ЛТД» государственным энергокомпаниям, тем легче их было затем обанкротить и выкупить почти задаром. За гроши.

В общем, схема была, что надо, хоть и не могла функционировать вечно. Работа любого отсасывающего насоса рано или поздно приводит к образованию вакуума. Впрочем, Поришайло это обстоятельство не смущало. Беда заключалась в том, что конец наступил не по сценарию олигарха, а вследствие вмешательства третьей силы. За беспрецедентным наездом на банк, безусловно, кто-то стоял. Какой-то враг, которому оказались по силам как организация непрерывной череды проверок фискалов, так и устранение полковника Украинского. Артем Павлович оценивал ситуацию, как тяжелую, но без боя сдаваться не собирался. Не та у него была закалка, чтобы вот так, просто, отдать нажитое непосильным трудом.

– Ты вот что, – Артем Павлович мрачно посмотрел на Суркова. – Ты, давай, г-м, устанавливай, какого черта творится с Украинским, мать его через коромысло, гм?

Пока Сурков связывался со своими людьми по телефону, установленному непосредственно в «Мерседесе», Артем Павлович смотрел в дымчатое стекло окна, за которым проносились придорожные пейзажи. Кавалькада вылетела на Южный мост, когда Сурков обернулся к хозяину, спеша поделиться добытой информацией.

– Ну? – осведомился Артем Павлович.

– Полковник действительно отстранен, – трагическим голосом сказал Сурков. – Проводится служебное расследование…

– По поводу? – перебил Поришайло. – Что ему, г-гм, инкриминируют?! И кто?

– Управление внутренней безопасности за него взялось. Подробности пока неизвестны.

– Неизвестны, г-гм?! – заскрипел Поришайло, которого лебезящий тон Суркова погрузил в состояние скрытой ярости. Скрытой до поры, до времени. – Так сделай, твою мать, так, чтобы они стали известны! С Украинским связь установил?

Сурков покачал головой.

– Все телефоны молчат, Артем Павлович. Но… тут такое дело, Артем Павлович. Дочка у полковника… В общем, беда с дочкой.

Поришайло приподнял брови:

– Какая, гм, беда? О чем ты болтаешь?!

– Дочка полковника, как бы это сказать, акт суицида совершила…

– Что, гм?! – брови олигарха поползли наверх. – Что ты, мать твою, умничаешь?! Какой, блядь, акт, гм?!

– В окно сиганула. Сегодня поутру. То ли из-за отца… то ли… вы же знаете, калека она была, с лета прошлого года. Все по больницам и по больницам. Надоело, видать…

– Что ты мелешь?! – взорвался Поришайло. – Девочка, гм, жива?

– Какое там… – Сурков безнадежно махнул рукой. – Шестнадцатый этаж, Артем Павлович. В лепешку, мне доложили.

– Твою мать…

Как ни черств был Артем Поришайло, но и он оторопел при этом известии. Ужасная трагедия, нагрянувшая в дом Украинского, заставила его подумать о своей дочери. Ведь Наташа и Света были почти одногодками. Правда, дочь Поришайло находилась во Франции, и прыгать в окна ей было без надобности.

– Кто, гм, временно за Украинского? – спросил Поришайло, возвращаясь к делу. – Я имею в виду, обязанности его исполняет?

– Обязанности начальника до особого распоряжения исполняет майор Торба Владимир Иванович.

– Знаю такого, – кивнул Поришайло. – Переговорил с ним?

– Новый начальник на контакт не идет, – мрачно сообщил Сурков. – Ни в какую не идет. Сволочь.

– Дрянь дело, – выругался Поришайло. – Значит, от тебя Торба воротит нос, гм, а у «внутренней безопасности» к нему вопросов нету? Украинского, б-дь, отстранили, а Торба, выходит, чистый? Как с гуся вода, так?

– Выходит, так, Артем Павлович.

– Интересно, блядь, выходит, – скрипнул зубами Поришайло. – Ладно, разберемся. Правилов объявился?

– Пока нет.

– Пошли за ним на квартиру. Как объявится – сразу мне. Доложишь.

– Будет сделано, Артем Павлович.

Артем Павлович намеревался сразу ехать в банк, но, передумал, когда кавалькада уже была на Печерске. Сильно заболела спина, а усталость, до того выжидавшая где-то неподалеку, навалилась на него, и обвила щупальцами, как гигантский кальмар кашалота. Добралась до каждой клеточки, и удесятерила ее вес. Артем Павлович, тяжело задышав, подумал о чудовищном притяжении где-нибудь на Юпитере, или, скажем, Сатурне. Сурков, наблюдавший за шефом с тревогой, соединенной с подобострастием, подался вперед:

– Что, Артем Павлович?!

– Не дождешься! – фыркнул Поришайло. – Ты вот что. Ты, лучше, скажи водителю, что я домой еду.

– Домой?! – переспросил Сурков.

– Я что, как-то неясно сказал?

– Сейчас распоряжусь, Артем Павлович.

– Если найдешь Правилова, пускай на квартиру ко мне едет.

* * *

Воскресенье, утро

Продрав глаза около восьми, Атасов по привычке сразу отправился на кухню греть воду для кофе.

«Хотел бы я знать, как там у Эдика дела», – думал Атасов по ходу дела. Он полагал, что приятели уже в Крыму.

«Самое, типа, время Перекоп миновать, если им, конечно, ночевать не приспичило».

Осушив одну за другой три чашки кряду, Атасов с четвертой побрел в ванную. Согласно укоренившейся с годами традиции у него только теперь настало время заняться умыванием и чисткой зубов.

«Кофе, типа, превыше всего».

Приняв душ и тщательно выбрившись, Атасов натянул комбинезон и придирчиво оглядел себя в зеркале.

«Чистый, типа, монтажник», – усмехнулся Атасов, покидая квартиру.

«Вот бы и себе спутниковое ТВ провести».

Дорога к Оперному театру заняла у него от силы минут пятнадцать, благо Оперный от Политехнического института недалеко, хоть и неизмеримо «центрее», если судить по стоимости квадратного метра жилья, то есть с точки зрения риэлтеров. Утро стояло замечательное. Воздух был чист и свеж. Солнце затопило улицы по-особенному праздничным, весенним светом. Птицы в ветвях чирикали самозабвенно, полагая, что весна воцарилась незыблемо.

Так птицы поют в раю, – пробормотал Атасов, отчего-то подумав о Цветочной улице в Берне и о том, какую злую шутку сыграл весенний воздух с вырвавшимся из Фатерлянда профессором Плейшнером.[78]

«Второе парадное, третий и четвертый, типа, этаж. Квартира, типа, в двух уровнях. А красиво живет Артем Павлович», – бормотал Атасов, паркуя пикап у подъезда. Домашний адрес олигарха он добыл у Правилова.

Прихватив из пикапа бухту кабеля и пластмассовый контейнер с инструментами, Атасов поднялся по ступенькам. В холле оказалось полно пальм, выстроившихся в кадушках вдоль стен. За экзотическими растениями из тропиков висели отечественные зеркала, превращавшие помещение в оранжерею.

«М-да, типа», – подумал Атасов на ходу.

Из-за наполовину стеклянной будки выглянул дюжий охранник, с ног до головы в камуфляже. Пятнистая, вся в салатовых кляксах униформа на фоне широких листьев уроженцев тропиков наводила на мысли о доблестном рыцаре свободного мира Джоне Рембо, разящем чертовых вьетконговцев в долине Меконга направо и налево. Во имя торжества демократических идеалов. Атасов криво улыбнулся.

– Вы это к кому? – сурово поинтересовался Рембо, сделав относительно Атасова те выводы, на которые он и рассчитывал.

– Кабельное телевидение проводим. – Атасов подбросил бухту кабеля на плече, звякнул инструментами в коробке.

– В какую, конкретно, квартиру?

– Во все, типа, – сказал Атасов. – Мы дом подключаем. А там – по желанию жильцов.

– И сколько денег с носа? – поинтересовался охранник дружелюбнее. Он почти проглотил крючок.

– Четыреста пятьдесят гринов удовольствие.

– Иди ты, – охранник отодвинулся, освобождая проход.

– Это сколько у них каналов теперь появится?

– Шестьдесят – минимальный пакет. – Атасов притормозил у рулетки. Времени хватало с лихвой. – От шестидесяти и выше… до чертиков. Как по мне – и полста с головой. – Для наглядности он провел пальцем по бровям. – Задолбаешься, типа, щелкать.

– Это точно, – согласился охранник. – А какие, вообще, каналы?

– А какие хочешь, – важно сказал Атасов. – Какие хочешь. С десяток чисто спортивных программ. Гонки там, типа, хоккей, реслинг. Развлекательных тоже хватает. Викторины, приколы разные. Про зверье много. То есть природу. Про пирамиды там, и прочую рухлядь. Пара каналов новостей. Правда, все по-английски.

– Да кому те новости дались? – отмахнулся Рембо. – Я и наших-то не смотрю. Тошнит.

– Правильно делаешь, – похвалил Атасов.

– А «мурзилки» есть?

– В смысле, типа, мультики? – не понял Атасов.

– Ага. Только для взрослых. Врубаешься?

– А, типа, – сообразил Атасов. – А как же. Этого добра завалом. На любой вкус. От эротических и до таких, типа, конкретных, что… дым из ушей валит. И из ширинки. Кошмар, короче.

– Вот это круто, – присвистнул охранник, – то, что надо.

– То, что доктор прописал, – поправил Атасов. – Гомики трахают несовершеннолетних, дети – старух. Черные – белых, белые – собак.

– Жир, – присвистнул охранник, – м-да…

– Порно по двойному тарифу, – доверительно сообщил Атасов.

– Ну, это понятно.

– Ладно, – вздохнул Атасов, – мне, типа, работать пора.

– Валяй, работай.

Охранник вернулся в будку. Атасов свернул на лестницу. Он уже одолел первый пролет, когда услыхал топот ног за спиной.

– Эй, постой! – крикнул снизу охранник.

– Чего, типа? – Атасов остановился, нашаривая подмышкой пистолет.

– Эй!

– Ну?

– А вы только по центру эту хрень спутниковую вешаете?

– Пока, да, – сказал Атасов и смахнул пот со лба.

А на Борщаге[79] будете?

– А ты на Южной или на Северной живешь?

– На Гната Юры.

– К лету и до вас доберемся.

– К лету – нормально, – сказал охранник. – Покатит. Ладно, двигай, давай.

– И ты тоже, давай. – Атасов зашагал дальше.

«Чтобы ты подох, идиот».

Свернув в аппендикс, ведущий к квартире Поришайло, Атасов сразу увидел электрощит. Как он и предполагал, не под замком. Распахнув металлическую дверцу, он бегло осмотрел провода, теснящиеся в нише, как змеи в период спаривания.

– Это, типа, силовые, – бормотал Атасов, подсвечивая себе фонариком. Окна в коридоре отсутствовали, а из трех плафонов дневного света горел только один. Да и в том лампа мерцала, как далекая звезда в плохую погоду. Лучше уж сидеть в потемках. Таким светом – только заключенных мучить, в тюремном карцере. Или выбивать признательные показания в следственном изоляторе из тех, кого пока не осудили. – Это, типа, коаксиальные, – продолжал он, отметив между делом, что маховик электросчетчика квартиры олигарха вращается, как угорелый. Не будь Артем Павлович олигархом, Атасов наверняка посоветовал бы ему заклинить колесико огрызком спички. – «Чтобы без штанов, типа, не остаться».

Поведение счетчика подсказывало, что в квартире работает какое-то оборудование, вроде стиральной машины или пылесоса, следовательно, там кто-то есть.

«Прислуга, например».

– Не будем, типа, друг другу мешать, – пробормотал Атасов и снова углубился в изучение внутренностей электрощита.

Ну, вот и ты, – сказал он, потянувшись к продолговатой телефонной коробке. Проследить провода, идущие в квартиру олигарха, было делом одной минуты. Отечественные телефонисты в девяноста пяти случаях из ста не обременяют себя возней с труднопроходимыми кабельными канатами, развешивая «лапшу»[80] прямо по стенам, отчего коридоры подъездов со временем начинают походить на командные бункеры гитлеровцев из известной компьютерной игры «Логово Волка». Вооружившись отверткой, Атасов мигом снял крышку телефонной коробки, выявил пару олигарха и подсоединил к ней «жучок». Поскольку обе руки оказались заняты инструментами, фонарик Атасов зажал зубами. Он уже почти закончил работу, когда дверь квартиры олигарха распахнулась так резко, словно в прихожей произошел взрыв. Атасов от неожиданности чуть не проглотил фонарик, успев подумать, что в воскресенье обращаться за помощью к врачам – практически гиблое дело. Его рука дрогнула, крестовая насадка вывалилась из гнезда отвертки и укатилась в кабельный канал.

«Какого, типа, лешего?» — подумал Атасов, засовывая коробку подальше в хитросплетение кабелей.

Что это вы тут делаете?! – поинтересовался раздраженный женский голос. Атасов сразу почувствовал, что его обладательница – дама серьезная, вроде домомучительницы фрекен Бок,[81] а то, пожалуй, и хуже.

– Эй?! Я вас спрашиваю! Вы что, глухонемой?!

Атасов повернул голову. Фонарик, по-прежнему находившийся у него во рту, придавал ему определенное сходство с причудливой глубоководной рыбой.

– Эй?! Да вы посмотрите на него! Мне что, охрану вызвать?!

В прямоугольнике льющегося из дверного проема света Атасов разглядел немолодую женщину, почти старуху, одетую в дурацкий спортивный костюм. Точнее, костюм наверняка был дорогим и добротным, но сидел на хозяйке, как на вешалке.

– Каейное теевиеие паавау, – сказал Атасов, не выпуская фонарь изо рта.

– Вы посмотрите, он еще и издевается! – вскипела старушенция в костюме. – Да кто вы такой?!

– Ии на уй, – отвечал Атасов. Дело было практически сделано.

– Что вы там обезьянничаете?! – задохнулась хозяйка костюма, переходя на «Ты». – Ты что, пьяный? Или дурной?! Вот юродивый, честное слово!

Подавив властный порыв сунуть старушенции отвертку в глаз, Атасов решил, что пора заканчивать корчить из себя Демосфена.[82] Тем более, что никто не оценит.

– Я у вас кабельное телевидение провожу, – как можно миролюбивее объяснил Атасов. – «Европа сателлит», и так далее… Весь мир, типа, в ящике…

Ответ совершенно не удовлетворил незнакомку.

– У кого это, у вас?! – подозрительно спросила она, так и буравя Атасова злобными, посаженными прямо на переносицу глазками, напоминающими перископ вражеской субмарины. Скорее всего, фашистской.

– У вас, типа, в доме, – пояснил Атасов. Ответ явно не удовлетворил старушенцию, ее и без того неприятное лицо пошло бурыми пятнами.

«Сейчас начнет скандалить», – решил Атасов. И не ошибся.

Кто это безобразие вообще разрешил, чтобы ты тут шнырял?! – завопила женщина, прессингуя Атасова, как голодная барракуда.[83] – Кто тебя сюда пустил?! Кабеля он, видите ли, проводит! Я тебе покажу кабеля!

Вспышка животной ярости, охватившая незнакомку, как пожар бензовоз, поразила Атасова, натолкнув на воспоминания об армейских буднях. Старшим советским офицерам частенько случалось взрываться на ровном месте, обрушивая на головы подчиненных угрозы напополам с изощренным матом. Такая уж была в вооруженных силах традиция, восходящая к самому маршалу Жукову, который, говорят, лупил палкой по головам провинившихся генералов и полковников. Затем мысли Атасова перекинулись с генералов на генеральш, и до него, наконец, дошло.

«Ба! – подумал Атасов. – Да это же сама госпожа Поришайло, чтобы я пропал!»

Пока Атасов делал открытия, Елизавета Карповна, надменно поджав губы, и без того будто пришитые к перемычке между ноздрей, поперла на лже-монтера бульдозером. Так что вскоре Атасов узнал много нового и о непросыхающих тунеядцах, которые шастают по парадным и свинчивают лампочки, и о пропойцах, без зазрения совести кромсающих провода на металлолом.

– Господь, типа, с вами, – оправдывался Атасов. – Послушайте, хозяйка! Если у вас немного изображение и подергало, на экране, я имею в виду, то это же еще не повод, как бы так, типа, выразиться, для скандала. Скоро у вас кабельное телевидение будет. Саванны увидите, баобабы с носорогами, приматов разных.

– Одного уже вижу, – парировала госпожа Поришайло, и у нее поднялось настроение.

– Острова Канарские, – продолжал Атасов, пропустив оскорбление мимо ушей. – Мадейру.

– Что-то ты сильно грамотный для монтера.

– Высшее образование, типа, – буркнул Атасов.

– Высшее… – презрительно протянула Елизавета Карповна, успокаиваясь. Контакт, с обязательной расстановкой точек над «I», состоялся, по ее мнению, горбачевский вопрос кто есть Ху? получил надлежащий ответ, следовательно, настало время расслабиться, даже, может, продемонстрировать очередному холую свою барскую добродетель. Лицо олигархши потеплело, приобретя выражение снисходительной назидательности. – Мадейру я и без твоего спутника видела.

– Вживую, типа? – не удержался Атасов.

– Как тебя, – заверила Елизавета Карповна. – И ничего там хорошего нет. Одни камни вулканического происхождения. И парочка жалких пальм. Заруби себе на носу – наша природа гораздо красивее той, что есть за бугром.

Атасов пообещал зарубить. Впрочем, по Канарам они бродили недолго.

– Ты мне расскажи лучше, почему в коридоре третью неделю света нет? – вернулась из турпоездки на землю олигархша.

– Стартеры, возможно, барахлят, – уклончиво отвечал Атасов.

– Впотьмах копаешься, а заменить старые на новые ума нет?

Атасов попробовал заикнуться о том, что освещение коридоров не в его компетенции.

– Ты мне голову не морочь! Становись и делай! Небось, сам и выкрутил.

Атасову оставалось только подчиниться.

– Табуретку, типа, дадите?

– Какую табуретку? – взбеленилась Елизавета Карповна. – Повеситься, что ли, решил?

– До плафона дотянуться, – пояснил Атасов.

– А где твоя лестница, монтер? – парировала жена олигарха. Атасов пожал плечами.

– Попропивали все на свете, пьяницы чертовые, – вздохнула госпожа Поришайло, но табуретку все же дала. Вскоре в распоряжении Атасова оказался не табурет, настоящее произведение искусства.

«С такого, типа, и повеситься престижно».

От табурета веяло спокойным достоинством давно минувшей викторианской эпохи ампир и надежностью британского «Роллс-ройса». А вычурные и одновременно изящные линии хранили тепло рук мастера-краснодеревщика, которого давно – и след простыл.

– Шедевр, типа, – сказал Атасов, – прямо топтаться неудобно.

– Прикуси язык и лезь.

Через десять минут стараниями Атасова несколько ламп ожило. Елизавета Карповна, уперев руки в боки, скептически наблюдала за его работой. Атасов как раз занимался самым дальним плафоном, когда двойные двери лифта разошлись, выпустив на площадку троих мужчин. Двое имели косые сажени в плечах и непропорционально маленькие головы, напоминавшие плоды дикой груши, установленные на деревянные колоды. Третий был таким маленьким, что в сравнении со спутниками казался школьником младших классов.

«Вот так номер», – промелькнуло у Атасова. Поришайло он знал в лицо. Правда, лицезреть покрытую бледными пигментными пятнами лысину олигарха ему раньше не доводилось. Закончить мысль Атасов не успел. Вид незнакомца, подпирающего потолок в позе античного Атланта, привел обоих телохранителей в замешательство, впрочем, быстро сменившееся повышенной активностью. Один из верзил заслонил Артема Павловича телом и попятился к лифту, толкая олигарха задом. Под напором чугунных ягодиц, приходившихся Артему Павловичу в подбородок, Поришайло оступился и упал навзничь. Второй телохранитель выбросил вперед кулак, угодив Атасову в поясницу. Табурет покачнулся, Атасов потерял равновесие и повис на плафоне, балансируя на одной ноге.

– Стоять, сука!! – страшно закричал телохранитель.

– Ты что делаешь, кретин?! – завопила из своего угла Елизавета Карповна, после чего телохранители разглядели хозяйку. – Ох, и остолопы! Артем?! Что с тобой?!

В мгновение Артем Павлович был поднят на ноги и под локти доставлен в квартиру. По пути олигарх держался за голову.

– Ты как, Тема?! – охала Елизавета Карповна.

– Что тут за блядство, гм, творится? – стонал Поришайло на ходу.

– Твои дурни совсем без мозгов, Тема. Я монтера вызвала, а они, с дуру…

– Какого монтера, Лиза?

– Электрика, Тема. Ни одна лампа в коридоре не горит.

– Ты умница, – похвалил жену олигарх, и процессия исчезла за дверью. Об Атасове никто не вспомнил.

Минут через десять один из телохранителей вышел из квартиры олигарха и, смерив Атасова хмурым взглядом, исчез в лифте. Атасов слез с табурета и выглянул на балкон пожарной лестницы. Дождавшись, чтобы 600-й «Мерседес» олигарха отвалил от парадного, он в свою очередь отправился вниз. Охранник на первом этаже встретил Атасова как приятеля:

– Кончил дело, гуляй смело? Так?

– Да где там, типа, – вздохнул Атасов, – тут работы непочатый край. Ты когда сменяешься?

– Утром. – Охранник подавил зевок.

– Слушай, – сказал Атасов, снимая с плеча бухту коаксиального кабеля, – пускай у тебя полежит. Ладно? А то, знаешь, сопрут еще…

– Эти? – широким жестом по воздуху охранник очертил круг подозреваемых. – Эти вряд ли слямзят. Нужны им твои гребаные провода. У них другие масштабы.

– Береженого Бог бережет, типа.

– А ты куда?

– Выскочу на часок. Припой закончился.

– Ну, валяй, оставляй, – смилостивился охранник.

На улице Атасов забрался в «пирожок», натянул на голову наушники, щелкнул тумблером питания и приготовился слушать.

* * *

Воскресенье, утро, Ястребиное

Утром в комнату упали косые солнечные лучи, не без труда пробудив Андрея. Сон был так глубок, что напоминал летаргию. Видимо, напоследок Док не поскупился на снотворное, закатив пациенту лошадиную дозу. Теперь же действие препарата подошло к концу, и первым, что почувствовал Андрей, едва выскользнув на поверхность реальности, была пульсирующая боль, нарастающая, как гул приближающейся электрички.

Скоро она стала такой, что впору лезть на стену. Последнее, впрочем, исключали тяжелые гипсовые коконы, сковавшие левые руку и ногу, отчего Андрей, как минимум наполовину, чувствовал себя ожившей египетской мумией.

Приподнявшись на уцелевшем локте, молодой человек обнаружил, что лежит на медицинской каталке в почти полностью лишенной мебели комнате. Спартанский интерьер составляли тумба, собственно каталка и высокое стрельчатое окно, забранное массивной стальной решеткой. Приютившая его на ночь комната была квадратной, а пуританской строгостью походила на монашескую келью или тюремный каземат. На подобие того, в каком на картине Флавицкого содержали княжну Тараканову.[84] По крайней мере, толщина стены в оконном проеме немногим уступала крепостной. Такая и артиллеристский снаряд остановит.

«Надо бы пробраться к окну», – в конце концов решил Бандура, взвешивая в уме, хватит ли на это сил. С каталки он видел только небо и кусок черепичной кровли вдалеке, напоминающей крышу какого-нибудь замка на лужайке в окрестностях Луары.

«Если здоровой рукой дотянуться вон до того крюка, вбитого в стену как будто специально для этого, то тогда…»

Он был на полпути к крюку, когда за дверью послышались шаги. Бандура вернулся на исходную позицию и повыше натянул простыню. Клацнули отпираемые замки. Тяжелая дверь, заскрипев, отворилась, впустив в комнату ухоженную дородную шатенку лет сорока с небольшим. Строгое коричневое платье горничной, приталенное в поясе и расклешенное на бедрах, подчеркивало ее пышные формы, и Бандура, вопреки отчаянному положению, залюбовался спокойной, зрелой грациозностью, с которой двигалась незнакомка, подумав, что если Боника обслуживают такие служанки, то какие тогда у него наложницы? Надетый на горничную поверх платья белый передник вроде тех, в каких некогда щеголяли школьницы выпускных классов, придавал ей некоторый шарм с оттенком ностальгии по ушедшим временам и упущенным возможностям. Глядя за этой приятной женщиной через опущенные ресницы, Андрей даже успокоился немного, оставив мысль свернуть шею первому, кто войдет в его камеру. Этот коварный замысел он лелеял в последние полчаса. Тем более что его терзали большие сомнения на счет того, сумеет ли он, одной здоровой рукой справиться с этой женщиной, отнюдь не производившей впечатление доходяги.

В полных руках горничной был поднос с несколькими тарелками и кофейником, значит, ему подали завтрак в постель. Это был не самый плохой знак. Оставив поднос на столике, женщина, скользнув по Андрею слегка заинтригованным взглядом, одернула фартук и поплыла к двери. Он зачаровано проводил ее округлые ягодицы, пока за ней не захлопнулась дверь, а затем, оставив поднос с завтраком без внимания, возобновил попытки подобраться к окну. Вскоре это ему удалось.

– Вау, – восхитился Бандура вопреки тому, что когда ваше положение оставляет желать лучшего, мягко говоря, не до окрестных пейзажей, даже если они чудесные.

Открывшаяся ему панорама так и просилась на холст живописца. Окно выходило во двор построенного в виде подковы особняка. Посреди двора журчал фонтан, напоминающий изящную хрустальную чашу. Свежий ветерок раз за разом налетал из долины, разбивая ее тысячей искрящихся на солнце осколков, отчего над двором подымалась радуга. Трава на лужайке была подстрижена настолько аккуратно, что казалась искусственной. Облицованные откровенно заграничным кирпичом стены в нескольких местах были увиты плющом. Над красной черепичной крышей, увенчанной декоративными островерхими башенками, торчали высокие дымовые трубы, одного вида которых было достаточно, чтобы представить трубочистов из сказок Андерсена. Выше поднималась отвесная каменная стена, каких в горном Крыму превеликое множество. Ее темно-песчаного цвета поверхность густо усеивали отверстия пещер, отчего она напоминала срез гигантской головки сыра. Макушку кряжа венчали густые заросли. Немного севернее обрыв переходил в крутой склон, поросший редколесьем, перемежаемым каменными проплешинами в тех местах, где случались обвалы.

В общем, местность красотой не уступала воспетой поэтами Швейцарии, а возможно и превосходила ее.

* * *

И особняк, и земельные угодья обошлись Бонифацкому сравнительно недорого, в особенности, если не забывать, что располагались они в самом сердце Государственного Природоохранного Заповедника, у северного подножья Бабугая.[85]

Выстроив особнячок на месте рощи реликтовых скипидарных деревьев, Бонифацкий и Витряков пользовались им от случая к случаю. Как правило, в качестве охотничьего приюта, а иногда и для встреч с девицами, не без этого. Леса вокруг изобиловали дичью, а накопленного Витряковым огнестрельного оружия с избытком хватило бы, чтобы вооружить до зубов целую артель зверобоев. Сам Бонифацкий относился к охоте с прохладцей, отдавая предпочтение рыбалке. В те времена кое-где еще водилась форель. Потягивая рыбешку на удочку, которая стоила как парочка «Жигулей», Бонифацкий обыкновенно казался погруженным в раздумья, хотя, на самом деле, в эти моменты его мозги отдыхали, поскольку он вообще ни о чем не думал. Освободить разум от работы – великое благо, на самом деле, и рыбалка при этом обыкновенный инструмент, вроде наркотиков. Не самый, возможно, быстродействующий, зато с превосходными терапевтическими свойствами.

«Задрался в кусты, как онанюга, и дрочишь часами напролет, – Витряков имел свое, отдельное мнение по поводу рыбаков и того, что у них в руках, кроме удочек. – Даже водку не пьешь. Я еще понимаю – выкатить два ящика водки, ящик динамита, шлюху хорошую, б-дь на х… прихватить. Нажраться, мать твою, до поросячьего визга, да как звездануть динамит к херам! Это еще туда, б-дь, туда-сюда развлечение…»

«Чем больше шлюх на кровати, а водки в желудке, тем острее сексуальные ощущения, так, идиот?» – думал Вацлав Збигневович, но не спешил высказываться вслух.

На дух не переваривая рыбалку, Витряков страстно любил охоту и, дорвавшись до ружья и заповедника, откровенно наслаждался каждым удачным выстрелом, сея смерть, как какое-нибудь злое божество дохристианского мира, вроде финикийского Молоха.[86] Добытые Витряковым трофеи, пройдя через руки чучельников, выстраивались вдоль длинных стен каминного зала особняка, откуда глядели с немым укором. Леню, однако, это не трогало.

Неодобрительно относясь к кровопролитию, Боник, как эстет, высоко ценил собранную Леонидом коллекцию, где чучела дрофы, черного грифа и разных там занесенных в Красную книгу лебедей с вытянутыми шеями соседствовали с головами лосей, кабанов и оленей. Шкура белого медведя у камина тоже была хороша.

«Расщелкаемся с делами, Вацик, Артема за яйца подвесим, – грозился Витряков, – в Африку рвану, на сафари. Я тебе вот к этой стене башку носорога пришлямбурю, а сюда вот – тигра. Бля буду, если не сделаю, б-дь на х…».

«Льва, – поправил Бонифацкий и, ухмыляясь, добавил, – ты еще скальп Поришайло на ковер прилепи».

«Это мысль, – обрадовался Витряков. – А что, идея что надо. Скручу пидарюге балду, засолю, подвешу за уши, и пускай висит. Самый будет цимус. Но, сперва он у меня отсосет. Только ты же первый начнешь бегать и визжать, как бешеная самка: – Сними, Леня, сними. Меня сейчас стошнит».

Пока Артем Поришайло сохранял голову на плечах, главной достопримечательностью коллекции в Ястребином было двухметровое чучело бурого медведя, добытого Леонидом в Восточной Сибири и преподнесенного Бонифацкому в качестве подарка на сорокалетний юбилей.

«Великолепно», – сказал Бонифацкий. Он был польщен. Матерый самец стоял на задних лапах, сверкая стекляшками вместо глаз. Боник распорядился поставить несчастного косолапого у камина, неподалеку от любимого кресла, в котором частенько потягивал вечерами марочное винцо. После половины бутылки Бонифацкому, бывало, казалось, что косолапый косится на него с укоризной:

«Это из-за тебя меня убили?» – глазами-пуговицами спрашивал медведь.

«Я тут не при чем, Миша, – бормотал Вацлав Збигневович, покачиваясь в кресле, – это идиот-охотник постарался. Я по другим делам. Я за экологию и все такое. Я, чтоб ты знал, в молодости был членом кружка юннатов[87]».

Медведь таращился исподлобья и, очевидно, не верил Бонику.

* * *

– Опять ты Топтыгина к огню пододвинул? – недовольно сказал Витряков. Он повторял это снова и снова, как только оказывался в каминном зале. Видимо, ценил чучело больше самого Бонифацкого. Тот полагал такое пристрастие блажью. Леня же доказывал, что у камина чучело обязательно пропадет. – А тебе, Вацик, хоть кол на голове, б-дь на х… теши. Рассохнется чучело, и труба. А займется от искры, так еще и погоришь, б-дь, к херам. Вся твоя драная в жопу усадьба сгорит.

– Не зуди, – отмахнулся Бонифацкий.

– Ты меня никогда не слушаешь, – сказал Витряков. – Что с чучелом, что с сукой этой, ржавый ей якорь в зад. Что с этим недоноском, которого по всем понятиям пора кончить, и ништяк.

– Я хочу с ним поговорить.

– В петле наговорится. На хрен он тебе сдался, такой красивый?

Бонифацкий и сам толком не знал, с какой целью пощадил Бандуру. Никакой стоящей информацией схваченный киллер наверняка не обладал. Имя заказчика и без того было хорошо известно: Артем Павлович Поришайло. Чтобы использовать его показания в суде? Вацик давно вырос из пеленок и знал, что не созданы пока суды, способные притянуть к ответу Поришайло. И вряд ли появятся, в ближайшее время. Следовательно, против Поришайло требовались совсем иные инструменты, Бандура в их число не входил.

– Ну, на хрена? Скажи, чтобы я отвязался!

Боник пожал плечами. Желание сохранить Андрею жизнь (по крайней мере, на время) сформировалось на уровне подсознания. Некоторые решения, приходящие оттуда, приносят неожиданные успехи. Впрочем, случается и по-другому.

– Утром заглядывал док, – сказал Бонифацкий, изучая ногти.

– Сам сдох? – спросил Витряков с надеждой.

– Док говорит, у парня полная амнезия. При черепно-мозговых травмах, вроде бы не редкость.

– Кончи его, а? – взмолился Винтарь. – Или дай, я его, б-дь грохну.

– Кого из них? – улыбнулся Бонифацкий. – Дока?

– Обоих, – у Витрякова поднялось настроение.

– Успеется, – заверил Бонифацкий, усаживаясь в любимое кресло. – Вот что, Леня, – добавил он, потирая руки, – давай быстренько разделаемся с делами, чтобы вечером как следует повеселиться, без задних мыслей.

– Ага, повисеть, – согласился Витряков с воодушевлением. – Я уж думал, ты забыл, что у меня сегодня день рождения. – Говоря это, Леня на мгновение стал таким, каким, должно быть, был в детстве. То есть, еще не полным отморозком.

– Обижаешь, – проговорил Бонифацкий, которому, откровенно говоря, совсем не улыбалась перспектива жрать водку с вечера до утра, под визг полуголых шлюх и громоподобные раскаты мата, да что поделать: праздник есть праздник. – Как это, забыл? У меня и подарок для тебя заготовлен. Где-то есть. Только найти надо… руки не дошли…

– Точно? – Огнемет недоверчиво приподнял бровь.

– Чтоб я сдох, – отмахнулся Бонифацкий. Подарком Лене должен был быть новенький реактивный огнемет «Шмель», достать который обещался Рыжий. Поскольку его больше не было с ними, Боник понятия не имел, выполнено ли его поручение, и что преподнести Леониду, если нет. «Что-нибудь придумаем», заверил себя Бонифацкий, поморщившись. Пока было утро, до вечера оставалось много времени, следовало заняться неотложными делами. Тем более, что спиртное и закуски к обеду должны были доставить из одного отличного ялтинского ресторана. Об этом Вацлав Збигневович позаботился заранее.

– Давай-ка сюда Милу, – сказал Бонифацкий, ерзая в кресле. Пора ей напомнить шефу о своем существовании, что скажешь?

– Артемке? – оживился Винтарь. – Ну, это я мигом.

* * *

Очутившись в квартире, Артем Павлович проглотил таблетку шипучего французского аспирина «УПСА»,[88] фигурирующего во множестве пошлых отечественных анекдотов. Елизавета Карповна протянула бокал с минералкой.

– Темушка, запей.

– На черта, гм, ты мне эту дрянь суешь, если и без того вода с бульками?! – сорвался Артем Павлович. Елизавета Карповна вздрогнула, но проглотила обиду, списав вспышку на недавний стресс.

– Полежи, Темушка, отдохни с дороги.

– Не сейчас, Лиза. – Олигарх взял себя в руки. – Забот, гм, полный рот.

– А что же Сурков?

Поговаривают, что Вождь всех времен и народов товарищ Сталин, принимая окончательное решение касательно судьбы того или иного приспешника, имел обыкновение провожать его до двери кабинета, молча буравя глазами в затылок. Цена сталинского взгляда была чрезвычайно высока, по его результатам испытуемый либо взлетал на самый верх, либо гинул бесследно в вонючих пыточных подвалах.

Поскольку времена и нравы переменились, да и занимаемый Артемом Павловичем пост был куда скромнее сталинского, у него имелись свои, более презентабельные инструменты для того, чтобы тестировать принимаемые кадровые решения. Одним из них, безусловно, выступала супруга Елизавета Карповна, которой Поришайло доверял и на чью интуицию полагался.

– А куда же Сурков смотрел, пока тебя не было?

– Сурков, гм, шляпа. Гнать таких поганой, гм, метлой.

– Он мог переметнуться, – обронила госпожа Поришайло. Артем Павлович не уловил вопросительных интонаций.

– Мне надо поработать, Лиза, – сказал Поришайло и с этими словами прошел в кабинет.

* * *

Очутившись в кабинете, Поришайло безотлагательно занялся работой. Взялся за нее, засучив рукава. Для «Неограниченного Кредита» настали не лучшие времена, но Артем Павлович не терял оптимизма. Олигарх трудился, не покладая рук, то есть не расставался с трубкой, которая если бы могла, то раскалилась бы добела. Всего за пару часов Поришайло провернул целую гору работы. Гонял подчиненных, как сидоровых коз, устраивая выволочки и грозя оргвыводами, но, не забывая и похвалить тех из них, кто этого, по его мнению, заслуживал. Принимал доклады и отдавал распоряжения, а пару раз «тер» с какими-то большими «шишками» то ли из Кабмина, то ли из администрации президента. «Шишки» обещали Артему Павловичу содействие.

«М-да, пойди, потопи такую фигуру, как Артем Павлович, – думал Атасов, ловя каждое слово, доносившееся до него из наушников. – Да у него в каждом кармане по спасательному жилету, а за пазухой, типа, надувной плот». Правда, и противники олигарха были не лыком шиты, из той же весовой категории.

Беседы следовали одна за другой, и увлекли Атасова, словно динамичная радиопостановка вроде тех, что часто транслировали по радио в семидесятые, и которые вымерли к началу девяностых, словно шерстистые носороги.

«А жаль, типа», – пробормотал Атасов, припомнив «Пеструю Ленту» Артура Конан Дойла, которую слушал еще будучи школьником. «Нет, пожалуй, это была „Собака Баскервилей“, – засомневался Атасов, ломая мозги, хоть это и не имело никакого значения.

Потом наступил перерыв, вал звонков оборвался, как будто Поришайло перерезал провода. Или разбил телефон о голову Елизаветы Карповны, впрочем, Атасов был реалистом, и не очень-то на это рассчитывал. Сверившись с часами, он сообразил, что вероятно олигарх сделал перерыв на ленч. Время для обеда было ранним, всего двенадцать утра или дня, кому как больше нравится. С другой стороны, Атасов, как правило продиравший глаза не раньше полудня, сегодня встал спозаранку, так что сам был голоден как волк и с удовольствием что-то съел. Но, поскольку есть было нечего, он, ругая себя за непредусмотрительность, а олигарха, соответственно, чревоугодие, сунув в рот очередную сигарету, принялся ждать, когда Артем Павлович набьет желудок деликатесами, известными простым смертным разве что по названиям.

Трапеза олигарха затянулась. Хоть супруги и не ели заморских диковинок, как предполагал Атасов. Чета Поришайло предпочитала блюда отечественной кухни, хоть и приготовленные из продуктов, зачастую ввозимых из-за бугра.

* * *

Ближе к полудню Поришайло позволил себе перерыв. В кабинет как раз заглянула Елизавета Карповна.

– Тема? Прервешься? Я велю, чтобы подавали?

– Да, пожалуй, – кивнул олигарх, откладывая стопку бумаг.

– Тогда иди, вымой руки.

В столовой Артема Павловича поджидал скромный олигархический обед из восьми блюд. Готовили в доме Поришайло без новомодных понтов, почти по старинке, зато качественно.

Накрыв стол, служанка безмолвно ретировалась, оставив супругов наедине. Артем Павлович терпеть не мог, когда халдеи торчат за спиной, заглядывая в тарелку через плечо. Окружающие это, конечно, знали.

Елизавета Карповна приподняла крышку суповницы и потянула носом.

– Твой любимый, гороховый, на копченых ребрышках, – сообщила она с таким видом, будто сама готовила. – Я к твоему приезду специально распорядилась.

– С сухариками? – уточнил олигарх, сделавшись на секунду похожим на ребенка, которым когда-то был.

– Конечно, – заверила супруга.

– Хорошо, г-м. – Поришайло пододвинул глубокую тарелку и потер руки. – А что на второе?

– Шницели с рисовым гарниром.

– Салат мне, пожалуйста, положи.

Пока чета Поришайло глотала тщательно пережеванную дорогими искусственными зубами пищу, в столовой воцарилась тишина, нарушаемая разве что звоном вилок о фарфор. Чтобы избавить уши от этих далеких от эстетики звуков, в ресторанах существуют музыканты. Поришайло привыкли обходиться без музыки. В тесном семейном кругу.

Первая фаза обеда прошла в почти полном молчании, если не считать коротких фраз Артема Павловича, просившего жену подать то или иное блюдо.

– Колбасок тех вот положи, Лиза, тебе удобнее дотянуться.

«Когда я ем, я глух и нем, гм», – любил повторять Артем Павлович, и свято придерживался этого правила. По-крайней мере, когда отведывал первое со вторым. Языки развязывались позже, за десертом. Когда пища переваривалась в желудке, Артем Павлович любил посудачить о том, о сем, с ленцой, неторопливо, не напрягаясь. Это вошло у него в привычку, такую же неизменную, как морские приливы или смена времен года.

– Замучил ты меня, Тема. То подай, это… – шутливым тоном пожаловалась Елизавета, задав тему для разговора. – Давно нам пора, все же, обзавестись стюардом.

– Это тот, гм, кто за спиной стоит и в затылок дышит? – брезгливо осведомился олигарх.

– Во всей Европе, в лучших домах положено, а тебе, видите ли, дышит, и не куда-нибудь, а в затылок, – улыбнулась Елизавета Карповна.

– Скромность надо иметь, – назидательно изрек Поришайло. – А то, понимаешь, гм, нахватались замашек от Рокфеллера… – В недрах Артема Павловича всегда дремал большевик, что впрочем, не мешало ему пользоваться лимузинами, в чем собственно, на его взгляд, и заключалась главная суть марксистско-ленинской диалектики.

– Скромность не противоречит хорошим манерам, Тема, – тем же тоном ответила жена. – И не надо путать социальную справедливость с принципами, которые даже советская конституция декларировала: от каждого по способностям, каждому по труду.

– Тут тебе карты в руки, – миролюбиво кивнул Поришайло. – Ты у меня профессор. Только мне и без твоего стюарда каждый день в затылок дышат.

– Налоговая? – насторожилась Елизавета Карповна.

– Народ, Лиза. Народ, г-гм.

– Как это?! – не поверила супруга, поскольку во взаимоотношениях Население – Власть, как правило, используется другая поза из арсенала изобретенной индусами Камасутры.

Олигарх откинулся в кресле и прикрыл глаза

– Вот, гм, Сурков, не к столу будет сказано, рассказывал мне как-то про Олейникова. Помнишь такого, гм?

Это который в горкоме партии проштрафился, когда ГКЧП[89] не так понял?

– Золотая у тебя, гм, голова, – похвалил жену Поришайло. – Идеальная память. Так вот. Пригласил этот Олейников Суркова в гости, на новоселье. Родни, говорит Сурков, понаехало, со всего, г-м, бывшего Союза.

– Олейниковы, если мне память не изменяет, из деревни?

– Не изменяет, – подтвердил олигарх. – Он из такой глуши, что и на карте с лупой не найдешь.

– Выходит, Олейников и Сурков поддерживают отношения?

– Выходит, гм. – Поришайло утвердительно кивнул. – После ГКЧП Олейникова из горкома перевели на завод. Сел в кресло заместителя директора по административно-хозяйственной части, значит. Понижение, г-м, конечно, но… сам, г-м, виноват. Нечего было самодеятельностью заниматься, при ГКЧП. А то, такого нагородил… Бульдозерами не разгребешь.

Далее, по словам Артема Павловича, встретивший с распростертыми объятиями обреченный на провал путч (что обречен, видели все, кроме него) Олейников принялся распродавать дорогостоящее оборудование гибнущего оборонного завода с таким энтузиазмом, словно хотел наверстать упущенное. Видимо, Олейников справедливо считал уникальные станки с ЧПУ[90] балластом, без которого вверенному ему заводу будет значительно проще подняться вверх в новой, рыночной атмосфере. Оперативники городского БХСС придерживались противоположного мнения. Сидеть бы ему на нарах, если бы не бывшие товарищи по партии, в большинстве перекочевавшие из горкома в городскую мэрию, как теплолюбивые перелетные птицы, который осенью летят на юг. Товарищи вызволили Олейникова из лап оперов, подобрав ему симпатичное местечко, связанное с борьбой за экологию.

– А заводы стоят… – уточнила Елизавета Карповна.

– Заводы стоят, – признал Поришайло. – А экология оздаравливается, гм. Понимать надо. И вот, выпили они, – продолжал Артем Павлович, возвращаясь к новоселью Олейникова, на которое был приглашен Сурков. – Крепко выпили, значит. Родня давай песни орать. Я же говорил, они все деревенские. Народ, значит, у нас певучий. М-да. А он: А ну, гм, цыц. Тихо! – я, говорит, гм, не могу, – Поришайло задрал указательный палец к потолку, – не имею, г-м, морального права, понимаешь ли, песни распевать, пока народ, г-м, в нищете прозябает. Пока пенсии задерживаются, пока ветераны и, понимаешь ли, инвалиды войны по мусорным бакам подъедаются!.. Не буду, говорит, петь, и точка! И вам, гм, не дам!

– Каков молодец, – откликнулась Елизавета Карповна. – А где он квартиру выхлопотал? Не в Дарнице, часом? В том доме шестнадцатиэтажном, в котором для горкома квота была?

Зачем ему, гм, Дарница?[91] – В историческом центре, на Ирининской. Двенадцать, понимаешь гм, комнат. В двух уровнях.

– Сосед почти, – сказала Елизавета Карповна.

Сосед, – признал Поришайло. – Еще ресторан открыл. «Чикаго». В столовой бывшей ВПШ.[92] На племянницу оформил, правда. Не густо, понимаешь, гм, конечно, но средства есть. А песен, гм, не поет. Потому как из старых кадров, Лиза. Которые понимают, что к чему. Когда петь, когда, гм, не стоит. И, где. Терпение-то у народа не резиновое. Таких, как Сурков с Олейниковым, на помойке не найти. Такие кадры партия десятилетиями, гм, выращивала. Уникальные, гм, кадры. Не то, что эти, новые. ВЫСКОЧКИ, БЛЯДЬ, ГМ. А ты, – добавил Поришайло и зевнул, – стюарды…

За столом повисло молчание. Елизавете Карповна надулась, поскольку терпеть не могла, когда в доме сквернословят.

– Как Украинские теперь? – наконец спросила Елизавета Карповна. – Подумать только, такое горе у Сергея и Лиды…

– Горе, – голосом автомата подтвердил Артем Павлович. Ему не нравилась эта тема. Он предпочитал держаться от нее подальше, как от расчихавшегося попутчика по трамваю во время пандемии гриппа. Упоминание случившейся в семье Сергея Михайловича трагедии пробудило предчувствие чего-то нехорошего, надвигающегося на самого олигарха со скоростью электропоезда на воздушной подушке, который, еще в Перестройку, он видел во время командировки в Японию.

– Не будем, Лиза, об этом, – попросил олигарх, и тут в столовой зазвонил телефон. Домашний номер Артема Павловича был известен весьма узкому кругу лиц, так что не возникало потребности в секретарше. Поришайло терпеть не мог, когда его беспокоят на дому, бывало, даже выключал в квартире мобильный, благодаря изобретению которого понятие Уединение кануло в прошлое.

Поскольку кухарку и телохранителей к аппарату не подпускали, трубку сняла лично Елизавета Карповна.

– Тема, – через полминуты позвала жена, прикрыв ладошкой микрофон, – тебя какая-то женщина спрашивает. Я скажу, чтобы через полчаса перезвонила?

– Какая женщина? – насторожился Поришайло.

– Мила Сергеевна, – сказала Елизавета, и по едва различимому сарказму Артем Павлович заключил, что женщины до конца остаются женщинами, вопреки жизненному опыту, уму и возрасту. – Это та, про которую ты и рассказывать мне не хочешь?

– Дай трубку, – сухо сказал Поришайло, и протянул руку. На смену предчувствиям пришла уверенность, но Артем Павлович еще не знал, насколько горька предназначенная ему пилюля.

* * *

Через полчаса Поришайло сидел за столом с видом каменщика, на которого обрушилась собственноручно положенная стена.

– Что, Тема?! – состояние мужа, естественно, не укрылось от жены. Они прожили бок о бок достаточно долго, чтобы не ловить и не угадывать, а просто чувствовать друг друга, причем чувствовать исключительно чутко. – Что она сказала?!

Это был хороший вопрос. Все самые худшие опасения Артема Павловича, возникшие после исчезновения госпожи Кларчук, оправдались с опустошительным размахом, будто ночной кошмар, вернувшийся утром, чтобы развернуться уже наяву: «Здравствуйте, уважаемый пользователь мозгов. Попробуем еще разок?»

Угодив в лапы врага, Мила Сергеевна заговорила, словно нацистский преступник на международном трибунале. А рассказать ей было о чем. Кто, как ни сам Артем Павлович посвятил ее во многие тайны, которым бы покоиться на морском дне, как сказочному джину из бутылки. Нельзя объять необъятное, а всю работу не переделать самому, так что без доверенных помощников, как без рук. Теперь настало время расплачиваться за это. Мила Сергеевна знала достаточно, чтобы при необходимости понаделать неприятностей, если воспользоваться информацией с умом. В том, что задача ей по плечу, Поришайло нисколько не сомневался.

«Вряд ли, гм, она пойдет с ней в прокуратуру или суд, – здраво рассудил Поришайло, и даже усмехнулся нелепости этой мысли. – Это у них, гм, на западе, где власть считается с общественным мнением, компромат может сработать, как хорошая бомба, от взрыва которой головы сыплются, словно желтые листья в ноябре. Сложившееся гражданское общество – самый действенный диклофос[93] для коррупционеров. – «Незыблемые гражданские устои, гм, демократические традиции и все такое прочее. Говно, гм…»

– Лиза? Коньячку мне плесни…

– Может, валидола, Тема?

– Ты что, г-м?! Плохо слышишь?!

В нашем Отечестве у компромата иная, нелегкая судьба, и рискнувшему пустить его в ход не следует забывать о том, что в вакууме кричать бесполезно, тут нет воздуха и полностью отсутствуют звуки. Непременным условием общественного резонанса выступает само общество, а когда его нет, то и говорить не о чем. А когда вместо понятия «народ» так и тянет употребить существительное «сброд», коррупционерам не о чем беспокоиться. Зерна компромата рискуют угодить в неблагоприятную почву, вроде той, что римляне оставили на месте разрушенного до основания Карфагена.[94]

«И в газету идти бес толку. – Артем Павлович разделался с первой рюмкой, по обыкновению закусив лимоном. – Все они сплошь карманные, и потом, их все равно никто не читает. Нечего там читать. И некому, г-гм».

А потому разрыв бомбы компромата в наших условиях не грозит обернуться лавиной самоубийств чиновников высокого ранга наподобие той, что была спровоцирована героем Алена Делона в фильме «Смерть негодяя»[95] всего-то серией скандальных публикаций в прессе. В наших условиях это, скорее, – буря в болоте, которая рискует привести разве что к перераспределению процентов между пайщиками, теснящимися в очереди у государственного пирога с разделочными ножами в руках. Кто-то потеряет место в очереди, кто-то его займет, ротация кадров, вот и все. В худшем случае, у некоторых бизнесов вместе с совладельцами поменяются крыши, из милицейских они станут эсбэушными, или наоборот. Впрочем, и это представлялось Поришайло немалым злом.

– Тема? Что же ты молчишь?!

Требования Бонифацкого, озвученные госпожой Кларчук, по мнению Артема Павловича были запредельными до бесстыдства, вроде тех, что довелось некогда в Компьенском лесу подписать поверженным немцам.[96] Мало того что Артему Павловичу предлагалось пожертвовать своими интересами в Пионерске, и еще кое-какими предприятиями, разбросанными по юго-восточному региону. Речь шла о потере контроля над банком «Неограниченный Кредит», его любимым детищем.

– У вас и так последними днями в банке от фискалов не продохнуть, – заявила Мила Сергеевна, – так не усугубляйте положения, Артем Павлович.

«Вот значит, чьи уши торчат из-за моих неприятностей», – от бессильной злобы Артем Павлович заскрипел зубами, будто больной, которого заели глисты. Следовало давно догадаться, что прессинг, которому подверглись коммерческие предприятия олигарха, организован с подачи Бонифацкого. Просто он поверить не мог, что у какого-то выскочки с полуострова – столь длинные руки.

«Кто же за тобой стоит, паразит?»

«По-крайней мере, г-м, я теперь знаю, откуда растут ноги…»

«Тема, ноги растут из задницы, г-м. Потому и воняют, б-дь».

– И, Артем Павлович, – Поришайло не думал, что госпожа Кларчук наслаждается доставшейся ролью. Она просто что-то отрабатывала. Скорее всего, жизнь. – Тут в Крыму задержан некий небезызвестный вам Андрей Бандура…

Артем Поришайло затаил дыхание.

– Скажи ему, – Бонифацкий подошел настолько близко, что почти дышал в трубку, – передай ему, что его дружек в это самое время пишет сочинение на тему «Чистосердечное признание иногда уменьшает срок».

«Чего, б-дь, срок? Пребывания в земле?», – думал, на своем конце провода Поришайло.

– Вы слышали, Артем Павлович?

– Да, Мила, гм, г-гм.

– У вас не очень-то много времени для раздумий.

«Ох, ты ж, б-дь, г-гм».

– Хорошо, Мила Сергеевна. Это все?

– Передай этому козлу, чтобы пошевеливался, – добавил кто-то неприятным лающим голосом. Видимо в комнате в далеком Крыму у Милы было как минимум двое собеседников. Если так можно выразиться.

– Вам советуют не тянуть, – перевела Мила дипломатично. В этом не было надобности. Поришайло разобрал фразу целиком и пошел такими пятнами, какие бывают только у пациентов инфекционной больницы.

– Я ему сутки, блядь, даю. И то, блядь, жирно для пендоса…

– Не откладывайте в долгий ящик, Артем Павлович. К завтрашнему утру вас просят определиться.

– Хорошо.

– И скажи заебышу, слышишь, чтобы больше, блядь, без таких загонов, с киллерами. Еще одного клоуна сюда зашлет, я ему заткну в жопу двустволку…

– И вот еще что, Артем Павлович. Мои патроны хотели бы знать, стоит ли нам ожидать прибытия группы поддержки, что ли, на выручку Андрею Бандуре. Мои патроны предостерегают вас от подобных неразумных шагов. Поверьте, это только все испортит.

– Еще раз такую х-ню отчебучит, недоносок, и я его на английский, б-дь на х… флаг порву.

– Если вы планируете нечто подобное, то, в качестве жеста доброй воли, и залога на будущее партнерство… Артем Павлович, вы меня слышите?

– Украинский мог послать, – поколебавшись, сказал олигарх.

– Мог, Артем Павлович? Или послал? Без вашего ведома?

– Собирался, – выдавил из себя Поришайло. – Сейчас у меня нет связи с Сергеем Михайловичем. У него… большое горе. Дочка с собой покончила. Выбросилась из окна.

В Крыму произошло замешательство. Мила Сергеевна переваривала услышанное.

– Что он, блядь, говорит? – поинтересовались откуда-то из глубины. У микрофонов, устанавливаемых в японские телефоны, превосходная чувствительность.

– Что ты блядь, молчишь?! – последнее, очевидно, относилось к Миле Сергеевне. Ей было несладко, но Артем Поришайло был не из жалостливых.

– Уточните, пожалуйста, информацию о людях Украинского в Крыму, – сказала Мила. У нее изменился голос, но она проехала мимо Светланы, распростертой на асфальте под домом на Березняках. Впрочем, что оставалось делать?

– Хорошо, – сказал Артем Павлович. – Атасов, Протасов и Армеец выехали в Крым на «Линкольне Таун Кар», государственные номера… предположительно вчера вечером…

– Сразу бы так, – сказала Мила, делая пометки в блокноте.

* * *

– Сдал, типа. – Атасов выпустил дым через ноздри и протолкнул сигарету через горлышко пластикой полулитровой бутылки, служившей ему импровизированной пепельницей. На дне бутылки плескалась вода, поэтому пластмасса не загоралась. – Сдал, сволочь.

Прослушивая телефонные переговоры олигарха, Атасов не выпускал сигареты изо рта. Чад плавал по кабине пикапа, ядовитый и плотный, как атмосфера на Венере. Из приспущенного окошка змеился дымок, наводя на мысли о разгорающемся пожаре. Случись у немногочисленных прохожих, огибавших припаркованный во дворе «пирожок» хотя бы толика гражданского долга, они бы позвонили «01». Но, прохожие только прибавляли шагу.

Так и не достроив коммунизм, мы теперь возводим капитализм, при котором человек человеку волк. Хоть в чем-то идеологи КПСС не врали. Общество получилось действительно волчьим, при этом – не хотелось бы обидеть желтоглазых зверей, таким вот сравнением.

Впрочем, дым и прохожие не существовали для Атасова. Жизнь сконцентрировалась в наушниках. Атасов превратился в слух, когда, после приличного перерыва олигарху позвонила женщина, чей голос показался ему смутно знакомым. Женщина представилась Милой Сергеевной, и тут до него дошло, что это загадочная приятельница Бандуры и не менее загадочная сотрудница Поришайло, которую он, Атасов, собственноручно сдал кризисному менеджеру из Крыма Лене Витрякову после того, как Бандура ее ограбил.

«Ну, надо же, снова жива», – потрясенно пробормотал Атасов, у которого сданная Витрякову чуть ли не как чемодан в камеру хранения приятельница Андрея Мила из-за целого водопада последовавших после этого событий вообще выскочила из головы. Хоть, безусловно, на каком-то подсознательном уровне он продолжал о ней помнить, просто пребывая в уверенности, что она либо лежит в земле, похороненная в одной из бесчисленных лесопосадок, попадающихся по дороге в Крым, либо ее на дне объедают рыбы.

«Как же тебя убить, короста?»

Вскоре Атасову стало ясно, что по части убийства он опоздал, а передав Витрякову – здорово просчитался. Угодив в руки крымским бандитам, госпожа Кларчук заговорила. Причем, первой же жертвой ее откровений стал не Артем Поришайло, а Андрей Бандура, посланный олигархом в Крым.

«Гребаный бумеранг», – присвистнул Атасов, потому что именно так и было.

Не успел Атасов понять, что случилось с Андреем и жив ли он вообще, Мила сказала, что жив, но ведь могла и соврать, а вмешиваться в их разговор с расспросами ему было, согласитесь, не с руки, как Артем Павлович сдал и отправившихся на полуостров бойцов, словно пенсионер – пустые бутылки из-под пива. Атасов выругался. Именно такой каверзы он и ожидал от Поришайло, затевая весь этот маскарад с телемонтером из компании «Европа – Саттелит – Сервис. Весь мир в ящике».

Настало самое время действовать. Беда заключалась в том, что Атасов не знал, на что решиться. Следовало выручать друзей, только вот каким образом? Хороший, типа, вопрос. Промаявшись минут десять в больших сомнениях, он перебрался на переднее сидение, запустил двигатель и отправился домой к Правилову.

Глава 13

В ГОСТЯХ У МЕРТВЕЦА

И четверти часа не прошло, как он уже стоял под дверью Олега Петровича, переминаясь с ноги на ногу. Парадное до такой степени провоняло кошачьими экскрементами, будто коты со всей округи специально приходили сюда, чтобы справить нужду. Лифт, как водится, не работал, потому как злоумышленники снова демонтировали электромотор. Третий за истекшее полугодие.

«Мотор от лифта, это еще цветочки», – думал Атасов, пока поднимался по широкой как Потемкинская лестнице. В его доме регулярным и опустошительным набегам охотников за алюминием подвергался подвал, где располагались водяные насосы. После визитов «металлистов» вода уходила из стояков, словно из арыков в Великую Засуху, а постояльцы вынуждены были таскать ее ведрами, как пожарные, у которых отказал брандспойт.

Атасов уже коснулся кнопки звонка, когда заметил узкую, буквально в полсантиметра щель, отделяющую дверное полотно от коробки. Он одернул руку, словно кнопка была под током. Присмотревшись внимательнее, убедился, что щель ему не привиделась, она не обман зрения и не следствие перекоса, случающегося сплошь и рядом, в особенности с новыми дверями. Дверь не была заперта.

«Город, не деревня, типа, – сказал себе Атасов, – где не принято пользоваться засовами. А Олег Петрович не похож на бабулю, страдающую выпадением памяти».

Себя Атасов в расчет не брал, у него-то был Гримо.

У Правилова же никого не было, насколько он знал. Вообще никого.

Прислушиваясь, Атасов отступил на шаг. Все было спокойно, в парадном – прямо-таки идеально тихо, стены сталинок ни в чем не уступают звукоизоляционным матам из Единой Европы, зато несравнимо прочнее. Ничего подозрительного вокруг кроме двери, которая Атасову категорически не понравилась. Это был тревожный знак. Перегнувшись через перила, Атасов посмотрел вниз. Лестница в парадном Олега Петровича образовывала глубокий колодец, гулкий, как Пятигорский Провал. Дно колодца тонуло в густой, словно солидол, тени. Где-то там, еще ниже дна, находились ведущие в подвал ступеньки. Звуки улицы с трудом проникали в парадное через добротные кирпичные стены, и смахивали на ропот далекого прибоя.

Набрав в легкие побольше воздуху, как профессиональный ныряльщик за жемчугом, Атасов правой достал АПС,[97] а левой тихонько толкнул дверь. Она легко подалась, он переступил порог и очутился в квартире.

Прихожая встретила Атасова спертым воздухом, характерным для помещения, не проветренного после хорошего перекура, случившегося, скорее всего накануне. Этот запах вызывает дрожь даже у заядлых курильщиков. А может, в первую очередь, у них. В коридоре стояли сумерки. Вообще, насколько мог судить Атасов, нигде по квартире не горел свет. Тишина довершала картину: «Хозяев нет, или хозяева крепко спят».

«Или, типа, убиты», – добавил от себя Атасов и на цыпочках двинулся на кухню. По пути он изо всех сил напрягал слух, но не улавливал ничего, кроме несмелого жужжания электросчетчика, этого сверчка современных квартир, тиканья часов из гостиной, показавшегося Атасову отвратительно громким, и хрипов из собственных легких, доведенных сигаретами до ручки.

Кухня освещалась скупыми лучами заходящего солнца. Окно выходило во двор, и деревья подступали к нему вплотную. Они пока еще стояли голыми, но усеянные готовыми распуститься почками ветви позволяли надеяться, что это временно. Атасов подумал, что стоит отодвинуть шпингалет и протянуть руку, как коснешься их шершавой, смолянистой поверхности.

Пол в кухне был подметен, а кастрюли, поварешки и никелированные лопатки из набора выстроились, словно солдаты на плацу. Раковина отливала металлом, как надраенная солдатская пряжка, а у плиты был такой вид, словно ею вообще ни разу не пользовались, после того, как она приехала из супермаркета.

«Так оно, вероятно, и есть. Шефу не проблема перекусить в кабаке. Вон их сколько развелось в последнее время. На радость санэпидемстанции и пожарным».

О присутствии человека говорила разве что полупустая бутылка «Смирнова» на кухонном столе, в компании перевернутого кверху дном стакана. Этот стакан здорово не понравился Атасову. Лучшего обелиска одиночеству не придумать. Когда начинаешь чокаться с бутылкой, то уже стоишь на тех рельсах, которые ведут в Ад.

Покачав головой, Атасов направился в гостиную, превращенную Правиловым в спортзал. Тиканье старинных настенных часов стало совершенно невыносимым, а сами они вязались с тренажерами, как солдат из «Звездных Войн» Лукаса со ступеньками Парфенона или вычурными коридорами Лувра. Тренажеры казались в темноте нагромождением рухнувших строительных лесов. Атасов не сразу разглядел подвешенный у стены борцовский манекен, а когда заметил, его от неожиданности бросило в пот.

«Вот, типа, черт, – пробормотал он, утирая испарину левой рукой. В первую секунду он принял манекен за повешенного. – Фу ты черт».

Кожа на голове манекена лопнула, обнажив ватин. Вышло похоже на оскал.

– Ну, живи, типа, сто лет, Олег Петрович, – произнес Атасов, толкая дверь кабинета. И остолбенел с раззявленным ртом, потому что сразу увидел Правилова и сначала просто не понял, в чем дело, а потом не поверил своим глазам.

* * *

Олег Правилов сидел в углу, всем корпусом откинувшись в широком кресле. Со своей позиции у двери Атасов мог различить разве что один неверный силуэт, очерченный лучами ущербного заката. Сначала Атасову показалось, что плечи Правилова отливают золотом, и он принял это за причудливую игру тени и света. Когда же его глаза немного освоились с царящим в комнате полумраком, Атасов сообразил, в чем дело, и прикрыл ладонью рот.

«Черт меня побери. Это же погоны. Золотые погоны офицерской парадки. Он надел китель… он вообще вырядился в парадную форму, которую все эти годы хранил в шкафу, перед тем как…»

Седая голова Олега Петровича так безвольно свешивалась на грудь, что у Атасова не осталось сомнений. Правилов был мертв. Мертвее мертвого, потому что ушел из жизни сам, по своей воле. Убил себя дважды, сначала отказался от этой жизни, а затем уже привел приговор в исполнение.

– Ах ты, черт, – одними губами вымолвил Атасов, и ему захотелось убраться куда подальше, в максимально удаленную точку земного шара. Но, он не мог себе позволить такую роскошь. Вместо того чтобы бежать без оглядки, как того требовало все его естество, Атасов на цыпочках двинулся к столу. Свет он зажигать не спешил, как будто боясь потревожить мертвеца, и в то же время не в силах отвести от него взгляда. Правилов был настолько неподвижен, что походил на жутковатый экслибрис из мрачного комикса. Даже воздух показался Атасову застывшим, как кусок поляризовавшегося плексигласа.

В метре от шефа, уже огибая стол, Атасов сообразил, что Олег Петрович надел не только парадку. Он надел все армейские награды, среди которых медали за выслугу лет составляли не больше трети.

«Это была последняя война, которую ты тоже проиграл, командир, – подумал Атасов. – Хоть, наверное, решил, что уходишь непобежденным, так?» Возникло сильное желание отдать честь шефу, но Атасов подумал, что это будет глупо. И шагнул вперед.

Как и предполагал Атасов, правая рука Олега Петровича свешивалась к полу, как плеть. Пистолет «Макарова», вывалившийся из мертвых пальцев, лежал на ковре, уткнувшись куцым носом в ножку письменного стола. Золоченый пояс туго перехватывал наглухо застегнутый китель, будто экватор земной шар.

«Видать, как ни сражался шеф с возрастом, а все равно раздобрел», – отметил Атасов машинально, и к горлу подступила тошнота. В голову непрошенной пришла дурацкая ассоциация. Атасов вспомнил тренировочный лагерь, картинка пришла из какого-то очень далекого лета, когда он еще был курсантом. И его терзал голод, порожденный двумя прямо противоположными явлениями, молодым здоровым организмом и ущербным курсантским пайком. Атасов, естественно, голодал не один, а с товарищами. Чтобы набить брюхо, будущие офицеры совершали ночные экспедиции по окрестным селам, которые по справедливости следовало бы назвать вылазками или даже набегами. Похищенные у крестьян куры и гуси, умерщвленные и приготовленные на костре в лесу, были существенным довеском к куцему рациону. Головы несчастных домашних птиц, перед тем, как их отделяли от тела, чтобы насадить тушку на вертел, выглядели так, как теперь выглядела голова Правилова, безвольно лежащая на подбородке.

Стол Олега Правилова был пуст, если не считать пачки мелованной писчей бумаги, сложенной в аккуратную стопку. Поперек нетронутого чернилами верхнего листа лежала золотистая автоматическая перьевая ручка, с виду японская, большая редкость по нынешним временам. Возможно, Правилов привез ее из Афганистана, когда она еще не была раритетом. В любом случае, ручка Олегу Петровичу не понадобилась, он ей не воспользовался, и так ничего и не написал. Хоть и хотел, вероятно.

Несколько правее этого монумента недосказанности, белого листа, который Олег Петрович не посчитал нужным или не нашел в себе силы заполнить ни единой строкой, лежала желтая видеокассета без коробки и наклеек. Она сразу привлекла внимание Атасова. Аккуратно ступая так, чтобы обойти большую темно-красную лужу у стола, в полутьме казавшуюся черной, Атасов взял кассету и попятился, спиной вернувшись в гостиную. Он хотел, было развернуться, но, что-то ему не позволило сделать этого. Притворив дверь, он вздохнул, с видимым облегчением.

Этажерка с видеодвойкой размещалась у самого окна. Атасов воткнул кассету в шахту, отметив про себя, что она нехарактерного для этого типа носителей информации желтого цвета, нажал клавишу «play», и присел рядышком на корточки. Ноги неприятно вибрировали. Было от чего.

«Твою, типа, мать…» — воскликнул Атасов через несколько минут, как только до него дошло, что теперь в его распоряжении бомба, способная разнести по ветру Артема Поришайло и всю его гребаную империю, вместе с банком, пускай и названным «вечным среди бренного». Атасов застыл перед телевизором, позабыв о жутком соседстве предыдущего владельца кассеты. С экрана на него смотрел Ледовой, лицо Виктора Ивановича исказила гримаса такой лютой ненависти, что по спине Атасова потек холодный пот, вопреки тому, что он понимал: авторитет уже год как покоится в могиле. Напоминающая по консистенции клей кровь вытекала из перекошенного рта Виктора Ивановича. Он пытался сплюнуть, но она висела на подбородке, словно жутковатая эспаньолка. «Сука», – напрягая последние силы, хрипел Ледовой, и все тянулся к кому-то, находящемуся вне ракурса объектива. Съемка, очевидно, велась скрытая, качество было не ахти каким, но Атасов был даже рад этому. Жизнь покидала Ледового, с синеющих губ срывались проклятия. Потом в панораме видоискателя появился квадратный седой затылок Правилова, но Виктор Иванович полз не к нему. «Сволота», – рычал Ледовой, в его перекошенном болью и ненавистью лице не осталось ничего человеческого. Тот, к кому авторитет обращался на последнем дыхании, очевидно попятился, описал полукруг и вышел на «свет Божий». Если этот свет и вправду создан Богом, что иногда вызывает определенные сомнения. Атасов тихо выматерился, узнав Артема Павловича Поришайло. В руках олигарха было охотничье ружье. Потом прогремел выстрел, поставивший последнюю точку.

«Вот значит, как Виктору Ивановичу довелось помереть». – Атасов с трудом разогнулся, полагая, что самое время уносить ноги. Досмотреть кассету он мог и у Армейца дома. Если бы только захотел.

Он еще только приходил в себя, когда входная дверь хлопнула, словно разорвавшаяся петарда. Атасов чуть не подпрыгнул от неожиданности и автоматически выдернул из розетки вилку телевизора. Экран погас. «Кассета! – охнул Атасов. – Этот хлопок не похож на сквозняк, значит, у Олега Правилова новые гости, которых он, вероятно, не звал, но эта кассета, мать вашу за ногу, стоит того, чтобы за нее побороться».

Он нажал клавишу «eject», но магнитофон, похоже, не спешил расставаться с добычей. Ему было все равно, кому достанется кассета, Атасову или новым гостям, ведь они вряд ли пришли с подарками, скорее – что-то забрать. Ну а что может быть ценнее судьбы целой финансовой империи, или, по-крайней мере, ее хозяина. Механизмы внутри магнитофона работали лениво, словно в замедленном кино, заставляя Атасова обливаться потом, бросая тревожные косяки в сторону коридора. В конце концов шахта выплюнула кассету, лязгнув, как артиллерийский затвор. Атасов спрятал ее за пазуху и припал на одно колено, выставив перед собой пистолет.

– Что это, б-дь, хрустнуло? – приглушенно спросили в прихожей.

– Я ни х-я не слышал.

– А что ты, б-дь, мог услышать, после того, как дверью на все парадное х-л?

– Я, думал, ты придержишь…

– Индюк, б-дь, тоже думал, мудила.

– Да ладно…

– В трамвае, б-дь, родился.

– Не звизди.

Пока Атасов ломал голову, каким образом вырваться из ловушки, желательно, не поднимая при этом шума, то есть без стрельбы или поножовщины, в прихожей раздался крик. Один из незнакомцев в темноте налетел на вешалку и едва не расстался с глазом.

– Б-дь! Я чуть иллюминатор не вышиб!

– Чуть не считается.

– Фонарик, б-дь, доставай.

До Атасова долетел легкий шорох одежды, видимо, владелец фонаря искал его по карманам, потом узкий и тусклый луч искусственного света проник из коридора в спортзал, трепетный, будто щупальце гигантской медузы, с которой можно встретиться, ныряя ночью в тропиках.

– Что, б-дь, за х-ня?! – враждебно поинтересовался тот из незваных гостей, что чуть не выколол глаз вешалкой. – Это, б-дь, что, по-твоему?

– Что, что?

– Это, б-дь, фонарь?!

– А что, похоже на фаллоимитатор?

– Ты, б-дь, у себя в жопе этим фонарем светить собираешься?!

– У тебя!

– Мудак, тебе, б-дь, рассказать, что такое фонарь?!

– Да отвянь ты! Зае-л! Какой был, такой и купил. В киоске, на вокзале!

– Батарейки, б-дь, ума не хватило проверить?!

– Как их, б-дь, проверишь днем?

– На голову тому барыге его одень.

– В следующий раз прихвачу прибор ночного видения.

– Следующего, б-дь, раза не будет, ниппель, если клиент нас застукает.

– Захекается стучать. Его в городе нет. Так Сурков сказал.

– Пусть Сурков, б-дь, у меня отсосет.

– Предложишь ему при встрече. Ладно, пошли.

– Куда ты, б-дь, прешься, там же кухня. Недоумок, бля!

Пока взломщики топтались в коридоре, припираясь, а луч фонаря без всякой цели метался по стенам, будто прожектор в цирке, Атасов змеей проскользнул обратно в кабинет и укрылся за книжным шкафом, слева от двери. Как он и предполагал, в гостиной, переоборудованной Правиловым в спортзал, незваные гости, присланные, как теперь выяснилось, Сурковым, напоролись на подвешенный к потолку манекен и едва не начали стрельбу.

– Б-дь, стреляй! – истошно завопил один из них, судя по голосу тот, что остался с глазом.

– Стой! Стой! Это же чучело, Ваня!

– Фух, блядь. Я чуть в штаны не насрал!

– Не ты один, – сказал тот, который по мысли партнера родился в общественном транспорте. Он осветил манекен фонариком. – Ни х… себе. Это ж спортзал…

– Да по х… мне, что это! Сюда подсвети. Где телевизор.

Насколько Атасов помнил, у телевизора, вилку которого он только что выдернул из сетевой розетки, располагалась небольшая стойка с кассетами. Просьба подсветить в этом направлении говорила о том, что гости явились за кассетой, которая лежала у него за пазухой. Дальнейшие события только укрепили Атасова в этой мысли. Из бывшей гостиной донесся грохот, с которым кассеты из этажерки очутились на полу.

– Опупел, б-дь?! – крикнул тот, что сохранил глаз. – Всех соседей на уши подымешь! Вызовет какой-нибудь гондон милицию…

– Слушай, не гони, – оправдывался рожденный в трамвае. – Если наш клиент, каратюга хренов, соседей своими макиварами не достал конкретно, то… б-дь, кажется батарейка села.

– Кажется, б-дь?

– Ну, села…

– Запасная, б-дь, есть?

– Ни х… нет.

– Тогда зажги, б-дь, свет.

– А соседи?

– По бую. Что ты, б-дь, предлагаешь? На ощупь, е… твою мать, эту фуфловую кассету искать.

– Может, все заберем?

– Пупок, б-дь, не развяжется? И потом, на х… тебе все, если Сурков четко и ясно сказал – взять, б-дь, одну, желтого цвета.

– Где тут свет включается?

– Х… его знает, где.

Батарейка окончательно издохла. Теперь бандиты орудовали в кромешной тьме. Они не отличались кошачьим зрением. Снова что-то упало. Атасов решил, что один из тренажеров. Послышался сдавленный стон.

– Колено…

– Да тише ты, б-дь, говорю! Козел безрогий! Калека.

Через мгновение вспыхнул свет, обыск продолжился с удвоенной энергией.

– Ни х-я нет!

– Угу, тут желтой кассеты нет. Давай в другую комнату.

Бандиты двинулись к кабинету. Атасов, за шкафом, затаил дыхание, сказав себе «НАЧАЛОСЬ».

* * *

– Блядь! – завопили они практически хором с порога. Вид мертвого хозяина, сгорбившегося за столом, произвел на них еще большее впечатление, чем на Атасова. Возможно оттого, что Атасов был один, и ему не для кого было орать, если не считать самого себя, а это совсем не так интересно.

– Он же застрелился, твою мать! Снес, б-дь, себе балду, на х…!

– А ты думал, он кимарит, да?!

– Ну и сука твой Сурков! Подставил по полной программе, гондон! Сказал, б-дь, хату обшманать, а тут жмур с дыркой в скворечнике. Парься теперь со жмуром!

– Сваливать надо, – предложил родившийся в трамвае. Пока на жопу приключения не заработали.

Атасов мысленно горячо поддержал это дельное со всех сторон предложение. У обоих взломщиков были пистолеты, устраивать пальбу не хотелось. Это так, мягко говоря.

Но, вместо того, чтобы рвануть наутек, незнакомцы вспомнили о долге перед Сурковым, который, по мысли Атасова, не стоил того чтобы умирать в этой квартире.

– Как не крути, Колян, а Сурков яйца оторвет, если мы без кассеты вернемся. Давай, вруби свет.

«Плохая мысль», – подумал Атасов, выставляя из-за шкафа вооруженную пистолетом Стечкина руку. Клацнул выключатель. Комнату залил яркий свет, Правилов не поскупился на люстру, и она вспыхнула маленьким искусственным солнцем из четырех стоваттных лампочек. Практически одновременно прогремел выстрел. Пуля ударила родившегося в трамвае незнакомца чуть выше солнечного сплетения, и он, охнув, вывалился из комнаты через дверь. Второй взломщик, проявив необыкновенную прыть, прыгнул под прикрытие стола, в полете ухитрившись дважды выстрелить в Атасова. Пули прошли так близко, что Атасов на мгновение замешкался, сообразив, что только по прихоти Провидения избежал смерти. Одна из пуль прошила окно и улетела в темнеющее небо. Рама треснула, часть осколков со звоном посыпалась наружу, во двор. Ствол «Стечкина» дернулся за взломщиком. Атасов раз за разом спускал курок, пули кромсали массивные ореховые ножки, уродовали толстую столешницу. Несколько угодило в стену, выкрашенную водоэмульсионной краской цвета беж. Одна поразила фотографию в рамке на стене, на которой Правилов в военной форме стоял с девчонкой лет десяти у какого-то воинского обелиска. В следующую секунду противник, в которого Атасов так и не попал, открыл ответный огонь из-под стола, метя по ногам. Оттолкнувшись от дубового табурета, Атасов высоко подпрыгнул, как крестьянская девушка в ночь на Ивана Купала, очутившись сначала в кресле, а затем на столе. «Чистое кенгуру, типа», – мелькнуло у него при этом. Едва его полиуретановые подошвы коснулись крепкой столешницы, Атасов трижды выстрелил прямо себе под ноги, рискуя раздробить собственные пальцы, а затем качнулся вперед, держа пистолет обеими руками, и рассчитывая увидеть распростертое на полу агонизирующее тело, из которого струйками брызжет кровь.

Вместо этой жестокой, но желанной картины он заглянул в вороненое дуло револьвера, в котором немедленно опознал «наган», табельное оружие офицерского корпуса российской императорской армии, за сотню лет пребывания в эксплуатации не утратившее способности убивать. Атасов замер, как солдат, наступивший на противопехотную мину, глядя в дуло «нагана», где было темно, как в погребе.

– Х… попал! – сообщил из-под стола взломщик, глядя на Атасова через прорезь в прицеле. Голос был визгливым, как стертые до металла тормозные колодки. Взломщик лежал навзничь, выставив перед собой руки с револьвером.

– Упс, – почти беззвучно прошептал Атасов.

Получи, б-дь, козел! – крикнул взломщик, и его указательный палец придушил спусковой крючок револьвера. Люди, побывавшие в смертельно опасных переплетах, знают, что такое феномен компрессии времени. Не в теории, естественно, на практике. Теоретически этого не знает никто. Возможно, явление объясняется малоизученными особенностями устройства человеческой психики, которые проявляются в стрессовых ситуациях, хотя сторонники теории червячных дыр в пространстве[98] придерживаются иного мнения, утверждая, что минуты порой действительно становятся резиновыми, если вы готовы очутиться в какой-то иной, параллельной реальности. В мире мертвых, например, куда для вас, простите, уже приоткрылась дверь, причем сделали это – НЕ ВЫ. Так это или нет, но Атасов, окаменевший на столе, будто стриптизерша из притона после прихода полиции нравов, которой не заплатили откупные, стал свидетелем медленного движения ударника, занимающего исходную позицию перед выстрелом под воздействием нажатого курка. Одновременно, точно также неторопливо, как в кошмарном сне, провернулся барабан, пока револьверный патрон в гнезде не занял исходное положение для полета, задницей к бойку, носом – к стволу и, соответственно, Атасову. Эта маленькая рокировка, быть может, длившаяся от силы мгновение, показалась Атасову Вечностью, той самой, в которую он рисковал отправиться в любую секунду. Потом ударник двинулся в обратном направлении, к казенной части, и поразил капсуль патрона. Атасов решил, что вот-вот увидит пулю, которая так же не спеша, покинет ствол «нагана» и, лениво вращаясь, полетит ему прямо в лоб, чтобы разнести голову на куски. Однако, выстрела не последовало. Вместо него раздался металлический щелчок, с каким один кусок высококачественного металла дал другому тумака.

– Осечка, б-дь! – с досадой в голосе выкрикнул взломщик. Все встало на вои места, время отправилось по расписанию, как поезд метро, придержанный в тоннеле диспетчером, и Атасов, которому сверху было лучше видно, разглядел, что барабан нагана пуст, как кошелек пенсионера в Украине. Точнее, из него вылетели все пули, оставив в отверстиях стреляные гильзы. Чтобы возобновить стрельбу, их еще следовало выколупать при помощи шомпола, это ахиллесова пята «наганов», омрачающая их высокую надежность.

– Патроны кончились, придурок, – поправил Атасов, собираясь отправить в лучший мир его обладателя. – Надо было считать.

– Погоди, б-дь! – крикнул распростертый на полу взломщик. – Погоди, б-дь, слышишь?!

– Не вижу причин ждать, – холодно ответил Атасов.

– Погоди! Ты, б-дь, кто вообще такой?!

– Дед Пихто, – сказал Атасов, – друг семьи, типа. – И, добавил автоматически: – А ты, б-дь, кто?

– Колян… – бандит выдохнул воздух, который, очевидно, задержался в легких. – Ты что тут делаешь?

– В гости зашел. А ты?

– И я – в гости. Слушай, может, разбежимся?

– Обязательно разбежимся, – пообещал Атасов. – Не скажу, Колян, что было приятно познакомиться… в общем, бывай, типа. – С этими словами он нажал на курок. «Стечкин» выплюнул пулю, и она поразила паркет в миллиметре от уха Коляна. Затвор клацнул и отскочил назад до упора, оголив дымящийся ствол. Патроны в обойме закончились.

– Я промазал! – потрясенно сказал Атасов.

– Ах ты гондон! – сказал Колян, судорожно глотая воздух.

– Что есть, то есть, типа, – согласился Атасов, и прыгнул вниз, рассчитывая приземлиться ногами на голову собеседнику. Такие приемчики показывал в свое время киногерой начала семидесятых Брюс Ли. Правда, Брюсу они удавались лучше, поскольку он гораздо больше времени уделял тренировкам. Пока Атасов солдатиком летел к земле, Колян в очередной раз продемонстрировал быстроту реакции, откатившись в сторону. Не успел Атасов приземлиться на пол, при этом дрогнули стены, а у соседей этажом ниже, возможно посыпалась штукатурка с потолка, как получил удар подъемом ноги по щиколотке и, скрипя зубами от боли, рухнул на четвереньки.

Пошел на х… сука! – завопил Колян, лягнув Атасова в беззащитный борт двумя ногами, как жеребец на ипподроме. Чувствуя, как печень врезалась в легкое и сдвинула его, Атасов повалился на бок, моля Бога, чтобы не потерять сознания. При падении он зацепил стул, на котором восседал Правилов, совершенно безучастный к разыгравшемуся у его яловых офицерских сапог сражению. Это была первая битва, в которую он не ввязался. Стул громко заскрипел, тело Олега Петровича накренилось и рухнуло на пол вместе со стулом, будто поверженная вандалами[99] статуя римского императора. В прыжке вскочив на ноги, Колян ударил копошащегося на полу Атасова кроссовкой по ребрам, заставив извиваться в чем-то холодном и липком словно клейстер.

«Черт! – мелькнуло у Атасова, – это же кровь, которая вытекла из головы Правилова…»

– Гондон, б-дь, драный! – вопил Колян, награждая Атасова новыми тумаками, причем каждый последующий казался увесистее предыдущего. – Получи, сука!

Атасов задыхался, из носа хлынула кровь, перед глазами плыли круги. Он перевернулся на спину, попытавшись подсечь Коляна левой ногой, но тот был быстрее и моложе. Парировав выпад, Колян врезал противнику по щиколотке.

– Ух, – выдохнул Атасов, подозревая открытый перелом. Драка превратилась в избиение, и теперь не могла продолжаться долго. Атасов это понимал, вероятно, еще лучше Коляна. Очередной свирепый пинок буквально швырнул его на Правилова. Перепачканные кровью пальцы нащупали холодный металл пистолета, выпавшего из руки Правилова. Обойма ПМ снаряжается девятью патронами калибра девять миллиметров. Чтобы застрелиться, достаточно одного, если, конечно, у вас серьезные намерения.

Атасов выстрелил, когда Колян замахивался для нового удара, напоминая пенальтиста, собравшегося поставить точку в затянувшемся футбольном матче.

– Нет! – крикнул Колян, и его крик потонул в грохоте выстрела. Привстав на одно колено, как бегун на старте, Атасов еще дважды спустил курок, отправив Коляна в забег, из которого обыкновенно не возвращаются. Он был готов расстрелять в подергивающееся тело всю обойму, уж очень хотелось делать это снова и снова.

Прошло, пожалуй, минут пять, прежде чем Атасов частично пришел в себя. Слишком мало, после пережитого потрясения, и гораздо больше, чем он мог себе позволить. Во дворе кричало несколько голосов, мужских и женских, возможно, их было гораздо больше. В голове ухало, Атасов сумел разобрать только глагол «стреляют» и существительное «милиция». Большего, впрочем, не требовалось. С большим трудом ему удалось подняться на ноги. «Ребра мне сломал, сволочь», – предположил Атасов, выглядывая в окно, из рамы которого, как зубы дракона, торчали во все стороны осколки. Во дворе накопилось с десяток зевак. Они ожидали прибытия милиции, как закоренелые театралы дожидаются появления на сцене «звезды номер один», «гвоздя программы», «прима-балерины» или еще кого-нибудь, в этом роде.

Атасов отшатнулся в глубь кабинета, скользнул взглядом по распростертому телу Правилова. Мелькнула мысль, что еще хватит времени инсценировать перестрелку между Правиловым и незваными визитерами, пожертвовав для этого «Стечкиным». Вложить АПС в окоченевшую ладонь Правилова, чтобы выкроить хотя бы толику времени. Сбить со следа милицейскую группу захвата, должно сработать, до прибытия экспертов, которые, конечно, рано или поздно сообразят, что к чему. Скорее рано, но и эта жалкая проволочка вполне могла помочь Атасову уйти. Выбраться из дома. Выскользнуть относительно сухим из воды. Атасов, в нерешительности, обернулся к поверженному Олегу Петровичу, и понял, что не станет этого делать, даже если ему придется в самом скором времени заплатить за свою меркантильность высокую цену. Потому что у него просто не поднимется рука. Во дворе снова завопили «Милиция!», гораздо смелее, чем прежде. Видимо, она, наконец, прибыла. В подтверждение этой догадке снизу взвыла милицейская сирена. Не требовались способности Пуаро,[100] чтобы сообразить: отсчет времени пошел на секунды. Атасов снова обернулся к Правилову. Лучи заката отражались в орденах на груди покойника, ветер врывался в комнату через выбитое стекло и теребил портьеру, как приспущенный флаг.

– Прощай, Олег Петрович, – сказал Атасов, вытянулся во фронт и, как мог, щелкнул каблуками. Вероятно, со стороны сцена отдавала дешевым позерством, но у Атасова было другое мнение. Теперь он был уверен, что обязан поступить именно так.

– Где стреляли? – спросил с улицы откровенно милицейский голос.

– Вон в той квартире, на третьем этаже! – завизжала в ответ какая-то женщина. Атасов, которому ее визг придал ускорение, поспешил из квартиры, с кассетой в левой руке, и разряженным пистолетом Стечкина в правой, хромая на одну ногу, и проклиная в душе все на этом гребаном свете.

* * *

Парадное оставалось свободным, когда Атасов летел по ступенькам вниз, рискуя покатиться и свернуть шею, что было весьма вероятно, принимая во внимание его темп и изувеченную щиколотку. В чем Атасов не сомневался, так это в том, что за половиной дверей затаились бдительные соседи, прильнувшие к «глазкам», как капитаны подводных лодок к перископам.

«Ох, и не завидую я «Европе Саттелит Сервис», – злорадствовал Атасов на ходу, справедливо предположив, что львиная доля наблюдателей запомнит жирную надпись на его удаляющейся спине.

Он уже одолел последний пролет, когда со стороны парадной двери загремели подкованные подошвы тяжелых милицейских полусапог. Атасов перепрыгнул через перила, на лету закусив воротник рубахи, чтобы не заорать при приземлении. Боль, ожидавшая его внизу, при контакте с полом, действительно превзошла ожидания. В подвал он вкатился кубарем через низкий дверной проем, который располагался сразу за забранной сеткой-рабицей шахтой лифта. Здесь Атасов на секунду остановился, сражаясь с приступами тошнотворной боли и прислушиваясь одновременно. Судя по дружному топоту, наряд милиционеров рванул на третий этаж, в квартиру Правилова, будто был группой солдат Егорова и Кантария, а она – куполом злосчастного Рейхстага.[101] Это означало для Атасова хорошую фору. «Пока они высадят бронедверь, которую я не поленился прихлопнуть, – думал Атасов, хромая углубляясь в подвал, – пока разглядят трупы, пока сообразят, что птичка упорхнула, если сообразят, кстати, пройдет минут десять – пятнадцать. Это – как минимум». И, тем не менее, он не собирался расхолаживаться.

Потолок в подвале оказался таким низким, что пришлось пригнуть голову, чтобы не врезаться в бетон макушкой. Вдоль стен тянулись разнокалиберные трубы, некоторые были укутаны в стекловату, висевшую грязными рваными космами. «Коты когти точили», – догадался Атасов, двигаясь по полутемному коридору на ощупь и ежеминутно рискуя раскроить череп о какой-нибудь предательский вентиль. Вокруг воняло мочой, это был запах номер один, не самый приятный для ноздрей. Высокая влажность и тепло наводили на мысли об экваториальном лесу из школьного учебника географии. Скудный свет просачивался в подвал через окошки, напоминающие бойницы средневекового замка.

«Пора выбираться из катакомб», – сказал себе Атасов. Но, это оказалось непросто.

Выходы на поверхность, то есть в следующие два подъезда дома Олега Правилова оказались преграждены прочными стальными решетками, в палец толщиной, причем Атасов не разглядел замков, – выходы были просто заварены при помощи электросварки. «Простота, сестра таланта, – хмыкнул Атасов, возблагодарив Бога за то, что на парадном Олега Правилова у сварщиков ЖЭКа, очевидно, закончились электроды. Или наступил обеденный перерыв, с которого они уже не вернулись, как корабли, ушедшие в море навсегда. – Люди гибнут за металл», – пробормотал Атасов, продолжая путь.

Есть, типа, – сказал он через несколько минут. Перед ним был выход из катакомб. Старая дверь была сорвана с петель и валялась, как крыло сбитого самолета. Эта часть помещения пестрела следами пребывания бомжей. Атасов разглядел несколько матрацев и драный полушубок на змеевике отопления. За образованным канализационным коллектором углом стоял кверху дном застеленный пожелтевшими газетами «Киев на ладонях»[102] пустой овощной ящик, на нем красовались две вскрытые банки из-под тушенки, переделанные в кружки, и крышка леденцов «Кэтти-Бос», наполненная окурками до краев.

«Главное, чтобы дом со всех сторон не обложили», – подумал Атасов, прислушиваясь. Это была скверная мысль, но лучше заранее прикинуть все варианты развития событий, чем дожидаться, пока они застанут тебя врасплох. Атасов осторожно выглянул на лестницу. Пока там было тихо.

«С Богом».

Пожелав себе удачи, он сделал несколько осторожных шагов, зная, что с поврежденной ногой далеко не убежит, и если дело дойдет до этого, то наверняка станет «трубой». Не успел Атасов преодолеть и половины расстояния до шахты лифта, как у парадного раздался топот как минимум нескольких пар ног. Атасов, как мог быстро, метнулся обратно, в укрытие, припадая на ушибленную ногу.

«Влип, типа, – констатировал Атасов, отступая по темному проходу. – Окружили таки, сволочи. Надо же, типа, какая оперативность. Кто бы мог подумать».

– Тут дверь в подвал есть? – спросил с лестницы голос, в котором без труда угадывались командирские нотки.

– Так точно.

– Обыскать.

«Вот, типа, спасибо! – думал Атасов, пятясь вдоль канализационной трубы. – Что мне теперь делать? Отстреливаться, как защитнику Брестской крепости, которому наверняка не поставят монумент? Так ведь, и не из чего, «Стечкин» пустой…»

Решение пришло неожиданно, небесспорное, конечно, но других у Атасова не было.

Отбросив колебания (лучше хотя бы что-то делать, чем стоять, как быку на бойне), Атасов сунул АПС за трубу, в самом грязном углу, какой только сумел отыскать. За пистолетом отправилась кассета, за кассетой куртка с логотипом фирмы «Европа Саттелит Сервис», за курткой брюки. Избавившись таким образом от компромата, Атасов тщательно стер кровь с ладоней, сбросил ботинки, влез в дырявые спортивные штаны, которые подобрал с пола, накинул тулуп на голое тело, и улегся на один из матрацев. Большего, пожалуй, и не требовалось. Недавняя потасовка придала ему соответствующий вид лучше самого опытного гримера из Голливуда. Свернувшись калачиком, он принялся ждать.

* * *

– А ну, встать! – орали на него через пять минут.

Хлопцы, в-вы шо? – заикался Атасов, демонстрируя пустые ладони фонарю, который держал в руке один из милиционеров, при этом близоруко щурясь, будто крот. – Хлопцы, вы шо? Вы шо? – испуг особенно удался ему. Его не очень сложно сыграть, когда в вас целятся сразу из нескольких автоматов АКС-у.[103]

– Давай, вставай!

Атасов поднялся, шатаясь, и растирая затекшие ноги.

– Хлопцы, вы шо?

– Стоять, говорю. Ты что, бомж?

– Я ничего не сделал.

– Документы есть?

– Хлопцы, какие документы?

– Степа, обыщи его.

– Руки за голову, лицом к стене.

Атасов беспрекословно подчинился.

– Хлопцы, вы шо?

Его довольно халатно похлопали по бедрам и ногам. Что неудивительно. Вероятно, он вызывал некоторую гадливость.

«Я бы и сам с большим удовольствием и усердием шмонал, к примеру, манекенщиц. Или поп-звезду какую… за попу».

– Воняет от него, как от козла, – брезгливо сообщил Степа. – Еще блох подхвачу. Или вшей….

– Или, б-дь, вообще заразу какую, лишай там…

– Та я незаразный, хлопцы…

– Не заразный, говоришь? А что это у тебя на руках? Кровь?

– А?

– А ну, грабли обратно сюда? Это у тебя чего, кровь?

– Ага, – согласился Атасов, глупо улыбаясь избитым лицом, и проклиная в душе милиционера, оказавшегося столь зорким.

– Смотри, Петро, у него и морда вся расквашенная. Кто это тебя так, дружки?

Атасов замотал головой, радуясь, что речь зашла о дружках, следовательно, еще не все потеряно.

– Ребята…

– Какие ребята?

– А, – Атасов безнадежно махнул рукой, – соседские. Школьники.

– М-да, – протянул один из милиционеров. – Молодое поколение.

– Сам виноват, – сказал второй. – Еще, б-дь, радуйся, что мало дали. Ну что, дядя, поедешь с нами?

– Так я ж ничего не сделал, – завел старую шарманку Атасов.

– Так уж и ничего?

– Что у вас тут? – к двум милиционерам присоединился третий. Все были в беретах цвета перезрелой малины, защитного цвета форме и бронежилетах.

– Да вот, бомжа нашли. Забирать?

Изобразив самый невинный вид, на какой он только оказался способен, Атасов переминался с ноги на ногу.

– На х… он сдался?

– Тогда куда его?

– А, пускай валит отсюда.

– Слышал, дядя? Вали давай, в темпе вальса.

В углу лежала авоська с пустыми бутылками, которую Атасову припекло прихватить.

– Можно я возьму? – попросил он, протягивая руку к авоське. – Это мое.

– Забирай и вали, дядя. И, чтобы духу твоего тут не было! Просек?!

– А куда ж мне идти, хлопцы? – набрался наглости Атасов.

– А куда, б-дь, хочешь, – бросил омоновец, который очевидно был за старшего. – Давай, вали рогом.

– И пить, кстати, бросай, дядя. Вон, хату уже пропил, – добавил более молодой.

«Что мне не требуется подделывать, так это мешки под глазами и синий нос», – отметил Атасов не без гордости, но с оттенком грусти. И вспомнил свой голубой берет, который он когда-то носил, и который в те далекие времена котировался неизмеримо выше крапового. Если краповый тогда уже изобрели… Последнее, кстати, вызывало определенные сомнения.

Прихрамывая, он вышел из парадного в сопровождении милиционеров, насчитав во дворе два серо-синих милицейских «уазика», три джипа «Тойота» и «Волгу» с номерами КИМ. У машин сновали милиционеры. Атасов отошел от подъезда метров на десять, мелодично позвякивая бутылками, когда во двор въехала темно-зеленая труповозка на базе грузопассажирского микроавтобуса «УАЗ».

Он завернул за угол и осмотрелся. Пирожок фирмы «Европа Саттелит Сервис» преспокойно стоял на тротуаре. Атасов медленно проплыл мимо, пока не очутился в соседнем дворе. Машина была вне досягаемости, ключи он оставил в куртке, куртку в подвале за трубой. Вместе с кассетой.

Продолжая позвякивать бутылками, Атасов побрел вдоль Воздухофлотского проспекта вниз, к проспекту Победы, не привлекая внимания прохожих, которые уже успели привыкнуть к бомжам, как неизменному атрибуту современной капиталистической действительности. Атасов не знал, как насчет проспекта Победы, но готов был поручиться за то, что ни в 1944 году, когда шоссе Героев Стратосферы переименовывали в Воздухофлотское, ни, тем более в 1963-м, года слово шоссе заменили словом проспект, никаких бомжей, на которых смотрят сквозь пальцы, в Киеве не было. Зато в стране был многочисленный воздушный флот.

Глава 14

«ЖАРКИЙ» ПОЛДЕНЬ В КРЫМУ

Весна в Крыму наступает быстро, как какая-нибудь кочевая орда, словно конная армия скифов, сарматов или монголов, устремившихся в опустошительный рейд налегке по тылам неповоротливого противника. Крымская весна как волна, накатывает, и с шипением отступает. Не успеешь ей как следует насладиться, а южные ветры уже несут жаркое дыхание средиземноморских просторов. На крыльях этих ветров приходит долгое крымское лето. Море окрашивается лазурью и становится теплым, как парное молоко. Еще недавно пустынные пляжи усеивают шезлонги и надувные матрасы, сосновые топчаны, а то и обыкновенные вафельные полотенца, небрежно брошенные на гальку. А поверх всех этих, чрезвычайно полезных на курорте предметов – говеющие под солнцем тела. Сотни тел, тысячи. Они густо покрывают берега, напоминая издали стадо морских слонов на лежбище. Их больше, чем пингвинов в Антарктиде, и чтобы протолкнуться к воде, надо основательно расстараться. Это не легче, чем втиснуться в переполненный вагон метро в час пик. Многоголосый гомон толпы поднимется к горам, достигает крон реликтовых сосен и буков, и рассыпается где-то там, в сумрачной тени среди зарослей плюща и жасмина.

– А припекает, в натуре, конкретно, – сказал Протасов, смахивая пот со лба. Бортовые часы показывали без четверти полдень.

– Со-солнце в зените, что ты хочешь? – пробормотал из-за руля Армеец.

– Март на дворе! – возразил Протасов. Вопреки ранней весне солнце жалило немилосердно. Эдик пожал плечами:

– Мы в К-крыму, дружище.

– Ну и фиг с того?! Крым, по-твоему, что, в Африке?

– Про по-потепление климата с-слыхал? В ми-мировом масштабе? Вот, ре-результаты на лицо.

– Не знаю я, блин, никакого гребаного потепления! – Протасов распахнул бардачок. – Е-мое, пацаны?! Где мои капли, в натуре? Вовчик?! Ты, блин, закрысил?

– Я не брал, зема, – немедленно открестился Волына. – По-любому. Чтоб я сдох.

– Сдохнешь, – пообещал Протасов, потроша отделение для перчаток. – Ох, парилка. Долбанная на хрен жарища! Эдик, блин?! Ну, какого буя, в натуре, ты тачку без кондиционера взял?

– В Крыму природа у-у-уникальная, – тоном учителя сказал Армеец, пропуская упреки мимо ушей.

– Что ты мне баки заливаешь природой своей фиговой? – отмахнулся Валерий, и, согнувшись в три погибели, полез под сидение.

– Не достаю ни хрена! – пропыхтел Протасов через минуту. – Вовчик, а ну, сзади пошарь.

– Я шарю, зема.

– Да ни хрена ты не шаришь, мудозвон!

– Так что там с природой, Эдик? – спросил Протасов, занимавший место позади водителя. – Отчего это она в Крыму уникальная?

– Г-главная гряда Крымских г-гор, – начал Армеец, – как щит прикрывает п-побережье с севера. И хо-хотя полуостров располагается на полпути, образно говоря, ме-между Северным полюсом и э-экватором, его по-почвенно-климатические условия б-близки средиземноморским. То есть, с-субтропическим.

– Грамотный ты, штрих. – Протасов покончил с поисками, не добившись желаемых результатов. – Умный, блин, до жути. Красиво мозги компостируешь. А, Вован? Складно пацан тралялякает, в натуре?

– По-любому. Чистый профессор.

– Во-во, Склифосовский.

– Такому сказочнику на тюрьме лафа. По-любому. Всех делов: знай, письма на волю всему кагалу строчи, и будешь жить, как у Бога за пазухой.

– Однозначно. Под трафарет, блин.

– Ти-типун тебе на язык. – Сняв правую руку с баранки, Эдик покрутил у виска. – Кретин. Даже два кретина. Это по вам тюрьма плачет.

– Я в тюрьму не хочу, – отмахнулся Протасов. – Я там никого не знаю.

– Раньше так про армию шутили, – заметил Планшетов.

– А какая разница? – удивился Валерий. – Принципиальная, а? На зоне колючка. И в армии колючка. В армии жрачка фуфло. И на тюрьме баланда. Там шконки и там. Даром что койками называются. Там раз, два и в рожу. И там, значит, похоже.

– Ва-валерка с-стихами заговорил!

– А ты думал, е-мое!

– П-поэт.

– Такому поэту – говна карету, – сказал Вовчик. Протасов заиграл желваками.

– В тюрьме все-таки, хуже, – подумав, возразил Планшетов.

– Кому как, – сказал Протасов, решив поквитаться с Волыной позднее. – Помнишь, Эдик, своего соседа?

– Какого со-соседа?

– Дядю Гришу.

– Из П-припяти?

– Из Сан Тропе, умник.

– Это, который троих со-собутыльников вилкой за-заколол?

– Точно. Зимой. Как сейчас помню.

– Что за страшилка? – оживился Планшетов.

– Конкретная. Случай из жизни, – Протасов выдержал многозначительную паузу и только потом начал:

– Захожу я как-то перед занятиями к этому доходяге, – он добродушно толкнул Армейца в плечо, – в шестом, кажись, классе это было. Или в седьмом…

– Чтоб он школу не прогуливал, зема?

– Чтобы его по дороге ветром не унесло. В Беловежскую Пущу. Подхожу, значит, к подъезду… Гляжу – е-мое! Ментов – как грязи. Народу набежало – харкнуть некуда. Лягавые мечутся, звездами отсвечивают. А у Эдика под парадным – три жмура лежат.

– Эдик замочил? – не удержался Планшетов.

– Не перебивай старших, – строго сказал Протасов. – Троим, значит, уже ни хрена не надо, а четвертого менты в воронок суют. Синего, до потери пульса.

– Это и был м-мой со-сосед дядя Гриша, – пояснил Эдик как ни в чем не бывало. – Не-неплохой, между прочим, м-мужик. Ти-тихий.

– Ага, – подтвердил Протасов, – когда трезвый, в натуре. А как на грудь возьмет – огонь. Смерть мухам. Тушите свет, короче говоря.

– Он хотел з-завязать, – вступился за далекого дядю Гришу Армеец.

– А до завязки он разов пять на зону ходил. Если, бляха-муха, не семь.

– Он хо-хотел, – повторил Эдик. – В П-припять из Чернигова пе-перебрался. В столярке пристроился. Но его все равно нашли.

– Кто?

– С-старые дружки.

– Ага. Коллеги, блин, по работе. Вычислили, блин, и в гости, за отступными. Завалились к нему втроем…

– С-сначала они ми-мирно беседовали…

– Ага, блин. Спиртяки конкретно натренькались. Под завязку. Ну, и зацепились, по пьяни. А как до рук дошло, так дядя Гриша за заточку. И понеслась.

– Он их заточенной ло-ложкой зарезал.

– Троих кончил, как детей малых. Вытянул из парадного, в сугроб уложил. И обратно на кухню бухать.

– У-утром его, естественно, забрали, – добавил Армеец, – навсегда.

– Точно. С концами. И, пацаны, никто не прослезился. Однозначно вам говорю.

– Тю, блин, – фыркнул Волына презрительно. – Выколупал, ты, зема, мировой рекорд. Три трупака по пьяному делу.

– Ма-ма-мало?

– По-любому, Эдик. Вот был у нас в Цюрюпинске цирк. Жили у нас два брата. Такие кабаны, – Волына замешкался, подыскивая нечто стоящее для сравнения, – такие лоси здоровые… В общем, Валерке срать и срать.

– Это мне? – прищурился Протасов.

– По-любому, зема. Ты б им от силы в пуп дышал. Позвали тех братков как-то на свадьбу. В соседнее село.

– Ах, на свадьбу, – пробормотал Планшетов с пониманием, отражающим определенный жизненный опыт. По части свадеб.

И тут Эдик что есть силы нажал на педаль тормоза.

«Держитесь!», – хотел крикнуть он, но не успел. Душераздирающее сопрано в исполнении намертво заблокированных колес оборвалось сочным металлическим лязгом.

Е-мое! – завопил Протасов в полете к лобовому стеклу. Волына хрюкнул, тараня грудью переднее кресло, как единорог[104] ворота осажденного замка. Спинка лопнула под его весом, многократно перемноженным ускорением, но и сама не осталась в долгу, выбив плечо Вовчика из суставной сумки. Волына до крови прикусил язык, а история захватывающих похождений братков-богатырей на свадьбе так и осталась недосказанной и нам остается разве что предположить, что они там всех поголовно перебили.

Планшетова швырнуло в спину Армейцу, словно катапультирующегося военного пилота об фонарь, и только послужившее прокладкой сидение спасло Эдику позвоночник. Но и через спинку он ощутил колени Планшетова, показавшиеся ему бивнями взбесившегося африканского слона.

– Ух! – выдохнул Эдик. Ремни безопасности, которыми он, единственным в салоне, не пренебрег, сдавили грудную клетку клещами. Эдик повис в их синтетических объятиях, как обезьяна, которую душит анаконда. Отчаянным махом руки, больше рефлекторным, нежели осознанным, Армеец провернул рулевое колесо. Нос «Линкольна» отклонился к обочине, машину занесло, удар вышел по касательной. Затрещал, деформируясь, металл, посыпались стекла и «Линкольн» замер, борт в борт с перегородившим дорогу тяжелым грузовиком. За кормой грузовика висел прицеп. Среагируй Эдик на полсекунды позже, и массивная стальная сцепка прошлась бы по салону, как плуг по гнезду полевки. И никто бы, наверняка, не уцелел.

* * *

Охранник при входе в парадное Поришайло хотел подмигнуть Атасову, как старинному приятелю, уже подался из-за своей кабинки навстречу и обомлел, разглядев его причудливую одежду.

– А я уже думал, ты заболтил… – еще машинально проговорил он, потому что эти слова выпорхнули до того, как он сообразил, с монтером что-то не так. И, это еще мягко сказано…

– Заболтишь тут… – голосом третьеклассника-ябеды, которого однокашники только что на совесть отделали в туалете, сообщил Атасов. От видавшего виды бушлата он избавился у подъезда, швырнув полное блох рубище в цветочные грядки под окнами фешенебельных квартир, оставшись в одних спортивных штанах. В центр города с Воздухофлотского он добирался трамваем, а затем шел пешком и, если в раскачивающемся салоне чешской «Шкоды» ему даже уступили место, не из вежливости, естественно, просто вокруг Атасова как-то сам по себе образовывался вакуум, то в окрестностях Оперного театра и Золотых ворот пришлось передвигаться «огородами», чтобы ненароком не угодить в воронок. Хоть, он не слишком рисковал: стражи закона уже научились совмещать нелегкую службу по охране общественного порядка со стрижкой купонов, а много ли возьмешь с бомжа? Вваливаясь в подъезд элитного дома, Атасов тихо радовался, что утром разговорился с охранником, и теперь мог рассчитывать на некоторое понимание, что ли.

– П-лей мне только что наваляли! – сообщил Атасов чуть не плача. Его внешний вид свидетельствовал: ложью в данном случае и не пахнет.

– Кто?! – выдохнул охранник.

– Сопляки какие-то, – Атасов, для верности потер скулу, на которой красовался кровоподтек, оставленный на память застреленным им в квартире Правилова взломщиком. Теперь взломщика, вероятно, везли в городской морг, а кровоподтек саднил, нарывал и этим здорово доставал Атасову.

– Это когда случилось? – охранник целиком проглотил наживку.

– Да только что, типа, – взвизгнул Атасов, – пейджер забрали. Кошелек, ключи, и еще это… сумку с инструментами.

– Прямо здесь?

– Под подъездом.

Охранник машинально сделал несколько шагов к выходу. Возможно, собирался выглянуть на улицу. Потом, опомнившись, шагнул в будку, согнулся над архаичным дисковым телефоном. Нащупал отверстие над цифрой «0», всунул туда указательный палец.

– Сейчас, – бросил он из-за плеча. Сейчас…

– Не звони, – взмолился Атасов. – Какой, типа, смысл? Пока они приедут, тех уже и след простынет. А мне – одни неприятности. Еще и с работы вышибут, если кто-то из твоих жильцов стукнет. Ты ж знаешь, что за люди тут ошиваются. Вполне могут… это…

– Это точно, – сказал охранник. Провернул диск до упора, отпустил, и тот с характерным треском вернулся в исходную позицию. Охранник вставил палец в дырку над цифрой «2». Это не согласовывалось с планами Атасова. Он недавно только чудом избежал долгого общения с милиционерами. Выкручиваться второй раз за день – это было слишком. Сделав шаг вперед, он, почти не замахиваясь, опустил ребро ладони на шею охраннику, метя в то место, где она соединяется с челюстью. Не издав ни единого звука, охранник повалился на пол. Подхватив несчастного за ногу, Атасов поволок его в дверной проем, который заметил заранее, пока не очутился в крошечном помещении, которое, очевидно, служило караулкой. Обстановка в комнате была подходящей, койка армейского образца, тумба с остатками обеда, старый черно-белый телевизор и вешалка – вот и все, что в ней находилось. Вооружившись мотком липкой ленты, который весьма кстати оказался в комнате, Атасов в два счета запеленал охранника, как паук муху, а затем затолкал под кровать.

Надеюсь, ты умеешь дышать носом, приятель, – отдуваясь, сказал Атасов, когда с охранником было покончено. Вернувшись к вешалке, Атасов снял с крючка камуфляжную куртку с надписью ОХРАНА, отметив про себя, что за сегодня ему пришлось переодеваться столько, сколько какому-нибудь выпускнику ГИТИСа,[105] играющему по пять спектаклей в день, и даже больше, поскольку был еще не вечер.

Бегло оглядевшись, он прихватил связку ключей, которая висела на гвозде, вышел из караулки и запер дверь на ключ. Как раз вовремя. Не успел Атасов вернуться в будку, как входная дверь распахнулась, и целая компания кричаще дорого одетых людей ввалилась в парадное. Атасов решил, что это постояльцы, и, вежливо кивнув, углубился в чтение газеты, которую не дочитал охранник. «Жизнь как она есть», – прочитал Атасов. Судя по названию, газета не имела ни малейшего отношения к жизни вообще, а той, какая она есть – тем паче. В принципе, Атасов мог не углубляться в чтение. Для тех, кому кажется, будто они ухватили судьбу за хвост, а Бога за бороду, все халдеи на одно лицо, будь-то охранники, телохранители или извозчики.

Как только люди загрузились в лифт и отчалили вверх, Атасов, бросив пост охраны, а с ним весь элитный дом до самой последней кухарки на произвол судьбы, отправился по своим делам, воспользовавшись пожарной лестницей, которая в доме не многим уступала Потемкинской.

* * *

Поднявшись на этаж Артема Павловича, Атасов прихватил по пути табурет, который оставлял на балконе. Как ни странно, его не свистнули. При этом он вздохнул, поскольку под табуретом не помешал бы пистолет «Стечкина». Но, раз АПС остался за трубами в подвале дома Олега Правилова, доводилось обходиться тем, что есть, рассчитывая на подручные средства.

– А есть, типа, немного, – сказал Атасов, надавив клавишу звонка. «Что имею, то и введу. Но и этого – мало не покажется, если, конечно, повезет». В том, что олигарх все еще дома, Атасов не сомневался. По-крайней мере, лимузин Поришайло спокойно дремал у подъезда, а где карета – там и хозяин. Если только у олигарха не появились повадки шпиона, а, по мнению Атасова, для этого еще не настало время.

– Чего надо? – спросил через дверь телохранитель. Он разглядел Атасова в глазок и не спешил открывать.

– Табуреточка ваша, – миролюбиво сообщил Атасов. – Хозяйка, типа, давала.

– Под дверью оставь, – буркнул охранник. – Я потом заберу.

Атасова такой расклад категорически не устраивал.

– Не годится, типа. А магарыч?

– Бог подаст.

– Бог все больше таким как ты отсыпает, – сказал Атасов. – А такие как я, типа, ему видать по фигу.

– Вот и вали в пень, – донеслось из-за двери.

– Я вам все лампы в коридоре поправил…

– Засунь их себе в анус.

– В твой, разве что? – парировал Атасов.

– Чего ты там вякнул, урод?! – удивился телохранитель. Видимо, вид Атасова не произвел на него особого впечатления. Да что там, вообще никакого не произвел. Это и понятно, в иерархии халдеев монтеры стоят значительно ниже телохранителей. Дверные замки щелкнули, отворяясь. Именно это Атасову и требовалось. Дверь распахнулась, телохранитель объявился на пороге.

Ты, видать, мухоморов обожрался, пингвин? – предположил телохранитель, поигрывая мышцами, от которых поежился бы и Сталлоне.[106] – Поссорился с головой, плуг?

– Видать, – согласился Атасов, – ладно. Держи. – Протягивая табурет, который Атасов сжимал обеими руками, он совершенно неожиданно для телохранителя выбросил вперед правую ногу. Можно сказать, выстрелил ногой. Носок ботинка угодил туда, куда надо, в мошонку. Глаза телохранителя полезли из орбит, лицо побурело, надувшиеся на лбу вены приобрели синий цвет и стали толстыми, как веревки. Здоровяк упал на колени, как срубленный ударом молнии дуб.

Чем больше шкаф, тем громче падает, – сказал Атасов, снисходительно посмотрев на поверженного гиганта. – Слыхал, типа, такую поговорочку? Я тебе еще одну расскажу – дашь человеку по яйцам, и он меняется на глазах. Со второго раза, так точно. Ну, что, повторить? – Поскольку ответа не последовало, Атасов, как ни в чем не бывало, продолжал: – Вот, типа, все сейчас с карате носятся, кунг фу и прочей херней, а зачем все это, типа, если существует добрый старый армейский РБ.[107] А что такое РБ, спрашивается? РБ, типа, это бой по яйцам, и только по яйцам. Не эффектно, конечно, зато эффективно. Я тебе как выпускник разведфакультета говорю. Вот так вот, типа, бывало, надавали друг другу по шарам, и в казарму, песни орать: офицеры, офицеры, ваша совесть под прицелом… Ну да ладно. Конец лекции. – Аккуратно опустив табурет, Атасов врезал телохранителю по ушам, ладонями с обеих сторон, после чего тот повалился на бок, как огромный мусорный кулек.

– Теперь будешь знать, мудак, каково рыбам, когда козлы вроде тебя динамит в пруд бросают.

Нагнувшись к корчившемуся на полу здоровяку, Атасов расстегнув наплечную кобуру, вытащил оттуда пистолет, оказавшийся «Вальтером» времен войны.

Ого, – сказал Атасов, взвешивая оружие в ладони. – П-38?[108] Хороший, типа, инструмент. Небось, и разрешение есть?

Телохранитель Атасова не слышал. Это было понятно.

– Миша? Кого это там черт принес? – спросила жена олигарха откуда-то из глубины квартиры. По голосу чувствовалось: олигархша на взводе, то ли Елизавету Карповну кто-то чем-то достал, то ли по-другому с прислугой она разговаривать не умеет. Атасов склонялся к этому последнему предположению. – Миша?! Ты что, оглох?!

– Грубо – да, – тихо проговорил Атасов, опуская флажок предохранителя.

– Ты уши мыл с утра? – осведомилась Елизавета Карповна, закипая. Телохранитель сдавленно замычал.

– Что ты там бубнишь, я не понимаю!

– Встать, – негромко приказал Атасов, заметив, что парень, под воздействием хозяйского голоса приходит в себя. Телохранитель попытался подняться. – Одно неверное движение, сволочь, пристрелю, на х….

– Что ты там молчишь?!

– Отвечай, когда спрашивают, – посоветовал Атасов. – Прояви вежливость.

– Что ты там бормочешь?! Какой-то неврастеник, честное слово!

– Электрик зашел, – заплетающимся языком пролепетал телохранитель.

– Какой электрик?

– Который лампочки вкручивал.

– Так какого, спрашивается, беса, ты его впустил?!

– Действительно, какого? – ухмыльнулся Атасов.

– Магарыч требует.

– Что?! Вытолкай взашей, к чертовой матери! Наглец! Магарыч ему, видите ли, подавай!

– Вперед, – скомандовал Атасов, и потащил телохранителя за волосы. Тот подчинился, двигаясь, согнувшись в три погибели, вследствие чего можно было вообразить, что Атасов выгуливает человекообразную обезьяну. Гориллу или, скажем, орангутана.

– Вышвырнул или нет? – осведомилась супруга Поришайло, все еще находясь за пределами видимости. – Я что-то не слышу.

«Сейчас, б-дь, услышишь, дура набитая, чванливая, тупая дрянь».

– Ноги шире поставь.

– Не надо! – хриплым шепотом взмолился Миша. – У меня дети малые.

– Тем более, яйца без надобности, – сказал Атасов, полагая, что обстановка не располагает к сантиментам.

Что ты там бубнишь? – наконец, Лиза Поришайло объявилась в прихожей, поставив телохранителя Мишу в отвратительное положение между двух огней. Атасов с некоторым удивлением отметил, что чужака с пистолетом Миша опасается немногим больше хозяйки. Завидев ее, телохранитель, еле держась на ногах, попятился кормой. «Вот так школа дрессировки, – мелькнуло у Атасова, – тут и Дуров[109] воду бы слил». Он взмахнул пистолетом, целя несчастному телохранителю в затылок. Металл поразил кость и победил в единоборстве, несчастный Миша повалился физиономией в пол. Елизавета Карповна очутились лицом к лицу с Атасовым.

– Ну, здравствуй, сука, – сказал Атасов, которого дедушка с бабушкой приучили здороваться, а не воротить, к примеру, нос.

На лице Елизаветы Карповны, сменяя друг друга, как слайды на экране диапроектора, отобразились три широко распространенных человеческих чувства, раздражение, недоумение и страх, перерастающий в панический, животный ужас. Атасов поставил бы «Мерседес» против «Запорожца», что случись Елизавете Карповне сдавать вступительные экзамены во ВГИК,[110] играя надменную герцогиню, вместе с троном проваливающуюся в бадью с нечистотами, она бы не просто сорвала овации, ее приняли бы на последний курс, выдали диплом, а, возможно, номинировали на «Оскар». Даже Атасова пробрало:

– Гляжу я типа на вас, мадам, и вспоминаю, как замкнул когда-то отверткой три фазы в электродвигателе.

Жена олигарха ничего не ответила, ее внимание оказалось сконцентрировано на отверстии ствола, который смотрел ей в тощую, обвисшую грудь.

– Вы себе эдак косоглазие заработаете, – Атасов одобряюще улыбнулся Елизавете Карповне. – Стоит ли так переживать за жизнь, которую вы уже прожили? Или вы рассчитываете купить за СКВ вторую? Так ведь не продадут, ДАЖЕ ВАМ…

– Ладно, – добавил Атасов, видя, что язык олигархши прилип к гортани. – Пошли, короста старая. У меня к твоему сожителю деловой разговор.

Атасов повернул Елизавету Карповну по часовой стрелке и легонько подтолкнул коленом под костистый зад. Они двинулись по прихожей, словно танк и противоминный трал.

Поришайло обнаружился в столовой. Служанка средних лет убирала остатки ленча. Артем Павлович сидел в глубоком кресле, пребывая в глубокой задумчивости, судя по сложенным на животе рукам и векам, опущенным на глаза. При виде тандема из супруги и головореза в камуфляже и с пистолетом Поришайло широко разинул рот, продемонстрировав великолепные зубные протезы. Монета в монету, как сказал бы Протасов.

– Здравствуйте, Артем Павлович, – проговорил Атасов вежливо. – Вы нас не ждали, а мы все равно, типа, приперлись. – Пистолет он держал у уха Елизаветы Карповны, немного опасаясь, что старая мегера обделается. Это усугубило бы и без того скверную ситуацию, а, по мнению Атасова, госпожа Поришайло принадлежала именно к той категории людей, которым в критической ситуации напудить в штаны – раз плюнуть.

Служанка открыла рот, собираясь закричать. Атасов посоветовал ей воздержаться от этого.

– Сядь, типа, кобыла. И плевательницу прихлопни.

– Отпустите мою жену, – холодно проговорил Поришайло. Оправился от первого потрясения, взял себя в руки. Ничто больше не выдавало охватившего его волнения.

«Хорошая выдержка, – оценил Атасов, – как у армянского коньяка. За дешево не возьмешь. Не зря, типа, пробился в олигархи, сволочь».

– С вашей, типа, супругой, все будет хоккей, как, помнится, говаривал мой первый ротный, – заверил Атасов, – в том случае, если мы с вами договоримся, Артем Павлович.

– Если хотя бы один, г-м, волос… – Артем Павлович не договорил, в этом не было нужды.

– Все в ваших руках, – повторил Атасов.

– Тогда позвольте ей присесть, – сказал Поришайло. – Нет необходимости держать ее или меня на мушке. Мы – не вооружены.

– Само собой, – согласился Атасов. – Вы можете присесть, дамочка. Во-он на тот пуф. Только избегайте резких движений, ладно? Представьте себя сапером…

Атасов мог не беспокоиться – Елизавета Карповна теперь напоминала больного, очнувшегося от летаргического сна. Она несколько раз моргнула, переводя условно осмысленный взгляд с супруга на Атасова и обратно.

– Этот человек – электрик, – рассеяно сказала Елизавета Карповна. – Он тут с утра болтается. А вот теперь Мишу убил…

Как бы в опровержение этих слов из прихожей раздался слабый и довольно жалобный стон. Трудно было поверить, что его издает гора мышц и косая сажень в плечах.

– Любите вы, коммунисты, ярлыки вешать, – с наигранной обидой сказал Атасов. – Где ж это, типа, убил? Так, пристукнул немного, как бы не довелось повторить, спокойствия ради…

– Он магарыч требует, – пояснила Елизавета Карповна мужу с таким видом, словно была ученым-химиком, открывшим очередной элемент периодической таблицы Менделеева.

– Присядь, Лиза, – спокойно сказал Поришайло. – Я знаю, кто этот человек.

– Да, Тема?

– Да.

– Он Мишу…

«Эка колбасит… – подумал Атасов. – Человечность в ней пробудилась. Вот вам и метод, господа, по перековке заевшихся эгоистов в альтруистов. Газовая камера называется…»

Поришайло сделал нетерпеливый жест, долженствующий означать, что на телохранителе свет клином не сошелся. В особенности если он, г-гм, шляпа.

– Сядь, Лиза, и помолчи. Все в порядке.

«Ой ли? Мне бы твою уверенность, ублюдок…»

– Вы ведь, гм, Атасов? – прищурился олигарх. – Атасов Александр Борисович, г-гм? Так? – Память на лица и фамилии у него была развита чрезвычайно, почти как у Сталина, который, как писали впоследствии очевидцы, держал в голове сотни фамилий.

– Знакомая, типа, фамилия, – одним ртом улыбнулся Атасов.

– Вы, гм, отдаете себе отчет, чем рискуете, когда врываетесь ко мне, гм, домой, вот так вот, по-нахалке?

– Естественно, – Атасов сухо кивнул. – Отдаю.

– Что же вы хотите? – спросил Артем Павлович. – Вы же пришли не просто так, показать мне, что моей охране пора отправляться… – Поришайло сделал широкий жест маленькой пухлой ручонкой, – в народное хозяйство… гм, например. Там всегда нужны крепкие руки. Тем более, что вам надлежит находиться в Крыму, если Правилов ничего не напутал.

– Не напутал, – подтвердил Атасов. – Только, если бы я там, типа, был, вы сдали бы меня, как моих товарищей, Протасова с Армейцем. – Атасов в упор посмотрел на олигарха. – И у нас бы не вышло разговора. А мы, как видите, говорим…

Поришайло выдержал этот взгляд, даже приподнял в удивлении бровь:

– Что вы имеете в виду, гм, не пойму?

– Только то, Артем Павлович, что ваши разговоры прослушивались и записывались. Те, что с Крымом – в числе прочих.

Глаза Поришайло сверкнули на одно короткое мгновение, как огни маяка в непогоду, если смотреть на них с моря. И сразу погасли, превратившись в кусочки льда. Или капельки ртути, не только бездушные, но и ядовитые. Атасов содрогнулся от этой вспышки, представив олигарха думающей и одновременно абсолютно бездушной машиной вроде киборга в исполнении Шварценеггера. Правда, у Поришайло были не те габариты, ну так не в размерах же дело. Впрочем, отступать все равно было поздно. Атасов сжег за собой мосты, пересек Рубикон еще в прихожей, бросив жребий, который, в свое время не довел до добра Юлия Цезаря.[111]

– Чего вы тогда добиваетесь? – спросил Поришайло, спрятав гнев, как финский нож, в карман. До поры, до времени. – Только не тяните резину, Атасов. Я человек занятой, гм.

– Это не секрет, – сказал Атасов. – Можете Вацлава Бонифацкого по частям в унитаз слить, а можете засушить для гербария, – он передернул плечами, – мне по фонарю, и дела, типа, нет. Грызитесь за заводы сколько угодно, Артем Павлович, гноите друг друга на нарах или гробьте в автомобильных авариях. Да Бога ради, если он вас почему-то терпит, это не мои проблемы. Мне, типа, без разницы. Но, – Атасов погрозил Артему Павловичу пальцем, – не троньте моих друзей.

– Неужели ты думаешь, что на меня подействуют угрозы? – осведомился Артем Павлович холодно.

– Почему нет? – удивился Атасов. – Вы что, из какого-то другого мяса? Вы что же, всерьез рассчитываете, будто ваши мозги на этой стене будут чем-то отличаться от моих? Я так не думаю. Бросьте, Артем Павлович, вы же не египетский жрец, а я не раб на строительстве пирамиды. Вам, должно быть, представляется, что это вы вращаете глобус, наблюдая за населением в микроскоп. Возможно, так было вчера и будет завтра, когда ваши нукеры, гориллы, карманные милиционеры и адвокаты оставят от меня одно мокрое место. Но, не сейчас. Пуле до лампочки, куда лететь, Артем Павлович, а ствол – вот он, перед вами. – Атасов ткнул «Вальтером» в Поришайло. Лицо олигарха побелело.

– Не делай глупостей, Атасов, – проговорил он неожиданно охрипшим голосом. – Ты, гм, не выйдешь отсюда живым!

– Что с того? – парировал Атасов. – Ты-то этого не увидишь! Усек?!

Минуту они мерялись взглядами, потом Поришайло отвел глаза. Снова взял себя в руки и, неожиданно, несколько раз вяло хлопнул в ладоши.

– Похвально, гм. А еще говорят – мельчают люди, г-гм…

На этот раз Атасов смолчал.

– Хорошо, – сказал Поришайло. – Ладно. Только скажи, гм, на кой черт тебе сдались эти недоумки, а? – тон Артема Павловича стал чуть ли не приятельским.

– Вы не поймете, – сказал Атасов, – сдались вот, типа, и точка.

– А что, если я предложу тебе хорошее местечко? – продолжал Поришайло как ни в чем не бывало, пропустив обидные слова мимо ушей, и изучая ногти на левой руке взглядом дотошной маникюрщицы, – по бартеру, гм? Ты больше не вспоминаешь о дружках, которые, гм, кстати, яйца, блядь, выеденного не стоят. Значит, идут на хер. Ты? Ты садишься в хорошее кресло, персональный водитель, охрана, гм, прочее. Начинаешь работать на меня. Что скажешь?

– В какое кресло? – уточнил Атасов.

– В то, гм, что было у Правилова при Ледовом.

Атасов поморщился, увидев Олега Правилова в офицерской форме и с дырой в голове.

– Парень ты, гм, с головой, – развивал мысль Поришайло. – Толковый. Не набекрень она у тебя, гм, как у твоих дружков липовых. Решительный, гм, опять же. За словом в карман не лезешь. Сработаемся, гм, если не будешь поперек батьки в пекло лезть. И – не пожалеешь, гм.

– А Правилов? – спросил Атасов.

– А что Правилов? – удивился олигарх. – От Правилова толку – ноль, гм. Как с козла молока. Он дальше носа своего БТРа ни черта разглядеть не может. И, гм, не хочет. Хоть давно в этом самом БТРе не сидит.

Атасов присел на краешек кожаного дивана.

– А я могу?

– Сможешь, гм, если тебе голову на нужный градус развернуть.

Атасов счел за лучшее смолчать.

– Ну, так как, гм? – спросил Поришайло. – Учти, парень. Я такими предложениями не разбрасываюсь.

– Вы мы льстите, Артем Павлович, или, напротив, считаете мудаком. В любом случае, типа, ответ отрицательный. НЕТ. Не пойдет, – твердо сказал Атасов. – Звоните в Крым, Артем Павлович. Бонифацкому там, Витрякову, этой вашей шлюхе, Миле Сергеевне, начальнику СБУ или президенту автономии, председателю правительства или депутатам верховной рады. Кому угодно еще. Договаривайтесь. Все, что мне требуется, – Атасов выставил перед собой три пальца, похожих на трезубец государственного герба, – это три жизни. Протасова, Армейца и Бандуры. Отдайте мне их, и я отсюда ухожу. Не отдадите, пеняйте на себя! Вам по силам договориться. Из вашего кресла и не такие вопросы решаются.

– Да ты, б-дь, не понимаешь ни хера! – воскликнул Поришайло, и маска напускного спокойствия слетела с него, как пеленка с бельевой веревки.

– Тем хуже для вас, – мрачно пообещал Атасов.

– Ты совершаешь большую ошибку!

– Вся моя жизнь, большая ошибка, Артем Павлович. – Ошибкой больше, ошибкой меньше, мне по х… уверяю вас.

– Кстати, Артем Павлович, – продолжал Атасов, поскольку Поришайло промолчал. – Вы, кажется, искали желтую кассету из коллекции Правилова? Эта кассета у меня. Думаю, найдется множество людей, у которых она вызовет интерес.

– Неужели ты рассчитываешь использовать свои жалкие пленочки в суде? – с издевкой осведомился Поришайло. – Или, думаешь отправить эту мазню в газету? Я тебе дам совет, дружок: пошли в телешоу «Нарочно не придумаешь». Выиграешь видеодвойку «Шарп».

– Я отправлю пленку чеченцам, Артем Павлович, – пообещал Атасов. – Тем самым, которые отщелкали Ледовому лаве за камни. В прошлом году, типа. Как только они ее получат, шоу начнется у вас на дому. Только не телевизионное, как вы понимаете. А такое, типа, что никакой полковник Украинский не поможет.

В комнате повисло тягостное молчание. Атасов использовал все козыри, что были на руках, больше крыть стало нечем.

– Тогда стреляй, – холодно посоветовал Поришайло. – Стреляй, гм, прямо, б-дь в лоб, не мешкая. Или иди, б-дь в церковь, в храм, обратись к владыке, который могущественнее меня. Понял, гм?! Поскольку я не оживляю мертвецов! Твоих дружков больше нет, они один х… гм, покойники! Ты это понял, Атасов?!

Конец книги 5

21 сентября 2007

Ярослав Зуев

Примечания

1

В обоих случаях приятели вспомнили пассажирские суда на подводных крыльях («Ракета», «Метеор», «Комета» и пр.), создававшиеся на судостроительном заводе «Красное Сормово» с 1957 по проектам ЦКБ, которое возглавлял выдающийся конструктор Р.Алексеев. – Здесь и далее примеч. автора

2

Варшавское шоссе – одно из старых названий трассы Киев-Ковель

3

Можно предположить, что Протасову пришли на ум строки из поэмы «Василий Теркин», написанной во время Отечественной войны поэтом А.Твардовским (1910-71), хоть кое-что, он добавил от себя. Поэму зубрили многие поколения советских школьников

4

Имеется в виду одно из ключевых событий Греко-персидской войны 480 года до Р. X., когда тремстам спартанцам под предводительством царя Леонида удалось в течение продолжительного времени сдерживать в узком Фермопильском проходе многотысячную армию царя Ксеркса

5

Строка из песни В.С.Высоцкого «Кони привередливые» (1972)

6

Строки из песни «Огромное небо», слова Р.Рождественского, музыка О.Фельцмана, написанной по реальным событиям, когда в 1962 советские военные летчики Янов и Капустин, вместо того, чтобы катапультироваться, как это сделали украинские пилоты во Львове, направили падающий истребитель в сторону от жилых кварталов Западного Берлина и погибли

7

Наказание, применявшееся в римской армии, при котором перед строем казнили каждого десятого солдата отступившего подразделения. Было весьма эффективным по части поддержания дисциплины. Вот бы применить нечто подобное к нашему парламенту или, скажем, кабмину

8

Сигал Стивен, р.1951, известный американский актер, режиссер и продюсер, а также мастер боевых единоборств, которому удалось первым из не японцев открыть в Токио собственную школу айкидо. Интересно, что она располагалась в одном из районов, облюбованных якудза

9

Речь о долларах США, на которых действительно полно знаков, характерных для масонских лож. Подробнее читайте в книге Я.Зуева «В круге света»

10

Снаряд для занятий карате

11

«Hennessy», дорогой французский коньяк, считается одним из лучших. Появился во второй половине XIX века стараниями Мориса Хеннесси

12

Кинодрама режиссера А.Смирнова, Мосфильм, 1970. В ролях Е.Леонов, А.Папанов, В.Сафонов, Н.Ургант и др.

13

Из стихотворения «Бородино» (1837) М.Ю.Лермонтова (1814–1841)

14

Пистолет Макарова

15

Коктейль, приготавливаемый на основе мексиканской кактусовой водки текила, апельсинового ликера, сока лимона и яичного желтка

16

Группа советских войск в Германии

17

Германская Демократическая республика, то есть – Восточная Германия

18

В переводе с японского – «Ветер богов», по легенде не раз спасавший страну Восходящего солнца от завоевателей, например, от монголов. Во Вторую Мировую войну так называли летчиков-самоубийц, подымавшихся в небо специально, чтобы таранить американские корабли или другие крупные объекты

19

Рок-группа, созданная в 1987 А.Беловым при участии А.Минькова, А.Львова, А.Яненкова и Н.Носкова. Фактически распалась в 1998

20

Известная картина русского художника В.И.Сурикова, написана в 1881. На полотне изображена массовая казнь оппозиционеров-стрельцов, устроенная в 1698 молодым Петром I

21

Г.Гудини (наст. имя – Эрик Вейс), (1875–1926), знаменитый американский иллюзионист, многие трюки которого по сей день не находят объяснения. Даже смерть Гудини до сих пор волнует многочисленных исследователей, а его так и не обнаруженное завещание наделало много шума под конец столетия

22

«Groundhog Day», 1993, фильм режиссера Х.Рэмиса, в роли телеведущего Фила Коннорса актер Билл Мюррей

23

Гигантский орел или гриф, персонаж арабских сказок. Стал известен в Европе главным образом благодаря приключениям Синдбада, описанным в «Тысяче и одной ночи». Упоминается и другими средневековыми источниками, например, об огромных птицах, охотящихся на слонов, рассказывает великий итальянский путешественник Марко Поло

24

Катана – двуручный изогнутый японский меч длиной 95—120 см. Наряду с коротким мечом вакидзаси входил в комплект вооружения самурая

25

Исторический фильм «Потоп» режиссера Ежи Гофмана, снят в 1974 по роману великого польского писателя Генриха Сенкевича (1846–1916), лауреата Нобелевской премии (1905)

26

На жаргоне финансовый посредник, занимающийся «конвертами», то есть незаконным переводом в наличность денежных средств с расчетного счета в банке

27

Федеральная резервная система США, то есть, фактически, североамериканский национальный банк. На удивление – принадлежит частным хозяевам. Последнее, правда, не афишируется. Подробнее – в книге Я.Зуева «В круге света»

28

Название феномена, «Deja vu» в переводе с французского означает «уже видел». Вразумительного объяснения феномена нет. Эзотерики объясняют явление реинкарнацией, утверждая, что речь о воспоминаниях из прошлой жизни. Некоторые физики говорят, что дежа вю – сбой во времени, когда прошлое, настоящее и будущее происходят одновременно, но это только предположение

29

Стихи Ярослава Зуева

30

Роман, написанный английским писателем-самоучкой Джоном Уиндемом (1903–1969), который не имел высшего образования, работал батраком, продавцом, рекламным агентом и пр. «День триффидов» (1951) принес Уиндему мировую славу

31

Брюс Ли (Ли Сиу Лунг – «Маленький дракон»), (1940–1973), знаменитый киноактер и мастер боевых единоборств, создавший свой оригинальный стиль Джит Кун До (Путь опережающего кулака). Его внезапная смерть в июле 1973 до сих пор не находит вразумительного объяснения, а фильмы с его участием, вышедшие на экраны уже после того, как сам ли был похоронен в Сиэтле («Остров дракона», 1973 и «Игра смерти», 1978) в свое время стали кинобестселлерами

32

Древесная человекообразная обезьяна. Название происходит от малайского «Orang Hutan», что означает «лесной человек» (orang – «человек», hutan – «лес»)

33

Имеется в виду августовский путч 1991 года, когда часть высших советских руководителей отстранила от власти М.Горбачева, учредив ГКЧП. После провала путча 22 августа 1991 члены ГКЧП были арестованы, а на деятельность компартии наложен запрет

34

После разгрома крымской группировки Красной Армии в мае 1942 около 13 тысяч советских солдат скрылись в Аджимушкайских каменоломнях в окрестностях Керчи, разрабатывавшихся с 1830. Поскольку в катакомбах не были запасены продукты и боеприпасы, а гитлеровцы использовали против их защитников боевые отравляющие вещества, положение красноармейцев было отчаянным. Когда после 170-дневной осады Аджимушкай пал, в живых осталось всего 48 человек

35

Репин, Илья Ефимович (1844–1930), великий русский художник, живописец, портретист, действительный член Петербургской Академии художеств. Умер в эмиграции в Финляндии. Его картины «Иван Грозный и его сын Иван», «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», «Бурлаки на Волге» и многие другие до сих пор широко известны

36

Военно-спортивная игра советских школьников

37

лат. «Dimedrоlum», – диметиламиноэтилового эфира бензгидрола гидрохлорид, – один из основных представителей группы противогистаминных препаратов. Грубо говоря – легкий наркотик

38

«Kiss» – рок-группа, создана в Нью-Йорке в 1973. Прославилась также своими страшными сценическими костюмами и массовым применением пиротехники на концертах

39

Надо думать, Украинский вспомнил худ. фильм «Приключения Буратино», снятый в 1975 режиссером Л.Heчaeвым по мотивам сказки А.Толстого. Роль кота Базилио исполнил Poлaн Быков

40

Очевидно, полковник подумал о находящихся в этих краях месторождениях урана, которые в советские времена разрабатывались при помощи рабского труда заключенных

41

Статуя Христа Спасителя в Рио-де-Жанейро, Бразилия, на горе Коркуваду возведена в 1926-31 по проекту Эйтора да Силва Кошты и Поля Ландовски. Высота 38-м метров. В 2007 названа одним из Новых семи чудес света

42

Кусто Жак-Ив (1910–1997) – замечательный французский путешественник, исследователь Мирового океана, изобретатель, автор множества книг и фильмов

43

Пистолет ТТ, разработанный конструктором Ф.В.Токаревым в 1930. Серийное производство было развернуто на Тульском оружейном заводе. Состоял на вооружении более чем в 25 странах

44

Лобачевский Николай Иванович (1792–1856), выдающийся русский математик, создатель неевклидовой геометрии; Ковалевская Софья Васильевна (1850–1891), знаменитый математик, писатель и публицист, первая женщина – член-корреспондент Петербургской АН (1889)

45

Пистолет из большого семейства полуавтоматических пистолетов, изготовленных итальянской оружейной компанией «Beretta»

46

«Летучий Голландец» – легендарный парусник-призрак. По одной из легенд, это корабль голландского капитана Ван дер Декена (или, по др. версиям, Ван Страатена), который, будучи сквернословом и богохульником, попав в страшный шторм на пути из Индии, поклялся, что никто не сойдет на берег, пока корабль не обогнет мыс Бурь. Ну, и его схватили за язык. С тех пор корабль стал вечным скитальцем, а встреча с «Летучим Голландцем», согласно представлениям, бытовавшим у европейских моряков, предвещала беду

47

Контрнаступление немецких войск в Арденнах под конец 1944 застало врасплох англо-американских стратегов, убежденных, что Вермахт практически испустил дух. При полном господстве в воздухе авиации союзников, немцы, тем не менее, доказали им, что это не так. Союзников, как всегда, спасла Красная Армия, начавшая массированное наступление от Балтики до Карпат по личной просьбе У.Черчилля. Кроме того, у немецких танков просто кончился бензин

48

То есть управления внутренней безопасности МВД

49

Речь о муляжах орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов, украшавших главную стелу «Артека», которые были сняты незадолго до визита в лагерь жены президента Ющенко весной 2007

50

Слово туфта, означающее приписки, имеет лагерное происхождение. Оно родилось в ГУЛАГе, во время строительства заключенными знаменитого Беломоро-Балтийского канала. Нормы выработки были такими, что тот, кто не занимался приписками, умирал от голода, вот и все

51

Реактивный пехотный огнемет «Шмель», принятый на вооружение в конце 1980-х. Выпускается в нескольких модификациях, одна кошмарнее другой

52

Маресьев А.П., (1916–2001) – легендарный летчик, Герой Советского Союза, послуживший прототипом героя повести Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке»

53

то есть секретным сотрудником

54

Один из многочисленных факультетов Киевского политехнического института

55

Надо думать, Атасов ошибся по части первоисточника. Выражение «Quidquid id est, timeo Danaos et dona ferentes!», то есть «Что бы то ни было, я боюсь данайцев, даже когда они приносят дары», принадлежит троянскому жрецу Лаокоону, герою бессмертной «Энеиды» римского поэта Вергилия. Нечто подобное говорила соотечественникам и пророчица Кассандра, но те ее не послушали, притащив в Трою оставленного данайцами (греками) огромного деревянного коня. Что было дальше, известно

56

Строка из стихотворения А.Пушкина «Послание к узникам», посвященного отбывающим наказание на каторге декабристам. Поэт отправил его в Сибирь вместе с женами осужденных, которые ехали, чтобы разделить участь с мужьями

57

Оруэлл Джордж (наст. имя Эрик Артур Блэр), (1903–1950), английский писатель и публицист. Родился в Индии, служил в колониальной полиции в Бирме, воевал в Испании против Франко. Известность пришла к нему после выхода в свет притчи «Скотный двор» (1945) и знаменитого романа-антиутопии «1984»

58

Куросава, Акира (1910–1998), знаменитый японский режиссер, прозванный «тенно», в пер. с японского – «император». Фильмы «Гений Дзюдо», «Семь самураев», «Расемон», «Идиот», «Трон в крови», «Тень воина» и много других. Вклад Куросавы в мировой кинематограф считается бесценным

59

Боевая машина десанта

60

Стикс (греч. «ненавистный») – в древнегреческой мифологии – богиня, дочь Океана и Тефиды, олицетворение первобытного мрака, и, одновременно, река, отделявшая мир живых от мира мертвых

61

Имеется в виду электроинструмент с дисковой пилой

62

Главный персонаж романа А.Дюма-отца (1802–1870) «Граф Монте-Кристо» французского писателя, до сих пор остающегося одним из самых читаемых авторов в мире, создателя приключенческих романов «Три мушкетера» (1844), «Двадцать лет спустя» (1845), «Королева Марго» (1845), «Графиня де Монсоро» (1846) и многих других

63

При Сталине – орган внесудебной расправы, не судил, а налагал административные взыскания, всего-то, согласно литерным статьям вроде АСО – антисоветская агитация. Некоторые взыскания предполагали высшую меру наказания, другие – длительные сроки в исправительно-трудовых лагерях на краю света

64

Подразумевается Киевская городская клиническая больница № 6 «Медгородок», на территории которой расположен Институт клинической и экспериментальной хирургии им. А.Шалимова

65

Райцентр на юге Украины, в Херсонской обл., пристань на Каховском водохранилище

66

Махно Нестор Иванович (1889–1934), анархист, один из вождей крестьянского движения на Юге Украины в Гражданскую войну. Вел борьбу с немцами, белогвардейцами, петлюровцами и большевиками, выступая за «вольные советы», можно сказать, Робин Гуд из Малороссии. Умер в Париже от туберкулеза

67

Государственное политическое управление при НКВД РСФСР, – одно из многочисленных названий Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, созданной еще в декабре 1917. ВЧК стала ГПУ («злопыхатели» расшифровывали аббревиатуру как «Гибель, Паника, Ужас») в 1922, ГПУ превратилось в ОГПУ при СНК СССР, затем, в 1934 органы госбезопасности влились в печально-знаменитый НКВД СССР. Который, кстати, то делился на НКВД и НКГБ в самом начале 1941 (когда ожидался «освободительный» поход в Европу), то сливался обратно, когда Гитлер поставил крест на этих планах (июль 1941), то снова делился в финале войны на враждующие на МГБ и МВД, и опять сливался (1953) после убийства Сталина. Отечественная история – потрясающий детектив. Просто, мы ее не знаем

68

Якир Иона Эммануилович (1896–1937), военачальник, командарм 1-го ранга. Сын провизора, учившийся в Базельском университете, уклонившийся от службы в армии во время Первой Мировой войны и прославившийся зверствами в Гражданскую, когда примкнул к большевикам. С ноября 1925 командующий войсками КВО, член РВС СССР и ЦК ВКП(б). Казнен в ходе сталинских чисток

69

Абакумов Виктор Семенович, советский функционер, генерал-полковник. С образованием в 4-е класса сделал головокружительную карьеру в органах ГБ, пройдя путь от оперуполномоченного экономического управления ОГПУ (1932) до зам. наркома НКВД СССР и начальника Управления особых отделов (1941), начальника ГУ контрразведки СМЕРШ (1942), и, наконец, министра МГБ (1946). Соперник Л.Берии. В 1951 арестован по приказу Сталина, в 1954 расстрелян как член «банды Берии» по распоряжению Н.Хрущева

70

Реактор Большой Мощности Канальный, – двухцелевой канальный кипящий графитоводной ядерный реактор, созданный в СССР. Реакторам типа РБМК оснащались построенные в СССР АС, Чернобыльская – в том числе. Имеет ряд недостатков

71

Жилой массив в Киеве, возведен во времена Никиты Хрущева

72

Худ. фильм режиссера Владимира Мотыля, 1969, в гл. ролях А.Кузнецов, П.Луспекаев, С.Мишулин, К.Кавсадзе, Н.Годовиков и другие. Нестареющий бестселлер Мосфильма

73

Как известно, во время Греко-персидской войны 480 года до Р. X. Совет Старейшин, обладавший в Спарте всей полнотой власти, запретил отправлять армию под предлогом участия в праздниках. Поэтому царь Леонид привел под Фермопилы всего три сотни спартанцев, где они и полегли

74

Подробнее о банках, их роли в управлении современным миром и том, соответствует ли все это нашим, Христианским канонам – в книге Я.Зуева «В Круге света»

75

Имеется в виду знаменитая «кравчучка», названная в честь первого президента Украины Л.Кравчука. Жаль, она не выставлена в музее Истории Украины вместе с его пиджаком и знаменитой ручкой, при помощи которой он поставил автограф под Беловежскими соглашениями

76

Мыс Доброй Надежды расположен в ЮАР, он не является самой южной точкой Африки, но береговая линия континента здесь впервые поворачивает на восток, открывая проход из Атлантического океана в Индийский. Открыт в 1488 португальцем Бартоломеу Диашем и назван Мысом Бурь. Переименован впоследствии королем Португалии. Кстати, по легенде капитан «Летучего Голландца» Ван дер Декен прогневал небеса и был обречен на вечные скитания именно при попытке обогнуть мыс Бурь

77

Актинии или морские анемоны, обитатели коралловых рифов и подводных скал, названы в честь горных цветов, на самом деле являются хищными животными. Ядовиты

78

Имеется в виду один из персонажей телехита 1973 года «17 мгновений весны», снятого режиссером Т.Лиозновой по роману Ю.Семенова на киностудии им. Горького. Роль проф. Плейшнера блестяще исполнил Е.Евстигнеев

79

То есть – на Борщаговке, в спальном районе на окраине, по-преимуществу 1970 годов застройки

80

То есть телефонные провода

81

Персонаж, придуманный замечательной детской писательницей из Швеции Астрид Анной Эмилией Линдгрен (1907–2002), подарившей всем нам Малыша и Карлсона, который живет на крыше, Пеппи Длинный чулок и Калле Блюмквиста, а с ними – столько удовольствия в детстве

82

Согласно легенде, великий древнегреческий оратор Демосфен (384–322 гг. до Р.Х.), страдавший пороками речи, в юности выходил в шторм на морской берег, набирал полный рот камешков и пытался, после этого, перекричать рокот волн. Так он якобы развил ораторские способности

83

Барракуды (морские щуки) относятся к семейству хищных рыб из отряда кефалеобразных, обитают в тропических и субтропических водах Мирового океана. Имеют устрашающий внешний вид, мощная нижняя челюсть далеко выступает за верхнюю. Челюсти оснащены двумя рядами острых, как бритва, зубов, внешних и внутренних

84

Картина «Княжна Тараканова» принадлежит кисти русского художника Константина Дмитриевича Флавицкого (1830–1866),и посвящена знаменитой авантюристке, выдававшей себя за внучку Петра I, схваченной и погибшей в Петропавловской крепости, по версии художника, во время страшного наводнения. Картина имела огромнейший успех, но художник не успел вкусить славу, поскольку умер молодым, войдя в историю как мастер одной картины

85

Бабугай-Яйла – горный массив в Крыму

86

Почитавшееся в Палестине, Финикии и Карфагене божество, требовавшее человеческих жертв. Дети считались самой ценной жертвой

87

то есть юных натуралистов

88

Аспирин «UPSA» производится одноименной французской компанией

89

Имеется в виду августовский путч 1991 года, когда часть высших советских руководителей отстранила от власти Президента М.Горбачева, учредив ГКЧП – Государственный Комитет по Чрезвычайному Положению, куда вошли вице-президент Г.Янаев, Премьер В.Павлов, министр обороны Д.Язов, министр МВД Б.Пуго и шеф КГБ В.Крючков. Их неуклюжая попытка спасти СССР только подстегнула распад империи. Благодаря самоотверженности москвичей мятеж провалился, 22 августа 1991 года члены ГКЧП были арестованы

90

Числовое программное управление

91

Жилой массив в Киеве, на левобережье

92

Высшая партийная школа

93

Яд для борьбы с насекомыми

94

После Третьей Пунической войны город Карфаген был взят штурмом, защитники перебиты, уцелевшие жители проданы в рабство. Поле, где еще недавно возвышался непримиримый соперник Рима, было вспахано и засеяно солью

95

Худ. фильм режиссера Жоржа Лотнера, Франция, 1977, в главных ролях Ален Делон и Орнелла Мути

96

Имеются в виду условия перемирия, подписанного на рассвете 11 ноября 1918 года главой немецкой делегации М.Эрцбергером и французским маршалом Фердинандом Фошем, по которому прекратилась Первая Мировая войну. Это произошло в штабном вагоне Фоша, на запасном пути в Компьенском лесу. Условия перемирия были исключительно тяжелыми для Германии, ее армия сложила оружие, флот отходил союзникам, на территорию вводились оккупационные войска, а размер репараций, которые предстояло выплатить, до сих пор поражает воображение. Революция, разразившаяся одновременно с капитуляцией, жизнь за чертой бедности для большинства немцев и беззастенчивая коррупция чиновников Веймарской республики предопределили приход к власти А.Гитлера

97

Автоматический пистолет Стечкина

98

Медики называют этот феномен необъяснимой потерей ориентации во времени. Только недавно его начали рассматривать вне психологической составляющей, как физическое явление, механизм которого неизвестен. Можно предположить, что возмущение потока времени происходит вблизи людей, подвергнувшихся стрессу. Причем, чем сильнее страх, тем сильнее компрессия времени, нравится это кому-то или нет. Словно организм проявляет сверхспособности, либо происходит нечто, вызывающее завихрения временного потока. Затем наступает расслабление, иногда граничащее с шоковым состоянием и даже летаргическим сном. Прошедшие через «компрессию времени» не реагируют на других людей и похоже, выпадают из нормального хода времени. Находящиеся рядом люди, чья жизнь не подвергалась опасности, в свою очередь ощущают воздействие временно-пространственной воронки. Есть и еще один феномен, не находящий объяснения. Мышцы непосредственных участников событий, как правило, творят чудеса. Люди перепрыгивают широкие рвы, забираются на отвесные стены, поднимают невероятный вес и пр. Можно предположить, что это объясняется не ростом силы мускулов, а тем, что мышцы работают в течение большего промежутка времени, как это не парадоксально. Подробнее о феномене компрессии времени и его возможных причинах читайте в книге Я.Зуева «В круге света»

99

Варвары, принимавшие участие в Великом Переселении народов, захватившие в 455 году Рим и подвергшие Вечный Город неслыханному разгрому, после чего слово вандал стало нарицательным

100

Эркюль Пуаро – персонаж романов английской писательницы Агаты Мэри Клариссы Кристи (Миллер) (1890–1976), которая считается королевой детектива

101

Согласно официальной советской историографии, разведчики 756-го стрелкового полка 150-й стрелковой дивизии 3-й ударной армии 1-го Белорусского фронта Михаил Егоров и Мелитон Кантария первыми, поздним вечером 30 апреля 1945 водрузили Знамя Победы на крыше Рейхстага.

102

Еженедельная газета рекламных объявлений. Доставляется бесплатно чуть ли не в каждый почтовый ящик

103

Модификация автомата Калашникова со складным прикладом и укороченным стволом. Поступила на вооружение в начале 1980-х

104

Осадное приспособление, применявшееся в Средние века при осаде крепостей

105

Государственный институт театрального искусства, созданная в сентябре 1922 года на базе Государственного института музыкальной драмы и Государственных высших театральных мастерских структура, которая, по замыслу создателей, должна была объединить три отрасли театрального искусства: драматическую, оперную и хореографическую

106

Сталлоне, Сильвестр (р.1946), американский киноактер и режиссер

107

Рукопашный бой. Преподавался курсантам советских военных училищ

108

Пистолет-долгожитель, производившийся фирмой «Карл Вальтер Ваффенфабрик» как штатное оружие нацистской армии с конца 1930-х по 1945, а затем с 1960 и практически по настоящее время

109

Очевидно, Атасов подумал о выдающемся русском артисте цирка и дрессировщике А.А.Дурове (1887–1928)

110

Первая в мире государственная киношкола (1919), ставшая впоследствии высшим институтом кинематографии (1934), который подготовил много замечательных актеров, режиссеров, мультипликаторов, кинооператоров, сценаристов, искусствоведов и пр. С 1992 – Всероссийский государственный институт кинематографии

111

Имеются в виду события, предшествовавшие гражданской войне в Римской республике, когда, зимой 49 до Р.Х. в ответ на отказ Юлия Цезаря сдать командование легионами в Галлии сенат объявил его врагом отечества, ввел чрезвычайное положение и приказал Помпею выступить на защиту республики. После нескольких неудачных попыток вступить в переговоры, Цезарь перешел речку Рубикон, считавшуюся границей между Галлией и Италией. Переход Рубикона означал начало боевых действий, понимая это, Цезарь сказал: Жребий брошен. Хоть война окончилась победой Цезаря и убийством Помпея, он тоже протянул недолго, пав жертвой заговорщиков в 44 году до Р.Х.

Content

Ярослав Зуев
Месть. Все включено

Глава 1 МЫШЕЛОВКА ВXX-М ВЕКЕ или ЗАПАДНЯ В УСТЬЕ ДЕСНЫ

Глава 2 ПРАВИЛОВ

Глава 3 БЕЗНАДЕГА

Глава 4 ЛИФТ НА ЭШАФОТ

Глава 5 КЕМПИНГ «КАМЕНЬ ШАЛЯПИНА»

Глава 6 ЛЕЙТЕНАНТ ЛЮБЧИК

Глава 7 ЧИСТИЛЬЩИК ИЗ СТОЛИЦЫ

Глава 8 КАПКАН ДЛЯ ПРОТАСОВА или ПЛОХАЯ ПРИМЕТА

Глава 9 «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ»

Глава 10 ВИДЕНИЯ ОЛЕГА ПРАВИЛОВА

Глава 11 СТИКС

Глава 12 «ЧЕРНОЕ» ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13-е

Глава 13 В ГОСТЯХ У МЕРТВЕЦА

Глава 14 «ЖАРКИЙ» ПОЛДЕНЬ В КРЫМУ

Примечания