Игорь Дубов

Распоротый

Слушайте, ребята. Я устал. У меня в костях вода. Дайте мне умереть спокойно.

Р. Киплинг

Как я оказался у Фигурного моста, сказать трудно. Так получилось, что я обнаружил себя уже на берегу Я сидел, обхватив колени руками, и отстраненно смотрел, как мерцают световые пятна на матово-черной поверхности реки. Небо, как обычно, было тяжелое, в низких тучах, но на мосту ярко сияли фигуры драконов Нави и Яви, отчетливо отражающиеся в воде как раз напротив меня

Пахло сыростью, гнилью, но зябко мне, как обычно возле воды, не было Скорее даже наоборот. Щеки мои горели, словно я втер себе приличную порцию айи, и на лбу и шее выступил пот. Только я знал, что все это не от айи и не от жары, а от той нервной лихорадки, которая постоянно съедала меня по вечерам, выгоняя на улицу в бессмысленных попытках убежать от самого себя.

Чуть ниже по течению, там, где река впадала в море, располагался порт, откуда доносились деловитая перебранка мегафонов, свистки буксиров и низкий рев сирен покидающих порт пассажирских судов. Весь довоенный порядок был сломан, и сообщение оставалось пока еще нерегулярным, однако в порту лихорадочно и оживленно суетились сотни, а может быть, тысячи людей, тогда как здесь, в каких-нибудь двух километрах от хорошо освещенного залива, царили мрак, одиночество да еще, пожалуй что, тишина.

Впрочем, одиночество, как выяснилось, было скорее кажущимся, поскольку всего через несколько минут после того, как я осознал себя выплывшим из прострации, из-под моста послышалось легкое, деликатное покашливание. Я скосил глаза и увидел темный, едва просматривающийся в тени главного пролета силуэт.

Первым моим побуждением было как можно быстрее слинять. Драться я сейчас был просто не в состоянии, а отдавать деньги без драки было стыдно. Однако та непонятная потерянность, которая несколько часов кружила меня по городу, до сих пор ядовитой отравой плескалась в жилах, и я остался сидеть, вяло соображая, чем грозит мне эта встреча.

– Скучаешь? – спросил силуэт грубоватым, с отчетливой хрипотцой голосом и, скрипя галькой, двинулся ко мне из темноты.

Сосредоточившись, я рассмотрел в призрачном свете сияющих на мосту фигур крепкого, невысокого мужчину с крупными чертами лица, большим носом и полными, чернеющими в полутьме губами. На нем были тонкие гзитовые шаровары и светлая майка с драконами на груди и спине. С виду он не казался бездомным бродягой, но и на полноценного члена общества тоже никак не тянул. Я понял, что бояться его не стоит. Что-то в нем было неубедительное, только я никак не мог понять что.

– Ну, в общем… – неопределенно отозвался я.

Разговаривать мне с ним не хотелось. В эти вечерние часы нелепость и непоправимость происшедшего ощущались гораздо сильнее, чем днем, подходила и становилась за плечом Марта, и поэтому трудно было отвечать связно.

– Ты, братка, только не вздумай топиться, – продолжал мужчина, придвигаясь еще ближе. – Выпей-ка скруша, сразу полегчает, я тебе правду говорю.

Только теперь я разглядел зажатую у него в руке многоразовую армейскую фляжку с завинчивающейся крышкой.

– Спасибо, – сказал я. – Сейчас не хочу.

– Как знаешь, – миролюбиво отозвался мужчина, снимая крышку. – Дракон свидетель, я не настаиваю. – Он сделал глоток и звучно рыгнул. – Я вот когда с войны вернулся, – сказал он, – много вливал. Теперь ничего. Привык.

– Привыкнуть не сложно, – заметил я, – терпеть труднее.

Сам не знаю, почему у меня это вырвалось, но мужчина обрадовался.

– Вот-вот, – поддержал он. – Лучше налиться, только б не видеть. Подруге говорю: не буду я вместе с ними сходить с ума, так весело было, я два раза короля брал. А она мне, представляешь: мы должны восстановить разрушенную страну. Я, говорит, через неделю еду в деревню. В деревню! Кому она там нужна? С кривушами, что ли, трахаться?

– У каждого свой дракон, – неопределенно заметил я, надеясь, что он отстанет.

Только сейчас, когда он сказал про короля, я понял, с кем сижу рядом. Это был карнавальный клоун – последний осколок довоенной жизни, матрос, запертый в трюме тонущего корабля.

– Плохо тебе, – продолжал он. – Не ври старому, я все вижу. И мне плохо. А им хорошо! Бывает так, что всем хорошо, а одному плохо?

Я закрыл глаза и почувствовал, как обмерло разом сердце, словно грудь изнутри окатили ледяной водой.

… Когда я уходил вечером, Оклахома уже привел двух или трех девчонок, и в Озерном зале у них вовсю шло веселье.

– Эй, рулевой! – крикнул он, заслышав, видно, мои шаги. – Куда бежишь, иди к нам! Мы тебе тут все неполадки поправим. Если, конечно, – тут он радостно заржал, – главный орган в порядке…

– Нет, – сказал я, – не бывает. Когда всем хорошо, и тебе должно быть хорошо.

Клоун внимательно вгляделся в мое лицо, насколько позволяла темнота.

– Слушай, – сказал он. – Пойдем посидим немного, Я знаю рядом местечко.

Я покачал головой. Сегодня был День Поминовения, первый с того дня, как погиб "Трезубец". И хоть я понимал, что мне будет паршиво, следовало отдать долг.

– Это недалеко, – продолжал настаивать клоун. – Всего два квартала. Поможешь мне заодно.

Я вдруг представил себе жуткую тишину гостиницы, медленно оплывающие в тоскливом полумраке свечи и безнадежный, нескончаемый диалог с Мартой. Это было совершенно невыносимо, и я почувствовал страх.

– А что надо делать? – спросил я колеблясь. – Я, понимаешь, недавно из госпиталя.

– Нет, нет! – воскликнул клоун. – Ты не думай. Ничего такого, один разговор. Ты только рядом постоишь.

– Ну ладно, – наконец согласился я. – Только не беги быстро.

Мы встали, клоун подтянул штаны и грузно полез по откосу.

– Воевал? – спросил он, когда мы выбрались наверх.

– Как все, – ответил я, не желая вдаваться в подробности.

Тошно было. Я шагал по слабо освещенной улице, увязая в теплом и влажном воздухе, безуспешно пытаясь вглядеться в тени, мелькающие за матовым напылением окон. Я плохо знал этот район. До войны тут жила всякая рвань, обычно промышлявшая случайными заработками. С наступлением сумерек ходить здесь не рекомендовалось, особенно если ты был хорошо одет. Прилетая сюда отдыхать, мы старались искать развлечения более безопасного свойства. Однако теперь улочки были пусты. Видимо, многие не вернулись с войны, а те, кто вернулся, скорее всего пристроились к делу.

– Сейчас чем занимаешься? – снова потянулся с вопросом клоун. – Торгуешь?

После того как, выброшенный из жизни, я забился, лишившись смысла существования, в первую же попавшуюся нору, мне никто еще не задавал подобного вопроса.

– Владелец гостиницы, – растерянно отозвался я. – Напротив парка. Будешь рядом, заходи.

Клоун, не поворачиваясь, кивнул головой и что-то невнятно пробурчал в ответ. Я чувствовал, что ему очень не хочется идти и он изо всех сил борется с собой. Тем не менее шагал он достаточно быстро и скоро остановился у довольно обшарпанной забегаловки с гордым названием "Утес". Традиционный дракон над входом был сильно изъеден ржавчиной. Клоун на секунду замер, а потом, быстро пробормотав: "Ты, в общем, не обращай внимания", – решительно толкнул дверь.

Маленькая зала, обитая грязноватым чатом красного цвета, была почти пуста. Так же, впрочем, как и окно напротив двери, где должна была торчать хозяйка. Я почти не успел рассмотреть сидящих в зале, заметил только толстую желтоволосую тетку в домашнем платье и старика у входа, как клоун решительно пересек пустое пространство в середине и остановился у столика, расположенного прямо возле буфетного окошка. Стоя за ним, я оказался к зале спиной, рефлекторно ежась от неприятного ощущения между лопаток. Меня слишком долго учили не оставлять за спиной пустого пространства, и я до сих пор не мог от этого отвыкнуть.

Женщина, сидевшая за столиком, когда-то, несомненно, была хороша собой. Даже сейчас у нее сохранилась великолепная фигура, а кожа на шее и на руках была гладкая, словно у молодой девушки. Судя по всему, это была та самая подруга клоуна, которая собралась ехать в деревню.

– Здравствуй, Беш, – хрипло сказал клоун. – Это я.

– Ну, что тебе нужно? – глядя мимо него, сказала женщина. – Я ведь тебе все уже объяснила

– Давай попробуем договориться, Беш. – В голосе клоуна звучало отчаяние. – Ты же знаешь, что я без тебя не могу. Останься со мной, вот увидишь, я буду другим.

Я отвернулся и стал разглядывать силуэты драконов, там и сям разбросанные по обивке. Я знал, что все это безнадежно, потому что сам несколько раз переживал такое. Чем больше клоун говорил, тем больше он проигрывал, но пытаться остановить его было бессмысленно.

– Ты хочешь, чтоб я пожалела тебя? – медленно спросила женщина. – По-твоему, я мало видела сопливых мужиков? Хочешь быть со мной, поехали вместе.

Было ясно, что эту партию клоун проиграл бесповоротно. Сидящая за столиком женщина уже рассталась с ним. Даже выполнив все требования, он бы ее теперь ни за что не вернул. Однако сам он этого пока не понимал.

– И что же я буду делать там? – отчаянно пытался доказывать клоун. – А ты? Ты же фея девятой ступени. Ну кому ты там нужна?!

– Люди везде есть, – сказала она, пожимая плечами. – Одна-то уж я не останусь.

В этой эмансипированной и сексуально раскрепощенной культуре супружеские пары мало что связывало друг с другом. Два дня, ежемесячно принадлежащих мужу в период, когда женщина могла забеременеть, практически не накладывали ограничений на личную жизнь. Тем более мне была непонятна необычная настойчивость клоуна.

– Шесть лет! – взывал он. – Мы были вместе шесть лет. Ты же не можешь их вот так запросто вычеркнуть из своей жизни.

Я хотел было взять клоуна за рукав и увести, но понял, что он не пойдет. Он долго готовился к этому разговору, и теперь его несло. О том, что будет с ним на следующий день, я не хотел даже думать.

Поскольку я выполнил свою задачу, поддержав клоуна в самом начале, и теперь не был ему больше нужен, я решил присесть за соседний столик и выпить бокал скруша. Скруш почти не действовал на землян как наркотик, но хорошо тонизировал, а сейчас мне это было просто необходимо. Разговор, которому я стал свидетелем, снова вернул меня к Марте, и я почувствовал, что могу больше не выдержать. Надо было срочно вернуться домой и, нацепив дриммер, как можно быстрее утонуть в компенсирующих полетах. Однако домой в таком состоянии я мог и не дойти.

Девушка с пепельными волосами, сидящая за моим столом, уже дважды взглядывала на меня. На лбу у нее не было светлого пятна брачного периода, и я понимал, что сейчас она пригласит меня с собой. Но я ошибся. Вздохнув, девушка вынула из кармана газету и углубилась в объявления. Здешние девушки всегда хорошо чувствовали неудачников и никогда не предлагали себя им. Да и какой толк предлагать себя тому, у кого восемнадцать часов из двадцати яйца сжимает бессильным холодом поражения.

Краем уха я слышал клоуна, который уже начинал понимать безнадежность разговора и потому горячился.

– Почему в деревню? – вопрошал он. – Почему работать? Откуда этот энтузиазм? Разве до войны мы жили бедно? Еды всем хватало. Строились дороги. Электромобиль вот придумали. Почему теперь все, как один? Я знаю, что надо восстановить разрушенное. Но разве нельзя веселиться? Почему бы, как раньше, не плясать на карнавалах, втирать айю и пить скруш? Я хочу просто жить!

– Мы плохо жили, – убежденно отвечала ему женщина. – Мы были ленивы и праздны. Каждый делал что хотел, и у каждого был свой дракон. Ты пересек войну, но так ничего и не понял. Если все зададутся одной целью, и цель эта будет возвышенна, мы построим сказку. Война началась из-за противоречий, мы все хотели разного. Теперь люди очнулись и поняли, что лучше действовать заодно. Жаль только, что пришлось так дорого заплатить за это.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Страна явно сходила с ума, и никто не пытался этому помешать. Когда я покупал гостиницу, я вспоминал веселую и беспечную планету, несущуюся в вечном танце. Но прилетел я в совсем иной мир.

Может быть, в том, что происходило, и не было ничего особенного. После прилета я уже запрашивал по этому поводу Амалазунту, но она не нашла в моем сообщении причин для тревоги.

– Кто-нибудь заставляет их делать то, что они делают? – спросила она.

Я вынужден был признать, что нет. Но ни тогда, ни сейчас я не мог избавиться от ощущения, что здесь что-то не так. На мой взгляд, граждане Керста пытались сотворить утопию, а я не помнил случая, чтобы такая попытка оканчивалась добром. Впрочем, зональному Гроссмейстеру должно быть виднее. Кроме того, у меня хватало своих забот. Поэтому Амалазунту я больше не беспокоил.

– Ты же знаешь, что хайси душит поля, – говорила женщина. – Если мы все не выйдем на борьбу с ним, что будут есть наши дети в сухой период?

– Твои дети уже взрослые, – отвечал клоун. – Они сами позаботятся о себе.

Девушка напротив меня наконец решилась. Она сложила газету и подалась вперед.

– Привет, – сказала она. – Я Шор. А тебя как зовут?

– Тера, – ответил я тоскливо. – Извини, Шор, но меня сегодня уже ждут.

По земным меркам девушка была очень хороша собой. Здешние девушки вообще выгодно отличались своей изящной хрупкостью от женщин моей расы. Но сегодня я никого не хотел.

– Мы можем никуда не идти, – настаивала Шор. – Здесь есть комната. Неужели у тебя не найдется полпериода?

Я подумал, что, наверное, следует сказать, что на войне меня ранило в пах и я теперь ничего не могу, но вместо этого кивнул головой и встал.

– Иди туда, – Шор махнула рукой на штору в левом углу. – Я сейчас. Только возьму ключ.

Я двинулся в указанном направлении. Продолжавший спорить со своей феей клоун этого не заметил.

За шторой обнаружился слабо освещенный коридор, оканчивающийся выкрашенной в белое дверью. Я медленно пошел по нему и, не пройдя и половины, услышал стук каблучков Шор.

– Хозяйка сказала, что тоже придет, – заявила она, поворачивая ключ. – Только оставит вместо себя мужа.

Дверь распахнулась, и я увидел огромную кровать, занимавшую практически всю комнатушку. Кровать была застелена красным покрывалом с клановыми драконами Южной марки. Из-под него небрежно свисал край простыни, сделанной из грубого полотна. На таких простынях всегда стесываешь себе локти, но здесь выбирать не приходилось. Кроме кровати, в комнате больше ничего не было. Я вздохнул и стал раздеваться.

– Ты чем-то расстроен, – сказала Шор, садясь на постель и расстегивая замочки на туфлях. – Случилось что?

– Да вроде нет, – я пожал плечами. – Видно, просто устал.

– Ну, – Шор засмеялась, – сейчас мы это поправим. Я тебя взбодрю.

Она скинула свою разлетайку и, подойдя ко мне, распахнула рубашку, которую я как раз закончил развязывать.

– Ух ты! – поразилась она. Я подождал, пока она оторвется от шрама, пополам рассекавшего мне грудь.

– Не очень-то приятно, да? – спросил я, надеясь, что она согласится и я, может быть, смогу уйти. Шрам, на мой взгляд, выглядел отвратительно.

– Так ты – Распоротый?

– Выходит, что так.

Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и ждал, когда она закончит осмотр.

– А ты откуда знаешь про меня? – спросил я, чтобы прервать молчание.

– От подруг, от кого же еще?! Шор наконец подняла глаза, но вместо ожидаемого омерзения я увидел в них восхищенный огонек.

– Что же мы стоим! – спохватилась она. – Давай наконец ляжем.

Я откинул пахнущее свежестью красное покрывало и пожалел, что здесь негде принять душ.

– Где это тебя так? – поинтересовалась она, забираясь в постель. – На войне?

– На войне, – сказал я и зажмурился, вспомнив на мгновение тот ужас, который пережил, зажатый дверью рубки "Горностая", когда смотрел на крохотное отверстие излучателя, направленного мне в грудь.

Шор, кажется, хотела спросить меня о чем-то еще, но в это время дверь распахнулась, впуская хозяйку. Хозяйка была женщиной солидной, и в иной ситуации я вряд ли когда-нибудь отозвался бы на ее призыв. Однако сегодня мне было уже все равно.

– Ты посмотри, кто с нами! – восторженно сказала Шор.

– Кто?

– Распоротый!

– Очень интересно, – вежливо отозвалась хозяйка, развязывая тесемки.

– Ты не слышала о нем? – поразилась Шор. – Тебе Лаш не рассказывала? Ну, ничего, сейчас сама все поймешь.

То, что я приобретал здесь известность, вряд ли понравилось бы службе внешнего контроля. Пожелай я вернуться в ойкумену, мне не удастся исчезнуть незаметно, пойдут круги по воде. Да вот только вряд ли я когда-нибудь захочу вернуться. Ни на Земле, ни где бы то ни было меня никто не ждет. А умирать там, где тебя не ждут, плохо. Правда, доктор Егоров обещал мне, прощаясь, лет десять. Но я видел, как невесело ему врать.

– Ну, давай, – пригласила Шор, забирая в горсть мою уже набухшую плоть. – Ты, говорят, умеешь творить чудеса.

– Боюсь, что ты ошибаешься, – возразил я, приподнимаясь на локте. – Кто-то тебя обманул…

Нельзя сказать, чтобы я лукавил. Заматерев с годами, я действительно мог не останавливаться несколько часов кряду до тех пор, пока не начинали ныть мышцы спины. Однако беспечная радость наслаждения, переполнявшая меня в юности и совершенно необходимая для сотворения волшебства, выгорела теперь дотла, оставив после себя одни головешки. Я и раньше не строил особых иллюзий по поводу причин, которыми руководствуются женщины, во всяком случае, земные, даря мужчинам свою благосклонность. Но Марта, с которой у меня был подписан настоящий контракт, сломала меня окончательно.

– Ой! – взвыла Шор. – Нет, нет, не вынимай! Но только осторожней!

Влагалище у аборигенок было гораздо уже и глубже, чем у обитательниц ойкумены. Хорошо это или плохо, я твердо сказать не мог. Рассчитанный на просторные входы землянок, мой член, как правило, нравился большинству девушек Керста. Однако в прошлые свои прилеты я уже успел несколько раз повстречать и таких, у которых для достижения пика надо было возбуждать самую дальнюю часть. В этих случаях мне приходилось засчитывать себе поражение, о чем я долго потом не мог забыть.

– Драконий хвост! – стонала мечущаяся подо мной Шор. – Чтоб мне взорваться от твоего семени!

В комнате было жарко и душно, и мы, мгновенно смяв простыни, взмокли до того, что было слышно, как хлюпает при каждом соединении пот в пупках. Несколько раз я собирался прерваться, но Шор цеплялась за меня, не боясь сломать ногти, и поэтому я смог оставить ее, только когда она была не в силах даже стонать.

Мне давно пора было уходить. Но следовало еще обслужить хозяйку, терзавшую между ног вытащенный из-под головы Шор валик. Сжав зубы, я повернулся к ней.

– Ну, давай, давай, – сказал я, притягивая ее к себе за шею. – Время идет, а я тороплюсь.

Здесь я не стеснялся быть грубым. Это помогало мне хоть на какое-то время выдавить из себя Марту, которая обычно остро реагировала на любые слова. Когда мы с ней познакомились, я принял это за особую душевную чуткость. Тогда я еще не знал, что душевная чуткость выражается совсем в другом.

– Животное… – восхищенно шептала хозяйка. – Зверь… Но мне нравятся такие звери.

Она кончала, трясясь всем своим расплывшимся телом и закатив глаза так, что видны были только белки. Это выглядело несколько жутковато, но я старался не обращать внимания. За последнее время я научился мириться с неизбежным. Те, кто этого не умеет, как правило, лишаются всего, что у них есть. К сожалению, я понял это слишком поздно.

Потом я лежал, прислушиваясь к резко стучащему сердцу и слушая вполуха бездумный щебет обвивших меня женщин.

– Оставлю заведение на мужа и поеду, – говорила хозяйка. – Все уже уехали. Кеш уехала, Тина уехала, Шил Тес Борха ушла с Митой к чистильщикам…

– Я слышала, Принцепс заявил, что в сухой период потребление тока будет ограничено…

– Если это необходимо для восстановления… Брызни-ка на меня пахучкой…

Пот высыхал, неприятно стягивая кожу. Я встал, поднял свалившееся на пол покрывало, вытерся и начал одеваться.

На улице уже сгущался туман. Я почувствовал, как быстро моя рубашка и шорты пропитываются влагой, и пожалел, что не взял накидку. Уходя из дому, я собирался вернуться еще засветло, но, как всегда, ничего из этого не вышло. Впрочем, меня это уже не удивляло. Когда ты плохо представляешь себе, зачем и куда идешь, не стоит даже загадывать, где ты окажешься через час.

В гостинице было шумно. Оклахома Эл веселился вовсю. Озерный зал Оклахома уже успел загадить, и, поскольку роботы не могли убирать при посторонних, ему пришлось переместиться в свою собственную спальню. Мне не хотелось видеть Оклахому, я до сих пор чувствовал себя потерянным среди веселящихся людей. Однако дверь к нему оказалась распахнутой настежь, и незаметно пройти мимо не удалось.

– Гляди-ка! – завопил Оклахома, сталкивая с себя восседающую на нем девчонку. – Рулевой! Давай к нам! Посмотри, какие малышки! И ни одна не замужем. Ты, кстати, не хочешь стать мужем?

Я остановился на пороге. Кроме Оклахомы, лежавшего, как царь Соломон, в окружении четырех разноцветных девушек, в постели еще находился обрюзгший дядька с опухшими от постоянного втирания айи ушами. Когда я вошел, дядька созерцал свой похожий на карандаш член. Композицию, напомнившую мне доброе старое время, завершал маленький мальчик, сидевший возле кровати на залитом скрушем ковре. Мальчик с идиотским видом ковырял у себя в носу, держа в свободной руке большое музыкальное яйцо.

– Привет, – сказал я, стараясь, чтобы моя улыбка выглядела настоящей. – Все в порядке?

– У меня? – удивился Оклахома. – У меня всегда все в порядке. Не то что у некоторых.

Механически продолжая улыбаться, я глядел на Оклахому, думая о том, что через несколько дней он улетит отсюда навсегда. Оклахома пил скруш, а не втирал айю, и я знал, что он абсолютно трезв. Раньше в такой ситуации я, наверное, заставил бы его пожалеть о своих словах. Но сейчас меня мало что задевало.

Одна из девчонок развела колени и принялась ласкать себя.

– Завидую тебе, – сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

Едва переставляя ноги, я дотащился до своего кабинета, откуда можно было попасть в настоящую гостиницу, спрятанную техниками в четвертом измерении. Мертвящий свет радужно переливающихся стен резал мне глаза, пока я устало шагал по внутренним коридорам к трем небольшим комнаткам левого рукава, где вот уже шестьдесят две ночи находилось мое скрытое от посторонних глаз убежище. Именно там я часами бессмысленно раскладывал незатейливые компьютерные пасьянсы или погружался с помощью дриммера в пугающие насилием видения, прежде чем забыться характерным для депрессии обморочно коротким и не приносящим отдыха сном.

Рекордер у входа коротко пискнул, привлекая внимание. Несколько часов назад меня вызывал Давантари, чтобы сообщить, что ночью прибудет заказанный мной грузовик. Я посмотрел на таймер. В запасе оставалось совсем немного времени, однако я не собирался спешить.

Прежде всего я достал и установил на столе, прислонив к экрану дисплея, объемки ребят, скопированные мной из их личных дел. Перед каждой обемкой я поставил по маленькому титановому стаканчику из стандартного комплекта и еще один стаканчик поставил себе. После этого я вынул из стенного шкафчика присланную с Земли бутылку водки и заказал в синтезаторе ржаной хлеб. Конечно, синтезатор мог изготовить и водку, но я видел особый смысл в том, чтобы эта бутылка пришла ко мне через космос. Наполнив стаканчики до краев, я накрыл те, что стояли у объемок, кусками хлеба. Этот ритуал придумали, вероятно, на заре цивилизации. Однако те, кто в далеком прошлом впервые собирался разговаривать с мертвыми, нашли удивительно верное решение. Неразбавленная водка и черный ржаной хлеб. Только их пропускает горький комок в горле, душащий тебя в подобных случаях.

Я понимал, что вряд ли кто-нибудь из погибших друзей окажется сегодня здесь, рядом со мной. Скорее всего их биоплазма уже растворилась в информационном поле далекого Канопуса. Но я все равно действовал так, будто все они плавали над головой.

В черном зеркале монитора я хорошо видел себя в мокрой, прилипшей к плечам рубашке, с отблеском света на все еще влажной коже лба. Точно так же я усаживался когда-то в передней подвеске, глядя на свое отражение в выключаемом перед взлетом экране внешнего обзора. Вздрогнули, непроизвольно примериваясь к клавишам отсутствующего пульта, пальцы, зябко пробежала по затылку морозная предстартовая дрожь, и я снова услышал невнятное бормотание пробуждающихся двигателей. Все вернулось, звездное небо распахнулось передо мной, и я опять почувствовал себя капитаном "Трезубца". Ссутулившись, я сидел перед объемками своих погибших товарищей, отчетливо понимая, что вряд ли смогу заговорить с ними вслух. Возможно, это случится, когда я выпью, но пока что я еще был трезв.

– Ну что, – тихо сказал я, – вот мы и встретились.

Я поднял стаканчик и, помешкав, выпил его залпом. Водка непривычно обожгла мне горло. Последний раз я пил несколько месяцев назад, еще в той своей жизни.

Взгляд мой задержался на Хартахае, стоявшем посередине, и я вспомнил, как, собравшись в кают-компании, мы обсуждали подробности операции. Тогда, начиная преследование, мы твердо знали, что обречены. «Горностай» числился в реестре, и я хорошо представлял его боевую мощь. Три палубы «Горностая» перекрывали нас на сорок мегатонн, а от оставшихся в живых на Леде стало известно про его дополнительный свертыватель. Никто не посмел бы упрекнуть меня, если б я отказался от задания. Бессмысленно умирать лишь потому, что в этом секторе не оказалось тяжелых патрульных судов. Но Хартахай не согласился со мной.

– Я могу рассчитать, – волнуясь, говорил он, время от времени помогая себе рубящим движением руки. – Мы сядем на хвост, настроимся, а потом подскочим и выйдем так близко, что помнем его волной. Если нас при этом расплющит, он все равно уже не сможет нырнуть и зависнет до подхода крейсеров. А если мы уцелеем, то пойдем на абордаж.

Он был прав, и, как только мы осознали это, у нас появился долг. Теперь, когда наша возможная смерть перестала казаться бессмысленной, мы обязаны были атаковать "Горностай".

– Ведь все шло хорошо, – сказал я Хартахаю. – Вы победили и захватили пиратов. Я наверняка знаю, что все было именно так – иначе вы не смогли бы уложить меня в анабиоз. Но потом… – Я стиснул стаканчик, который продолжал держать в руке, точно боялся его уронить. – Кто мне расскажет, что случилось потом? Как вы могли погибнуть после победы?!

Я глядел на ставшие мне за несколько лет родными лица, и сердце клешнило от отчаяния. Прибывшие корабли патруля обнаружили беспорядочно летающие в пространстве, раскиданные взрывом оплавленные обломки «Трезубца» и брошенный неподалеку "Горностай", на борту которого, кроме меня, плававшего в глубокой заморозке, не оказалось ни одного человека.

– Плохо как, – пробормотал я. – Напрасно меня не было с вами. Зачем мне теперь все это?

"Прекрати, – сказал я себе. – Не будь смешным. Лучше выпей еще. Тебе не в чем себя упрекать. Ты не виноват в том, что они погибли, а ты нет. Ты сделал не меньше, чем они, а может быть, даже и больше. Другое дело, что ты, наверное, мог поступить там, на "Горностае", иначе. И тогда, может быть, с «Трезубцем» ничего б не случилось. Но у тебя совсем не было времени размышлять. Ведь дверь закрывалась…"

– Дверь закрывалась, – сказал я. И вдруг понял, что они хотят сделать. Для них это был единственный выход. Будь я на их месте, я бы действовал так же. У кораблей такого класса рубки могут отстреливаться. Перед этим они подняли бы стержни, и реактор мгновенно пошел вразнос. Они бы удрали, а мы вместе с «Трезубцем» через несколько минут превратились в облако радиоактивного пара. Это был отличный замысел. Но я успевал им помешать.

Я вспомнил медленно движущуюся по пазам дверь и ставшие вдруг абсолютно ватными мои ноги. Я неоднократно попадал в разные переделки, и всякий раз нервное возбуждение делало мои реакции быстрыми и четкими, концентрировало энергию и волю, поднимая меня над зыбкой неопределенностью повседневного бытия. Теперь же, когда счет шел даже не на секунды, а на какие-то мельчайшие их доли, ноги вдруг отказались повиноваться мне. И

связано это было, видимо, с тем, что там, на пороге, на самом конце последней моей дистанции в два десятка коротких шагов, меня абсолютно точно ждала неминуемая смерть.

В том времени, в котором я находился, все это длилось неимоверно долго. Я помню, что, стиснув изо всех сил зубы, ругался последними словами, безуспешно пытаясь отодрать от пола словно приклеившиеся к нему подошвы. И только клацающий топот ботинок догоняющих меня ребят, тех самых ребят, которых я вот уже два года учил не щадить себя, помог мне снова овладеть телом и, нелепо взмахнув рукой, броситься вперед.

Я еще успел один раз выстрелить в полутьму рубки, перед тем как вогнать себя в медленно сужающуюся щель. В памяти отпечатался мертвенно-белый свет экранов, нервное мельтешение призрачных на их фоне фигур в черно-белой униформе, чей-то хриплый вскрик, хруст сминаемого скафандра и ослепительная вспышка бластера прямо перед моими глазами. Последнее, что я помню, было сложное сочетание боли, бессилия и осознания непоправимости происходящего, возникшее, когда я увидел протыкающий меня насквозь тонкий плазменный шнур.

Только сейчас я заметил, что продолжаю держать пустой стаканчик. Поставив его на стол, я налил себе снова и, отломив кусок хлеба, стал медленно жевать. Плохо мне было, и я не мог понять почему. Мы сделали то, на что не смели даже рассчитывать. При этом никто не струсил и никто никого не подвел – во всяком случае, в той части, которую я знал. Наверное, я мог этим гордиться. Но вот все погибли – и наша победа обернулась поражением. Со временем горький привкус скорее всего пройдет, и я еще буду рассказывать об этом в надежде на восхищение окружающих. Но сейчас, когда жизнь, которой я жил когда-то, закончилась, я думал о том, что, может быть, было бы гораздо лучше, если бы я тогда тоже погиб.

Я выпил два раза подряд, почти опустошив бутылку, и снова пожевал черную корку. Такой хлеб когда-то любила Марта. Она, как правило, забывала, какие блюда нравятся мне, и заказывала, ориентируясь на свой вкус. Когда я говорил ей об этом, она возражала, что трудно запомнить пристрастия мужчины, который по три месяца болтается в космосе. И домой приезжает, как в гости. Спорить с этим было очень трудно. Поэтому уже через полгода я перестал обижаться и молча ел то же, что и она.

– И Марта ушла, – сказал я, обращаясь к выстроившемуся у компьютера экипажу. – Я прилетел, а она уже со Стефаном. Говорит, думала, я погиб. И ведь контракт был…

Горький комок в горле разросся, и я поспешно сделал большой глоток из стаканчика. На какое-то мгновение мне полегчало, но я понимал, что это ненадолго.

– Конечно, я дурак, – продолжал я, не в силах остановиться. – Но ведь не может женщина, если любит, не узнать все до конца!

– Мне сообщили, что все погибли, – сказала она тогда. – Я неделю ревела, как сумасшедшая. И потом я видела в новостях обломки твоего "Трезубца". Как ты мог заставить меня так страдать!

– Оказывается, я был виноват, – сказал я, обращаясь к ребятам и чувствуя, как на глазах, помимо моей воли, выступают слезы. – Я заставил ее страдать!

Я вдруг понял, что меня несет так же, как клоуна в забегаловке, и остановился.

– Извините ребята, – пробормотал я, вдавливая пальцы в уголки глаз. – Кажется, мне пора. Грузовик сядет через час. Не обижайтесь, ладно?

Прежде чем взлететь, мне пришлось дойти до парка, расположенного на берегу протекающей через город реки Ясоко. Конечно, получать грузы у выхода из четырехмерного коридора, который открывался на маленьком безлюдном островке в восьми тысячах километров отсюда, было безопаснее. Но я боялся, что гравигенераторы могут слишком жестко прижать сердце, и попросил констабуларий сажать грузовики в лес рядом с городом.

Туман все так же заполнял пустынные в это время улицы, и я без всякого риска мог подняться вверх прямо от дома. Однако тяжелая практика Пограничья научила меня не нарушать инструкции без особой нужды, и я потратил не меньше десяти минут, прежде чем смог спрятаться в надежной темноте парка. В результате от всего этого вышла польза, поскольку по дороге я почти протрезвел, хотя, выходя, боялся, что в теплом влажном воздухе поплыву еще сильнее. Поднявшись, я обнаружил, что над деревьями дует заметный ветерок, рассеивающий туман, и даже видны луны. В результате я смог добраться до установленного места, ни разу не зацепившись за высоко торчащие метелки.

Самым сложным в этих ночных полетах для меня была посадка. В темноте садиться в джунгли оказалось гораздо труднее, чем даже на скалы. В горах опасен только момент соприкосновения с поверхностью, поскольку скалы редко бывают надежны, особенно когда ты не видишь, как они выглядят. Конечно, на поиск площадки уходит обычно много времени, да и летящие в пропасть камни создают ненужный шум. Зато спуск при этом проходит гладко и относительно быстро, чего не скажешь о спуске в густом лесу.

Садясь в джунгли, ты сразу проваливаешься, как в болото, в бесконечное месиво лезущих в рот листьев и царапающих кожу ветвей. Пробираться сквозь десятки метров этого остро пахнущего лабиринта приходится в страшном напряжении, поскольку надо постоянно менять скорость и направление, и никакие инфракрасные очки здесь не помогают. Не знаю, как у кого, а у меня обычно после такого спуска долго дрожат и ноги, и руки.

В итоге, когда я сел и настроил маяк, грузовик был уже на подходе. Я не успел даже осмотреться, как он, свистнув по-птичьи, скользнул над головой, сделал разворот и, с треском ломая ветки и обрывая лианы, свалился в грязь. Сегодня заказ мой был невелик, и я решил, что перетащу его на антиграве за один раз. Происходящее здесь продолжало удивлять и тревожить меня, и я попросил прислать материалы по сходным процессам в других культурах. Подсвечивая себе фонариком, я списал на рекордер все, что Давантари посчитал нужным загрузить по моей просьбе в память грузовика. После этого я захлопнул створки, проводил грузовик взглядом и, прицепив антиграв под грязное дно выглядевшего как чемодан контейнера, потащился домой.

В гостиницу я вернулся уже под утро, однако, кинув в утилизатор одежду и приняв душ, вдруг понял, что совсем не хочу спать. Глаза жгло, рот был полон кислой слюны, и под черепом перекатывалась гулкая пустота, но я знал, что ложиться сейчас бессмысленно. После катастрофы такое случалось со мной постоянно. Днем я бывало засыпал в самых неподходящих местах, не в силах бороться со склеивающимися веками, а ночью ворочался на скомканных простынях, безнадежно пытаясь понять, как теперь надо жить.

Стараясь справиться с охватившей меня нервной дрожью, я сел к компьютеру, сбросил в него снятую с грузовика информацию и начал просматривать то, что мне прислал Давантари. Пакет оказался достаточно большим, но совершенно неупорядоченным. Кроме трех с лишним десятков монографий, посвященных революциям и тоталитарным режимам Земли, Меркевепуну и Шакшарта-Д, в нем содержалось около двухсот мегабайтов документов, в основном программных заявлений ведущих политических сил и постановлений правительств, относящихся к экономике их стран или планет. Работать без внутреннего систематизатора с таким пакетом было крайне сложно, и я с тоской подумал о том, что прочитать всю эту груду материалов мне не удастся, видимо, никогда.

Я сидел у компьютера, бессмысленно проглядывая файлы, механически раскрывая и тут же убирая текст, когда что-то засевшее в уголке сознания, словно соринка в глазу, заставило меня остановиться.

У меня сложилось впечатление, что я только что просмотрел что-то важное или по крайней мере необычное. Колеблясь, я еще раз прислушался к себе, устало потер виски и попросил компьютер дать реверс. Сначала мне показалось, что я ошибся. Два последних файла были абсолютно не интересны. Один из них представлял собой земной документ середины двадцатого века о необходимости добровольных пожертвований для фронта, а второй – монографию какого-то веганина, посвященную самоуничтожению из религиозных соображений одного из народов Шакшарта-Д. Зато третий файл оказался как раз тем, что я искал.

Слегка ошарашенный, я смотрел на экран, удивленно разглядывая длинный и бессмысленный ряд компьютерных символов, и думал о том, что, наверное, стал уже засыпать, раз не обратил на это внимание сразу. Файл назывался по пяти первым значкам ряда J7b14 и помещался в списке по алфавиту.

Однако полная его абсурдность свидетельствовала о том, что Давантари скорее всего не имел к нему никакого отношения. Что это был за текст и вообще была ли эта запись осмысленным текстом, оставалось только гадать.

"Завтра, – сказал я себе, – завтра ты все узнаешь. А сейчас пойди и попробуй уснуть. Для тебя это гораздо важнее, чем любой файл, и даже важнее, чем судьба местной цивилизации. Ты у себя один, другого такого нет".

"Завтра, – продолжал думать я уже в постели. – Новый день, новый круг. Бесконечные круги отчаяния, от которого никак не избавиться. А ты образовался, дурачок! Непонятный файл – может быть, хоть он отвлечет тебя немного? Нет, не отвлечет. Ничего тебе не поможет. Ни вся эта морока с умными книгами, ни девки, ни купленная тобой гостиница. Ты порченый, гнилой изнутри, с рваным сердцем. Ты зря выжил, толку от тебя уже не будет. Хорошо хоть, что ты догадался оставить ойкумену. По крайней мере ты теперь в этой твоей гостинице не мешаешь жить другим. А то один твой вид вызывает рвотный рефлекс. У Оклахомы, например. Забейся в дыру и сиди. Это теперь твой удел – сидеть в дыре. Ты только досиди достойно, немного вроде осталось…"

Мысли спутались, и я наконец провалился в темную пучину сна, который, как всегда, должен был окончиться кошмаром. Однако просыпаться было еще хуже, чем видеть сны. Даже акулы, прижавшие меня к рифу, были приятнее ожидающей меня действительности. И только когда я понял, что давно уже разговариваю с Мартой, отчаянно пытаясь доказать, что она всегда была ко мне несправедлива, я сел, стараясь открыть слезящиеся от рези глаза.

Не одеваясь, я добрел до кресла напротив кровати и рухнул в него, с омерзением глядя на разобранную постель. Смятые, пожелтевшие простыни не менялись вот уже три дня. Я запретил уборщику часто перестилать их. Чистое белье кололо мне тело и напоминало погибший "Трезубец", который я, не жалея энергии, заставлял вылизывать дважды вдень. Я понимал, что все это должно плохо кончиться, но ничего не мог поделать с собой. Я устал бороться, тем более что шансов у меня не было никаких. Я медленно дрейфовал к последней гавани, и мне было абсолютно все равно, какие простыни окажутся подо мной в последнюю ночь.

"Но ведь ты еще не умер! – сказал я себе. – Это морок и бред. Они развеются. Надо только время, и ты придешь в себя. Начни с малого. Убери, например, постель. Или по крайней мере перепрограммируй уборщика. Ну! Давай же!"

Но ничего такого я не сделал, а только, поморщившись от нелепого пафоса, потянулся к лежащим на полу шортам. И тут вдруг вспомнил, что хотел связаться с Давантари. Воспоминание о вчерашнем файле быстро привело меня в чувство. Было в этой истории что-то тревожное, проступающее сквозь непонятный текст, как тайные знаки дьявола на нагретом пергаменте. Однако информация моя, похоже, совсем не заинтересовала Давантари.

– Да мало ли что это может быть, – сказал он, и мне показалось, что в тоне его проскользнуло раздражение, вызванное необходимостью тратить время на пустяки. – Но ты не волнуйся, я все проверю и вечером сообщу.

– Хорошо, – согласился я. – Но если будет что-то серьезное, не оставляй на рекордере, скажи лично мне. Не хочу, чтоб мой жилец знал.

Выходя, я прошел мимо двери Оклахомы. Как и вчера, она была открыта настежь. Оклахома сладко спал на своей необъятной кровати, обнимая одну из девчонок. Другая занималась рядом любовью с двумя новыми парнями. Кроме них, в комнате больше никого не было.

Выйдя на улицу, я медленно двинулся вдоль Разделителя, потом свернул в узкие проходики между разноцветными домами Нижней части и углубился в район втирален, время от времени покупая «хлопок» и задумчиво наблюдая, как взвивается к небу выпархивающий из него ароматный дым. Экипажи и троллейбусы, которые здесь называли "перевозками", не допускались в центр города. Поэтому по улицам внутри Разделителя обычно бродило множество людей, большей частью красивых и нарядно одетых женщин. Во влажный период красивых женщин почему-то всегда намного больше, чем в сухой. Раньше я бы обязательно не удержался и подсек какую-нибудь на вечер. Но сейчас я только фиксировал мимоходом привлекательное сочетание черт, тут же забывая попавшееся мне на глаза лицо.

Если бы меня спросили, куда и зачем я иду, я бы не смог ответить. Но я помнил, что доктор Егоров на прощание посоветовал мне как можно больше гулять. Таким образом, мое бесконечное кружение по городу полностью соответствовало предписаниям врачей. Часто я осознавал себя стоящим у какой-нибудь абсолютно неинтересной витрины, иногда меня заносило в небольшие магазинчики и лавчонки, где я бесцельно перебирал ненужные мне вещи, а случалось, и замирал под чьим-нибудь окном, слушая музыку или пение птиц. Однажды я даже простоял около часа на митинге чистильщиков, прежде чем понял, где нахожусь.

Все это время я непрерывно думал о Марте и разговаривал с ней. Это были длинные и однообразные монологи, в которых я пытался убедить себя, что она поступила абсолютно правильно, быстро и решительно устроив свою судьбу.

– Мне уже двадцать пять, – говорила она мне в нашу последнюю встречу. – Я старею, посмотри, у меня на груди уже перетяжки. Еще немного, и мне было бы не на что рассчитывать. И к тому же мне надо было кормить ребенка. Твоего ребенка! – подчеркнула она, считая, видимо, это неотразимым аргументом.

Я сидел, сжавшись в невероятно тугой комок, чувствуя, как безжалостные пальцы медленно стискивают у меня в груди едва залеченное сердце. Все свои силы я тратил на то, чтобы казаться спокойным, зная при этом, что долго я так не выдержу.

– Но почему Стефан? – глухо спросил я. – Неужели ты не могла выбрать кого-то другого?

– Он меня любит и… – горячо начала Марта и остановилась, не закончив фразу.

Тогда я не обратил на это внимания. Теперь я думаю, что она собиралась сказать "и всегда любил".

Я привык к пешим прогулкам. Вначале меня пугало это бессмысленное бродяжничество, но сидеть в гостинице было вообще невмоготу, и я перестал бороться с собой. Иногда меня заносило так далеко, что, когда я уставал, я ложился на землю в каком-нибудь тихом месте и засыпал. Поэтому я совсем не удивился, обнаружив себя далеко за городом, на дороге, ведущей в Хармонгское ущелье. Горы здесь подступали к самому морю, и когда я пришел в себя, то обнаружил, что успел забраться достаточно высоко.

Отсюда открывался очень красивый вид, и какое-то время я сидел на краю обрыва, рядом с каменным, покосившимся от времени драконом, разглядывая крошечные суда у горизонта, сонные улочки безлюдного в это время города и кипение жизни в порту и в карьерах, расположенных у подножия огибающего долину отрога.

– Спать мне еще не хотелось, и, поднявшись на ноги, я пошел, минуя лес, дальше. Теперь передо мной было начало серпантина, ведущего вверх, к первому на этой трассе перевалу. Раньше по дороге на Хармонг часто ездили экипажи, возившие любителей плеснуть кровью на конус тамошнего оракула. Война разрушила привычный образ жизни, и сейчас дорога была совершенно пуста. Если бы у меня вдруг случился сердечный приступ, то труп мой мог пролежать здесь несколько дней, а то и больше.

"Труп, – сказал я себе. – Да ты и так уже труп! Жалкий, ни на что не годный калека. Именно поэтому Марта даже не заикнулась о возвращении. Хотя ты, безусловно, простил бы ей все".

Согнувшись и сцепив руки за спиной, словно за плечами у меня висел тяжелый рюкзак, я устало брел по казавшейся мне бесконечной дороге. Однажды дриммер загнал меня на такую же длинную, медленно ползущую в гору дорогу. Я шел по ней в окружении закованных в бронзу легионеров, лениво подгоняющих меня ударами и тычками древков своих копий. Взгляд мой, пробивающийся сквозь мутные разноцветные пятна близкого обморока, выхватывал только путающиеся в рваной хламиде костлявые ноги да сандалии, мягко впивающиеся в белесую пыль.

Так получилось, что это погружение я запомнил почему-то лучше других и в поздних моих воспоминаниях видел себя в этом сне словно со стороны: маленького, изможденного, со спутанной, остро торчащей бороденкой, изо всех сил старающегося вызвать в себе любовь к тем, кто остается жить. Ему было легче, чем мне, этому человеку из спроектированного сна. Он знал меру и цену своих страданий и верил, умирая за грехи человечества, что смерть его не будет напрасной. А кроме того, он точно знал, когда для него все закончится.

Голгофа! Когда-то это слово представлялось мне символом и чуть ли не синонимом мучений и страданий. Теперь же я знал, что на самом деле оно означало избавление от мук.

Я дошел до нескольких громадных валунов, вросших в осыпь у края дороги, и, присев возле них, вытащил из кармана сандвич. Здесь, у валунов, росли зеленые и фиолетовые цветочки, типичные для этого ландшафта, напоминающего земные альпийские луга. Там все было точно так же, за исключением разве что этих самых ярко-зеленых цветов. Земные пчелы не смогли бы реагировать на сливающиеся с травой цветы. Здесь же, среди черно-желтой растительности, зеленые цветы были как кусочки изумруда на изъеденном кислотой старом столе ювелира.

"Ты потому и труп, – продолжал думать я, – что сам по себе ты не можешь жить. Тебе нужна Марта. Без нее тебя нет. Крепко она тебя накрыла. Всего один раз, но зато уж насмерть. Это верно, что так могут ударить только самые близкие. Если бы мне сейчас предложили выбирать между смертью и предательством, я бы выбрал смерть. Смерть не так мучительна. Я пережил и то, и другое и думаю, что могу судить об этом".

Донесшийся откуда-то сверху шум отвлек меня от моих безрадостных мыслей. Я выглянул из-за валуна и высоко вверху увидел спускающийся с перевала маленький серебристый электромобильчик, который сопровождали два внушительных броневика с прицепленными сзади тележками для пропитанных смолой брикетов. Броневики, шипя и посвистывая, энергично парили котлами. Я сразу понял, кто это. В газетах много писали о поездке нового Принцепса в районы, наиболее ожесточенно борющиеся с сорняками. Теперь Принцепс возвращался в столицу.

В своем теперешнем состоянии я не хотел попадаться на глаза его охране. Поэтому я протиснулся в щель между валунами и залег так, что меня не было видно с дороги. Легенда моя была в полном порядке, вживляли меня надежно, но страшно было даже представить, что меня будут о чем-то расспрашивать. Сейчас я просто не смог бы говорить.

Из-за броневиков кортеж ехал чрезвычайно медленно, и должно было пройти не меньше четверти периода, пока они наконец поравняются со мной. Время от времени я высовывался из своего убежища, чтобы посмотреть, где находятся машины. Между камнями было довольно сыро, и меня уже начинало знобить. Поэтому я с нетерпением ждал, когда кортеж проедет мимо, чтобы быстрее выбраться наружу и тогда уж решать, стоит ли идти дальше.

Машины прошли уже большую часть пути до моих валунов, когда я почувствовал знакомое сгущение среды. Внешне видимый мир оставался таким же, как прежде, однако в мозгу все отчетливее звучал тревожный сигнал, словно вспыхивал на пульте красный индикатор опасности. Я отчетливо ощущал, как меняется вокруг информационный континуум, свидетельствуя о грядущем катаклизме. Что произойдет, я еще не знал, эпицентр пока не локализовался, но произойти могло что угодно, вплоть до падения болида из низко висящих облаков.

Я приподнялся на локте и стал озираться по сторонам, пытаясь поймать направление на источник флюктуации. Что-то было выше меня и правее, только я пока еще не понимал что. Тем не менее я знал, что ситуация определится с минуты на минуту. Нейропсихологи не зря гоняли нас в школе на дроттерах, развивая возможности, заложенные в гиппокампе. Мое шестое чувство уже не раз спасало мне жизнь в космосе, а теперь вот пригодилось и на земле.

Между тем поля продолжали сгущаться, складываясь в четкую кризисную структуру. Я сжался и закрыл глаза, изо всех сил стараясь представить содержание надвигающейся опасности. Какое-то время мне трудно было сконцентрироваться на происходящем, но, собрав всю волю, я наконец настроился. Сперва я не ощущал ничего, кроме обычного шума. Но вот привычно кольнуло за левым ухом, дыхание на секунду замерло – и мгновенное постижение истины заставило меня вздрогнуть, как от удара.

Беда зарождалась на склоне горы. Там, на похожей на застывший каменный поток осыпи, медленно, по микрону в секунду, двигались, нарушая давно сложившееся равновесие, нагревшиеся за день камни. Еще немного – и невидимые глазу процессы скачком усилятся и перерастут в сокрушительной силы обвал.

Укрывшись под валунами, я видел эту осыпь, начинающуюся недалеко от гребня и сползающую вниз почти до самой дорожной ленты. Вероятно, с тех пор, как была построена эта трасса, обвалы никогда еще не захлестывали полотно шоссе. Однако на этот раз накопленный потенциал был исключительно велик, и я не сомневался, что сорвавшаяся лавина не только накроет верхние петли серпантина, но и ринется дальше, сметая хрупкое ограждение вплоть до того уровня, на котором находился я. Собственно, сам я мог не волноваться, поскольку понимал, что все это случится в стороне от моего убежища. Беда была в том, что кортеж Принцепса двигался как раз туда.

Броневики с электромобилем пыхтели уже совсем близко, и я знал, что должен выползти из-под камней и, выбежав на середину шоссе, остановить кортеж. Знал – и не мог даже пошевелиться, ощущая во всем теле ту самую слабость, которую не так давно испытал в коридоре перед рубкой "Горностая". Мой собственный мир был расколот вдребезги, и чужое несчастье теперь не задевало меня.

Лежа на спине, я глядел на мутные облака в щели над головой и пытался оправдать свою вялость. Конечно, земная этика требовала, чтобы я остановил Принцепса. Но в то же время закон запрещал серьезное вмешательство в дела неприсоединившихся миров. Кроме того, доктор Егоров запретил мне любые эмоциональные встряски. Следовало также учесть, что гостиницу, если я засвечусь, придется бросить, а это для меня означало остаться без всяких средств к существованию.

С трудом оторвавшись от темно-зеленого кусочка неба, я скосил глаза вниз, собираясь сесть, насколько это позволяло узкое пространство между камнями, и вдруг увидел свои безвольно вытянутые вперед тонкие ноги. По какой-то непонятной мне сразу причине – может быть, из-за больших и грубых ботинок, а может, из-за тонкого манжета над коленом – они выглядели бесконечно жалкими, и, следовательно, таким же жалким был и я сам. Я вдруг увидел себя, бывшего капитана уничтоженного рейдера, со стороны, а точнее, сверху, с той самой высоты, с которой уходящая в информационный континуум биоплазма шепчет последнее прости покинутому телу. Забившегося в щель, растоптанного нравственно и искалеченного физически, постыдно радующегося, что на этот раз его не должно задеть.

И тогда я испытал ужас. Происходящее как бы подводило черту под моей прошлой жизнью, в которой я был нормальным человеком со всеми присущими нормальным людям человеческими чувствами, моралью и принципами. Я вдруг понял, что от прежнего меня осталась только старая оболочка, под которой пряталось призрачное существо, утратившее способность действовать и сопереживать. Этот ужас нисколько не походил на мгновенно парализующий страх смерти. Наоборот, перемешанный с острым чувством стыда, он заставил болезненно забиться мое сердце, отчаянно напряг мышцы рук и ног, скрутил скулы и сделал прерывистым дыхание.

Обдирая плечи, я протиснулся в щель и стал слепо карабкаться вверх по склону к дороге. При этом происходящее никак не складывалось в цельную картину. Я стремился куда-то, воспринимая окружающее разорванными фрагментами. Сперва я ударился о валун плечом, потом из-под ноги у меня выскользнул камень, потом я оказался на дороге и пошел навстречу гудящему за изгибом кортежу.

Мне было трудно сосредоточиться на том, что я делаю, внутри у меня плескалась горечь, я думал о Марте и о том, что мне теперь все равно. Я шел, сводя и разводя над головой руки, и плохо понимал, зачем я влез в это дело, и не лучше ли было бы, если б вывернувшийся наконец из-за поворота головной броневик ехал себе спокойно дальше.

Из-за большой массы он проехал достаточно далеко и замер, выпуская с шипением клубы пара, лишь в нескольких метрах от меня. Однако еще до этого в верхней его части прорезалась горизонтальная щель, откуда в сторону склона выставилось широкое дуло бомбомета, а из раскрывшейся задней двери выскочило несколько человек, почти бегом устремившихся ко мне.

Я стоял и ждал, будучи не в силах даже сосчитать, сколько же их на самом деле, понимая, что наконец вляпался, и чувствуя одновременно полное безразличие к своей судьбе. Ощущение было таким, словно я наблюдаю за событиями из-за толстого пуленепробиваемого стекла, обеспечивающего мне полную безопасность. Несмотря на то что угрюмое лицо переднего не оставляло никаких сомнений в его намерениях, я был абсолютно спокоен. На фоне пережитого мной ранее все происходящее сейчас на дороге казалось игрой, которую в любую минуту можно прервать.

Понятно было, что сейчас я получу пару раз по ребрам, после чего меня положат на землю и обыщут. Это была обычная, выверенная временем и в общем-то абсолютно оправданная процедура. Ни один человек, прошедший школу патруля, не усомнился бы в этом. Тем более что в труднодоступных районах до сих пор скрывались остатки уничтоженных в гражданской войне кланов – сбившиеся в стаи "волчата", а место здесь идеально подходило для засады. Конечно, мне следовало хорошо подумать, прежде чем принимать решение. Теперь придется наесться пыли.

Однако выскочившие из броневика не собирались приближаться ко мне вплотную. Они остановились в нескольких метрах, расположившись зловещим полукругом – ноги на ширине плеч, ладони на рукоятках кнопочных пистолетов. И только шагавший впереди них невысокий, коренастый и некрасивый офицер в черно-желтой форме полевого конвоя направился ко мне. Взгляд мой задержался на бугристых мышцах подбородка и остановился на серых колючих глазах, сразу же отбивающих у собеседника охоту спорить или улыбаться. Он смерил меня с ног до головы мрачным взглядом, однако не отдал при этом никакой команды, а вместо этого резко спросил;

– В чем дело?

На мгновение я замялся. Этому человеку бессмысленно было говорить о предчувствиях. Если через несколько минут на дороге ничего не произойдет, он заставит меня сесть в броневик и повезет вместе с собой навстречу если не обвалу, то по крайней мере весьма неприятному допросу. Однако отступать было поздно.

– Опасность! – сказал я. – Стойте! Дальше нельзя…

– Кто такой? – перебил меня офицер, не дав договорить.

– Тера, – сказал я озадаченно. – Владелец гостиницы…

У него была хорошая хватка. Если человека удается сбить, то вероятность услышать правду резко возрастает. Главное – перехватить инициативу, а потом быстро и правильно задавать вопросы. Я часто сам применял этот прием. А теперь почему-то растерялся.

– Куда направляешься? – продолжал конвойный, сверля меня глазами.

– Никуда. Просто гуляю…

– Не лучшее место для прогулок. Ты один?

Мне очень не нравился этот взгляд – в упор и немного исподлобья. Но я совершил ошибку, выбежав на дорогу, и теперь приходилось терпеть. Впрочем, когда ни к кому не спешишь и никуда не опаздываешь, терпеть нетрудно. Разве что очень хочется поскорее остаться одному.

"Какого черта, – думал я, – меня сюда понесло? Чтобы стоять, как мальчишка перед наставником? Так всегда бывает, когда лезешь с добрыми делами. Как только все это кончится, пойду обратно и там усну. Где же наконец этот обвал?"

– Один, – сказал я устало. – Послушай, конвой, я не зря остановил вас. Сейчас что-то произойдет. Я это чувствую, понимаешь. Только доказать не могу. Задержись, пожалуйста, я не вру. Опасность вполне реальна.

– Что?! – раздраженно сказал офицер, и я понял, что он не захотел склонить свое ухо. – Какая еще опасность?

Едва заметно дрогнула земля, и возник пока еще слабо ощутимый гул. Стоящий передо мной штандартер не обратил на это никакого внимания, продолжая что-то говорить. Однако через мгновение земля дрогнула сильнее, и он замер с открытым ртом, слушая, как высоко наверху трогаются и, медленно набирая скорость, начинают свое грозное движение вниз, к шоссе, тонны несущего смерть гранита. Прошло еще несколько секунд, гул перешел в грохот – и я наконец увидел, как метрах в трехстах от нас пронеслись, высоко подскакивая, первые камни, а затем весь в облаке пыли с грозным ревом пошел основной поток. При той скорости движения, что была у кортежа, он сейчас находился бы как раз на пути камнепада. Осознав это, офицер побледнел.

Сколько это продолжалось, сказать трудно. Думаю, что недолго. Однако этого времени хватило, чтобы дорога перестала существовать. Камнепад накрыл по меньшей мере три витка серпантина. На расчистку их от валунов бригаде рабочих потребовалось бы несколько дней.

– Интересно… – услышал я позади себя и обернулся.

Полный невысокий человек с живым лицом и редкими фиолетовыми волосами стоял позади нас, задумчиво озирая, словно полководец после боя, открывшуюся нашему взору картину разрушений. Я понял, что это сам Принцепс. Он был достаточно молод, точнее, я знал, что он достаточно молод, но из-за полноты он не производил впечатления молодого человека. Естественно, у Давантари было на него подробное досье, однако меня до этого дня Принцепс не интересовал. Я вдруг со стыдом осознал, что не знаю даже, как его зовут.

Конвойный офицер наконец пришел в себя и вытянулся, ожидая приказаний. Но увидев, что Принцепс молчит, начал рассказывать сам.

– Вовремя остановились, – сказал он. – Вот этот человек, – он показал на меня, – предупредил нас. Если бы мы продолжали ехать, нас бы как раз накрыло.

Принцепс внимательно посмотрел на меня.

– Тера, – представился я, – владелец гостиницы.

– А что, – поинтересовался Принцепс, – об этом было известно заранее? Злая воля "волчат"?

– Нет… – Я поискал слова. – Дело в том, что мне иногда удается почувствовать приближение опасности. Не могу объяснить как, но удается.

– Отличное качество, – сказал Принцепс задумчиво. Видно было, что он думает о чем-то другом. – Нам всем очень повезло. Как же теперь спускаться? – обратился он к офицеру.

Я понял, что во мне больше не нуждаются, и отошел в сторону. Собственно говоря, склон здесь был не очень крутой, и, поскольку я передвигался на своих двоих, добраться до уцелевших петель серпантина не составляло труда. Однако прямо сейчас я не мог уйти. Во-первых, меня могли задержать, и это было бы не совсем приятно, а во-вторых, мне казалось, что уход через две минуты после знакомства с Принцепсом может быть воспринят как нарушение приличий.

Поэтому я сел на обочине дороги, лицом к морю, слушая вполуха, о чем говорят на шоссе. Тучи над головой несколько поредели, как это бывало всегда после полудня, и обнаженные куски неба цвета бутылочного стекла стали гораздо больше. Эта планета была очень красива, может быть, даже красивее Земли, но только красота эта меня не грела. Мерз я здесь, словно в глубоком космосе, и мерз изнутри.

Броневик за моей спиной фыркнул, разворачиваясь поперек шоссе. Я оглянулся. Охрана Принцепса пыталась вывернуть и втащить на шоссе один из валунов, под которыми я прятался полчаса назад. На этой планете до сих пор не изобрели радио, и, не имея возможности вызвать помощь из города, они приняли абсолютно разумное решение: укрепив один из броневиков, спустить с помощью его лебедки второй броневик без прицепа на тот уровень шоссе, до которого не достал обвал. Принцепс стоял в стороне и внимательно слушал начальника охраны, Вздохнув, я поднялся и, приседая на пятках, стал спускаться вниз.

Через полчаса я уже шел по дороге. С моря на город наползал обычный вечерний туман, но здесь еще было ясно, хотя тучи над головой снова стали тяжелыми, скрыв за собой пронзительную зелень атмосферы. Дул легкий, приятно освежающий тело ветерок. Отчаяние и чувство безнадежности на время исчезли, оставив давно позабытое ощущение спокойной усталости, похожее на то, что испытываешь, возвращаясь без потерь из рейда на базу.

Знакомое пыхтение за спиной заставило меня обернуться. Меня догонял броневик. Задуманная операция удалась, и теперь Принцепс торопился в город, стараясь наверстать упущенное. Чтобы пропустить броневик, я стал на обочину. Однако, едва миновав меня, броневик выпустил клубы пара и, противно скрипя металлом, остановился. Оказавшаяся прямо передо мной задняя дверца открылась, и голос начальника охраны Принцепса позвал из темноты:

– Эй, владелец… Давай залезай. Я не стал спорить. Во-первых, мне не хотелось тащиться до самого низа пешком, тем более что я уже основательно проголодался, а во-вторых, это было просто небезопасно. Поэтому я уцепился за специальную скобу внутри броневика и, протиснувшись между двух конвойных, кидающих в топку высококалорийные брикеты из опилок со смолой, примостился на крохотном кусочке обитой кожей скамейки.

Гремя и присвистывая, броневик покатил вниз, а я сидел и ждал, пока мои глаза привыкнут к темноте. Я никогда еще не был внутри местного броневика. Собственно, он воспроизводил поиск военной мысли на многих планетах. Та же теснота, те же наклонные плоскости, выполненные под нужными углами отражения летящего со всех сторон металла. Рядом с водителем я заметил аккуратно завитый темно-фиолетовый затылок Принцепса. Принцепс молча глядел на дорогу. Я вдруг вспомнил, что еще полтора года назад Принцепс был третьестепенным работником Командного Центра, отвечающим за снабжение армии. То, что он сумел так быстро преодолеть десяток ступеней, отделявших его от верхушки пирамиды, свидетельствовало в его пользу.

– Ты где живешь? – дружелюбно спросил сидевший напротив меня начальник охраны.

От его былой враждебности не осталось и следа. В общем-то это можно было понять. Он, как и все остальные, был обязан мне жизнью. Однако думаю, что главную роль в смене его отношения сыграла какая-нибудь фраза, брошенная Принцепсом.

– Пятый уровень, – сообщил я. – К востоку от Разделителя… Но это не важно. Я дойду…

– Ничего, ничего. – Начальник охраны даже подался вперед, чтобы похлопать меня по колену. – Доставим в лучшем виде. Ты сегодня заслужил.

Я хотел сказать, что не служу никому, но не стал этого делать, а только улыбнулся в ответ и посмотрел через плечо Принцепса на дорогу. Мы уже въезжали в город. Пошли брошенные сады, следом должны были начаться карантинные бараки для беженцев, потом фабрики промышленного пояса, а там до административного центра было уже рукой подать. Я вдруг понял, что смертельно устал и очень хочу домой.

– Дом, – сказал я себе. – Быстро же эта гостиница стала тебе домом! Ты ведь всегда считал своим домом "Трезубец". Вспомни, что кричала тебе Марта при расставании. И она, очевидно, была права. Но вот прошло три месяца, и ты уже позабыл его. Впрочем, это неудивительно. «Трезубца» давно нет.

Туман к этому времени заметно сгустился, и мелкие капельки покрывали переднее стекло. Я подумал, что сегодня я опять без накидки, а идти от административного центра до моей гостиницы никак не меньше двадцати минут. И как только я вспомнил о гостинице, вновь навалилась забытая на время тоска. Ничего хорошего меня впереди не ожидало. Только пустые комнаты и очередной бессмысленный вечер наедине с компьютером. Конечно, сейчас еще не поздно было найти себе девушку. Но за девушкой предстояло идти в харчевню или в сиделку, а на такое усилие я был просто не способен. Я даже есть не хотел – так я устал.

Когда мы наконец въехали на главную площадь, стало совсем темно. Броневик затормозил у входа в Желтый дворец, и я уже собрался поблагодарить, что меня подвезли, но тут Принцепс повернулся, и я отчетливо увидел его улыбающееся в сумерках лицо, а потом услышал тихий и мягкий голос.

– Не зайдешь ли сейчас ко мне? – сказал Принцепс.

Словно во сне, я поднялся в сопровождении начальника охраны по лестнице дворца. Принцепс мелькал где-то далеко впереди, но я не спешил догонять его. И действовал я так вовсе не от усталости.

Я никак не мог решить, насколько опасно для меня это приглашение и не стоит ли мне попытаться удрать. Поэтому я почти не воспринимал многочисленных служащих, которые, согласно ритуалу, выбегали из боковых коридоров, спеша приветствовать вернувшегося из путешествия главу государства.

– Сюда, – сказал начальник охраны, услужливо распахивая дверь и пропуская меня вперед.

Первое, что я увидел, были глаза. Абсолютно прозрачные, наглые, безумно красивые. На какое-то мгновение они остановились на мне, завораживая своим гибельным разрезом, а потом равнодушно скользнули в сторону. Обладательница глаз сидела перед дверью, за которой угадывался кабинет Принцепса. Точеный нос, безупречно очерченный рот, ослепительный каскад серебристо-синих волос. Левая рука ее легко поглаживала чешуйчатую голову лежащего на столе вазгифа. Потрясенный, я замер на пороге.

– Что? – радостно спросил начальник охраны, огибая меня и проходя вперед. – Понравилась? Это Таш. Таш Тер Мерке. Учти, ей предлагать бесполезно. Она всегда выбирает сама. И всегда непонятно почему. Я вот до сих пор жду своей очереди. – Он коротко хохотнул. – Главное, имей в виду: выбирает она только на раз. Так что неясно, что лучше: ждать и надеяться или все же получить и потерять надежду. Я правильно все сказал?

Таш не ответила и даже не посмотрела на него.

Я продолжал любоваться ее невиданной по земным меркам красотой. Впрочем, судя по словам конвоя, она считалась очень красивой даже здесь. Природа долго примеривалась, прежде чем взмахнуть резцом.

– Драконы увидят обманщицу, – продолжал гнуть свое начальник охраны.

– Я тебе ничего не обещала, Кора, – заметила Таш, отрываясь на секунду от бумаг. – Хотя если ты будешь хорошо себя вести, может быть, я тебя и позову.

– Я буду себя хорошо вести! – воскликнул начальник охраны, в священной клятве прижимая руки ко лбу.

Я подумал о том, что на Принцепса это правило насчет одного раза скорее всего не распространяется, и удивился, не обнаружив в себе зависти. Была легкая грусть, немного иронии и, может быть, даже снисходительное одобрение, Но зависти не было. До катастрофы с «Трезубцем» я сошел бы с ума от невозможности овладеть этой девушкой. Сейчас же я смотрел на секретаршу Принцепса только как на прекрасную картину, которую случайно увидел в чужой кают-кампаний.

Звякнул сигнал.

Таш подняла голову.

– Принцепс готов к беседе, – произнесла она официальным голосом.

– Иди один, – сказал начальник охраны.

Я кивнул и прошел в кабинет.

Принцепс утопал в глубоком кресле возле окна с красивым видом на город. Сам кабинет был обставлен роскошно. И дело было даже не в мебели, выполненной из тончайшей лозы вьющегося локса, который при обработке фтором становится тверже стали. На всем свободном пространстве кабинета громоздились деревянные и каменные скульптуры, глиняные и фарфоровые вазы, сакральные тотемы, трофейные штандарты и семейные оракулы. Стол Принцепса был уставлен какими-то статуэтками и фигурками, а из-за его кресла высовывался ритуальный шар культа Каса с ослепительно сияющим драконом. Я бы в таком кабинете работать просто не смог. Он мне напоминал даже не музей, а свалку. Однако Принцепс, судя по всему, чувствовал себя в нем комфортно. Увидев меня, он доброжелательно улыбнулся.

– Располагайся, – предложил он, кивая на второе кресло, стоящее у окна. Я осторожно сел.

– Так, значит, ты говоришь, что можешь чувствовать опасность?

– Ну, это не совсем так, – осторожно сказал я, следя за тем, чтобы фразы получались, как этого требовал этикет, совершенно безличными. – Редко, В особых случаях… Вот как сегодня.

Я понимал, куда он клонит, и не испытывал по этому поводу ни малейшего восторга.

– И давно ты это заметил у себя?

Принцепс излучал живейший интерес. Он продолжал обаятельно улыбаться, но я уже разглядел за его приятными манерами жесткую и уверенную в себе волю.

– На войне, – сказал я. – Это однажды спасло мне жизнь. Весь комплект погиб, кроме меня. Могу рассказать при удобном случае.

– А где ты воевал? – поинтересовался Принцепс.

– В горно-ударных, – живо отозвался я. – Щит Южной Марки. Седьмой специальный. Наводчик орудия.

– И как ты считаешь, – спросил Принцепс, – это твое чувство… Оно касается только физических явлений или может относиться, скажем, к принимаемым решениям?

Я честно задумался. Я понимал, почему он спрашивает, и мне надо было решиться.

– Не знаю, – сказал я. – Вполне может быть. Мне как-то до сих пор не удавалось проверить. Решения должны быть значительными, а я таких не принимаю.

– Вот и хорошо, – сказал Принцепс. – Значит, ты сможешь лучше узнать себя. Дело в том, что последнее время многие наши акции приводят к негативным последствиям. Я подумал, может, ты сумеешь распознать опасность еще в ходе обсуждения. Наши консультанты оказались несостоятельны. Ты, конечно, имеешь право отказаться. Но я надеюсь, что ты согласишься. В этом случае я назначу тебя своим советником.

– То есть мне надо будет присутствовать на заседаниях Административного совета?

– Да. И Высшего Собрания, если понадобится. Но я тебе доверяю: ты спас мне жизнь.

– Большая честь, – сказал я задумчиво. – А если я не оправдаю? Я ведь не оракул.

– Значит, не оправдаешь.

Я потер кончик носа. Мне очень не хотелось влезать во все это. Напрасно я поддался минутному импульсу там, на шоссе. Однако в то же время я понимал, что еще немного, и я сойду с ума в своей четырехмерной келье. Может быть, так мне удастся хоть на время сбежать от отчаяния. И кроме того, мне очень хотелось разобраться в происходящем. Страна медленно сползала к катастрофе – притом, что путь ее был буквально выложен благими намерениями.

– Решайся, – поторопил Принцепс.

– Ну что ж, – согласился я. – Можно попробовать. Только договоримся сразу: я ничего не обещал.

– Вот и хорошо, – сказал Принцепс. – Очередное заседание – завтра. Рубеж – пятый период.

Он встал, подошел ко мне и вдруг, обняв, потерся щекой о щеку. Я удивился и, почувствовав некоторую брезгливость, поймал себя на том, что хочу вытереть лицо. До сих пор я не встречал такого обычая.

Но именно это обстоятельство помогло мне понять его смысл. Я становился чем-то средним между вассалом и самураем. И как только я понял это, мне стало не по себе. Давая согласие Принцепсу, я вовсе не думал, что дело закончится этим. Наверное, Принцепс сказал какую-то формулу, которую я просто не понял.

Когда я вышел из кабинета, Таш играла сама с собой в шарик. Вазгиф ее висел рядом на стене и, судя по всему, спал. Увидев меня, она зевнула.

Туман на улице сразу пропитал насквозь тонкую одежду. Вода, конденсируясь, неприятно стекала мелкими струйками по рукам и ногам. Но я почти не замечал этого. Этот безумный день кончился, обозначив достаточно резкий поворот в моей жизни. Я отчетливо понимал, как легко можно сорваться в штопор на таком вираже. И тем не менее я знал, что поступил правильно. Предложение Принцепса давало мне шанс убежать от самого себя. Другого шанса у меня скорее всего не будет.

Подходя к гостинице, я невольно замедлил шаг. Повседневная реальность снова приблизилась ко мне, нависла липкой паутиной вечернего кошмара. Мятые от бессонницы простыни, осточертевшие игры с компьютером и безобразный Оклахома в постели с девками… Когда я вышел из госпиталя, я был счастлив, что сумел выжить. Мало кому удается обмануть смерть, а я обманул. Естественно, тогда у меня было ощущение, словно я выиграл главный приз. Теперь же мне все чаще казалось, что лучше было бы умереть.

Я вспомнил Йоко, умолявшую меня убить ее. Это было пятнадцать лет назад, и я многое позабыл из того времени, но Йоко запомнил навсегда. Она выглядела бесконечно смешной и жалкой в своем отчаянии, которое мне представлялось истерикой. Я был уверен, что никогда не буду таким. Однако судьба распорядилась иначе.

"Держись, – сказал я себе. – Скоро все кончится. Тебе недолго осталось. Соберись с духом и терпи. Это единственное, что тебе осталось, – терпеть и молчать".

Поднявшись к себе, я увидел сигнал на рекордере и понял, что ночью и утром беспокоился зря. Если бы странный файл в памяти грузовика представлял хоть какой-то интерес, Давантари обязательно выполнил бы мою просьбу и связался со мной лично. Поэтому я не спеша набрал на синтезаторе ужин и только после этого уселся в кресло напротив медленно проступающего на экране лица.

– Андре! – Давантари выглядел таким взволнованным, что я мгновенно ощутил, как дрогнули мои руки и холодная пустота выстудила изнутри грудь. – Жди в десять по единому у дальнего выхода.

Изображение исчезло, а я продолжал сидеть у подернутого дымкой дисплея, продолжая осмысливать услышанное. Только чрезвычайная опасность могла заставить Давантари говорить так, как он говорил. Во-первых, он просто ничего не сказал, и можно только догадываться, кого или чего он боялся. Во-вторых, он вызывал меня к дальнему выходу. Несмотря на бушевавший там вчера шторм.

Что же оказалось в том коротком файле? Я посмотрел на часы. Сообщение пришло в шесть пятнадцать по единому. Сейчас было почти девять. Через полтора часа я уже буду все знать.

Механически, не замечая вкуса, я жевал великолепную свинину, тушенную в кисло-сладком соусе "дунь", и продолжал размышлять о том, что будет ожидать меня через час на том конце четырехмерного тоннеля. Вряд ли это каким-то образом связано с моим знакомством с Принцепсом. Давантари

никак не мог получить информацию об этом. И кроме того, я пока еще не нарушил ни одного интегрального закона. Может быть, что-то случилось на Земле? Но что там могло случиться такого, чтобы Давантари не сообщил мне об этом открытым текстом?! Гражданская война? Чушь какая! Тогда, может быть, неприятности в констабуларии: нападение космических пиратов или, скажем, взрыв реактора? Тоже вряд ли. Как раз об этом кричат на весь эфир. И уж по крайней мере не отправляют посылок через открытое пространство.

Поев, я заказал синтезатору теплую накидку на случай шторма и, открыв личным ключом дверь, ведущую в гипертоннель, пошел к спрятавшемуся за кожухом гравитационной машины выходу. На какое-то мгновение я ощутил беспокойство, но тут же подавил его. Конечно, разница гравипотенциалов при расстоянии в восемь тысяч километров даже при искривленном пространстве серьезно влияла на органику. Поэтому я и летал принимать грузовики за город и именно по той же причине ни разу еще не проверил тоннель, хотя как раз в пазухах выходной камеры острова были спрятаны доставшаяся мне по наследству универсальная лодка и разные тяжелые инструменты, вроде плазменного резака. Однако сильно переживать по поводу подобной опасности показалось мне недостойным. Я положил ладонь на грудь и, не торопясь, двинулся к пульту управления.

Датчики на пульте показывали отсутствие крупной биомассы возле выхода, поэтому я безбоязненно набрал код. Тонко пропели гравигенераторы, и тяжелая дверь с легким чмоканьем отъехала в скалу. В нескольких метрах от меня в предрассветной мгле громко волновался океан. Я глубоко вдохнул прохладный воздух и шагнул вперед.

До назначенного времени оставалось минут пятнадцать. Я поплотнее завернулся в накидку и присел на лежащий рядом со входом камень. Когда я только собирался сюда, я хотел, воспользовавшись случаем, осмотреть свои закрома. Но выйдя из пещеры, я вдруг почувствовал такую тревогу, что мне сразу стало не до осмотра. Сидя на камне, я с огромным трудом смирял свои готовые заплясать руки, с ужасом ощущая, как быстро заводится и набирает обороты сердце, поднимаясь на полном столбе с места сразу в зенит.

События обгоняли меня, а я не люблю, когда события управляют мной. Правда, в случае с Принцепсом еще сохранялась какая-то иллюзия, что это я сам решил действовать именно таким образом. Однако то, что стояло за запиской Давантари, властно вторгалось в мою жизнь, не спрашивая у меня на это разрешения.

Если бы я мог, я бы сбежал. Мне уже с головой хватало потрясений. Единственное, чего мне сейчас хотелось, это зарыться куда-нибудь и отлежаться, зализывая раны. Я рассчитывал сделать это здесь, на Керсте. Но, видимо, звезды не отпустили мою судьбу. А дальше бежать было некуда.

Я вдруг поймал себя на том, что наряду с раздражением мной владеет и некоторое нетерпение. Вначале я удивился, но тут же понял, что ничего странного в этом нет. За прошедшие три месяца я уже успел почувствовать ту глухоту ко всему происходящему, которой страдали отшельники в своих пустынях, забывавшие в конце концов человеческую речь. Раньше мне почему-то казалось, что потерять все – это большое облегчение, граничащее со счастьем. Видимо, когда-то я прочитал нечто романтическое на эту тему.

На самом же деле, когда ты теряешь все, то вместе с работой, домом, женой и друзьями ты теряешь все ниточки, которые связывали тебя с реальностью. Возникает своего рода сенсорная депривация, только намного более страшная, чем та, которую мы испытывали на тренировках в соляных камерах. Ты чувствуешь себя так, словно у тебя вдруг прогорел ранец и тебя стремительно засасывает бездонная пустота открытого космоса. Такое одиночество не лечит. Страдание разрастается в нем, как раковая опухоль. Я испытал это на себе.

И вот теперь, когда внешний мир снова протянул ко мне свою руку, я поймал себя на желании схватить ее и пожать. Прекрасно понимая при этом, что она может оказаться стиснутой в кулак.

Сидя на мокром валуне и предаваясь философским размышлениям, я даже не заметил приближение грузовика. Он тихо вынырнул из мрака и сразу сел вплотную к скалам, стараясь затеряться среди камней. Я посветил фонариком в сторону темного силуэта и изумленно присвистнул. Это был армейский грузовик типа RG, маленький, бесцветный, больше всего похожий на перекошенную каплю. Давантари, видимо, занял его у патруля. У самого Давантари таких грузовиков не было.

Увидев патрульный грузовик, я насторожился. Его присылка означала, что Давантари предполагает наличие на этой планете радаров. Я вспомнил, что грузовик подошел на бреющем, да и сам остров, находящийся сейчас на линии терминатора, был выбран Давантари, судя по всему, не случайно. Незримая опасность расправила свои крылья над моей головой, и я ощутил легкий, но неприятный зуд на руках выше запястий. Это встали дыбом растущие там волоски.

Патрульные грузовики открывались не так просто, как обычные транспорты. Более того, иногда они были настроены на взрыв в случае неверных действий на входе. Давантари не сказал мне код, но я догадался набрать на замке люка свой бывший патрульный шифр, после чего грузовик лопнул, выплюнув на гальку средних размеров контейнер. Не став ждать, пока грузовик закроется и улетит, я подцепил контейнер на антиграв и поволок его к себе.

Когда я загружал капсулу в рекордер, у меня дрожали руки.

– Теперь о том, что мы обнаружили. – Давантари словно продолжал прерванный на секунду разговор. Вероятно, так оно и было. Отправив прямое сообщение, он стал диктовать текст для грузовика. – Твой файл – запись куска передачи. Ты, наверное, не обратил внимания. Этот файл сидел вне пакета. Грузовик подхватил его случайно, пройдя сквозь луч…

– Какой передачи? – удивился я вслух. – Здесь же нет радио!

– К сожалению, – продолжал говорить Давантари, – передача велась дискретными импульсами, и вряд ли мы сумеем ее расшифровать.

Передача дискретными импульсами! Этого я не ожидал. Пытаясь вместить услышанное, я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Такая передача не могла вестись с Керста. Но тем не менее она велась. Значит, на Керсте сидели люди из ойкумены. Люди, о которых ничего не было известно службе внешнего контроля. Теперь становилось понятно, кто дергает за невидимые ниточки, пытаясь разбалансировать экономику страны. Вот только зачем им это понадобилось?

– Поскольку это случилось уже на посадке, – говорил между тем Давантари, – район передачи можно локализовать достаточно точно. Он – в горах, строго на юго-запад, я отметил его на карте. Обрати внимание: на границе квадрата небольшое селение.

Я слушал его, не понимая, какое отношение это все имеет ко мне.

– Наш патруль, – Давантари зачем-то понизил голос, – уже начал готовить рейд. На это уйдет несколько дней. Юкира собирался поговорить с тобой, но я сказал, что сделаю это сам. Работа тебе предстоит простая: надо поставить детекторы по периметру отмеченного квадрата. Но только будь осторожен. Может так случиться, что там, в горах, у них не лагерь, а настоящая стационарная база. Так что не лезь на рожон.

Я с изумлением воззрился на Давантари. Он говорил так, словно я до сих пор состоял на службе. Но мой жетон давно уже покоился в архиве. Я никому не был должен. Сейчас я хотел только одного – спрятаться в своем углу, пока не утихнет боль.

– Теперь связь. – Давантари тряхнул головой, отчего его длинные смоляные кудри ссыпались ему прямо на глаза. – Связь будем поддерживать раз в сутки. Только одна минута, и каждый раз на час позже. Точка отсчета – сегодняшний разговор. Таким образом, завтра – в одиннадцать. Но если ты согласен, не жди сеанса, а прямо с утра приступай. В контейнере есть все, что надо для этого. Плюс альпинистское снаряжение.

Капсула щелкнула и, гудя, начала свертываться обратно, а я остался сидеть, глядя на потухший экран. Периметр квадрата вряд ли составлял меньше сорока километров. Я не должен был браться за это задание. Доктор Егоров запретил мне даже отжиматься от пола.

– Сукин ты сын, – обратился я к исчезнувшему изображению. – У тебя, по-моему, отвязался фал.

Какого черта ты решаешь за меня? А если я тоже хочу жить?

Однако я уже понимал, что сделаю все, о чем просил Давантари. Раз меня до сих пор не вычеркнули из списков, я должен был доказать, что они не ошиблись.

Внезапно я вспомнил о Марте. Уже несколько часов я не разговаривал с ней, оглушенный лихорадкой событий. Такое было со мной впервые. Перехваченная передача помогла мне на время отвлечься от изматывающих мыслей. Но теперь Марта снова стояла рядом.

– Ну что, – обратился я к ней, – видишь, во мне нуждаются. Значит, я пока жив. Конечно, тебе было бы легче, если б я умер. Но я жив – назло твоим ожиданиям. И даже готов воевать.

Проведя десять лет в патруле, я не боялся роя. Однако я хорошо понимал, чем все это грозит мне, кроме разрыва сердца. Если здесь их база, значит, их много и они хорошо оснащены. Я был один, а одному всегда трудно. Пока я буду выслеживать их, они выследят меня. Тем более что о гостинице моей можно узнать из любого справочника.

Эта мысль до сих пор не приходила мне в голову.

"А что, если я давно уже на контроле? – спросил я себя. – Кто может поручиться, что гостиница не нашпигована "жучками"? Или что Оклахома не подсажен ко мне роем?"

Кисло поморщившись, я вошел в задание кибер-ремонтникам и поручил им завтра же ободрать драпировку в этой комнате и снять все панели. Я хорошо представлял, что будет ожидать меня по возвращении домой. Но иного выхода я не видел.

Когда я закончил выгрузку, было уже далеко за полночь. Вынутый из контейнера и аккуратно разложенный на полу груз занимал всю комнату. Здесь были новенькие, еще не распечатанные детекторы, берущие возмущения лямбда-полей на плоскости в радиусе до четырех километров; самонаводящиеся на человеческую речь уловители; "маячки", которые на Керсте можно было использовать только для очень короткого поводка; чуткие тепловые фиксаторы типа "Вампир"; шлямбуры, присоски и флай-страховка для прохождения скальных зеркал, а также бластер, боевой миллионовольтный бластер, такой же, как и те, что хранились когда-то в арсенале "Трезубца".

Однако не он задержал мое внимание, а маленькая, хорошо знакомая коробочка с отчетливо видным клеймом из пересекающихся молний. Молнии означали опасность первой ступени и предполагали осторожное обращение с предметом. Еще не раскрывая коробочку, я уже знал, что находится в ней.

В прозрачном демпфере, как в коконе, покоилась похожая на красиво свернувшуюся змейку фиксирующая приставка к дриммеру. Яркие искры тревожно переливались на ее темной, отполированной, как у хорошего оружия, поверхности. Давно ждала она в темноте упаковки своего часа. И час этот наконец настал.

Сгорбившись, я сидел над присланным мне оборудованием и смотрел на приставку, с новой силой ощущая свою обреченность. Призванная запрограммировать мой мозг на самоубийство приставка к дриммеру означала, что помощи в случае провала мне ждать не придется. В том, что эта приставка оказалась в контейнере, была, несомненно, своя логика. Точно такую же приставку получил бы каждый из добровольцев, вызвавшийся участвовать в этом этапе операции.

Правда, я был как бы не совсем добровольцем. Именно поэтому Давантари разговаривал со мной сейчас без Юкиры. Юкира прошел много дорог, среди которых были Валгалла и подземный город на Силвер-Ю. В тех операциях хватало жестокости, иначе было нельзя. Однако использовать меня так круто, как использовал Давантари, Юкира никогда бы не смог.

"Впрочем, плевать, – подумал я, скривив губы. – Может быть, так даже лучше. Было б за что цепляться. Во всяком случае, это не самая позорная смерть".

Я снова перевел взгляд на разложенные на полу вещи и, нагнувшись, выудил из кучки мелкого барахла пластиковый пакет с картой. Сорвав шнурок с клеймом, я развернул тонкую пленку и, увидев километрах в двадцати от города выделенный красным квадрат, закусил губу. В принципе этого следовало ожидать. Пираты разместили свою базу в Драном Углу – самом недоступном во всей юго-западной части районе. Мало того, что его ущелья не выходили напрямую к побережью, в отмеченном квадрате числилось несколько пиков, вершины которых явно находились за пределами досягаемости лямбда-детекторов. Единственным выходом в такой ситуации оставалось добраться ночью до одного из них, вскарабкаться как можно выше и разместить детекторы там.

Я подумал, что если мои детекторы все же не возьмут базу, то прибывшая группа окажется в сложном положении. База наверняка замаскирована так хорошо, что визуально обнаружить ее невозможно. А о сетевом прочесывании при наличии аборигенов не может быть и речи. Значит, им останется взять под контроль всю территорию и пытаться отловить связника. Но сторона квадрата была не меньше восьми километров, а оцепить шестьдесят квадратных километров впятером или даже вдесятером просто невозможно. К тому же им сильно будет мешать расположенное там селение.

Я еще раз внимательно посмотрел на карту. Действительно, в конце ближайшего к городу ущелья,

на берегу крошечного озерка под мореной, разместилось несколько домиков, к которым вела грунтовая дорога. Я никогда не был там до войны, да и теперь в своих пеших прогулках еще ни разу не забирался так далеко. Теперь, когда я принял задание, меня стало беспокоить, справлюсь ли я с ним. И дело было не только в сложности поставленной задачи.

Я понимал, что подъем на антиграве в непосредственной близости от базы является большим риском. Дозорный устав не зря запрещал летать во время локальной разведки: автонаводка берет летящего человека, как только он поднимается выше двух метров над землей. Поэтому мне предстояло самому лазать по скалам. А я сейчас был не очень уверен в себе. Когда-то в своей прошлой жизни я занимался альпинизмом и даже входил в гильдию проводников. Но после того, что со мной случилось, я абсолютно не представлял, как мне удастся пройти самый маленький камин, не говоря уже об отрицаловке. Впрочем, рассуждать на эту тему было бессмысленно.

"Не волнуйся, – сказал я себе. – Конечно, тебе предстоит большая работа. Но ты ее сделаешь. Ты сделаешь ее во что бы то ни стало – забыв о своем сердце. Потому что иначе эту работу сделают другие. А ты слишком ненавидишь бандитов, чтобы позволить ловить их кому-то вместо тебя".

Чем я еще мог помочь ожидаемому десанту? Расспрашивать местных жителей без санкции на то Юкиры я не имел права. Организовать квалифицированную слежку по всему периметру один человек явно не мог. Конечно, никто бы не запретил мне отправиться в означенное селение и попробовать пожить там, рассказав, что доктора предписали покой и горный воздух. Но теперь я должен был участвовать в работе Административного совета, и этот вариант тоже отпадал.

Внезапно мне в голову пришла странная на первый взгляд мысль. Однако, ухватив ее и взвешивая все «за» и "против", я убедился, что она как минимум имеет право на существование.

Раз здесь находилась целая база пиратов, можно было предположить, что замыслы их достаточно масштабны. А для реализации больших планов всегда необходимо выходить на правительство. Судя по происходящим в стране событиям, они уже сделали это.

"Вот и хорошо, – сказал я, вставая, чтобы убрать коробки. – Тебе сегодня сказочно повезло в горах. Теперь у тебя есть возможность нащупать их контакты И ты это непременно сделаешь. Если, конечно, раньше не отправишься в информационный континуум".

Вечерние хлопоты немного отвлекли меня, и я сумел обойтись без дриммера. Но утром перед рассветом мне снова приснилась Марта, причем вместе со Стефаном. Она жила своей отчужденной уже от меня жизнью в нашем с ней бывшем доме: что-то делала, обнимала Стефана и, кажется, даже ела – а я бесплотным наблюдателем висел рядом, не в силах ни крикнуть, ни дотронуться рукой. От этого я проснулся совершенно разбитый и долго сидел, привалившись к стене, пусто глядя на мерцающие во мраке огоньки.

Полчаса после пробуждения были для меня самой страшной частью суток. В это время я каждый раз заново привыкал к мысли, что любимый мной мир, в котором я так счастливо жил прежде, разрушен, все кончилось, сменившись призрачным существованием в этой темной комнате, и никогда уже не восстановится снова. Наконец я кое-как встал, запихнул, не убирая, постель в нишу, умылся и, моргая воспаленными глазами, подсел к столу.

Я понимал, что в таком раздрае лучше не браться за дело. Однако отступать было поздно, и я решил начать. Больше всего я боялся не смерти, а тех ошибок, которые мог совершить в прострации. В моей прошлой жизни мне случалось стартовать с похмелья, обморочно клевать носом на вахте и даже однажды ввести в компьютер не тот курс. Однако такой абсолютной потерянности, как сейчас, у меня еще не было. Мысли о Марте оглушали меня, погружали в мир призраков, делали рассеянным и слабым. В таком состоянии люди перестают смотреть себе под ноги. И, как правило, дорого платят за это. – Причем хорошо, если только они одни.

Тяжело вздохнув, я вытащил из ящика под компьютером дриммер, приклеил присоски к вискам и, активировав приставку, закрыл глаза. Последний раз я делал это около года назад, когда мы высаживали десант на взбесившуюся Валгаллу. Небо над Валгаллой было плотно прикрыто барражирующими "рамфоринхами", и я был уверен, что меня либо захватят силовой ловушкой, либо собьют. Именно там я и познакомился с Юкирой.

"В тот раз ты выбрал плохой маркер, – сказал я себе. – Тебе было жалко себя, и ты немного схитрил. Ты решил зацепить спусковой крючок в подкорке за свое желание умереть. Но если бы ты попал к людям герцога без сознания, они скачали бы у тебя все, что им надо, прежде чем ты приказал бы себе отчалить. Теперь, когда тебе нечего терять, ты уж поставь маркер ненадежнее. Сейчас нужен набор слов, которые смогут выключить тебя, даже если ты их не осознаешь. А главное, постарайся запомнить эти слова. Очень может быть, что тебе придется произнести их самому".

Я решил, что на этот раз ключевые фразы будут связаны с впрыскиванием мне любой инъекции. В практике патруля существовала целая система стандартных маркеров. Однако на этот раз я выбрал совсем необычный, предельно жестокий вариант. Теперь стоило мне, например, сорваться со скалы, любая медицинская помощь почти наверняка означала мою смерть.

Как только маркер загрузился, я начал составлять план действий, пометив себе не забыть сообщить ключ Давантари. Если я погибну, прибывшая группа должна знать, что я собирался сделать и что успел. Прежде всего я запросил у компьютера структуру правительства и долго думал, определяя главные фигуры. Если моя догадка была верна, то контакты с пиратами были либо у самих министров, либо у кого-то из их ближайшего окружения.

Я не стал включать в список Принцепса; мне показалось, что он был искренен со мною. Мелкие члены Совета меня тоже не интересовали. В конце концов я остановился на министре финансов, министре хозяйства, министре армии и министре полиции. От первых двух экономика страны зависела непосредственно, а вторые могли добиться чего угодно благодаря своему влиянию. Подумав, я добавил к ним министра информации как главного идеолога Восстановления.

Быстро перекусив, я покрасил волосы в красно-кирпичный цвет и заказал синтезатору официальный костюм. Рекордер я решил оформить под большую брошь на горле: она хорошо вписывалась в наряд и позволяла записывать самые слабые звуки. Собираясь, я не чувствовал обычного легкого озноба, который всегда ощущал раньше, отправляясь в новый рейс. На этот раз мной двигало отчаяние, а не желание победить. По существу, мне было все равно, как повернутся события. Доктор Егоров сказал мне, чтоб я не обращал внимания на суицидные настроения. Я и не обращал. Я просто надеялся, что судьба окажет мне последнюю милость. Сам я на это ни когда бы не решился…

До заседания Совета оставалось еще полтора периода, но я не имел своего экипажа и, кроме того, понимал, что в ближайшие дни свободного времени может больше не оказаться. Поэтому я решил, не торопясь, пройти до центра пешком. У двери Оклахомы я остановился и прислушался. За дверью не спали. Оттуда доносилась музыка, прерываемая чьим-то рычанием, смех и легкий топот ног, словно кто-то босиком бегал по комнате.

Перед выходом из гостиницы я решил определить, не ведется ли за мной слежка. Уходя, я проверил одежду, но присланная мне Давантари аппаратура не обнаружила никаких висюлек. Поскольку это еще ни о чем не говорило, я внимательно оглядел улицу через прозрачные глазки в матовом напылении. Однако подозрительных людей, отирающихся где-нибудь неподалеку, я не заметил. В нашем квартале также не было ни одной харчевни, где можно было бы разместить наблюдательный пост. Конечно, наземник из меня был еще тот. Я уверенно управлял своим рейдером на переходах и в общем-то не хуже других вел бой. Но легко сбрасывать "хвост", вешать «маячки» и забираться в чужие квартиры я не умел.

Впрочем, похоже было, что никакой слежки за мной не велось. Удивительно, но я вдруг почувствовал себя уязвленным. Выходило так, что я нисколько не интересовал рой. А ведь они не могли не знать, что единственный землянин на планете служил раньше в патруле.

– Рано вы меня списали, – пробормотал я про себя. – Я вам еще докажу.

Перехватив поудобнее парадный плащ с черными и красными драконами, я толкнул дверь и вышел наружу в теплый и влажный воздух раннего утра. Свернув за угол, я увидел в конце проулка толпившихся там людей. Похоже было, что все они просто не вместились на площади Семерых, куда выходил проулок. Вначале мне показалось, что там происходит какой-то митинг или даже, может быть, демонстрация, тем более что возле каменного помоста, с которого обычно совершались пророчества, я увидел привязанную к высокому шесту метлу – знак чистильщиков.

Над толпой висел нестройный праздничный гул, перемежаемый взрывами смеха. Еще издалека было видно, что люди одеты весьма нарядно Шорт почти не было, преобладали короткие туники и ажурные накидки с прорезями. У многих на головах были праздничные повязки, обшитые чешуей гонтилы. Две старухи держали в руках самодельный плакат "Радуйтесь вместе с нами!".

Однако, подойдя ближе, я увидел, что все собравшиеся стояли с вещами. И тогда я наконец понял. Это были те, кто решил внести свой посильный вклад в великое дело Восстановления. Здесь собралось не меньше шестисот человек, отправляющихся в деревню для борьбы с катастрофически распространяющимся сорняком.

Поскольку обходить несколько блоков было дольше, чем попробовать пересечь площадь по прямой, я двинулся вперед и, держа курс на помост, стал протискиваться между плотными кучками заметно возбужденных людей.

– На оракуле оказалось семь линий; я все продал и вот еду…

– Такую войну перешагнули, теперь будем жить…

– Я думаю, подбрасывают нам семена, растят сорняк сперва в теплицах, а потом сюда гонят…

– А Леш мне тогда: "Даже брачный день, говорит, не обещаю…"

– Вчера в горах сильный обвал был, двадцать солдат погибло…

К этому времени я уже прошел было почти через всю толпу, но последняя фраза заставила меня остановиться.

Говоривший был невысоким коренастым мужчиной лет сорока пяти, с приметным желтым хохолком на макушке. Я отвернулся, стараясь не встретиться с ним глазами, и одновременно придвинулся вплотную.

– Ну да! – поразился чей-то женский голос. – А ты откуда знаешь?

– А вот знаю. Они в город с Принцепсом ехали. Принцепс проскочил, а задний броневик накрыло.

– Врешь ты все, Кира, – не отставал голос. – Я «Вестник» успела глянуть, там этого нет.

– В "Вестнике", может, и нет, – обиделся Кира. – Мне об этом во втиральне скавра сказали.

В толпе вдруг возник легкий шум, быстро перерастающий в гомон. Я поднялся на цыпочки и огляделся. На противоположный конец площади, откуда я пришел, медленно въезжала дымящая паром платформа. Вокруг меня засуетились, подхватывая узлы и чемоданы, и, сообразив, что меня может засосать, я стал проталкиваться навстречу потоку.

Однако не успел я сделать и десяти шагов, как чья-то рука жестко схватила меня за плечо. Я резко обернулся. На меня в упор смотрел невзрачный малый с блеклыми глазами и некрашеными волосами, заправленными сзади под тунику.

– А ты куда, дружище? – ласково спросил он, улыбаясь при этом лишь уголками рта. – Сейчас начинаем грузиться, вон первая подошла.

По болтавшемуся у него на груди маленькому пучку мергса, символизирующему метлу, я понял, что это один из чистильщиков. Конечно, я мог послать его куда подальше, но в последнее время чистильщики стали пользоваться большим влиянием, и я не захотел связываться.

– Сестру ищу, – сказал я озабоченно. – Должна была подойти, да что-то все нет.

– А, – сказал чистильщик. – Сестра – это хорошо. Давай ищи быстрее, а то не успеешь.

Он убрал руку, и я поспешил уйти. Странное дело: расставаясь с ним, я точно видел, что он отвернулся. Однако пока я протискивался сквозь толпу, меня все время не покидало ощущение, что его водянистые глаза смотрят мне вслед.

Выбравшись с площади и убедившись, что хвоста за мной нет, я медленно пошел вдоль Разделителя. Теперь я знал, что вчера вечером, достаточно поздно, чтобы скрыться в тумане, кто-то пришел сюда с гор. Это не мог быть ни один из солдат, ибо за посещение втиральни, согласно новым правилам, он должен был бы пойти под суд. Конечно, существовала вероятность, что кто-то из конвоя рассказал о происшествии своим домашним. Но здесь не сходились концы с концами. С чего бы солдату охраны понадобилось выдумывать жертвы катастрофы? Кроме того, и те, кто остался в горах, и те, с кем я доехал до города, вернулись домой поздно. Трудно было представить, что слух, запущенный таким образом, мог так быстро докатиться до втиральни. Это была сознательная дезинформация, вброшенная кем-то, кто шел по Хармонгскому ущелью следом за кортежем. Теперь мне предстояло понять, кто был этот человек и зачем ему это понадобилось.

Первая задача представлялась мне достаточно легкой. Я не знал втиральни скавра. Однако скавр был местным хищником – наподобие барса, только без волос. Согласно обычаю, это означало, что втиральню

обязательно посещали "тени". Таким образом, человек с гор скорее всего либо сам являлся "тенью", либо пришел на встречу с кем-то из них. И в этом была зацепка. То что здесь были замешаны "тени", давало мне шанс. Еще до войны я познакомился с некоторыми членами братства и особенно хорошо с Королевой Северо-Западного сектора, которую звали Ракш. Правда, я исчез, даже не попрощавшись. Но если обратиться к ней, она должна помочь.

Обдумывая свой план, я пересек Разделитель и оказался в правительственном квартале. Когда-то здесь было нечто вроде Запретного Города. Но после войны стену снесли, и теперь, чтобы попасть к Желтому дворцу, не требовалось никаких пропусков

Несмотря на то что было еще утро, я чувствовал себя предельно измотанным. К вечеру усталость снова будет валить меня с ног, а будущая ночь должна оказаться особенно тяжелой. Мне предстоит добраться до Драного Угла и работать там, видимо, до рассвета. Однажды я уже кольцевал датчиками предполагаемый район заброски. Было это во время учений на Фобосе одиннадцать лет назад. Мы не спали два дня, но утром третьего нас, голодных и измученных, сразу отвезли в Парк Наслаждений, где мы потом несколько дней приходили в себя. Здесь меня ждали не наслаждения, а пустая трехкомнатная конура с желтыми простынями.

Солдатик охраны на входе пропустил меня без всяких проволочек, едва я назвался Терой Витварги. Патриархальная простота местных нравов всегда умиляла меня. Когда наши бандиты решили проникнуть в высший эшелон власти, это, вероятно, удалось им без особого труда. Впрочем, теперь условия игры изменились, и через несколько дней они столкнутся с мощью объединенного патруля. При этом я должен был сделать все возможное, чтобы эта встреча произошла как можно скорее.

Я не знал, где находится зал заседаний, но расспрашивать никого не хотелось, и я отправился бродить по дворцу. Доставшийся столице в наследство от клана Сомну дворец был не очень велик. За четверть периода я успел обойти его дважды, но зала так и не нашел. Все двери были закрыты. Время от времени из некоторых комнат выходили люди, но большого помещения за спинами выходящих я что-то не разглядел. Я уже было совсем отчаялся и решил расспросить кого-нибудь, но тут в конце коридора увидел Таш.

Она шла очень быстро, и я вряд ли сумел бы ее догнать. Но идти тем же темпом за ней следом я мог. Какое-то время я шагал, просто стараясь не отстать, но уже через несколько минут заметил, что не могу отвести взгляд от ее длинных ног и гибкой узкой спины. Про Таш нельзя было сказать, что она хороша или красива. Это были не те слова. Таш завораживала. Я смотрел на нее и чувствовал, что теряю свободу воли, бесследно проваливаясь и растворяясь в гибельном водовороте, как рейдер на гипердрайве с расстроенным выпрямителем координат. Это было похоже на колдовское наваждение, и я облегченно вздохнул, когда Таш открыла какую-то дверь и исчезла за ней.

Какое-то время я колебался, не зная, стоит ли входить туда, но время уже приближалось к пятому периоду, и мне следовало торопиться. Поэтому я собрался с духом и, толкнув дверь, за которой исчезла Таш, сразу понял, что очутился в нужном мне зале. Посередине достаточно большого помещения с многочисленными окнами стоял длинный стол, покрытый фиолетовой скатертью со знаками Яви и Нави. Стол, видимо, предназначался для членов Совета, которых пока еще не было. Разные вспомогательные лица располагались на небольших банкетках вдоль стен. Я с радостью обнаружил, что не все места еще заняты, и сел поближе к выходу – так, чтобы не видеть Таш. Я боялся, что, вместо того чтобы слушать, буду все заседание украдкой пялиться на нее.

Оказалось, что я пришел вовремя. Едва я сел, как из двери в торце комнаты вышел Принцепс в сопровождении шести-семи человек, которые по-хозяйски начали занимать места вокруг длинного стола. Пока они рассаживались, появились недостающие министры, несколько минут в зале еще висел легкий шум, но он быстро стих, и, когда Принцепс начал говорить, в воздухе уже стояла мертвая тишина.

Я плохо представлял себе, как работают органы власти на Земле и других планетах ойкумены. Мне даже ни разу не довелось участвовать в сетевых обсуждениях. Но то, что я увидел здесь, было толково и деловито. Никто никого не перебивал, все высказывались коротко и, как мне казалось, по существу. На всякий случай я включил рекордер, хотя понимал, что в ближайшее время передать запись Давайтари вряд ли удастся.

– Рик Яалстрак, – сказал Принцепс. – Вы профинансировали строительство фабрики в Хармонге?

Я с любопытством посмотрел на высокого и худого министра финансов. Больше всего он походил на классический образ Дон-Кихота. Яалстрак Лара был одним из тех, кого я собирался вести.

– Вчера городскому совету направлено восемнадцать тысяч стрендов, – сказал рик Яалстрак. – Это в дополнение к двадцати тысячам на прошлой неделе. Мы и так сегодня идем с дефицитом в сто четыре тысячи. Но я знаю, что горожане начали строить фабрику, не дожидаясь поступления денег. В планах у них в ближайшее время вторая очередь.

– А нужна нам вторая очередь? – спросил кто-то из сидящих за столом.

– Ну, – сказал рик Яалстрак, пожимая плечами, – они ведь строят ее авансом, на чистом энтузиазме. Я говорил протектору, что денег по крайней мере до сухого сезона не будет. А объективно вторая очередь нужна. Потребность полей в гербицидах там удовлетворена лишь на треть. Впрочем, об этом пусть лучше скажет рик Кетабар.

Кетабар Мора был министром хозяйства. Он начал с конца.

– Если мы не построим вторую очередь, – сказал он, – хайси распространится до верховьев Ачейко. Первая очередь позволяет задержать его распространение, но не может уничтожить там, где он уже есть. Вторая очередь в этой связи несомненно важна. Конечно, сейчас нам очень помогают горожане. Особенно чистильщики. Кстати, сегодня на поля выехало более семисот человек. Но дергать сорняк руками намного сложнее, чем посыпать его гербицидами. Я – за строительство второй очереди. Тем более что они ее строят бесплатно.

– Пока что бесплатно, – уточнил Принцепс.

– И я говорю: пока что. Но ведь в конце концов деньги появятся. И мы их сразу запустим туда. По-моему, важнее гербицидов сейчас ничего нет. Что будут люди есть в сухой период? Сорняк?

Я подумал, что где-то уже слышал эту фразу, но вспомнить не смог и стал слушать, что говорит следующий выступающий. Кажется, это был министр энергетики.

– Я был в Хармонге, – говорил он. – Местные владельцы ветряков и мельники готовы вложить свои средства. Они говорят, что те, кто работает на строительстве фабрик, не будут голодать.

– Я тоже был в Хармонге, – сказал Принцепс, – и мне тоже говорили о займе. Но как можно брать этот заем, когда неизвестно, на что потом покупать гербициды?

– Они знают, что не на что, – не сдавался министр энергетики. – Они говорят, что готовы рискнуть ради блага страны.

– Сначала они рисковали, строя заводы по производству удобрений, – язвительно сказал сидящий прямо напротив меня крепкий круглоголовый мужчина, – теперь они рискуют, строя фабрики по производству средства уничтожения последствий своего первого риска. За те заводы мы расплатились, истощив казну. Продукцию этих фабрик мы, может быть, тоже сумеем купить. Но чем мы будем платить, когда поймем, что нужно рисковать в очередной раз?

– Не все здесь верно, рик Аркарнак, – сказал один из сидящих у стены. – Мы рассчитали обоснованные нормы применения гербицидов. Полагаю, что теперь сбоев не будет.

Рик Аркарнак! Оказывается, круглоголовый был министром полиции.

– А что, разве обоснованных норм применения удобрений вы не рассчитывали? – не поворачиваясь, спросил рик Аркарнак.

– Рассчитывали, но не для Совета. Для Совета это делали люди Сельскохозяйственного Центра. У них свой дракон.

Я почувствовал, что говоривший начинает заводиться, но Принцепс не дал разгореться страстям.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Мы доверяем вашим расчетам. Сейчас речь не об этом. Ситуация сложилась весьма напряженная, и необходимы решительные меры. Кто хочет говорить?

Поднимающиеся потом в разных концах зала люди предлагали проекты остановки победного шествия сорняка и увеличения производства полезной сельскохозяйственной продукции. В основном, как я понял, это были ученые и работники министерств. Предложения были, на мой взгляд, вполне здравые, но достоверно судить об этом я не мог. С этим придется разбираться Амалазунте. Единственное, чего я не заметил, – это откровенного влияния роя. Впрочем, вряд ли можно было ожидать, что это влияние будет заметным. Здесь работали профессионалы высокого класса, и бороться с ними предстояло на другой доске.

Я слушал выступающих очень внимательно, хоть и не все понимал. Постепенно передо мной начала вырисовываться общая картина катастрофы. Рост производства удобрений привел к тому, что первым начал интенсивно расти сорняк, заглушающий всходы полезных культур. Для борьбы с сорняком пришлось интенсифицировать производство гербицидов. Рост производства гербицидов и необходимость оперативного вмешательства на полях вызвали отток людей из города в село. В результате резко возросли незапланированные расходы, связанные с необходимостью если не оплачивать в полном объеме полевые работы, то уж по крайней мере кормить людей, уехавших в деревню. Более того, нехватка людей стала ощущаться уже на городских производствах, отчего начало сокращаться производство машиностроения. Сокращение производства машиностроения не могло не затронуть выпуска оборудования для упомянутых гербицидных фабрик. Впереди же маячил отчаянный дефицит бюджета, за которым вырисовывался жуткий призрак инфляции

Получалось, что каждый новый шаг к улучшению положения вызывал к жизни процессы, еще более расшатывающие не окрепшую после войны экономику. В шахматах это называется цугцвангом Единственное, что спасало пока страну, это редкостный энтузиазм населения, готового бросить все и работать бесплатно, лишь бы способствовать нормализации положения.

Заседание длилось долго, с перерывом на обед, во время которого многие успели поиграть в пачу во внутреннем дворике. Я не принимал участия в игре, а просто вынес из зала банкетку и присел у стены, радуясь выглянувшему как раз в это время солнышку. Кто-то опустился рядом, но я не стал открывать глаза, продолжая купаться в неожиданной ласке жарких лучей.

– Так редко бывает солнце, – произнес над ухом мелодичный голосок.

Я вздрогнул и отчаянным усилием разлепил веки. Рядом со мной сидела Таш, насмешливо глядя на меня из-под полуприкрытых ресниц. Я так оторопел, что с трудом заставил себя улыбнуться, и поэтому сказал первое, что пришло в голову:

– Да, а я его так люблю.

На самом деле любой пилот через несколько лет службы совершенно звереет от света, постоянно заливающего рубку, когда между прыжками приходится идти на планетарных. От этого света обычно некуда скрыться, и, оказавшись здесь, я первое время наслаждался постоянной облачной пеленой. Однако теперь, через два месяца, облака стали надоедать.

– Когда же это ты успел полюбить его? – усмехнулась Таш. – Оно ведь бывает так редко.

Я закусил губу. Именно о таких ошибках я думал сегодня утром, фиксируя маркер. Теперь предстояло выкручиваться.

– На войне, – сказал я. – Я попал в горно-ударные, а там, наверху, когда облака проседают, светит солнце.

Сказав это, я продолжал внимательно рассматривать Таш. Такой изучающий взгляд не считался здесь неприличным.

Она была дивно хороша. Над четко очерченными, слегка припухшими губами и милым курносым носом пронзительно светились удивительно прозрачные глаза. Тонкая ткань туники четко обрисовывала небольшую упругую грудь. Обшитый красной тканью подол почти не прикрывал стройные бедра и тонкие в лодыжке ноги. На красивом плече Таш сидел вазгиф.

– Так ты, говорят, можешь предсказывать опасность, – сказала она, и в слегка прищуренных ее глазах внезапно появилось нетерпеливое выражение.

Такое выражение бывает у охотника, когда он наконец захватывает прицелом зверя и напряженно замирает, перед тем как нажать курок. Я чувствовал, что она отчего-то ощущает легкое превосходство надо мной, но сейчас мне было не до анализа его причин.

– Иногда, – спокойно сказал я. – Но только я не знаю, когда это произойдет и от чего это зависит.

– Очень любопытно, – протянула Таш. – А про меня что ты можешь сказать? Ждет меня какая-нибудь опасность?

– Похоже, что нет, – улыбнулся я. – Впрочем, я ведь не оракул. Я это и Принцепсу говорил. Таш внимательно посмотрела на меня.

– Ты мне интересен, – медленно сказала она. – Хочешь меня увидеть завтра вечером?

Я почувствовал, как темнеет у меня в глазах. Окружающий мир неожиданно качнулся, подернулся разноцветной дымкой, и я физически ощутил, как ржавое колесо моей судьбы со скрипом тронулось с места, начиная свой необратимый ход.

– Конечно, хочу, – сказал я. – Ты можешь себе представить человека, который бы тебя не хотел?

– Зайди за мной к концу работы, – сказала она вставая.

Я смотрел, как она уходит, слегка покачивая узкими бедрами, и думал о том, что три минуты назад был готов сорвать задание и не отправиться вечером в горы, назначь она встречу сегодня.

– Ты просто сошел с ума, – сказал я себе. – Или тебе мало того, что было? Это не более чем случайный эпизод. Любой твой контакт должен быть случайным эпизодом. Запомни это, если хочешь еще пожить. Тем более что Кора предупредил тебя: только одна ночь. А ты размяк. Ты был готов сделать все, что она попросит. Возьми себя в руки. Ты должен понимать, что надеяться тебе в этой жизни уже не на что.

Тем не менее заключительная часть Совета прошла для меня, как в тумане. Несколько раз я пытался сосредоточиться, но ничего не получалось. Когда я вспоминал лицо Таш, у меня останавливалось дыхание. Я не мог понять, что со мной происходит. Это было похоже на гипноз. Слова выступавших доносились до меня, словно через слой ваты. Они обсуждали испытания первого трактора с электрическим двигателем и какие-то указы. Но я даже не пытался вслушиваться. Положившись на ведущуюся запись, я сидел, глядя в окно, и думал о предстоящей встрече. Когда я приду в себя, я обязательно прослушаю все, о чем здесь говорилось.

Когда заседание наконец закончилось и все принялись дружно опрыскивать себя пахучими концентратами, я решил подойти к Принцепсу. Принцепс, стоявший в окружении небольшой группы людей, заметил меня и сделал несколько шагов навстречу.

– Ну что? – спросил он приветливым голосом. – Ты почувствовал что-нибудь?

– Пока нет, но, может быть, в следующий раз…

– Ну хорошо. – Принцепс сделал прощальный жест рукой. – Тогда увидимся через три дня, – Надеюсь. – Я ритуально сложил пальцы. Принцепс легко кивнул в ответ и двинулся к двери. Я облегченно вздохнул.

– Рик Витварги? – раздался над ухом уверенный в себе голос.

Я вздрогнул и повернулся. Рядом, едва не касаясь меня плечом, стоял министр полиции Аркарнак Чара. Я не разбираюсь в мужской красоте, но думаю, что женщины были от него в восторге. Малиновый костюм плотно облегал его массивную по местным понятиям фигуру, хорошо сочетаясь с темно-зелеными волосами. В остроугольном вырезе рубахи я успел заметить мелькнувшую на мгновение платиновую цепь. Меня не удивило, что он уже знал мое имя. Его ребята работали достаточно быстро.

– Удачи и счастья, – вежливо сказал я.

– Всем нам. В последнее время их очень недостает.

По своему рангу он мог и не обращаться ко мне в безличной форме. Я помедлил, стараясь не ошибиться с ответом.

– Мне кажется, дела идут неплохо. Люди так радуются мирной работе.

– А разве на этом Совете ничто не вызвало тревогу?

– Я ничего не заметил. А что должно было обеспокоить?

Какое-то время он изучающе рассматривал мою переносицу.

– Все, – сказал он. – Мое ведомство беспокоит решительно все. – Взгляд его угас. – Всегда буду рад видеть, – официально произнес он. – В жизни иногда бывают проблемы. Тем более в таком хлопотном деле, как содержание гостиницы. Мой кабинет здесь же, на втором этаже. У нас не принято отказывать в помощи друзьям.

– Никогда не знаешь, где найдешь друга, – отозвался я.

Несколько секунд я провожал глазами удаляющуюся спину Чары. Я чувствовал, что здесь меня подстерегает опасность, но пока не мог понять ее. Выдержав приличествующую паузу, я повернулся и, стараясь не спешить, пошел к выходу.

В гостинице все было именно так, как я и предполагал. Панели во всей ее скрытой части были сняты, и над ними пока что безрезультатно трудились киберремонтники. К счастью, блок контроля показал, что Оклахома еще днем ушел из гостиницы и, значит, не видел всего этого безобразия. Я благословил ремонтников на дальнейший поиск и пошел собираться. Уже стемнело, а дорога мне сегодня предстояла дальняя.

Первым делом я наговорил текст сообщения о заседании Административного совета и о своем выходе в горы. Потом осмотрел оружие. До этого у меня был только мой личный станнер. Боевой бластер был слишком серьезной штукой, чтобы оставлять его всем уходящим на покой. Взяв его после долгого перерыва в руки, я испытал странное чувство. Бластер как бы олицетворял мою прошлую, навсегда утраченную жизнь. Он был словно весточка из мира, куда мне уже никогда не вернуться. И когда я непроизвольно сжал его, меня охватила острая тоска. Однако длилось это недолго. Я вдруг понял, что получил его для работы. Он снова был по-настоящему мой. И как только я это осознал, все предметы вокруг, до этого размытые и тусклые, словно окрасились в более яркие тона, стали рельефнее и теплее. Да и сам бластер в руке утратил неприятную тяжесть, удобно вжавшись ребристой рукояткой в ладонь.

Я быстро набрал на синтезаторе комбинезон и анорак, а также разлетайку и шорты, в которых собирался передвигаться по городу, и сел готовить донесение Давантари. Поскольку ничего особенного, кроме установки нового маркера, со мной пока не произошло, я запихнул в свое послание больше половины стенограммы сегодняшнего заседания, добавив, что теперь выполняю обязанности советника при Принцепсе. Больше всего мне хотелось увидеть лицо Давантари, когда он наконец прочитает мое расшифрованное сообщение.

Поставив на нужное время таймер передатчика, я изготовил средних размеров рюкзак и стал укладывать снаряжение. Укрепив спинку теплым свитером, я аккуратно разместил внутри всю личную амуницию, а также многочисленные датчики, присланные мне с базы. Вообще с амуницией оказалось довольно много хлопот. Все мои старые вещи, в том числе и альпинистское снаряжение, остались у Марты. Покидая наш дом, я не мог заставить себя даже прикоснуться к ним. Поэтому все, кроме антиграва, требовало проверки и подгонки. В результате я потратил почти час, закрепляя на наголовнике микролокатор, градуируя скорость торможения флай-страховки и подгоняя захваты присосок к своим лодыжкам и запястьям. Бластер я хотел сразу повесить на пояс, но потом спохватился, что мне еще придется переодеваться, и сунул его в передний карман рюкзака.

Последний раз я лазал по горам на Венере, и было это очень давно. С тех пор мне никак не удавалось выкроить достаточно большой отпуск. Но, как ни странно, руки не забыли еще нужных движений. Поэтому работал я в основном автоматически, не переставая думать о предстоящем деле. Для начала мне следовало понять, как добираться до места.

Мимо Драного Угла проходила хорошая дорога на Лайлес. Лететь над ней было намного проще, но вместе с тем и намного опаснее. Кроме того, это был достаточно долгий путь. Поэтому, я решил вылететь из города в направлении Каймагира, а потом, резко взяв влево, просочиться через безымянный перевал между Редрикеном и Салканом.

Редрикен, Салкан и Чекуртан были самыми высокими вершинами во всей этой части хребта. Правда, любоваться ими из города мне не приходилось – они всегда утопали в облаках. Но сверху они представляли внушительное зрелище. Особенно в лучах заходящего солнца, какими мы видели их каждый раз, заходя на посадку на линии терминатора. С самого первого прилета я мечтал побывать на них, но оказалось, что цивилизация Керста не додумалась до такого никчемного занятия, как альпинизм.

Безымянный перевал был удобен, с моей точки зрения, еще и тем, что я попадал в Драный Угол как бы с тыла. Спустившись с него, я оказывался в Долине Гейзеров, которая находилась достаточно далеко от поселка. Я не знал, кто живет в нем, и не хотел зря рисковать. Если рой обзавелся там форпостом, то в одном из домов запросто мог находиться локатор. Я подумал, что раз мне все равно не миновать этот поселок, то пусть уж я окажусь рядом с ним на рассвете, когда все наверняка спят, а не в полночь, как случилось бы, держись я дороги на Лайлес. Поэтому меня устраивала Долина Гейзеров, из которой я, начав обходить периметр против часовой стрелки, выходил к поселку в самом конце маршрута.

Таща одной рукой за лямки тяжелый рюкзак, я пробирался по ночному парку, в котором до войны устраивали смахивающие на шабаши клоунады, и осторожно прислушивался к сердцу. Перед уходом я хотел было снять кардиограмму, но в последнюю минуту передумал, а теперь убеждал себя, что поступил правильно. Без кардиограммы я чувствовал себя гораздо спокойнее. Однако все равно что-то неясное и тревожное давило свинцовой тяжестью грудь. И поэтому я не ощущал пьянящего подъема и звериной остроты ощущений, всегда испытываемых мной, когда я становился на тропу войны.

Раньше это назвали бы предчувствием. Да только ничего мистического здесь не было. Смерть, как стервятник, идет на гнилой запах больной души. Она знает, что раз ты потерял себя, ты не успеешь увернуться, когда она окажется рядом. Предчувствие – это последний порожек, на котором никому не удается задержаться, чтобы взять себя в руки. Поэтому, если ты ощутил предчувствие, можешь не прятаться, уже ничего не поможет. Она все равно найдет тебя. Потому что ты ослаб и стал плохо пахнуть.

– Остановись, – сказал я себе. – Что с тобой? Ты совсем один, тебя некому пожалеть, вот ты и разнылся. Держись, три нашивки, сейчас не время. Посмотри, это же горы. Ты ведь так хотел оказаться в горах.

Да, это действительно были горы. Они начались, как только я отклонился от дороги на Каймагир и перелетел через Ясоко. Здесь меня ждала узкая полоса леса, за которой открывалось каменистое плато, изрезанное невидимыми в темноте тропами. На плато я выбрался из тумана, однако ускоряться не стал, поскольку летел всего на двух метрах и боялся врезаться во что-нибудь торчащее, вроде большого валуна. Черные тени скал вокруг меня вздымались все выше, уютно журчала по камням вода, и ветер с покрытых льдом вершин высвистывал хорошо знакомую песню. Все было, как прежде, но только я никак не мог преодолеть внутреннюю скованность и ощутить эти горы своими.

Я пока не вернулся. Я понял это, еще переодеваясь за городом. Я знал наизусть все замки и залипы комбинезона, я безошибочно находил в рюкзаке любые веши и точными движениями прощелкивал их в карабины. Но пальцы мои при этом не дрожали нетерпеливой дрожью породистой гончей перед началом охоты, как бывало со мной раньше перед выходом на маршрут. Луч бластера, распоровший мое сердце, перерезал внутри какую-то жилу, которая оказалась становой. Я знал, что мне надо делать, и надеялся, что ни при каких обстоятельствах не поддамся страху. Но уверенности в том, что мое тело меня не подведет, у меня не было.

Луч бластера и Марта – они хорошо сделали свое дело. Все то время, пока я прятал камеру слежения у моста через Ясоко, а потом летел над плато к Каймагирскому перевалу, я думал о Марте. Плато было на удивление ровным, и монотонный писк локатора в ушной горошине не беспокоил меня. Где-то посередине плато я оставил на осыпи маленький, замаскированный под камень ретранслятор. Но сделал я это автоматически, продолжая думать о своем.

В ночи все воспоминания были необычайно яркими, и я снова увидел Марту в домашнем халатике, который она все время стыдливо запахивала, словно разговаривала с абсолютно чужим человеком.

– Это бред, – тупо повторял я тогда, безуспешно пытаясь пробиться сквозь ледяной панцирь отчуждения. – Забудем все, Марта, подведем черту, начнем все сначала. Я люблю тебя, я жить без тебя не могу!

– Поздно, – отвечала Марта, глядя на меня с плохо скрываемой неприязнью. – Напрасно ты вернулся. Я теперь с другим, и это не изменить. Но я готова тебе помочь. Хочешь, я дам тебе денег?

Пронзившая меня в этом месте боль была такой сильной, что я невольно застонал и замотал головой, пытаясь избавиться от Марты. И тогда я вспомнил Таш. В первую минуту мысль о Таш согрела меня. Раз я был нужен такой женщине, значит, не все еще было потеряно. Впервые за несколько месяцев я почувствовал, что хочу переплестись с другим человеком. Какой-то случайно оставшийся живым кусочек души трепетал, предвкушая легкое прикосновение ее пальцев. Однако я тут же опомнился. Таш была слишком ярким огнем. Мне не следовало пытаться даже приблизиться к ней, если я не хотел сгореть.

"Не пойду, – думал я с отчаянием. – Отсижусь дома, подсеку кого-нибудь в сиделке, напьюсь в конце концов. Эта девушка не про тебя, парень, не раскатывай губы. Ей просто что-то понадобилось, и ты даже знаешь что. Обдумай все хорошенько, не нарывайся". Я почувствовал, что лечу уже почти вертикально вверх. Это означало, что перевал рядом. И действительно, через несколько секунд я проскочил перевальную стенку и едва успел остановиться, чтобы не скатиться вниз головой в Долину Гейзеров.

Очередные датчики следовало размещать здесь. Я давно не был в горах и теперь, затаив дыхание, обводил взглядом едва отличающиеся от ночного неба края громадной чаши, доверху наполненной густой, непроглядной тьмой. Нельзя сказать, что я чувствовал себя хорошо, но измученной моей душе был чем-то созвучен этот ночной каменный сад, где не росли деревья и не пели птицы. Сидя на холодных камнях перевала и зябко пряча подбородок в отворот свитера, я вытаскивал замаскированные под куски гранита грозди датчиков и прощелкивал их одну за другой в нагрудный карабин. Первую гроздь я решил спрятать поближе к Редрикену. Снега на перевале не было, он появлялся гораздо выше и держался совсем недолго, особенно в сухой сезон. Подсвечивая себе укрепленным на головной повязке фонариком, я прошел сколько мог по гребню в сторону Редрикена, стараясь не думать о жутковатой пустоте справа и слева. Я надеялся, что меня никто не засек, но тем не менее, работая, никак не мог избавиться от противного ощущения бесшумно зависшего надо мной "рамфоринха".

Здесь же, на гребне, рядом с первой гроздью, я спрятал второй ретранслятор. Теперь информацию со всех расставленных в Драном Углу датчиков я мог снимать прямо с дороги на Каймагир. Прощально побрызгав на свой тайник фиксатором, я на четвереньках перебрался по перевалу к Салкану. На Салкане меня ожидала самая сложная работа. Салкан занимал ключевое место в этом районе. Правда, Чекуртан был метров на триста выше, но город с Салкана просматривался лучше, и, если рой не побоялся использовать здесь электронные средства слежения, они должны были находиться на Салкане.

Чтобы основной пакет работал хорошо, мне надо было подняться метров на сто над перевалом. Расстояние было абсолютно пустяковым – какие-то три веревки. Раньше я прошел бы их шутя. Но теперь, после операции, мое запаянное сердце и размякшие без тренировок мышцы могли меня подвести. Неуверенности добавляли и городские сандалии, которые я не сменил на ботинки, и почти полная темнота, и то, что карабкаться наверх мне предстояло без антиграва. Тем более что, как назло, прямо от перевала вверх уходили гладко зализанные водой и ветром плиты. В свете маленькой луны они выглядели по-настоящему жутко. Пройти эти плиты можно было только на вакуумных присосках. И как только я это понял, я почувствовал себя скверно. Дело было даже не в том, что само по себе хождение на присосках – занятие малоприятное, а в том, что я оказался фактически лишен надежной страховки.

Обычно присоски при правильном их использовании держат крепко. Однако, идя на них, надо четко держать ритм ручных "квакушек". Нажал одну, перенес упор, поднял руку, отжал вторую. И так шаг за шагом, столько, сколько нужно. Раньше я ходил на присосках достаточно уверенно. Теперь же, после случившегося со мной, я боялся сбоя. Ходьба на присосках требует хорошей координации движений, и, если ты собьешься с ритма, ты почти наверняка сорвешься. На обычном восхождении срыв надежно гасился флай-страховкой. Здесь же, как выяснилось, флай-страховка была абсолютно нереальна. Бловер воздушной подушки крепился на шлямбурах, а забивать их в царившей вокруг тишине решился бы только сумасшедший

Таким образом, у меня для страховки оставались только клеящиеся крючья и больше ничего. При хорошем рывке эти крючья отлетали, как пуговицы. В итоге я решил, что, наплевав на время, буду лепить крючья через каждые два метра. Я понимал, что, ограничив себя присосками и клеящимися крючьями, сильно рискую и что, сорвавшись, буду лететь до самого низа. Но выхода у меня не было. Единственное, что я мог сделать, это положить в остающийся на перевале рюкзак с вещами поставленный на самоуничтожение через три часа бластер. Я отчетливо понимал, что меня ждет. И хоть терять мне было нечего, что-то похожее на страх неприятно пульсировало под ложечкой, замедляло, отдаваясь в ногах, мои движения.

Я сжал зубы, призывая в строй остатки мужества. Пора было начинать. Пристегнув присоски к коленям и запястьям, я подошел вплотную к стене. Прежде чем лезть, следовало просмотреть снизу начало маршрута. Включив фонарик, я положил руки на холодный камень и задрал голову. И как только это сделал, внезапно успокоился. Так бывало всегда, на каждом восхождении. Стоило мне коснуться руками скалы, как вершина, казавшаяся такой страшной при подходе, вдруг становилась близкой и понятной. Все уходило, и оставались только четко выверенная ритмика движений да видимый кусок маршрута, который надо было преодолеть.

На этот раз мне повезло. Совсем рядом луч фонаря высветил подходящую трещину. Трещина была такой ширины, что в нее можно было вставить кулак. Она тянулась достаточно высоко, и я прошел по ней метров сорок, прежде чем началась настоящая работа. Собираясь сюда, я знал, что будет трудно, но даже не подозревал, что так. Постоянно ожидая режущей боли под лопаткой, там, куда отдает сердечная мышца, я медленно полз по скале на присосках, молясь драконам, чтобы мой труп, если меня здесь скрутит, не заметил рой. Один раз я действительно сбился, правая нога, не притираясь, скользнула вниз, и я завис на одном левом колене, мгновенно покрывшись холодным потом, выступившим даже в паху.

Спасло меня только то, что наклон плиты к этому времени заметно изменился, став градусов шестьдесят. На вертикальном зеркале, которым начинался маршрут, присоски одной ноги не выдержали бы нагрузки и двух секунд. Однажды мне уже довелось это испытать, и я никогда не забуду резкое, похожее на выстрел пулей щелканье отрывающейся от камня резины. Поэтому, поймав наконец выпавшую в панике из руки «квакушку» и зафиксировавшись на всех четырех конечностях, я еще минут десять не двигался с места, пытаясь избавиться от головокружительного ощущения полета в караулящую меня тьму.

Здесь, на границе Нави и Яви, чувства мои стали, как никогда, остры, и все время, пока я полз, я с тревогой вслушивался в неровный, грозящий смениться последним молчанием стук сердца. Я был совершенно одинок на этой скале, и даже души усопших не вились рядом, стараясь поддержать меня своими бесплотными щупальцами. Это была моя личная схватка – с собой, со скалой, с одиночеством и с поражениями, которые я зачем-то сумел пережить. Именно благодаря своей живучести я и оказался здесь, в ночи, распластанный на плитах, как приколотая к коре бабочка. Ночь нежно обнимала и окутывала меня, карауля ту сладкую минуту, когда я наконец совершу ошибку, которую нельзя будет исправить.

Вся акция заняла, вероятно, совсем немного времени, может быть, полчаса, хотя мне показалось, что я карабкался на эту скалу вечность. Когда я спустился, отодрав по дороге все свои крючья, у меня безудержно дрожали и руки, и ноги, не говоря уже о насквозь мокром от пота комбинезоне. На этот раз судьба удержалась и не подвела черту. Однако впереди у меня был еще целый периметр.

Я посмотрел на часы. Шел четвертый ночной период. Если я хотел закольцевать Драный Угол до рассвета, мне следовало торопиться. Отстегнув присоски, я сидел на рюкзаке и, вытирая лоб наголовником, собирался с силами. Главное было сделано. Теперь меня ожидал относительно спокойный полет вдоль отрогов, но чтобы безбоязненно включить антиграв, я должен был спуститься вниз хотя бы метров на двадцать. А на это сил у меня уже не было. Сидя на рюкзаке, я думал о том, что через четыре часа, когда рассветет, мои мучения так или иначе закончатся. С рассветом я должен буду прекратить кольцевание, чтобы меня не засекли. И где бы я ни остановился, даже если я пройду только половину периметра, задание можно будет считать выполненным. Поставленные датчики все равно возьмут любое движение и любой сигнал. Правда, в этом случае его источник труднее будет локализовать, но что поделаешь. В крайнем случае я был готов слетать еще раз. Пока же – хоть шерсти клок.

И как только я так подумал, передо мною отчетливо, словно наяву, высветилось лицо Давантари, беседующего с сидящим ко мне спиной Юкирой. Лица Юкиры не было видно, но я заметил, что он все время согласно кивает.

– Много ли с него возьмешь? – говорил Давантари. __ Скажи спасибо. Могло ведь и этого не быть.

– Главное – встряхнули парня, – отвечал Юкира, – а то ведь совсем раскис.

Я ни секунды не сомневался, что разговор этот либо уже состоялся, либо состоится в ближайшем будущем. После двадцати дней, проведенных мной за гранью бытия, я стал гораздо легче подключаться к информационному континууму, а оттуда события провидятся достаточно точно. Что ж, это была правда, я на самом деле был инвалидом, калекой, ни на что не способным человеческим обрубком. И отношение ко мне как к калеке не должно было меня задевать.

Тем не менее от этой мысли мне стало совсем тошно. Я вдруг почувствовал, что трудно дышать. И тогда, поправив фонарик, я запредельным усилием воли вздернул с камней измученное тело, пошатываясь, подошел к краю и, высветив в клубящейся под ногами тьме начало спуска, медленно опустился на колени лицом к склону.

Последующие несколько часов я запомнил плохо. Все мое внимание было поглощено ноющими слева под рюкзаком мышцами спины. Особенно сильно давило при вдохе. Это могло означать что угодно: и растяжение, и невроз, и действительно реальную опасность. Я продирался сквозь никак не кончающуюся ночь, механически сажая на каждом километре один из болтающихся на груди контейнеров. Это движение вокруг цирка казалось мне бесконечным. И когда я, закончив кольцевание, опустился на ноги рядом с поселком, мне хотелось только одного: немедленно уснуть там, где я стою.

Поселок и в самом деле был невелик. Мне показалось, что он состоит всего из шести-семи разбросанных в шахматном порядке домов. Точнее сосчитать я не мог. Туман в долине рассеялся, но было еще темно, и, кроме того, поселок буквально утопал в высоких кустах чинзара, за которыми ничего не было видно. Я подходил с подветренной стороны, задыхаясь от одуряющего запаха этих цветов. Кое-где из белой кипени проглядывали изящные силуэты крылец, веранд и вытянутых вверх крыш. Судя по всему, поселок был очень красив. Я даже удивился, что в Драном Углу могло вырасти такое чудо.

Пожалев, что мне так и не удастся полюбоваться здешней архитектурой, я поправил наголовник, сунул в ухо присоединенную к щупу горошину микрофона и отправился в обход поселка. Несмотря на непрекращающееся нытье спины, я не решился подняться в воздух даже на два метра. Все, что я мог позволить себе, – это настроить антиграв на малую тягу и шагать широким стелющимся шагом, едва отталкиваясь от земли. До рассвета оставалось не больше полупериода, но мне казалось, что я должен успеть.

Дома молчали. Скорее всего они были пусты. Приборы не фиксировали ни человеческих тел, ни лямбда-полей. Я не очень хорошо понимал, как может такой поселок оказаться брошенным, но между его строительством и нынешним днем лежала война, а после войны многое в жизни кажется необычным.

Я уже почти закончил обход, как сигнал в ухе заставил меня насторожиться. В ближнем к дороге домике кто-то был. Судя по высоте тона, масса существа была довольно большой, но, чтобы выяснить это точнее, надо было подобраться к домику достаточно близко. Пока я чуть ли не на корточках крался между кустов, небо начало светлеть. Пора было сматываться, иначе я мог нарваться на неприятности.

В домике спал человек. Я убедился в этом, когда из динамика моего уловителя послышался храп. Другое дело, что я не смог понять, один он там или с кем-то, но главное я знал теперь точно: поселок был обитаем, и обитаем ровно в такой степени, в какой может быть обитаем контрольный пост роя. Нельзя сказать, что этот вывод добавил мне энтузиазма, но зато теперь я начинал верить, что нахожусь на верном пути.

Глаза мои слипались, и в груди не переставало тянуть. Конечно, это было сравнительно невысокой ценой за выполненное задание. Однако я хорошо понимал, что в ближайшие часы цена может измениться. Чтобы этого не произошло, я должен был торопиться в гостиницу, где меня с нетерпением ожидал кибердоктор. Поэтому, быстро добравшись до дороги на Лайлес, я не стал отдыхать, а скатился к заросшей местной разновидностью камыша Тесеко и полетел, пока можно было летать, к морю. Когда окончательно рассвело, я был уже недалеко от устья, откуда пешком до города оставалось не больше, чем полпериода. Теперь я мог остановиться, чтобы переодеться и перекусить.

Рассвет я встречал, сидя под кустом мергса, устало жуя мятый сандвич. В лицо мне дул теплый и сырой ветер, принося облегчение горящему лицу и избитым рукам, с пальцев которых через пару дней начнет слезать кожа. Еще несколько часов назад я был высоко в горах, в двух шагах от давно манивших меня заснеженных пиков, а теперь сидел в сумрачном свете раннего утра на берегу лесной речки, чувствуя мрачное удовлетворение от того, что пока еще жив.

Я словно впервые переживал то отстраненное изумление, которое охватывает любого, скатывающегося вниз с только что покоренной вершины. Это странное ощущение. Тот, кто хоть раз ходил в горы, меня поймет. До этого ты весь день, а то и два ползешь вверх по леднику и скалам, висишь на лесенках, стоишь на страховке, проходишь, в кровь обдирая спину, камины и рубишь, как проклятый, ступени во льду. Потом ты еще пятнадцать минут тихо сидишь на крохотном пятачке вершины, любуешься видами и пьешь какой-нибудь сок. А потом наступает время спускаться. И тут обнаруживается, что то, что ты, корячась и срываясь, проходил вверх часами, укладывается при спуске в считанные минуты, Дюльфер на скалах, глиссер на снежнике, и вот уже тропа, и ты ошалело, со страшной скоростью летишь вниз под собственным весом, едва успевая по-лошадиному выбрасывать вперед ноги.

Остановиться нельзя – за тобой бегут другие. Споткнуться – значит пересчитать своим телом сотни метров острых камней. И ты бежишь! Бежишь так, как не бегал никогда в жизни. Бежишь на грани между восторженным полетом и смертельным падением. Бежишь, словно в этом беге для тебя заключен смысл жизни. А потом, совершенно одурев от этого гона, сидишь на лугу возле палаток, безразлично отмечая, что руки и ноги у тебя дрожат такой крупной дрожью, какая бывает, когда через человека пропускают ток. Однако сил прекратить это у тебя нет. И вот когда ты понимаешь, что не можешь даже изменить позу и лечь, приходит минута абсолютного, полного, практически безбрежного покоя – покоя, насквозь пронизывающего твое остывающее тело и уносящего тебя в неземное далеко.

Я сидел, обхватив колени руками, глядел на медленное течение реки и думал, что мне делать дальше.

Несмотря на то что большую часть ночи я летал на антиграве, я все-таки сильно устал. Ныло все тело, ломило в висках, и, конечно же, напоминало о себе сердце. Время от времени тугие пальцы неприятно сжимали и слегка скручивали его. Однако все это казалось мне теперь абсолютно не важным. Я находился в том странном состоянии, когда нервное возбуждение перекрывает физическую усталость. Сегодня ночью я наконец делал настоящее дело. И сделал его – не струсил, не сломался, не отвернул.

Сидя на берегу Тесеко, я впервые за много месяцев чувствовал себя приподнято. Однако мое прошлое не ушло от меня. Оно затаилось внутри, отступив на время. И поэтому радость моя была окрашена глухо сосущей под ложечкой тоской. Но даже этот суррогат радости был таким необычным для меня чувством, что некоторое время я сидел, не двигаясь, и, подняв лицо к небу, слушал отчетливо звучащую во мне музыку. Теперь это время прошло. Впереди меня ждала гостиница, желтые простыни и растянувшийся на долгие месяцы уход в информационный континуум.

Я встал и поднял рюкзак. Пора было идти. Я и вправду чувствовал себя неважно и нуждался в кибердокторе. Между тем мне еще предстояло ставить камеру слежения при дороге на Лайлес, да и в гостинице следовало, не откладывая, закончить сообщение для Давантари. Жаль только, что нельзя будет отправить его тут же. В констабуларии наверняка волнуются. Но, впрочем, они будут довольны, дело сделано хорошо,

Я представил себе выражение их лиц, когда они прочтут мое послание, и улыбнулся. Не все было таким мрачным, как мне казалось еще минуту назад. Кое-что изменилось. Теперь за моими плечами был Драный Угол. И Давантари с Юкирой. И Принцепс со своим Советом. И еще у меня была Таш. Таш, которую я увижу и с которой лягу в постель уже через несколько часов.

Шагая по насыщенному влажными испарениями парку, я слушал доносящиеся из-за деревьев звуки пробуждающегося города и радовался снизошедшей на меня благодати. Где-то далеко, за ватными прокладками синапсов и медиаторов, ворочался огромный, страшный, готовый не задумываясь раздавить каждого мир. Там взрывались солнца, перекраивались планеты, пронзали космос многотонные корабли и не удовлетворенные жизнью люди убивали друг друга. Здесь, внутри меня, была тишина. Она пришла неожиданно, и я до сих пор не понимал как. Я шел к кибердоктору узнать свой приговор: сколько мне еще осталось жить? Но внутри меня не было тревоги, а, наоборот, растекался покой, чем-то похожий на счастье. Главное для меня теперь было не расплескать его как можно дольше.

Через полчаса я был уже в гостинице. Судя по тому, что прикрытая мной дверь в коридор осталась в том же положении, Оклахома до сих пор не вернулся. На столике перед входом лежали свежие газеты, гудели в углу электрические часы, из мутных окон лился зеленоватый свет. Я сгреб почту и, сделав шаг мимо конторки, замер. Возле самых дверей, ведущих внутрь, я увидел сгусток крови. Кто-то выплюнул его на пол и растер ногой.

– Явился, – подумал я раздраженно. – Пока я там корячился…

Я осторожно переступил через плевок и, толкнув тяжелые створки, вошел в коридор. Редкая цепочка уже подсохших кровавых пятен тянулась мимо двери Оклахомы и поворачивала за угол, в сторону моего кабинета. Я медленно переложил рюкзак в левую руку. До этого события разворачивались в других местах. Так быстро увидеть кровь у себя дома я не ожидал.

Поколебавшись, я достал бластер и взял его в левую руку, набросив сверху анорак. После этого я медленно двинулся по следам. Проходя мимо апартаментов Оклахомы, я на всякий случай толкнул дверь. Спальня, открывающая вход в маленький салон, была пуста. Скорее всего покалеченный Оклахома прошел через мой кабинет во внутреннюю гостиницу, где хранился его кибердоктор. Честно говоря, его состояние совершенно не волновало меня. Но я обязан был узнать, в какой мере случившееся с ним связано с роем. Я очень надеялся, что Оклахома притащился в гостиницу один. Этой ночью я так устал, что меня можно было брать голыми руками.

"Если он пришел не один, – думал я, идя по коридору, – то в кабинете у меня гости. Наверное, они уже знают, что я вернулся. Кроме того, у них есть преимущество: они понимают, что я не стану стрелять первым. Интересно, сумеют ли ребята Юкиры догадаться, что я все успел сделать? Думаю, должны суметь. Зачем Юкире дураки?"

Как ни странно, следы не дотягивали до моего кабинета. Какое-то время они прижимались к левой стене, словно идущий держался за нее руками, а потом обрывались между проходом к бассейну и Зеленым будуаром. Поскольку будуар был ближе, я решил начать с него. Мягко ступая по ворсистому покрытию, я подошел к двери, прислушался и, ничего не услышав, тихо потянул за петлю.

Оклахома лежал поперек кровати, обхватив голову руками и поджав колени к груди. Так сжимаются, пытаясь ослабить боль. Зеленая ткань обернутых вокруг него простыней, из которых торчала одна макушка, была вся усеяна бурыми пятнами. Пятна покрывали и подголовный валик, и прозрачные занавеси, и даже малахитовый чат обивки стен. Похоже было, что Оклахома истекал кровью, и я даже почувствовал мгновенный укол страха, подумав, что он мертв.

Минуту я колебался между желанием сейчас же обыскать гостиницу и необходимостью узнать, в каком он состоянии. Я ненавидел Оклахому, но намертво вбитый в меня кодекс патруля заставил меня приблизиться к кровати. Обхватив руками закутанное в материю тело, я осторожно перевернул его на спину и в изумлении отпрянул назад.

На кровати в глубоком обмороке лежал клоун – тот самый клоун, с которым я позавчера познакомился у Фигурного моста. Сейчас он выглядел просто страшно, Кто-то успел хорошо поработать над ним. Левый глаз клоуна почти полностью заплыл, превратившись в узкую щель, а вытекшая из сломанного носа кровь грязной коркой покрывала всю нижнюю половину лица. Гадать, как он попал сюда, было бессмысленно. Я быстро размотал простыни, кое-где с силой отдирая их от кожи, и убедился, что наружных разрывов нет. Дальнейший анализ мог сделать только кибердоктор. Я накрыл клоуна жесткой от крови простыней и уже повернулся было к двери, как меня остановил стон.

Я обернулся. Клоун молча смотрел на меня осмысленным взглядом. Потом его губы дернулись, однако заговорил он опять же не сразу, а только через полминуты, собрав необходимые для этого силы.

– Мокрая плесень, – выдавил он, с трудом шевеля разбитыми губами.

– За что тебя так? – спросил я, садясь рядом и беря его за руку. – Ты хоть знаешь кто?

– Чистильщики, – прошептал клоун, и на его верхней губе снова выступила кровь.

– Чистильщики?! – удивился я.

– Беш уезжала… Я пошел отговорить… – Он тяжело сглотнул. – Там не тронули. Ночью пришли… Но, видишь, я убежал…

Я почувствовал, как непроизвольно сжимаются мои челюсти. За клоуном пришли ночью. Мы это тоже проходили. Последний раз совсем недавно.

Клоун виновато смотрел на меня.

– Извини, что к тебе… – смущенно пробормотал он. – Больше не к кому…

– Успокойся. – Я осторожно положил руку ему на лоб. – Все правильно. Молодец, что пришел.

Снотворное лежало у меня в аптечке в рюкзаке, который стоял рядом, у ноги. Я аккуратно открыл его, следя за тем, чтобы с кровати не было видно содержимого. Выудив таблетки, я дал одну клоуну и пошел к нише за водой. Рука клоуна, протянувшаяся за стаканом, сильно дрожала.

– Проснешься, – сказал я, глядя на дергающийся от глотков кадык, – боль уже пройдет, И не волнуйся: я рядом.

Клоун лежал молча, закрыв глаза. То ли он просто устал говорить, то ли опять потерял сознание. Добрый, несчастный клоун, неосторожно попавший в жернова истории. Одна из первых жертв надвигающегося кризиса.

Я стоял у кровати, задумчиво глядя на запрокинутое лицо со следами побоев. Происходящее становилось опасным. Если такие, как он, оказываются подлежащим уборке навозом, дело худо. Раньше я как-то не обращал внимания на чистильщиков. Я вообще мало на что обращал внимание. Оказывается, за прошедшие несколько месяцев чистильщики стали силой. И сила эта уже узнала вкус крови.

Тихо прикрыв дверь, я отправился за кибердоктором. За пять-шесть часов кибердоктор должен был привести клоуна в норму. Лишь бы у нас оказались эти пять-шесть часов. Главная опасность заключалась в том, что двери на Керсте не запирались. И если Оклахома, вернувшись, обнаружит клоуна с кибердоктором на груди, он этого не упустит.

За прошедший месяц я успел узнать Оклахому достаточно хорошо. Оклахома тут же сообщит о нарушении в Службу контроля. И тогда меня навсегда загонят в ойкумену. В том, что Оклахома донесет, я нисколько не сомневался. Поэтому я подвинул клоуна к стене и устроился рядом в качестве караульного. Аппарат Оклахомы я на всякий случай решил оставить себе, а клоуну налепил свой кибердоктор. Я лежал на спине, накрывшись краем грязной простыни, и, прислушиваясь к приятному ощущению живительных токов, мягко вливающихся в мою грудь, думал о тексте послания, которое сегодня вечером получит Давантари.

Потом я задремал. Я уходил в сон спокойно, согретый мыслями о хорошо выполненном задании и застрахованный от инфаркта кибердоктором на груди. Впервые за много месяцев темная пучина сна казалась мне ласковой, и проваливался я в нее медленно, словно скользя по широкой спирали – так же точно, как обычно засыпал после сдачи очередной вахты на "Трезубце". И почти уже полностью отключившись, последним мысленным усилием заказал себе хороший сон.

Однако подсознание сыграло со мной злую шутку. Мне снова приснилась Марта. Но на этот раз она как бы вернулась ко мне. Мы куда-то ехали, потом шли, она улыбалась, говорила о чем-то незначительном, фоном всплывали бетонные стены и чьи-то лица; впрочем, окружающее было совершенно не важным, поскольку ясно было, что мы опять вместе,

Марта передумала, ураган прошел, снова сияет солнце, и, значит, теперь все будет хорошо.

Это был на редкость подлый сон, потому что, когда я проснулся и понял, что это происходило не наяву, мне захотелось умереть. Я лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, и едва сдерживал рвущиеся наружу слезы. Мне было так плохо, как не было еще ни разу за все эти два месяца, что я провел здесь. Если бы можно было ценой собственного истощения и смерти вернуться в этот сон и жить в нем сколько захочешь, я бы вернулся.

Именно в этом состоянии я услышал в коридоре приглушенный ворсом звук приближающихся шагов. Промокнув в последний раз глаза подушкой, я решил, что надо выйти навстречу. Однако не успел я даже встать с постели, как дверь распахнулась и на пороге появился Оклахома.

С полминуты он тупо глядел на нас с клоуном, переваривая увиденное, после чего громко заржал.

– Пробей мне привод! – закричал он, вздевая руки. – А я все думаю, чего ты такой целомудренный! Молодец, рулевой, так держать! Щетина у подружки как – не колется?

Я махнул рукой, показывая, чтобы он не будил клоуна и что я сейчас выйду. Оклахома, не переставая ухмыляться, попятился назад. К счастью, он закрыл дверь, и это дало мне возможность снять с клоуна кибердоктор. Когда я вышел, Оклахома прохаживался по коридору рядом со своим номером.

– Гуляешь, – констатировал я, нисколько не стараясь скрыть неприязнь.

К моему удивлению, Оклахома не обиделся.

– Ничего не помню, – заявил он, тупо почесывая у себя за ухом. – Как очнулся – помню, а что до этого – хоть убей.

– И где же ты себя нашел? – Я понимал, что правду Оклахома не скажет, но мне было интересно, насколько хорошо проработана его версия.

– Очнулся на лежаке, – сообщил он. – Уши горят, в горле сухо. Не меньше семи доз взял, уж я – то знаю. – Он поскреб небритую щеку, глядя сквозь меня невидящим взглядом. Видимо, его сильно озадачило случившееся. – Главное, я ведь вчера никуда не собирался…

Я почувствовал, что Оклахома не врет. Похоже, он действительно провел ночь в какой-то втиральне.

– Ты небось буйствовал, – заметил я, желая увести Оклахому подальше от клоуна. – При семи дозах и автопилот не помогает.

– Не знаю. – Оклахома покачал головой. – Высокая Мать сказала: штрафа не надо.

– А что за втиральня была? – осведомился я напоследок, мысленно уже отчалив от Оклахомы. Его ответ заставил меня остановиться.

– Скавра, – сказал Оклахома. – Знаешь, такой голый…

– Ну как же, – я едва справился с мгновенно пронзившей меня дрожью. – Знаю, конечно.

Второй раз подряд я слышал о втиральне скавра. И это совпадение озадачивало. Во-первых, в городе было более ста втирален, а во-вторых, этой темы старались не касаться в разговорах. И тем не менее о втиральне скавра я услышал дважды в течение суток.

Я шел по коридору, прикидывая текст донесения Давантари, а где-то в мозжечке занозой сидела не отпускающая меня мысль. Что-то неладное было с этой втиральней, такое, с чем следовало разобраться, и разобраться как можно быстрее.

Мозг мой работал после тяжелой ночи плохо, но я все-таки понимал, что в саму втиральню скавра соваться сейчас бессмысленно. Мне надо было навести справки о ней, и сделать это я мог в одном только месте.

Я заказал синтезатору странный наряд: высокие сандалии наподобие котурнов, пятнистые, похожие на десантный камуфляж шорты и рваную до пупа разлетайку, перехваченную пустым кошельком, который на Керсте выполнял роль пояса. Именно таким должна была меня запомнить королева Северо-Запада Ракш.

Снова шагая по парку, только на этот раз по нижней его части, я старался выйти к воротам, которые открывали дорогу в порт. Недалеко от них – я, правда, не помнил точно где – была спрятана втиральня ачи. Именно там я познакомился с Ракш два года назад, когда ее ребята попытались выкинуть меня на улицу. По неопытности я не распознал в них «теней» и, силой пробившись внутрь, вынул из Высокой Матери две полные дозы, требующиеся моей подружке. Я позволил себе это, поскольку был банально пьян и верил, что здесь меня никто не знает. Однако кто-то из обслужек той ночью сел нам на хвост, и наутро я понял, что за мной началась охота.

В этой ситуации терять мне было нечего. Здесь я мог считать себя мертвецом, а Земля, если б узнала о происшедшем, не только лишила бы меня пилотского сертификата, но и вообще запретила бы любое перемещение в пространстве. Я понимал, что эту историю надо гасить, и гасить быстро. Поэтому я взял все, что у меня было, и отправился во втиральню, где так же нагло, как накануне, потребовал возможности встретиться с их королем. Меня снова хотели побить, но кто-то из местных вспомнил вчерашнее, и таким образом я попал во внутренний лабиринт.

Когда в комнату вошла Ракш, я понял, что дела мои плохи. Мало того, что рост ее приближался к метру восьмидесяти и все остальное соответствовало росту. Я сразу увидел, что она разъярена и алчет крови. Теоретически я мог вызвать ее на поединок внутри круга. Если бы королем сектора был мужчина, я бы так и поступил. Однако Ракш была женщиной, и я знал, что не смогу двинуть даже пальцем, пока она будет выпускать из меня кишки.

– Пусть дерьмо хлещет на тебя дождем до сухого сезона! – загремела Ракш. – Зачем ты явился? Мои пальцы сами пришли бы к тебе!

Ракш говорила потом, что с первого взгляда я не произвел на нее никакого впечатления. Она, правда, оценила массивность моей фигуры, но, поскольку ей всегда нравились умные задохлики, эта массивность лишь оттолкнула ее. Кроме того, это был первый случай за все время ее правления, когда гвардии королевы был нанесен моральный урон. Подобное бесчинство не могло остаться без последствий. Я видел, что Ракш настроена весьма решительно, и уже откинул колпачок с баллончика ПГД, как вдруг меня осенило.

– Мы разберемся вдвоем, – сказал я, кривя рот в вызывающей ухмылке. – Пусть соберется круг, но полем нам послужит кровать. Проиграет тот, кто первым запросит пощады. Хотя лучше бы тебе отступиться сразу. Учти, я отделаю тебя так, что ты неделю будешь в коляске ездить.

– Ах ты ж, глист, – высказалась Ракш. – Да я тебя наизнанку выверну!

Однако я видел, что предложение зацепило ее, поскольку она задумалась. Она стояла передо мной, машинально наматывая свои зеленые волосы на кулак и кусая губы. И с каждой секундой на лице ее все больше и больше красными пятнами проступало задиристое согласие.

– Ладно, – решилась она. – Но раз так, не будем тянуть с этим. Или, – она окинула меня презрительным взглядом, – тебе надо подготовиться?

Это был честный поединок. Ракш билась так неистово, что я все время опасался за свой член. Выскользни он случайно из влагалища, его бы переломило, как тростинку. Несколько раз она чуть не размозжила задом мне яйца. Тем не менее я с самого начала знал, что одержу победу.

Здешний народ был темным и не владел элементарной техникой йоги. Я заливал ее влагалище спермой, которую тут же отсасывал назад. В конце я уже просто лонгировал, чувствуя, что вагина Ракш начала утрачивать чувствительность. Когда же на четвертом часу сражения Ракш взмолилась о передышке, я вынул из нее свой уд и в качестве финального гимна окатил ее накопленным с головы до пят. Этот акт почему-то особенно потряс всех присутствующих.

Я вспомнил изорванную в клочья простыню, черную кровь на губах Ракш, дивные русалочьи волосы, рассыпанные по валику, и крепкие подошвы, упирающиеся мне в плечи. Я трудился, как каторжник, но меня грело ее изумление происходящим. Позже она призналась, что даже мечтать не могла ни о чем подобном.

Шум голосов в стороне привлек мое внимание. Я свернул с аллеи и, продравшись сквозь густой кустарник, оказался на большой поляне. Если бы не гомон, я бы прошел мимо, ничего не заметив. Раньше эта часть парка предназначалась для любовных игр, поэтому поляну окружали маленькие помосты, на которые обычно клались специальные матрасы. Теперь матрасов не было, а на помостах сидели самые пожилые из собравшихся. Впрочем, таких было немного. Основную массу составляли крепкие на вид парни, каждый из которых держал в руке метелку из мергса. Очевидно, они специально готовились к этой встрече, поскольку любящий воду мергс здесь, на поляне, не рос.

На одном из помостов в окружении сбившейся вокруг него толпы стоял коренастый, одетый в видавшие виды шорты и линялую майку мужчина.

– Мы сильные! – говорил он, энергично потрясая кулаком. – Мы смелые! Мы всегда выходим в дорогу первыми! Наш пот капает на землю там, где труднее всего. Наша задача – вдохновлять остальных, тех, кто еще не принял верного решения.

Я оглядел собравшихся. На их лицах светилось упрямое воодушевление. Это выражение было, наверное, по-своему красивым, но мне оно почему-то показалось омерзительным.

– Нам не нужен оракул, чтобы предсказывать будущее, – продолжал мужчина с помоста. – Мы сами делаем это будущее. Мы – дети разных драконов, но мы знаем нашу общую цель.

Некоторые из сидящих на помостах заметили меня, и это каким-то образом передалось тем, кто стоял ко мне спиной. В оборачивающихся лицах я не заметил дружелюбия. Я вспомнил, что чистильщики сделали с клоуном, и решил не искушать судьбу.

Дойдя до ворот, я кивнул сидевшему на постаменте задумчивому дракону без хвоста и вышел в город. Я не был здесь больше года. Ракш теперь исполнилось двадцать семь. Мне было интересно, сильно ли она изменилась. Я шел сбегающим вниз, к порту, кварталом дорогих сиделок и престижных когда-то втирален с тотемами хищников над входом, любовался причудливой архитектурой богатых домов и вспоминал себя, крепкого и уверенного, весело рискующего всем, что было в карманах. Многое изменилось здесь за время войны. Но главные ориентиры я помнил хорошо и поэтому без труда нашел нужный мне вход.

Атрий был пуст. По белому, слегка засыпанному песком полу неторопливо бродили птицы. Почти все проходы, ведущие во внутренние покои, были открыты. Теперь мало кто посещал дорогие втиральни, и они хирели – за исключением тех, что служили прикрытием разного рода сомнительных дел. Я не стал ждать в атрии и, пройдя сквозь колышущиеся на ветру занавески, вошел в коридор без светильников. Такой коридор всегда вел в лабиринт с колодцами. Непосвященного в нем могла ждать ловушка. Рассказывали, что сеть тоннелей, спрятанных глубоко под землей, соединяет лабиринты всех втирален. Однако как располагается эта сеть, никто не знал. Карты сети были только у "теней". Именно здесь, возле единственного пути, ведущего к сердцу втиральни, следовало искать Высокую Мать.

Столкнувшаяся со мной в дверях девушка, не останавливаясь, обняла меня за шею и поцеловала в губы. Я удивленно посмотрел ей вслед, но она не обернулась. Видимо, она была еще под действием айи. Последнее время я не привлекал девушек, особенно молодых. Я подумал, что, может быть, Ракш при встрече захочет меня, и грустно улыбнулся своим мыслям. Вряд ли на этот раз я смогу дать ей то, за что она когда-то ценила меня. Мой боевой дух угас, и, похоже, навсегда.

Я прошел уже полкоридора, когда мои шаркающие шаги привлекли наконец внимание. В дальнем его конце на секунду мелькнула полоска света, и через мгновение я ощутил колебание воздуха. Теряясь в полумраке, передо мной стояла достаточно пожилая, затянутая в черное брюнетка. Высокими Матерями всегда становились женщины, утратившие интерес к мужчинам. Черный цвет их одежды и волос не задавался никакими нормами, но он на редкость хорошо соответствовал их внутреннему состоянию. К счастью, сегодня я встретил не ту Высокую Мать, которую полтора года назад разложил на столе, крича, что исполосую кошельком ее задницу, если она не даст мне айю навынос.

– Ача поможет желающим увидеть все цвета спектра, – произнесла она, касаясь моего плеча.

Высокие Матери проходили курс Махди Коррасат, после чего обретали способность завораживать одними интонациями.

– Однако этот проход не ведет к чуду, – продолжала она. – В атрии много других дверей.

– Мне нужна Ракш, – сказал я сухо. – Дай мне полдозы и постарайся ее найти.

К тому, что произошло потом, я оказался не готов. Высокая Мать как-то странно сместилась в сторону, и в то же мгновение я почувствовал резкую боль под правым соском. Если бы нервные центры землян были там же, где у жителей Керста, я бы сейчас корчился на полу. Неудачная атака сбила Мать с толку. Она на мгновение замешкалась, меняя план, и мне удалось во время второго удара перехватить ее руку. Какое-то время мы стояли молча, напряженно глядя друг другу в глаза, и, лишь когда я понял, что Высокая Мать слабеет от боли, я выпустил ее. Я думал, что хорошо успел узнать жизнь послевоенного Керста. Оказалось, что я ошибался.

– Я не знаю никакой Ракш! – заявила Высокая Мать, растирая руку. – Сегодня у нас нет айи. Иногда лучше уйти, чем попасть в беду.

– Ракш обрадуется, узнав, что вернулся Тера.

Поджав губы, Высокая Мать повернулась, и я пошел за ней. Длинные, полого уходящие вниз лестницы вели меня мимо пряно пахнущих ниш и тихо шелестящих штор, за которыми порой слышались искаженные акустической защитой голоса. Мы миновали по меньшей мере три уровня и в конце концов вышли на базальтовый пол четвертого. Высокая Мать привела меня в один из маленьких покоев, где, кроме остро пахнущей губчатой подстилки, не было ничего. Я сел на подстилку и стал ждать.

Через несколько минут она вернулась, неся перчатку с пупырышками и деревянное ухо, в котором плавал небольшой серебристо-розовый комок айи.

– Я привела к тебе твоего дракона, – сказала она. – Будь осторожен с цепью.

Доставая деньги, я подумал, что с удовольствием повесился бы на этой цепи, если бы она смогла меня выдержать, но вслух сказал:

– Проходя сквозь облака, мы стремимся познать солнце.

Высокая Мать ушла, а я остался сидеть, бессмысленно разминая затянутой в перчатку рукой крошечный комочек айи.

Зачем я пришел сюда, нарушив негласное правило патруля? Зачем мне вообще понадобилось тянуть за эту ниточку? Я выполнил задание Давантари и вполне мог остановиться. Какое мне было дело до похождений Оклахомы, тем более что я отчетливо ощущал исходящий от его следов запах опасности? Мне следовало укрыться в своей части гостиницы и там дожидаться ребят Юкиры. Поступив так, я мог ничего не бояться до самого конца операции. Впрочем, слово «бояться» давно стало для меня бессмысленным.

Вздохнув, я поднял руку и начал втирать айю в мочку правого уха. Еще два дня назад я даже представить себе не мог, что в нынешнем состоянии решусь попробовать айю. Айя ставила человека лицом к лицу с самим собой. Это было серьезным испытанием, и те, кто отправлялся в путешествие со сломанным посохом, могли его не выдержать. Раньше я спокойно перепрыгивал через две дозы. Сейчас же я полагал, что и полпорции мне будет слишком много. В моей ситуации любой пришедший ко мне кошмар мог запросто раздавить меня.

Через несколько минут я почувствовал, как растекается по груди и предплечьям давно позабытое пьянящее возбуждение. Вывернутое наизнанку сознание медленно открывалось моему дракону. Он вырастал во мне, расправляя сегменты крыльев, способных поднять меня над моей тенью. Я рвался вверх, нависая над городом, трескалась моя оболочка, и из облезающей почерневшей, распадающейся на куски плоти поднималась на длинной шее металлическая голова мудрой рептилии. Земля с ее муравьиным копошением оставалась внизу, а я все рос и рос, пронзая атмосферу и выходя в холодную чистоту космоса.

Каждый обязан жить в своем собственном мире, и нет способа разделить этот мир с кем-нибудь другим. Так определено, что, если кто-то вдруг попытается понять устройство чужой гармонии, это усилие может его убить. Ты одинок и велик, отвечая за все только перед собой. И одиночество твое еще прекраснее после соприкосновения с чужим, непонятным тебе и загадочным в своей отчужденности миром. Именно здесь, в пустоте между одиночествами, и зарождается новая жизнь.

Кровь моя пела у меня в теле, алмазно сияли надзвездные сферы, и томительно медленно начинал кружиться в безбрежном пространстве Абсолютного Ничто феерический брачный танец. Краем сознания – и даже не сознанием, а скорее подкоркой – я понимал, что мне не дождаться перевоплощения и обновления, поскольку я взял всего полдозы. Но тело мое сопротивлялось, не желая выныривать из мучительно сладких глубин в стремлении полностью насладиться наследством ушедшей в другую вселенную расы.

Я лежал на подстилке, сжавшись в комок от тоскливого чувства собственного несовершенства. Я выплыл из галлюцинаций слишком рано: Ракш до сих пор не было. Тем не менее я не жалел, что взял всего полдозы. Возьми я целую, возвращаться было бы еще мучительнее.

Звук шагов окончательно привел меня в себя, но подняться я не успел. Качнулись занавеси, и в каморку сгустком энергии влетела слегка запыхавшаяся Ракш. Вскинув глаза, я перехватил царственный жест, которым она на пороге отослала сопровождающего. Потом на том месте, где она стояла, возник разноцветный вихрь, мелькнули руки, взвилась в воздух пестрая накидка, и меня накрыла волна щемяще знакомых русалочьих волос.

– Ну здравствуй! – выдохнула Ракш, впиваясь мне в губы долгим поцелуем.

Что-то знакомое было в этом поцелуе. Он определенно был каким-то символом в одной из оральных техник. Когда-то, когда меня еще радовала изысканная любовь Керста, я хорошо знал их все.

– Здравствуй, – сказал я, обнимая ее рукой за шею. – Я очень рад тебя видеть.

– Ты просто не представляешь, как мне не хватало тебя, – продолжала Ракш. – Я даже решила устроить розыск. Но тебя не нашли. Ты что, воевал?

Мне вдруг очень захотелось сказать ей, что да, воевал, но воевал не в их мире и не на их войне. Однако я удержался.

– Конечно, воевал, – отозвался я, безуспешно пытаясь пробудить в себе светлые воспоминания. – Что же ты спрашиваешь? Все воевали.

Я понимал, что должен ответить на ее призыв, но никак не мог заставить себя совершить нужное усилие. Ракш была свиданием с похороненным мной прошлым. Я смотрел на нее и не мог поверить, что когда-то меня непреодолимо тянуло к ней. Конечно, Королева «теней» могла еще не раз оказаться мне полезной. Но за свои тридцать лет я так и не научился любить по расчету. Чтобы заполнить паузу, я начал неловко стаскивать за спиной Ракш перчатку.

– Ты какой-то не такой, – сказала Ракш, слегка отстраняясь, и я понял, что тянуть дальше бессмысленно.

– Меня здорово ранило, – сказал я, криво улыбаясь одним углом рта. – Я теперь мало что могу. Хочешь, развяжи мне разлетайку и посмотри.

Свободной рукой Ракш потянула разлетайку из-под кошелька.

– Хвостом по глазам! – прошептала она, не в силах отвести взгляд от жуткого рубца через всю грудь. – Где же тебя так?

– В горах. – Почувствовав, что объятия Ракш ослабли, я погладил ее по голове и начал вставать. – Я служил в горно-ударных.

Поднявшись с подстилки, я подошел к проему и резко отдернул занавеску, чтобы удостовериться, что нас никто не подслушивает. Потрясенная увиденным, Ракш пристально следила за мной.

– Слушай, Ракш, – сказал я, отпуская занавеску. – Что ты знаешь о втиральне скавра?

Лицо Ракш практически не изменилось, но в глазах ее на мгновение вспыхнул злой огонь.

– Ничего не знаю, – сказала она.

Ракш не любила лгать, и тем не менее она солгала. Теперь следовало понять почему. Я подошел поближе, надеясь уловить общий строй ее мыслей. Как правило, на таком расстоянии мне это удавалось, особенно с женщинами, которых я любил. Однако контакт с Ракш, отчаянно желавшей меня всего несколько минут назад, никак не устанавливался.

– Ветер дует в сторону этой втиральни, – продолжал я. – Мне все равно не отвернуть. Дважды за сутки я упирался в нее. Там спрятано какое-то зло, у меня нюх на эти вещи. Чей это тотем – скавр?

"Теней" Северо-востока? Расскажи что знаешь, а то ведь я влипну.

– Не ходи туда, – напряженным голосом сказала Ракш. – Ты знаешь, я редко советую. Не ходи!

– Не могу. – Я покачал головой. – Я уже понял, что не ошибся. А за моей спиной – люди. Мне надо их бросить?

– Послушай, – сказала Ракш, – забудь о ней. Хотя бы на день. Тебе принесут оттуда все, что попросишь. Только не лезь туда сам. – Видно было, что она по-настоящему взволнована. – Хочешь, пробудь эти сутки здесь. Я завалю тебя айей.

– Нет, – сказал я. – Не могу. Я все-таки должен разобраться. Расскажи мне наконец, чья это втиральня.

Я видел, что Ракш теряет терпение. Она привыкла, что с ней не спорят. Но я когда-то доказал свое право ставить ногу на грудь. И если она не кликнет в сердцах охрану, чтобы та связала меня и упрятала в подвал, я сумею настоять на своем. Я понимал, что время работает в мою пользу. Скоро она увидит, что отговаривать меня бесполезно, и согласится помочь.

Я подошел к подстилке, нагнулся и поднял перчатку, чтобы повесить ее на стену. Выпрямляясь, я нечаянно зацепил и перевернул деревянную чашку с эликсиром, в котором до этого плавала айя.

– Плохой знак, – пробормотала Ракш. – Пропадешь ведь. Может, передумаешь? Я отрицательно покачал головой.

– Ну хорошо, – сказала Ракш, вставая и беря меня за руку. – Но смотри, не жалей потом, ты сам хотел

Ее рука как бы машинально скользнула вверх по моему предплечью и задумчиво замерла на ключице. Ракш была явно обескуражена моей холодностью и никак не хотела признать поражение.

– Так чья это втиральня? – снова спросил я, выходя вместе с Ракш из комнаты. – Кому нужен этот фасад?

– Увидишь, – сказала Ракш. – Я тебе обещаю, ты увидишь все сам.

Выйдя из комнаты, она взяла меня за руку и повела за собой. Пройдя буквально несколько шагов, она отдернула на одной из дверей занавеску и вошла в другую комнату, в которой не было освещения и которая, как я понял через несколько минут, оказалась на самом деле коридором. Вскоре я ощутил, что пол коридора стал покатым. Судя по всему, мы уже находились в лабиринте. Если верить легенде, именно здесь рождались детеныши драконов. Я понимал, что из его дьявольского клубка мне самому не выбраться. Однако страха я не испытывал, поскольку абсолютно доверял идущей рядом Ракш. Все это время она держала меня под руку, то прижимаясь губами, то потираясь левым ухом, а иногда поглаживала мне талию и затылок или же нежно касалась ладошкой низа моего живота.

К счастью, я на самом деле задвинул Ракш так далеко в прошлое, что ей никак не удавалось оживить мое воображение. Я вспоминал ее невидимые сейчас крепкие ноги, широкие бедра, большую твердую грудь и с тихой ностальгической грустью думал о том, что совсем недавно испытывал мгновенную эрекцию, едва услышав ее низкий с легкой хрипотцой голос. Сейчас мне казалось просто невероятным, что это происходило когда-то на самом деле.

– Придется ждать, – предупредила Ракш.

– Долго? – поинтересовался я, вспомнив о клоуне.

– Как получится, – ответила Ракш уклончиво. – Думаю, что нет.

В какую-то минуту мы остановились. Я вздрогнул и напрягся, ожидая, что Ракш специально выбрала такое укромное место, чтобы в последний раз попытаться уговорить меня вспомнить былое. Однако опасения мои были беспочвенны. При нашем появлении зажегся далекий фонарь, в слабом свете которого я разглядел подходящего к нам мужчину.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала Ракш. – А теперь тебе завяжут глаза.

– С какой стати? – грубо спросил я, делая шаг назад.

На самом деле мне было абсолютно все равно, но я понимал, что должен возмутиться, если не хочу вызвать у Ракш подозрения.

– Не обижайся. – Ракш мягко коснулась моего плеча. – Тебе же лучше. Зачем тебе что-то видеть? Там, куда мы идем, другие порядки, не те, что у нас. Если тебя поймают, ты не сразу отправишься к Молчащему Оракулу. Прежде чем ты умрешь, из тебя вытащат все, что можно. Поэтому надень повязку. Я не хочу, чтобы ты случайно кого-нибудь предал. Как только мы доберемся до канализации, я ее тут же сниму.

Она ловко обмотала мне голову эластичным бинтом, который принес мужчина, и мы двинулись. Теперь пол уже не понижался, зато постоянно сворачивала дорога. Вначале я считал повороты, но потом сбился и бросил это дело. Только один раз я услыхал на некотором отдалении невнятные мужские голоса.

Что ждало меня в конце этого пути? За кем я вел сейчас смертельно опасную охоту? Сутки назад я начал искать ответы на эти вопросы. Скорее всего через пару периодов я буду их иметь. Но кто мне скажет тогда, успею ли я воспользоваться полученным знанием?

– Чем сейчас занимаешься? – спросил я, только чтобы заполнить паузу.

И услышал ответ, поразивший меня, словно удар тока.

– «Отказников» трясем, – сказала Ракш и, заметив, что я не понял, добавила: – Ну, тех, кто займы под восстановление не дает.

В тоне ее я отчетливо услышал усмешку.

– Так у них, может, и нету, – стараясь быть справедливым, заметил я.

– А у кого есть? – хищно парировала Ракш. – Зато хоть безопасно!

– Как это "безопасно"? – поразился я.

Некоторое время Ракш шла молча – видимо, просчитывая, чем ей это грозит и не лучше ли будет прекратить сорить информацией. Наконец она приняла решение, которое сочла верным.

– Клешня зря бы список не принес. Несколько минут я переваривал услышанное.

– Значит, – неуверенно сказал я, – ты убеждена, что за них вам ничего не будет? Ракш рассмеялась.

– Ты долго отсутствовал, – произнесла она тоном, плохо вяжущимся со смехом. – Давай-ка снимай повязку. Теперь можно.

Когда я размотал бинт, она уже открыла железную дверь в стене, за которой, слабо фосфоресцируя в темноте, журчал отвратительно пахнущий поток. Падавший в проем свет высветил покрытые блестя щей слизью глинистые берега, и я содрогнулся, представив себе, что произойдет, если я поскользнусь. Судорожно цепляясь за еле заметные выступы в стене, я пробирался по узкому берегу следом за Ракш. Казалось, что прошла вечность, пока мы на конец не достигли подножия полуразрушенной лестницы, упирающейся, как я увидел, стоя уже на ступеньках, верхним своим концом в глухую кирпичную стену.

Я шел следом за Ракш и не заметил, на что она нажала, когда нагнулась. Однако стена вдруг пришла в движение, огромный ее кусок, скрипя, повернулся вокруг оси, и мы протиснулись в образовавшуюся щель. Даже без объяснений я понял, что мы во втиральне скавра. Мы стояли в одном из закоулков внутреннего лабиринта втиральни, и я мысленно позавидовал Ракш, которую, очевидно, совершенно не беспокоила мысль, как мы выберемся отсюда.

Здесь снова не было света, но Ракш уверенно продвигалась вперед, держа меня за руку. Мне показалось, что мы шли очень долго, но, когда я смог взглянуть на часы, оказалось, что прошло всего десять минут. В конце нашего пути Ракш втолкнула меня в какую-то каморку, сухо распорядившись в спину:

– Садись и жди.

– Здесь можно разговаривать? – шепотом поинтересовался я.

– Можно. Только негромко.

Нащупав и подтащив к себе табурет, я стал осматриваться, насколько позволяла темнота. Слева от себя, на расстоянии вытянутой руки, я сумел различить маленький квадратный столик, почти тумбочку, за которым расположилась Ракш. Во мраке угадывалось, что сидит она чуть сгорбившись, грустно подперев голову рукой, и меня вдруг обожгло чувство стыда. Ракш помнила и любила меня. Зная, что скорее всего она никогда меня больше не увидит, Ракш согласилась бескорыстно помочь мне и привела сюда, не объясняя, чем ей это грозит. Раздавленный предательством самого близкого мне человека, я мог бы научиться ценить преданность. Вместо этого я испугался и таким образом предал сам.

Я протянул руку и коснулся локтя Ракш.

– Послушай, – прошептал я, – кажется, у нас есть полпериода.

Oт неожиданности Ракш несколько секунд не могла сформулировать ответ.

– А ранение? – наконец выдавила она. Я грустно улыбнулся в темноте и потянул Ракш к себе,

– Ты оказалась сильнее врачей, – сказал я проникновенным голосом, когда она оказалась рядом. – Если я умру под тобой, я буду счастлив.

Задыхаясь, я целовал ее спину через прорези в накидке, ласкал ребра под грудью и нежные углубления в тазовой кости, подняв руку, скреб и пощипывал вздрагивающий под пальцами затылок и, впившись в бедра, двигал вверх-вниз ставшее вдруг тяжелым ее тело. Я уже забыл пределы возможностей Ракш и не ожидал, что она не устанет ни через полчаса, ни через час. Однако в конце концов Ракш обессиленно обмякла у меня на коленях, свесив руки и уткнувшись лицом в мое плечо.

Остывая, я сидел, привалившись к стене, и думал о том, что мне предстоит увидеть в ближайшее время. Я шел сюда за информацией, и дошел, и вот теперь напряженно ждал встречи с неведомым, прекрасно понимая, что лучше бы мне этой информацией никогда не владеть. В какую-то секунду холод приближающейся опасности коснулся моей спины, и я поежился.

Поскольку мы с вернувшейся на свое место Ракш сидели бок о бок, лицом к глухой стене, я предположил, что сейчас мне предстоит увидеть некую проекцию, переданную нам через систему зеркал. Однако я ошибся. Буквально через несколько минут в стене вдруг высветилось небольшое светлое пятно, означающее искусно скрытый глазок.

Ракш на мгновение приникла к нему, а потом, удовлетворенно хмыкнув, обернулась и дернула меня за рукав.

Нагнувшись, я обнаружил, что глазок выходит в соседнее помещение, причем за счет необъяснимой разницы в уровнях находится под самым потолком, приблизительно метрах в трех от пола. Раньше в соседней комнате, видимо, не было света, зато теперь в ней прямо перед моими глазами, свисая из красивого плафона, ярко горела большая лампа. В комнате не было обычной губчатой подстилки. Вместо нее посередине стоял роскошный, ручной работы стол, за которым спиной ко мне сидел одетый в несвежую майку плотный человек с незапоминающимися коричневыми волосами. Сверху я не видел лица посетителя, но было в его фигуре что-то смутно знакомое. Где-то я его уже встречал, только никак не мог вспомнить где.

Меня несколько удивило, что вместо слабого настенного светильника был включен яркий верхний свет. Такой свет дают перед жестким, требующим предельной ясности разговором. Похоже было, что человек за столом к такому разговору готов. Он сидел достаточно свободно, но в спине его угадывалось тщательно скрываемое напряжение. Кроме того, обе его ладони, лежащие на столе, были сжаты в кулаки. Я хотел было спросить у Ракш, кто он, но не успел.

Дверь отворилась, и вопрос мой застрял у меня в горле. На пороге, приятно улыбаясь, стоял вездесущий шеф полиции Аркарнак Чара. Этого человека я никак не ожидал увидеть здесь. Сказать честно, я вообще с радостью избежал бы любой встречи с ним, однако судьба распорядилась иначе…

– Счастья и удачи, – расслышал я далекий голос. Вероятно, звук проходил в наше убежище достаточно извилистым путем.

– Всем нам, – сидевший ко мне спиной приветственно махнул рукой.

Аркарнак Чара сел. Оба они с минуту молчали, и мне было видно, что рик Аркарнак испытующе разглядывает своего визави. На заседании Совета министр был в малиновом костюме, сегодня он выкрасил волосы желтым и выбрал голубой. Его собеседник на этом фоне выглядел просто бродягой.

– Ну хорошо, – сказал наконец Чара. – Я полагаю, все развивается по плану.

– Иначе и быть не могло, – отозвался мужчина в майке. – Его готовили наши лучшие специалисты.

– Мои тоже, – несмотря на бесстрастный голос Чары, я заметил мрачную молнию в его глазах.

– Впрочем, теперь их стало меньше, – продолжал мужчина в майке.

– Уехали в село? – иронично улыбаясь, спросил Чара.

Судя по всему, он вполне справился со своим драконом.

– Хуже, Они арестованы.

Улыбка медленно сползла с лица Чары.

– Кем?

– Полицией…

– Когда?

– Утром.

– Где?

– По месту жительства.

– Имена?

– Вот список. – Мужчина в майке протянул листок, который Чара внимательно просмотрел и сунул во внутренний карман.

– Я разберусь, – сказал он.

– Дерьмо в ноздре! – восхищенно пробормотала Ракш. – Когда же они успели договориться?

Я удивленно скосил на нее глаза, и тут до меня дошло. До этой минуты Чара не знал о случившемся. И тем не менее он не спросил, за что арестовали перечисленных в списке.

– Хорошо. – Мужчина в майке сделал кистью рубящий жест, означающий исчерпанность темы. – Но это еще не все. Мы продолжаем ждать, когда наши ряды пополнятся лучшими людьми государства.

Сказав это, он откинулся на спинку стула, пристально уставившись на Чару. И тут я наконец увидел его лицо. Увидел и поражение замер.

Это был тот самый оратор из парка, который полтора часа назад вдохновлял сидящих там на помостах чистильщиков. Ракш знала, куда меня вела. Здесь, в этой комнате, ставшей на время местом пересечения основных политических сил, творилась сейчас судьба страны.

Я вдруг почувствовал себя безумно усталым. То, что происходило внизу подо мной, несло в себе потенциал огромной разрушительной силы. Чтобы хоть немного взбодриться, я улыбнулся, но улыбка вышла невеселой. Чара, наверное, искренне считал, что, если возвращать всех заблудших овец в стадо, оно никогда не свалится с обрыва. Это была распространенная ошибка. Насколько я знал, ни одна цивилизация не избежала ее периодического воспроизводства

– Я полагаю, это пока преждевременно, – рассудительно произнес Чара. – Два потока могут оросить больше земель. Тем более что там, где руль держит уверенная рука, не следует лезть с советами к рулевому.

– Это справедливое замечание, – сказал чистильщик. – Мы думали об этом. Но, кроме рулевого, на судне должен быть впередсмотрящий.

Некоторое время Чара безмолвно глядел на чистильщика. Потом зашевелился и медленно встал

– Встреча была очень интересной, – заявил он. – Считаю, есть смысл встретиться снова. Возможно, к тому времени многое прояснится.

– Хочется надеяться, что судьба сбережет всех верных хранителей Восстановления, – высказал пожелание чистильщик.

Я уловил в его интонации наглую нотку, но Чара, похоже, не заметил ее. Во всяком случае, он не обиделся.

– Ну конечно, – улыбнувшись, согласился он. – Кто-то же должен поддерживать массовый энтузиазм.

– Хорошо. – Чистильщик ритуально взмахнул рукой. – Следующий раз – как обычно?

– Да. И максимум осторожности.

– Что-нибудь случилось? – Лицо чистильщика сделалось встревоженным, на щеках проступили синие пятна.

– Пока нет.

– Но есть информация?

В глазах Чары появилось странное выражение.

– Информация есть всегда, – бесстрастно сообщил он. – Но волноваться не стоит. Пока мы стоим на холме, мы следим за процессом.

Я почувствовал пальцы Ракш на предплечье и обернулся.

– Нам пора. – Ракш уже отворила дверь.

Я с сожалением глянул последний раз в глазок и, встав, двинулся за ней.

Увиденное мной было настолько значительным, что требовалось время, чтобы это осмыслить. Я почти не сомневался, что Чара, заинтересовавшись мной, поручил своим людям укатать и допросить Оклахому. Вполне возможно также, что двадцать погибших солдат – часть придуманной им же "страшилки", призванной сплотить народ перед лицом несчастий. Хуже – если эта утка была запущена с целью дискредитировать Принцепса. И совсем плохо, если в ее распространении участвовали "чистильщики".

Именно здесь начиналась для меня область загадочного. Хитросплетение интриг и поступков, как всегда, выражало отчаянную борьбу интересов разных влиятельных групп. Для тех, кто ее понимал, все было, наверное, очевидно. Беда в том, что я сроду не интересовался, прикладной политологией и экономикой. Поэтому распутать весь клубок мне было явно не под силу. Как никогда я чувствовал сейчас острую нужду в Амалазунте. Однако Амалазунта вот уже две недели охотилась где-то в районе Веги, и дотянуться до нее было невозможно.

– Мне показалось, тебе не нравится происходящее у скавра, – осторожно заметил я. – А что думают другие ветви?

– Мы редко расходимся в главном, – буркнула Ракш и, как мне показалось, ускорила шаг. Однако я не отставал.

– Я понимаю твой интерес, – говорил я, держа Ракш под руку и стараясь не наступить в темноте на край ее накидки. – Но ведь «чистильщики» быстро накапливают силу. Ты не боишься, что они возьмут власть? Смотри, Ракш, мало никому не покажется.

То, что я услышал в ответ, буквально сразило меня.

– Это полезно для Восстановления, – убежденно сказала Ракш. И, подумав, добавила: – Мне нравятся люди, которые знают, чего хотят.

Я прощался с ней в атрии. Мы долго стояли в обнимку, слушая, как свистит между колонн ветер, покалывающий наши щиколотки влажным песком.

– Я бы хотела увидеть тебя еще много раз, – сказала Ракш отстранившись.

Когда-то это была очень веская формула, означающая предложение стать постоянным партнером и даже отцом детей. В последнее время она утратила свой обязательный смысл, но все равно при ее употреблении подразумевалось нечто большее, чем переплетение двух тел.

Я не ожидал этого и немного замешкался, подбирая слова. Вспыхнув, Ракш резко высвободилась из моих объятий. Я понял, что еще секунда – и она уйдет, причем уйдет навсегда. И тем не менее я молчал. Молчал вопреки здравому смыслу, своим желаниям и сгущающемуся раздражению Ракш. Молчал, ужасаясь собственному молчанию, и отвратительное чувство вины заполняло мне грудь. Что я мог предложить ей сегодня? Неврастению, меланхолию и суицидный синдром? Еще год назад ей было бы безумно интересно со мной. В то время я верил в свою удачу, и мне очень нравился вкус опасности. Если бы мне пришлось тогда осесть на Керсте, мы составили бы отличный тандем. По крайней мере на пару лет.

– Зачем я тебе? – сказал я устало. – Посмотри, я кончился. Старого Теры нет, осталась одна оболочка. Этот осколок меня доконал.

– Прекрати. – Ракш сделала шаг вперед и, совсем по-земному взяв за плечи, пристально посмотрела мне в глаза. – Ты – настоящий. Я знаю мужчин. Ты – камень. Что бы ты там про себя ни говорил, я хочу, чтоб эта встреча была не последней Не отвечай мне сейчас, – добавила она торопливо, – уходи, куда тебе надо. Но когда бы ты ни вернулся, я вспомню свои слова.

Расстроенный, я возвращался в гостиницу, не понимая, зачем я, собственно, туда иду. Только что передо мной открылась дверь, за которой светило солнце, звенел смех и архангелы с золотыми трубами возвещали вечную юность для всех, кто переступил порог. Мир этот был близок, но, чтобы попасть туда, я должен был убежать от самого себя. А от самого себя никто еще никогда не убегал.

Стараясь собраться с мыслями, я присел на берегу маленького пруда посреди парка, с тихой грустью глядя на скользящих по воде бегунов. Время близилось к вечеру, но туман еще не лег, и в теплом, наполненном влажными полутонами воздухе все окружавшее меня выглядело особенно трогательным, полным невысказанных желаний и несбывшихся надежд.

Мне вдруг отчаянно захотелось хереса. Здесь, на берегу пруда, следовало пить именно херес, с его сильным и вяжущим вкусом, заставляющим вспомнить о пройденных дорогах и обжигавших когда-то страстях. Мне подумалось, что я должен быть благодарен воспоминаниям, пусть даже горьким, но так или иначе связывающим меня с миром живых. В настоящем у меня не было ничего: ни веры, ни долга, ни желания уцелеть. Я снова тонул, не понимая, за что еще можно уцепиться. Сначала я думал, меня спасет дело, но я ошибся. Теперь выяснилось, что я не нуждаюсь и в любви. Черная волна отчаяния снова накатила на меня, и я согнулся, зажмурив от сумасшедшей тоски глаза, судорожно поднеся ладони к лицу.

Потом меня немного отпустило, и я устыдился своей слабости.

– Подбери губы, – сказал я себе. – Что это ты раскис? Через пару часов ты должен быть у Таш. Вспомни, ты еще утром безумно хотел ее. Держись! Поддай в шлем кислорода! Возьми себя в руки, патруль, – бывало и хуже.

Продолжая склеивать себя из кусочков, я медленно добрел до гостиницы. Еще в холле я услышал громкие голоса и шум возни, доносившиеся из спальни Оклахомы. Дверь в спальню была, как всегда, открыта, и, проходя мимо, я увидел на кровати нечто, напоминающее скульптурную композицию. Оклахома и невысокая стройная брюнетка с разноцветными лентами на ногах, радостно хохоча, поддерживали с боков еще одну девушку, стоящую между ними на голове. Четвертый участник группы, поднявшись на цыпочки, безуспешно пытался задвинуть член в неудобно расположенное влагалище. Заметив меня, брюнетка кокетливо изогнула спину, выпятив зад с вытатуированной на нем мордой лоя – эмблемой школы, где она училась.

Я чувствовал, что, если наш вечер с Таш начнется с этого зрелища, все будет безнадежно испорчено. Однако как хозяин гостиницы я не имел права им мешать. Единственное, что мне оставалось, так это надеяться, что через пару часов они либо устанут и заснут, либо выметутся куда-нибудь на поиски новых приключений.

"Интересно было бы узнать, – думал я, идя по коридору к своему кабинету, – что вообще рассказал Оклахома людям Чары? Главного он, конечно, из-за блока сказать не мог. Но мелочи, как та, например, что я ни с кем не сплю, он уж, наверное, обсосал вволю".

Проходя мимо Зеленого будуара, я не выдержал и открыл дверь. Клоуна на кровати уже не было, как не было и грязных простыней. Наверное, очнувшись, он почувствовал себя лучше и смог уйти, а грязные простыни утащили уборщики. Я мысленно пожелал ему удачи и, не торопясь, отправился к себе.

Мое донесение Давантари все еще ждало своего часа в компьютере. До того как уйти к Таш, я должен был дополнить его новой информацией. Когда я садился за пульт, меня переполняло горделивое желание побыстрее сообщить в констабуларий о раскрытой интриге. Однако, закончив описание встречи Чары с чистильщиком, я вдруг осознал, что сегодняшние мои дела точно соответствуют статье о вмешательстве в дела неприсоединенной планеты.

Сговор между государственным деятелем и одним из лидеров странной организации, напоминающей то ли политическую партию, то ли монашеский орден, не относился к проблемам ойкумены. Конечно, им было что скрывать, но меня это не должно было касаться. Пока я не доказал связь хотя бы одного из них с роем, я не имел права противодействовать их планам.

Я сидел в кресле, пытаясь осмыслить ситуацию, но мысли мои не двигались, зависнув, словно маломощные баржи в плотной атмосфере гиганта. Единственное, что я ощущал, – это разочарование по поводу того, что дело, которое я считал минутным, вдруг выросло в крупное препятствие на пути к встрече с Таш. Чтобы встряхнуться и призвать себя к порядку, я просто нагнулся набок и вывалился из кресла, а потом, поднявшись с четверенек, стал бесцельно бродить по комнате.

"Что с того, что они начали первыми? – сказал я себе. – Ты сам спровоцировал их. Твои возможности неизвестны, уже поэтому ты опасен. Пусть Чара пытался растрясти Оклахому. Он в своем праве, на своей планете и в нынешней должности просто обязан проявлять к тебе интерес. А ты, между прочим, здесь гость, и гость незваный. Единственное, что ты сейчас можешь, это собирать информацию. А вот действовать ты не имеешь права. Иначе попадешь под суд".

Рассуждая так, я уже точно знал, что отсидеться мне все равно не удастся. Еще утром я сделал свой выбор и стал тем самым на индивидуальную тропу войны. Поступить иначе я просто не мог. Я всегда ненавидел фанатиков, даже таких, которые фанатично служили науке. За свою жизнь я повидал их немало и успел убедиться, что фанатики способны ради Достижения своих целей на любые, самые решительные действия. А совершая решительные действия, трудно избегать жестокости и рисковать только своей головой. Земная мораль многое прощала фанатикам в случае их победы. Но для меня фанатики однозначно олицетворяли зло.

Я вдруг вспомнил прерывающийся голос клоуна, испачканные в крови простыни, неприветливые лица чистильщиков на поляне и содрогнулся, ощутив, как растекается по телу липкая смесь брезгливости и страха. Холод, выстудивший мне спину, очень напоминал чувство, охватывающее сидящего на земле человека при виде тарантула. Подчиняясь безотчетному импульсу, я протянул руку и безвозвратно уничтожил только что написанный текст. Я сознавал всю меру своей ответственности, но даже не думал о возможном наказании. В конце концов последние три года, с тех самых пор, как получил право, занимать капитанскую подвеску, я только и знал, что подставлял плечи. Гораздо больше меня беспокоило другое. Недостаточно глубоко проникнув в ситуацию, я мог по недомыслию искорежить судьбу целой страны.

Поставив передачу на автомат, я решил уже было идти к Таш, но вдруг вспомнил, что больше недели не занимался волосами. У жителей Керста они росли только на голове, и землянам приходилось регулярно втирать по всему телу депилятор. Именно поэтому я убрал из душа большое зеркало. Без волос я напоминал себе лягушку, а больше всего меня раздражал безволосый пах.

Я стоял под стационарным феном, когда раздался сигнал алярма. Это означало, что в гостиницу вошел кто-то незнакомый. Распахнув дверь в комнату с контроллером, я увидел высветившийся на мониторе холл, посреди которого топтались маленький мальчик и невыразительная на вид женщина средних лет.

Женщина была настолько некрасива, что просто не могла иметь никакого отношения к Оклахоме. Не досохнув, я занулил фен и бросился, затягивая на ходу пояс, к выходу.

– Серьезный рик, – похоже было, что она получила неплохое образование, – конечно же, вносит свой труд в Восстановление?

– И немалый, – вежливо согласился я.

– Мы, пять семей тех, кто погиб на войне, решили восстановить разрушенную деревню Саши.

– Это благородный замысел.

Я все еще не понимал, чего она хочет. Ясно было только, что не денег. На Керсте пока что никто не просил подаяния.

– Поля вокруг деревни раньше обрабатывали семнадцать взрослых людей.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Нас же всего шестеро, и у нас нет ни одного мужчины.

– А… – До меня наконец начало доходить. – Вам нужен мужчина.

– Да, серьезный рик. И мы предлагаем нашему мужчине две трети денег из того, что останется после покупки еды и одежды. А кроме того, все то, что мы сможем сделать для него бесплатно.

"Удивительно лестное предложение, – саркастично подумал я. – Особенно если все остальные так же хороши, как ты".

– Не могу, – сказал я вслух, сразу обозначая свою позицию, чтобы не быть неверно истолкованным. – Дело в том, что я – член Административного совета и не могу надолго уезжать из города.

– Тогда, – она вдруг отвлеклась от основной темы, – может быть, я смогу оставить здесь на время моего ребенка?

Я ошеломленно уставился на нее.

Оставить своего ребенка!

Я так растерялся, что даже не сразу нашел ответ.

– Это большое доверие, – сказал я вежливо. – Но только как же я возьму мальчика, если меня порой сутками не бывает дома?

Я вдруг подумал, что она выполняет задание Чары или роя, но тут же отбросил эту мысль. При отсутствии радиосвязи трехлетний мальчик вряд ли мог собрать и передать серьезную информацию о гостинице.

– А между тем, – продолжала женщина, – наступает сухой сезон. Нам надо торопиться.

Я почувствовал, как мое лицо привычно складывается в выражение сочувствия и желания участвовать в решении ее проблем.

– Не исключено, что я встречу подходящего человека, – предположил я. – И если бы у меня был адрес, куда его направить…

Женщина с сомнением покачала головой, но тем не менее выудила из шорт маленький грязноватый листок и стала писать,

– Может ли так быть, – спросила она, не отрываясь от бумажки, – что член Административного совета живет не в правительственном квартале?

– Может, – убежденно сказал я. – У каждого свой дракон.

Видимо, этот ответ показался женщине удовлетворительным.

– Хорошо, – сказала она, протягивая мне бумажку. – Вот адрес. И еще просьба: пусть Принцепс узнает, что мы с ним заодно. Думаю, сейчас ему нужна поддержка.

– Все, как один, – в село! – неожиданно для самого себя высказался я.

Но женщина не услыхала иронии.

– Именно так! – с воодушевлением подхватила она. – Мы восстановим разрушенное. На это у нас хватит сил!

Ее энтузиазм был совершенно неподдельным, и я почувствовал себя пристыженным. Чтобы избавиться от этого чувства, я распустил кошелек и, вытащив оттуда горсть крупных жетонов, сунул ей в руку.

Мы вместе вышли на улицу. Здесь, неподалеку от Разделителя, реже слышалось карканье бородатых лошадей, сиренки перевозок, свист и шипение разных паровых механизмов и бессмысленная ругань тех, кто эти механизмы обслуживал. Днем я считал людское столпотворение несомненным преимуществом центральных районов. Но к вечеру задерживающихся здесь охватывало странное ощущение абсолютной заброшенности этих кварталов.

Распрощавшись с женщиной, я пересек Разделитель и вскоре очутился возле Желтого дворца. В вечерних сумерках он выглядел очень внушительно, хотя на самом деле это было одно из самых невесомых зданий, которые я встречал на Керсте. Высота, явно превышающая ширину, дивные стрельчатые арки над ажурными воротами, вытянутые вверх шатры над тонкими капиллярами наружных лифтов заставляли дворец буквально парить над землей.

Выйдя на дворцовую площадь, я почувствовал, как снова заныло с утра не напоминавшее о себе сердце, и замедлил шаг. На какое-то мгновение мне почудилось, что я смотрю на себя со стороны, оценивая холодным отстраненным видением уходящей в информационный континуум биоплазмы жалкие ухищрения привыкшего обманываться тела. Я знал, зачем я понадобился Таш, и хорошо понимал, что после нашей встречи меня не ждет ничего, кроме нового разочарования. Женщиной, которая сама бросает кости, невозможно обладать – ей можно только служить. Словно наяву я увидел наглые прозрачные глаза Таш, похожие на глаза дорогой твари из какого-нибудь элитного ареала, и ясно осознал, что проснусь еще более опустошенным, чем сейчас, а может быть, и свалившимся на самое дно своей депрессии.

"На этой глубине тебя раздавит, – сказал я себе. – И к сожалению, не до смерти, а только до сумасшествия. Лучше побереги себя, остановись, пока не поздно! Кому ты, спрашивается, кроме себя самого, нужен?"

Однако ноги, не слушаясь, несли меня вперед, навстречу бездонным глазам Таш. Я хотел эту женщину, она была нужна мне как воздух. Меня тянули к ней не высшие соображения, а внутренний голос – тот самый инстинкт, который заставляет собаку безошибочно выбирать необходимую ей в качестве лекарства траву.

"Плевать! – думал я, поднимаясь по ступеням дворца. – Зачем мне такая жизнь? Все равно сдохну. А так – хоть ночь с Клеопатрой…"

На этот раз охранник у входа не отодвинулся в сторону, когда я назвал себя, а, отжав меня повелительно-брезгливым жестом к стене, двинул вперед рычажок звонка. Я приготовился к тому, что сейчас из караульной появится Кора, но вместо него оттуда вывалился всклокоченный малый в развязанном мундире. Выслушав охранника, малый всмотрелся в меня долгим, пристальным взглядом, а потом, очевидно узнав позавчерашнего спасителя, радостно осклабился и призывно махнул рукой.

Я подумал, что, если «волчата» побежденных кланов решат, просочившись в город, взять дворец штурмом, им на это понадобится от силы треть периода. Во всяком случае, гвардейцы из наших мобильных сил справились бы с этим за пятнадцать минут. Мои опасения подтвердила подрагивающая караулка. Проходя мимо, я услышал доносящиеся оттуда женский писк, шум возни и пыхтение. Вероятно, такие же точно звуки время от времени доносились из каждого кабинета этого дворца. Не исключая, к сожалению, и кабинет Принцепса.

Подходя к дверям приемной Принцепса, я вдруг почувствовал, что не могу собраться, и остановился у мраморного барьера, ограждающего колодец внутреннего двора.

"Постыдись! – сказал я себе, пытаясь освободиться от охватившего меня напряжения. – Ты слишком боишься, что все может сорваться, и это плохо. Излишняя заинтересованность вредит делу. Хватит рефлексировать! Иди и действуй. И плевать, если она почему-то передумала. Все равно она не сможет заменить тебе Марту. Ты же знаешь, что все это на раз".

Когда я вошел, Таш как раз задвигала дверь кабинета Принцепса. Сначала я увидел ее со спины – короткая гривка пепельно-серебристых волос над крылышками лопаток, топорщащихся в глубоком вырезе тонкого платья из шелковистого кнори. Это было очень красиво, и я почувствовал, как горячая рука начинает медленно сжимать мне трахею.

– Привет! – весело сказал я с порога и двинулся вперед, собираясь подойти к ней вплотную. Но в это время Таш обернулась, и я замер, словно налетел на невидимое защитное поле.

Сегодня Таш выглядела не просто восхитительной женщиной, которой хочется говорить любезности. Она ослепляла, как лик бога, выжигавший глаза. Плотно облегающее ее черное платье было перетянуто в талии чешуйчатым гонтиловым ремешком, подчеркивающим змеиную стройность фигуры. Повиснув на узких бретельках, не дающих ему соскользнуть с груди, оно спускалось чуть ниже колен. Отделанный понизу длинной бахромой подол платья открывал взгляду безупречные лодыжки, перетянутые серебристыми, в тон волосам, лентами. И над всем этим светилось тонкое, филигранно вырезанное лицо с огромными янтарными глазами. Я почувствовал, как мучительная судорога неконтролируемой эрекции стягивает мне бедра, и стиснул зубы. Я понимал, что должен беречь сердце от потрясений, но колдовской взгляд Таш опьянял меня, расслабляя волю, парализуя мышцы, подавляя разум. Я никого не хотел так, даже Авичадо, балерину из Акапулько, с которой после операции на Силвер-Ю провел в постели пять дней без перерыва. Чтобы овладеть собой, я холодно подумал, что Таш наряжалась сегодня скорее всего не из-за меня, и постарался представить ее на коленях у Принцепса.

– Здравствуй! – стараясь казаться спокойным, я сделал приветственный жест. – Как твой дракон? Мы договаривались, что я загляну вечером.

– Я готова, – просто сказала Таш. – Но сначала зайди к Принцепсу. Он просил, когда ты придешь.

– А откуда он знает, что я приду? – удивился я.

– Я сказала.

– Ты?! – я не смог скрыть изумления.

– Да, а что? – Таш недоуменно пожала плечами. – Он еще просил меня после всего рассказать о тебе. Ты ему, видно, очень нужен.

Я взял себя в руки.

– Ну раз я ему нужен, – сказал я, отодвигая дверь кабинета, – то вот он я…

Принцепс что-то писал, сидя за столом. Когда я вошел, он приветственно мотнул головой, не отрывая глаз от карточки.

– Счастья и удачи! – вежливо произнес я.

– Всем нам, – отозвался Принцепс, продолжая писать.

Я отошел к окну, откуда открывался вид на город. Уже темнело, и сползшие с гор облака висели совсем низко, но я хорошо видел широкую полосу Разделителя и красиво освещенную часть Административного центра. Стоя между двумя вазами с пряным вертуми, я смотрел на последних служащих, торопящихся поскорее окунуться в уютное тепло маленьких семейных проблем, и думал о том, что здесь, в этом маленьком городе у черта на рогах, мне, видимо, и придется в недалеком будущем сложить свои изломанные косточки. Это была моя последняя гавань. И даже не гавань, а так – старый, заброшенный док, болтающийся в тени безатмосферного спутника. Док, в котором десятилетиями висят списанные и забытые корабли. Я стал здесь на вечную стоянку. Теперь мне предстояло его полюбить.

К действительности меня вернул голос Принцепса. Он сидел, зажав между пальцами обернутую салфеткой палочку чернильного дерева, и смотрел на меня сквозь уставляющие стол статуэтки в ожидании ответа.

– Прошу прощения, – сказал я. – Здесь так красиво…

– Между Навью и Явью призрачная граница, – иронично заметил Принцепс.

– Но грезить наяву умеет не каждый, – ответил я строкой из обращения к оракулу.

– Стоит ли расстраиваться, – сказал Принцепс. – Натертые уши любому помогут в его путешествии.

Я едва сумел удержать готовое исказиться лицо. Даже если за мной следили, я не совершил ничего противозаконного, посетив втиральню.

– Драконы живут в разных пещерах, – философски заметил я, выдавливая вежливую улыбку. – Сейчас не время грезить, у нас хватает работы.

– Да, – сказал Принцепс. – Именно так! Именно так… – повторил он задумчиво, барабаня пальцами по столешнице. Потом он повернулся ко мне. – Но не все получается, – сказал он со вздохом и, резко отодвинув кресло, так, что оно стукнулось о шар с драконом, вылез из-за стола. – …естественно, возросла рождаемость, – говорил он, прохаживаясь по кабинету между скульптурами и тотемами и резко жестикулируя правой рукой. – Тогда мы увеличили производство стимуляторов для зерновых. Но тут же попер сорняк, чего не было при опытной проработке. Теперь люди едут в село. Хорошо хоть большинство понимает проблемы государства. После войны многие изменились. Теперь никого не приходится подгонять или просить. Народ полон энтузиазма, все хотят строить. То, что делалось раньше за год, теперь делается за три месяца. Но в городе из-за оттока в деревню останавливаются производства. Пока, правда, вспомогательные.

Другой случай. В Лайлесской зоне контроля наладили выпуск кормовых водорослей. Их хорошо усваивают оминоты. Естественно, немного попало в реки. Период дождей был очень жарким. Началось затинивание всего бассейна Нарсеко. В результате там резко сократилось количество рыбы. Стоячая вода теплее, поэтому возросло испарение, реки стали мелеть. Реки мелеют – сокращается производство электроэнергии. Мы призвали людей на очистку рек. Население охотно откликнулось на призыв. Работали так, что туман кипел. Но переработка не справилась с объемами вытащенных водорослей. Гниющие водоросли стали источниками болезней. У оминотов началась эпидемия серекса. Поголовье сократилось на треть.

И это только в Лайлесе. Но то же самое происходит по всей стране. Все сыплется на глазах. Бюджет давно схлопнулся, а в перспективе полный крах. И главное, заранее ничего нельзя предугадать. Специалисты прорабатывают, Совет обсуждает – все в порядке. Начинаем делать – в результате только хуже. Что это? Как? Почему?

– А что, если обратиться к оракулу? – спросил я на ощупь ища нужные слова, обозначающие сочувствие.

Споткнувшись на полуфразе, Принцепс остановился и задумчиво посмотрел на меня долгим застывшим взглядом.

Это было достаточно неожиданно, поэтому я стушевался и успел даже пожалеть, что задал этот вопрос. Однако ничего не случилось. Глаза Принцепса снова вернулись на место, и, тяжело вздохнув, он сел обратно за стол.

– Я обращался, – сказал он. – Позавчера в Хармонге. Перед самым отъездом. Оракул не ответил.

На какое-то мгновение мне стало жаль этого болезненно полного и слегка лысоватого человека, явно страдающего гипертонией и астмой. Он, несомненно, хотел добра своей стране и искренне недоумевал, почему рушатся самые лучшие замыслы и идут прахом тщательно выверенные дела. Наверное, раньше он был неплохим интендантом и своевременно снабжал войска обувью и одеждой. Но чтобы предвидеть возможные последствия решений, искусно навязываемых ему и Совету яйцеголовыми подонками с другой планеты, ему надо было не только знать не разработанную пока еще здесь макроэкономику, но и иметь возможность действовать не спеша.

Ребята из роя хорошо рассчитали последовательность действий. Наверняка самым трудным оказалось спровоцировать одно-два первых неверных решения. Зато дальше им оставалось лишь подправлять то, что происходило как бы само собой. Я не знал, что послужило толчком к развитию событий, поскольку прилетел позже, да и, прилетев, не очень интересовался происходящим. Возможно, это было увеличение производства зерновых стимуляторов, а может быть, все началось гораздо раньше. Не суть важно. Главное заключалась в том, что для исправления положения нужно было каждый раз принимать срочные меры, а, будучи принятыми, эти меры, в свою очередь, вызывали еще большее ухудшение положения.

Прикрыв на секунду веки, я словно наяву увидел полукруглый тинг-зал базы пиратов, увешанные боевыми трофеями промежутки стен между экранами и нагло разбросанные по всему свободному пространству кресла с мини-барами, в которых сидели, бесстрастно взирая на спикера у демонстрационной панели, люди в черно-белой униформе – такой же, какая была на экипаже "Горностая".

Я не знал еще, какая здешняя руда или минерал понадобились рою. Стыдно признаться, но меня до сих пор абсолютно не интересовало, чем богат Керст. В гостиничном компьютере хранилась вся или почти вся информация о планете, но помнил я только то, что здесь нет ни нефти, ни газа, ни каменного угля, а страна развивается в основном благодаря мощным ГЭС. Конечно, рой могли привлечь залежи, пока еще неизвестные местным геологам. Их ничего не стоило определить с достаточно удаленной орбиты. Однако скорее всего целью пиратов были давно разрабатываемые месторождения. Единственное, что я знал точно, – запасы были достаточно велики. В противном случае игра просто не стоила свеч. Однако она велась, и велась чрезвычайно активно.

Я почувствовал, как меня охватывает ярость. Это была не обычная бьющая в голову ярость, от которой плотно сжимаются губы и щурятся глаза. После всего случившегося со мной я, кажется, навсегда утратил способность впадать в аффект и слепнуть от гнева. Конечно, нельзя сказать, что я стал за последние месяцы убежденным непротивленцем. Я ненавидел бандитов намного сильнее, чем мог позволить себе человек в моем положении. Но ненависть моя теперь была холодной и расчетливой. Пепел любви и прах товарищей стучали в мое сердце, требуя возмездия.

"Только бы хватило сил, – думал я. – За этими людьми много зла. Теперь их очередь, и я готов на все, лишь бы их уничтожить. Но одной только готовности мало. Грош цена моей готовности, если я не сумею дотянуться до роя. Двигатели не должны рвануть раньше, чем визор возьмет цель. Надо действовать, пока плазма еще в фокусе".

Мое сердце вот уже несколько часов не напоминало о себе, но это ничего не значило. После кибердоктора всегда наступало временное затишье, которое обычно кончалось новым приступом. Судя по всему, очередной следовало ждать завтра, ближе к рассвету.

"И все-таки надо лететь, – сказал я себе. – Ночью, после того, как уйдет Таш. Стоит проверить камеры и ретрансляторы. За эти сутки много чего могло произойти".

Я не верил, что у роя не было своего человека в правительстве. Вряд ли о, ни смогли бы реализовать такой масштабный замысел без достаточно мощной руки. Другое дело, что эта рука могла и не понимать, что творит. Чтобы распутать этот клубок, мне надо было понять, с кем из правительства соотносятся бандиты или их эмиссары. К счастью, теперь все передвижение по ведущим из Драного Угла в город дорогам тщательно фиксировалось.

– Наша задача, – заявил Принцепс, усаживаясь поудобнее, – определить, что в ближайшее время грозит Керсту.

Я понимающе склонил голову. Принцепс с каждым днем все больше терял уверенность в себе. Сейчас он отчаянно хотел убедиться, что все происходящее не катастрофично. Для пользы дела я должен был поддержать его в этом, сняв гасящие активность страхи. Но именно сегодня я странным образом не хотел лгать. Думаю, что я не солгал бы сейчас даже ради собственного спасения.

Конечно, нужнее всего Принцепсу был конкретный профессиональный совет, но я не мог дать такого совета. Вся экономика, которой учат работников патруля, сводится к меновой торговле с туземцами при первой попытке установления контакта. А здесь требовался опыт зонального Гроссмейстера. Не мог я также сказать Принцепсу, что через несколько дней начнется операция, которая устранит разрушающий экономику Керста фактор. Если бы такая утечка вскрылась, остаток своих дней я провел бы на изолированной планете.

Однако у меня в запасе оставались психологические способы воздействия. Давным-давно, еще в школе, нас учили семантическому кодированию. Правда, мне никогда не приходилось прибегать к нему, и потому многое забылось. Я не очень хорошо помнил, как вытаскиваются ключевые слова, фиксируется внушение и ставится завеса. Но я был уверен, что стоит начать, как все процедуры тут же всплывут в памяти. Поэтому, отбросив сомнения, я заговорил для разгона о надуманных страхах, а потом, обогнув стол, подошел к Принцепсу вплотную и, глядя прямо в глаза, мягко пожал его локоть со словами: "Все будет хорошо". Повесив таким образом якорь, я вернулся на свое место перед столом и, уставившись Принцепсу в переносицу, стал ожидать ответной речи.

– У нас замечательные люди! – начал было Принцепс, но потом, облизав губы, остановился. Теперь он смотрел на меня, словно ораторствуя с помоста в одном из окружных центров, куда он так любил ездить. – Я верю, что мы сможем преодолеть все препятствия! Никто не щадит себя, даже женщины. Чистильщики Находят энтузиастов в самых разных местах. Мы должны им помочь. Может быть, следует написать на бумаге большими буквами некоторые обращения Административного совета и повесить там, где все их будут видеть.

– Лучше на материи, – сказал я, чувствуя, как меня захлестывает отчаяние.

Земля уже прошла через это. Если прогрессивные нововведения заведут страну в тупик, виновными окажутся, как всегда, те, кто плохо прочитал призывы.

– А? Что? – спросил Принцепс, отвлекаясь от темы и вскидывая взгляд. – Ах да… – Глаза его остекленели, и я понял, что аудиенция закончена.

– Счастья и удачи. – Я встал.

– Сегодня ты с Таш.

Принцепс, судя по интонации, не спрашивал, а утверждал. Поэтому я мог без ущерба для наших отношений уклониться от ответа.

– А когда же?.. – Однако, не закончив фразу, он передумал и, осекшись, совсем по-земному махнул рукой. – Послезавтра Совет, – сказал он, подводя окончательную черту. – Надеюсь, увидимся.

Таш бросала шарик, лениво поглядывая в окно.

– Ну что, пообщался? – Она говорила в характерной для нее манере, и я поймал себя на том, что волнуюсь. Безразлично-скучающее выражение лица Таш слегка обескуражило меня, заставив усомниться, что она вообще помнит о наших планах.

– Извини, – сказал я. – Пришлось слушать. Как мы поступим? Ты должна ждать, пока он закончит работу?

– Нет. – Таш встала и, открыв сегмент стола, бросила туда шарик. – Я ведь предупредила его, что уйду с тобой. Теперь я свободна.

Стоя ко мне спиной, она копалась в приставной тумбе. Забыв обо всем, я смотрел на обтянутую тонким кнори узкую спину, на подрагивающие в такт движениям хрупкие ягодицы и чувствовал, как давно забытая нежность сводит мне скулы.

"Остановись! – сказал я себе. – Ты просто ошалел от одиночества. Тебе, кажется, захотелось тепла. Неужели ты не наелся? Пойди ополоснись! Кто тебе даст его, это тепло?!" Чтобы скрыть душевное смятение, я отвернулся к окну. Туман уже лег на город, но дождя пока еще не было. Поскольку сегодня облака пришли не с моря, я надеялся, что мы успеем добраться до гостиницы относительно сухими.

Снова, как всегда туманным вечером, я почувствовал мелкий озноб и стиснул ладони. Плохо мне было, несмотря ни на что – плохо. Я стал порченым, неизлечимо больным. Там, за спиной, меня ждала лучшая в мире девушка, но даже это не спасало меня. Я чувствовал себя так, словно внутри у меня все было источено невидимым душевным точильщиком. Целой осталась, как у сгнившего дерева, только внешняя оболочка – ломкая кора, готовая треснуть при малейшем порыве ветра. Хуже всего было то, что я так и не смог понять, за какой грех жестокий Бог заставил меня столь ужасно платить.

– Ну, я готова, – объявила Таш, и, обернувшись, я увидел, что она уже стоит возле двери с накидкой в руке.

– Да, – сказал я. – Конечно. Идем же быстрее Я не могу больше думать о тебе в будущем времени.

Мы прошли административный квартал и через Синие ворота вышли к Разделителю. Здесь было еще достаточно оживленно, туман насквозь просвечивался фонарями, и было видно, что у харчевен, забегаловок и сиделок, откуда доносилась бодрая музыка, толпится народ. Раньше, в эпоху танцующих шествий и карнавалов, в сиделках играли иные мелодии, и выпивающие в харчевнях мужчины говорили о другом. Я купил Таш сладкий кайти, и, взявшись за руки, мы не спеша побрели вдоль Разделителя в мою сторону.

Я вдруг вспомнил, как совсем недавно, может быть, год или полтора назад, я так же точно бродил с Мартой по верхнему уровню ночного Бомбея. Вероятно, Марта устала, она всегда быстро уставала от шумных сборищ и людных улиц. Но, несмотря на это, она все-таки продолжала идти, и только злое и напряженное выражение ее лица показывало, насколько ей здесь противно. От вспышек вывесок и реклам лицо ее постоянно меняло цвет, но я хорошо видел брезгливую складку в уголках ее губ, которая возникала каждый раз, когда я порывался затащить ее в одно из многочисленных заведений выпить рюмочку дешевого местного виски. Скорее всего я нарушал, с точки зрения Марты, какие-то приличия, но Бомбей вокруг так шумел и искрился огнями, что больше всего на свете хотелось либо выпить, либо взлететь. Я понимал, что сейчас, когда я иду рядом с Таш, воспоминаниям о Марте вообще не должно быть места. Своим присутствием Марта нарушила и даже в какой-то степени оскверняла радостное ожидание, наполнявшее меня с тех пор, как мы вышли за ворота дворца. Но прожитая жизнь, как ни прячься, оставалась прожитой жизнью. И русые косички Марты сидели во мне глубже, чем все иные страхи и комплексы.

– Давай на минутку поднимемся в забегаловку, – вдруг тихо сказала Таш. – Мне почему-то захотелось скруша.

Я кивнул головой, стараясь не выказать удивления. Ценившие предельную остроту ощущений жители Керста никогда не пили скруш и не втирали айю перед тем, как отправиться в постель. Но Таш, насколько я успел понять, сильно отличалась от большинства окружающих женщин. Скорее всего именно эту оригинальность и связанную с ней загадочность и не могли забыть ее многочисленные партнеры.

Забегаловки поблизости не оказалось, и мы направились к ближайшей харчевне, у входа в которую горланила толпа бурно обсуждавших что-то мужчин. Пока я шел, до меня долетали только случайные обрывки фраз.

– И действовать решительнее, пока нас всех не разметало…

– Они находились выше нас, но в тот день, к счастью, ползло с моря…

– Я бы стрелял тут же, невзирая на обстоятельства…

– Драконы тоже могут летать стаей…

Войдя внутрь, я увидел, что харчевню мы выбрали неудачно. Судя по наголовным повязкам и выставленным штандартам, здесь собрались по какому-то поводу ветераны одного из пехотно-артиллерийских соединений. Все они были хорошо знакомы между собой, приняли уже достаточно скруша, и случайным людям здесь становилось неуютно. Кроме того, большое музыкальное яйцо, свисающее на цепях в центре зала, играло марш, а я терпеть не мог марши.

– Ты как? – спросил я. – Хочешь уйти?

– Зачем? – Таш изумленно воззрилась на меня. – Здесь интересно.

– Как скажешь.

Я протолкался, ведя ее за руку, к стойке, облокотившись на которую мы стали смотреть, как хозяйка разливает по стоящим на подносе глиняным чашечкам пряно пахнущий скруш.

Крепкая рука, протянувшаяся за подносом, вдруг замерла и, сняв с подноса две чашечки, поставила их перед нами.

– Наша цели – сильный и процветающий Керст! – провозгласил за моей спиной уверенный в себе баритон.

Я обернулся. Плотный мужчина в ярко-красной разлетайке выжидательно смотрел на нас, слегка покачиваясь. На наголовной повязке у него был вышит сакральный знак "пиндус", означающий преданность. Я медленно взял чашку и выпил скруш, чувствуя себя примерно так же, как чувствует себя неизлечимо больной на чужой свадьбе.

– Тебе не нравится этот призыв? – спросил мужчина, и в голосе его я услышал угрозу.

– Мне нравится этот призыв, – ответил я сдержанно.

– Тогда почему ты не радуешься вместе с нами?

– Послушай, – сказал я, – у каждого человека могут быть свои проблемы. Я ведь не должен тебе их докладывать?

– Когда речь идет о процветании страны, – убежденно заявил мужчина, – личные проблемы от ходят на второй план.

– Служа отечеству, все должны быть счастливы, – иронично сказал я и тут же пожалел об этом.

Если бы ему вздумалось затеять со мной драку, я не смог бы ответить, а позориться в присутствии Таш мне не хотелось. С другой стороны, меня всегда безумно раздражала уверенность человека в том, что он владеет истиной.

– Вот, – одобрительно заявил мужчина, и я понял, что он не заметил иронии. – Теперь ты наконец говоришь, как надо. Мы все должны работать на благо нашей родины. И каждый должен быть готов, когда потребуется, подчинить свои интересы служению обществу.

Возможно, это было моей ошибкой, но я не выдержал…

– Мне что-то не нравится слово "должен", – заметил я. – Обычно я аккуратно плачу свои долги и хочу сообщить тебе, что сегодня я никому ничего не должен.

Мне показалось, что я перехватил изумленный взгляд Таш, но поручиться за это не мог. Внимание мое было приковано к руке мужчины, непроизвольно дернувшейся к бедру, где обычно носили пистолет.

Однако он быстро справился с собой.

– Жаль, что сейчас у нас праздник, – медленно сказал он. – Ты пачкаешь землю.

Это был вызов, причем такой, на который следовало отвечать ударом. И я отлично понимал, что удар этот катастрофическим образом перечеркнет сегодняшний вечер с Таш, а может быть, и вообще всю мою жизнь. Внутри у меня все дрожало, и сердце колотилось так, словно пыталось проломиться сквозь грудную клетку. Артиллерист спокойно стоял на расстоянии вытянутой руки, расставив пошире ноги в крепких башмаках и насмешливо глядя мне в глаза. С каждой секундой положение становилось все отчаяннее, я безвозвратно терял лицо, и самое страшное, что это происходило в присутствии Таш.

И тут я нашел выход. Быстро оглянувшись на Таш, я рывком двумя руками задрал разлетайку.

– Видишь, – сказал я артиллеристу, ошарашенно уставившемуся на мой шрам. – Один раз я уже расплатился с Керстом. Теперь я сам буду решать, кому и сколько я должен.

С минуту артиллерист молчал, тупо глядя на мою грудь, а потом, резко отвернувшись, пошел прочь. Я медленно опустил разлетайку и в эту же минуту почувствовал на плече руку Таш.

– Давай уйдем отсюда, – сказала она. – Ты был прав, надо было сделать это раньше.

Я вынул из кошелька на поясе два жетона и положил их рядом с так и оставшимся стоять подносом.

– Мне очень жаль, – сказал я смотревшей на нас хозяйке.

Поджав губы, она отвернулась и прошла к другому концу стойки. Таш дернула меня за рукав.

– Ну идем же, – сказала она. – Я тебя так хочу, что сил уже нет терпеть.

В гостинице, к моему облегчению, было абсолютно пусто. Оклахома, видимо, отправился на поиски вечерних развлечений, и я смог, не торопясь, провести Таш в самый конец правого крыла.

Правое крыло было хорошо тем, что сюда обычно никто не заглядывал. Кроме того, Луговой зал, расположенный здесь, был выстроен углом, и кровать стояла в нем так, что от входа ее не было видно. Если бы кого-нибудь все же занесло в это крыло и в этот зал, я смог бы услышать его раньше, чем он увидит меня. Годы службы в патруле приучили меня не пренебрегать мелочами. Несколько раз эти мелочи спасали мне жизнь.

Мы стояли напротив друг друга, рядом с кроватью. Я смотрел на темный силуэт Таш на фоне незадернутого окна и думал о том, что, как только мы ляжем, я тут же зажгу светильник, а пока достаточно пробивающегося сквозь туман света уличных фонарей, поскольку в нем не видно, как я робею. Что-то особенное было в этой встрече, такое, о чем я пока еще мог только догадываться, непонятно – страшное или прекрасное, но, несомненно, способное изменить мою судьбу. Совершенно мистически я чувствовал, что один-единственный шаг через незримую границу между мной и стоящей на расстоянии вытянутой руки девушкой вытолкнет меня за грань реальности, в которой я находился, переведет в иное, пугающее измерение, в то инфернальное пространство, в котором весь накопленный мной ранее опыт окажется бессмысленным.

Я никак не мог решиться на этот шаг, но и продолжать стоять без движения было уже невозможно И тогда я, словно прыгая в холодную воду, задержал дыхание и не шагнул, а почти что упал вперед, цепляясь руками за покатые плечи Таш.

Когда я раздевал ее, она не помогала мне, а стояла, пристально глядя мне в глаза, стараясь не терять мой взгляд, как бы я ни поворачивал голову. Больше всего я боялся реакции на свой шрам. Я показывал его только что в харчевне, но Таш там сидела сбоку и не видела мою грудь во всей красе. Чаще шрам нравился женщинам, но, случалось, и вызывал отвращение. Как отнесется к нему Таш, я мог только догадываться

Расстегнув и стянув с нее платье, я взялся за себя и стал развязывать разлетайку. Таш внимательно следила за моими движениями. Когда я потащил разлетайку через голову, она подалась вперед, и я вдруг почувствовал, что она трогает рубец пальцем.

– Нравится? – спросил я.

– Я и не такое видела, – сообщила Таш.

– Где?

– Там же, где и ты. На войне. Я начинала таскалкой, пока меня не взяли на операции.

– Не страшно было? – спросил я

– Сначала страшно, потом привыкла. Война не спрашивает.

– Да, – сказал я и расстегнул зажим ее стабитизирующего пояса, – это ты правильно заметила

Чем меньше оставалось на ней одежды, тем чаще пресекалось от восхищения мое дыхание и тем большее нетерпение чувствовал я в своих мышцах, переполненных закипающей быстрой кровью. У Таш была фантастическая фигура. Я видел много женщин и знал настоящую цену ее узким лодыжкам, тонким плечикам, нежной линии горла и хрупким верхним косточкам таза, выступающим над плоским животом. Колдовское очарование абсолютной беззащитности и затаившегося огня, спрятанного в гибком и упругом теле, мутило мое сознание, делало меня невероятно сильным и одновременно мягким, как нагретый изолят.

Уложив Таш, я не торопился. Соблюдая ритуал, я нагнулся и, разведя ее ноги, поставил их на свою голову. Член мои гудел, как колонна трансформатора, но я не спешил, изо всех сил растягивая предстартовую ласку, целуя и гладя ее от распахнутых настежь ключиц до нежнейших фасолинок пальчиков на ногах. Я действовал предельно технично, понимая, что искушенная в любви Таш заметит каждую мою ошибку, а я вовсе не хотел оказаться повторником, стыдливо выходящим с экзамена через запасную дверь.

Таш, надо сказать, держалась не хуже, а, возможно, даже и лучше. Она сразу оценила мою высокую боеготовность и поэтому разгонялась для решающей схватки так же, как и я, не торопясь. Я хорошо чувствовал, как нарастает у нее внутри напряжение на двигателях. Эта ночь обещала стать очень интересной. Однако чем дольше я ласкал ее, тем больше чувствовал сперва плохо осознаваемую, а потом все яснее и яснее тревожащую меня неудовлетворенность.

Чего-то не хватало в нашем слиянии, не было какой-то необходимой ноты, маленькой детали, которая позволила бы мне полностью ощутить Таш. В ее огромном, красивом и хорошо освещенном доме непонятно почему оставалось несколько замурованных, хранящих тайну комнат, куда ревнивые хозяева ни за что не хотели допускать посторонних. Она хорошо продолжала делать свою работу, но, не раскрывшись до конца, никак не могла оторваться от устланной простынями поверхности кровати, чтобы воспарить над ней в свободном полете. Кончики моих пальцев отзывались на охватившую тело Таш дрожь возбуждения, но я все равно ощущал, что, несмотря на эту дрожь, ее мозг остается холодным, четко отслеживающим происходящее. Я никак не мог заставить ее втянуть антенны и включить форсаж, и это вызывало у меня недоумение и легкое раздражение.

Напрасно я гладил ее эрогенные зоны, сменяя нежность грубостью, мял зад и кусал соски, а потом, оставив их, медленно поднимался поцелуями к шее и спускался к тончайшим щупальцам вокруг хорошо увлажнившейся уже вагины. Тяжело дыша, Таш вздрагивала и извивалась под моим натиском, но одновременно сама очень изобретательно обхаживала меня и так и не допустила, забывшись по-настоящему, ни одного неверного движения, не издала ни одного неконтролируемого звука.

В отчаянии я стал исследовать каждый квадратный миллиметр ее кожи. Перевернув ее, я проталкивался языком в тазовые углубления над татуировкой бабочки-капи, гладил по голове, кусал за бедра – все было тщетно. Стоя над ней на коленях, я в отчаянии засунул руки ей под мышки и, упершись большими пальцами в подмышечные впадины, попытался сгрести в пригоршню лопатки. Однако намерение свое я выполнить не успел. Ибо в ту же секунду уловил пробивший тело Таш импульс.

Развивая успех, я пошевелил пальцами, а потом, когда Таш снова непроизвольно дернулась, поднял ее правую руку и впился туда губами. И сразу рухнула и разлетелась вдребезги хрустальная стена, невидимым барьером разделявшая нас до этого. Взмыл и рассыпался в небе искрами фейерверк карнавального салюта. Таш громко стонала, умирая и плавясь от моих прикосновений, ее руки то стискивали меня, то бессильно соскальзывали с плеч, падая на простыни. Горячее тело порывисто изгибалось, с силой прижимаясь ко мне, больно вдавливаясь в бедра и грудь, и ослабевало разом, словно Таш на секунду теряла сознание. Не убирая рук из-под мышек, переплетясь с ней мертвым узлом, я ласкал ее ногами, губами, членом и языком, ловя каждое движение, каждый стон или вскрик – так, как вслушивается в серебристые звуки настройщик музыкального инструмента.

Сознание мое отключилось. Я просто не мог думать ни о чем, захлестнутый бурей сводящих с ума ощущений. Мои пальцы стали необыкновенно чуткими, и, касаясь каждой впадинки и выпуклости, я словно перебирал эфирные струны, вызывая к жизни волшебную музыку надзвездных сфер. Правая моя рука намертво вклеилась под мышку Таш, а левая, раздвинув ее ноги, тонула в захлебывающейся от клейкой влаги щели. Таш билась в моих руках, как рыба на крючке, и каждое движение пальцев исторгало из ее груди дивный, пьянящий меня стон. Только теперь Таш полностью отдалась мне. Не в силах больше сдерживаться, она трясла меня за плечи, хрипло крича:

– Ну давай же! Давай! Давай наконец!

– Сейчас, – шептал я, кусая и целуя в сладкой пытке бархатистые мочки ее ушей. – Сейчас, погоди немного, еще чуточку, самую малость. Ты ведь чувствуешь? Ты чувствуешь, как я невыносимо хочу тебя? Потрогай моего мальчика. Правда, он словно копье Безумного Латника? Там на конце горит пламя! Я спалю тебя этим факелом. Когда он пронзит тебя, ты почувствуешь, что внутри зажглась звезда. Берегись! Я отделаю тебя так, что глаза твои вылезут на лоб и ты будешь орать во весь голос. Я возьму тебя с потрохами. Я выпью тебя до капельки и обсосу каждую косточку. Держись за землю, девочка, я уже иду.

Давно я не был в таком ударе. Я вошел в нее так, как обычно бросают корабль на абордаж. Осатанев, я бил в нее, словно взламывал тараном ворота родового замка моего заклятого врага. Я даже не слышал криков Таш, кончавшей теперь беспрерывно. Ветер победы пел в моей груди. Я снова был в бою, разгоняя свой рейдер навстречу скрещивающимся лазерным лучам, подныривая и уходя, крутя на десяти «g» смертельные виражи и срываясь от солнца в атаку, в атаку, в атаку!

Таш давно уже не кричала, хрипло умоляя остановиться, но я вздергивал ее вновь и вновь, и она, подчиняясь, снова и снова взлетала к зениту, взрываясь и падая, прижимаясь ко мне и обвисая в моих объятиях, царапая мне плечи, скрежеща зубами, хватая за волосы, ругаясь и впиваясь в меня, и замирала, обессилев, чтобы через несколько минут снова хрипеть, и рвать меня пальцами, и неистовствовать, раз за разом взмывая от форте через фортиссимо к ураганному финалу.

Очнулся я оттого, что понял, что Таш лежит абсолютно без движения, и испугался, решив, что она потеряла сознание. Застыв над ней, я словно выныривал из омута, пробиваясь сквозь мутную многометровую толщу воды к светлеющему над головой далекому небу. Странно было, что мое сердце не лопнуло от этой безумной скачки. Ему давно полагалось разойтись по швам.

Я смотрел на неподвижное лицо вытянувшейся без сил на скомканных простынях Таш, на ее серебристые, разметавшиеся по валику локоны, на вздувшиеся соски и стройные, слегка раздвинутые бедра, и огромная нежность к этой девушке переполняла меня, теплой кровью пульсировала у ушей, забытым мужеством разливалась в мышцах, транквилизатором утишала нервную дрожь. Я так и не взял финального аккорда, но чувство удовлетворения было таким глубоким и всеобъемлющим, что я не двигался, боясь его расплескать.

Длинные ресницы Таш дрогнули, и вдруг неожиданно, так, что я зажмурился от брызнувшего света, мне навстречу распахнулись ее когда-то прозрачные, а теперь ставшие золотистыми глаза.

– Великий дракон! – прошептала она слабым еще голосом и пошевелилась, пытаясь подняться на локте. – Что это было?

– Не знаю, – сказал я, вытягиваясь рядом и обнимая ее рукой. – Наверное, смерть.

– Нет, – медленно, словно раздумывая, произнесла Таш. Лежа на спине, она неподвижно смотрела в покрытый желтыми и зелеными квадратами потолок, будто надеялась отыскать там ответ. – Это была не смерть…

– Хочешь, я отнесу тебя в душ, – предложил я.

– В душ? – Она снова зашевелилась и наконец, опираясь на валик, приподнялась и села, обхватив руками колени. – Да… Попозже…

Что-то тревожное было рядом, таилось в падающих на ворс покрытия тенях, но что – я никак не мог понять.

– Пора идти, – вдруг сказала Таш, поднимая голову.

– Зачем? – по-дурацки спросил я, разом осознавая, что меня мучило и чего я боялся с той самой минуты, как пришел в себя.

Чудо кончилось и больше не должно было повториться. Я хотел удержать выскальзывающее из пальцев мгновение, хотя знал, что это безнадежно.

– Ты придешь ко мне еще раз? – спросил я на всякий случай.

– Не стоит. – Таш покачала головой и, подвинувшись к краю кровати, спустила ноги на пол. – Так будет лучше. Ты же знаешь мое правило.

– Да, – согласился я. – Меня предупредили.

Я давно уже не ждал ничего от жизни и научился относиться к каждому подарку судьбы как к случайному событию, состоявшемуся по ошибке или недосмотру Плетущей Нить, Я понимал, что Таш неизбежно должна уйти от меня, но было все равно грустно и даже немного больно.

"Не будь свиньей, – сказал я себе. – И не дергай за хвост спящего дракона. Еще десять минут назад ты был невероятно счастлив. Скажи спасибо, что Таш вообще согласилась встретиться с тобой. У тебя давно ничего такого не было. И вообще могло никогда не быть".

– Ты привезешь мне экипаж? – спросила Таш.

– Конечно.

Я еще раз оглядел ее, стараясь сохранить в памяти такой, какой она была сейчас – нагой, стройной, невероятно красивой, сидящей на краю моей кровати, и быстро вышел, почти выбежал, стараясь избавиться от соблазна сесть рядом, обнять и, мягко повалив назад, снова погрузиться ртом в горячие, жадные, припухшие за последние полтора часа губы.

На ватных ногах я вывалился из гостиницы и, завернувшись в накидку, направился к площади Семерых. В это время найти экипаж было труднее, чем после полуночи, но на площади находилась любимая забегаловка возниц, и я рассчитывал на успех. Через четверть периода я уже входил обратно в гостиницу, пытаясь угадать, вернулся Оклахома или нет.

Таш я обнаружил уже полностью одетой и расчесывающей мокрые волосы. Увидев меня, она встала, Я остановился перед ней, и так мы стояли, застыв посреди зала, не отрываясь глядя друг другу в глаза. Я понимал, что прощаюсь с ней, по сердцу у меня скребли кошки, но говорить я не мог. Все, что я хотел бы сказать, не имело для Таш никакого знамения, и мне оставалось только молчать, доедая последние крошки с пиршественного стола.

– Почему ты так смотришь? – спросила Таш, насквозь прожигая меня своими прозрачными глазами. – Ты привез возницу?

– Идем, – сказал я, – не будем тянуть. А почему ты боишься открытого взгляда? По крайней мере это честный взгляд. В нем нет никаких уловок.

– Ты маньяк, – сказала Таш и улыбнулась. – Убийца. У меня не тело, а мешок с костями. Что ты сделал со мной?

Я пропустил ее вперед, но, когда она уже собиралась выйти в дверь, остановил, положив руку на плечо. Таш замерла, не оборачиваясь, и тогда я крепко обнял ее сзади, зарывшись лицом в пепельный водопад волос. Так мы стояли почти минуту, и я был бесконечно благодарен Таш за то, что она не делает попытки высвободиться.

Сейчас я был в таком состоянии, что мог улавливать ее мысли. И я отчетливо услышал, как мелькнула у нее в голове безглагольно-чувственная цепочка: "По-моему, он очень несчастен".

– Грустно тебе? – тут же спросила она вслух.

– Не весело, – коротко отозвался я и вдруг неожиданно для себя добавил: – Один я здесь…

Сам не знаю, как это вырвалось. Но предпринимать что-либо теперь было поздно. Начни я объяснять, что я на самом деле имел в виду, вышло бы еще хуже.

– Ладно, – сказал я, делая над собой усилие и разжимая руки. – Пора идти, возница уедет.

Мы вышли к подъезду. Больше всего мне сейчас хотелось узнать, где она живет. Однако на Керсте не принято было провожать дам, и я ограничился тем, что помахал вслед рукой. После этого я не стал возвращаться в Луговой зал, где уже наверняка трудились уборщики, а отправился к себе и как был в мокрой накидке бессильно свалился в кресло перед компьютером.

Мне хотелось привести в порядок спутанные мысли, но вместо этого я без устали снова и снова погружался в происшедшее со мной за последние два часа. Сказать, что у меня давно не было ничего подобного, значило покривить душой. У меня никогда не было ничего подобного. Ни с одной из девушек, с которыми я был близок, ни здесь, ни на Земле, ни на тех базах и планетах, где мы судорожно отдыхали и зализывали раны во время наших коротких передышек, я не переживал столь полного и глубокого слияния тел, а может быть, и душ.

За то короткое время, которое Таш была со мной, она успела вернуть окружающему миру поблекшие и вылинявшие в результате ухода Марты краски. Я словно возвратился на два часа в свое старое состояние, когда бытие имело вкус, цвет и запах и когда я вечером всегда знал, зачем должен просыпаться утром. Жалко, что все закончилось, но, несмотря на тихую печаль, я был бесконечно благодарен Таш. Теперь, после ее ухода, у меня появилась уверенность, что не все еще потеряно и рано или поздно я снова стану самим собой.

Вздохнув, я посмотрел на часы. До сеанса связи с Давантари оставалось больше периода. Я подумал, что ждать этот сеанс абсолютно бессмысленно, поскольку теперь нам нельзя даже толком поговорить. Надо было лететь к оставленным в предгорьях камерам слежения. Кого-то они сегодня, несомненно, взяли. Вот только кого? Вряд ли мне удастся быстро найти этих люден Но если кто-нибудь из них все же попадется мне однажды, я постараюсь его ни за что не упустить.

Я вытащил из ниши кибердоктора и прилепил его на грудь. Охватившая меня после ухода Таш умиротворенность вовсе не исключала возможности очередного приступа. Потом я пристегнул к наголовной повязке локатор, смотал до времени все это в клубок и сунул в карман. Без локатора в сегодняшнем тумане я рисковал вообще не долететь до своих камер. Бластер я решил не брать.

Вылетев за город, где, кроме придорожных, не было других линий электропередач, я спустился пониже и, ориентируясь на шум воды, полетел над Ясоко к горам. Я мчался, опустив голову, сквозь облепляющую лицо пелену мелких капель и, зажмурив глаза, слушал играющую внутри негромкую музыку, имя которой было Таш. Сегодня мне отчаянно повезло, и я хорошо понимал это. Я чувствовал искреннюю благодарность к этой девушке и почти любил ее за то, что она для меня сделала.

У моста, где стояла камера, я приземлился, но задерживаться надолго не стал. Быстро заменив кассетный блок, я поднялся и, снова ввинтившись в туман, полетел к дороге на Лайлес. Самый короткий путь туда проходил через поросший лесом конец горного отрога, отделяющий Драный Угол от долины, в которой находился город. Но я предпочел не рисковать в тумане на сложном рельефе. И только приняв решение, я вдруг осознал его причину. Еще вчера мне было абсолютно безразлично, что случится со мной в ближайшем будущем. Теперь я хотел жить.

Собрав записи, я вернулся в гостиницу, но прежде, чем вставить кассету в рекордер, вывел на экран и быстро прочитал послание Давантари. Давантари беспокоился за последствия знакомства с Принцепсом. В присущей ему настойчивой манере он просил меня глубже внедряться в деятельность правительства, но самому не предпринимать никаких действий. Я раздраженно усмехнулся и стер послание. Легко было догадаться, что сам Давантари ни разу еще не внедрялся в Деятельность какого-либо правительства.

После этого я устроился поудобнее и взялся за собранный урожай. К сожалению, за истекшие сутки из района Драного Угла не велось никаких радиопередач. Но зато видеоматериалов хватало с избытком. По дороге на Каймагир из города проехали пять экипажей и два всадника. При этом два экипажа и один всадник успели засветло вернуться обратно. Присланные мне Давантари камеры работали надежно, их разрешающая способность оказалась достаточно высокой. Несмотря на начавшие проседать облака, лица не только всадников, но и едущих в экипажах просматривались совершенно отчетливо. Я велел компьютеру подготовить рисованные портреты проехавших и стал смотреть запись с дороги на Лайлес.

В сторону Лайлеса проехало всего три экипажа, один из которых ближе к вечеру вернулся обратно К этому времени окончательно стемнело. И поскольку ночью движение по горным дорогам из страха перед «волчатами» прекращалось, я уже было собрался вынуть кассету. Однако не успел я открыть рот, как камера неожиданно мигнула еще раз и показала надвигающуюся на меня сквозь мутную пелену одинокую фару электромобиля.

Я замер, изумленно уставившись на экран. Похоже, это был как раз тот случай, которого я так ждал. Жаль только, что сам я в это время не находился на дороге на Лайлес. В таком тумане я мог беспрепятственно сесть электромобилю на хвост и проследить за ним до самого конца поездки. Впрочем, многое было ясно и без того.

Камера зафиксировала, что через два часа, как раз когда я искал возницу для Таш, электромобиль проехал обратно. За это время он никак не мог добраться до Лайлеса и вернуться. Получалось, что либо электромобиль доехал до какого-то места на дороге, после чего повернул обратно, либо он заезжал в тот самый необитаемый и сильно смахивающий на контрольный пост роя поселок, в котором я побывал прошлой ночью.

Я не сомневался, что электромобиль правительственный. В разрушенной войной стране мало кто мог позволить себе купить вместо предназначенного для перевозки грузов мощного паровика дорогую, но бесполезную игрушку. И это сочетание правительственного лимузина и ночной поездки в район Драного Угла показывало, что я на верном пути.

Строго рассуждая, здесь было два возможных варианта. Либо лимузин возил кого-то из городских на встречу в горах с представителями роя, либо он отвозил обратно приходившего в город бандитского связника. В любом случае этот след мог вывести меня на тех лиц в правительстве, через которых рой вел свою разрушительную политику.

Снова и снова прокручивал я последние кадры записи, то приближая, то удаляя изображение, но попытки мои были бесполезны. В темноте и в тумане разглядеть кого-либо внутри машины было невозможно. Впрочем, оставались шоферы правительственного гаража. При известной сноровке у них наверняка можно было узнать, кто и зачем ездил вчера по дороге на Лайлес. Правда, я пока еще плохо представлял, как объяснить причину такого интереса. Будь я наземником, у меня не было бы с этим проблем. Однако я не был наземником. Я был капитаном рейдера и всю свою жизнь провел на разных бортах. Если вспоминать каждый из них, то воспоминаний хватит до утра…

Я заметил, что мысли стали разбегаться, и впервые за много дней почувствовал настоящую усталость. Последние два дня оказались чересчур напряженными. Пора было спать. Но прежде, чем лечь, я обратился к синтезатору и заказал новые шелковые простыни. Старые показались мне слишком мятыми и пахнущими потом.

Раздевался я уже автоматически и, стянув в конце концов узкие шорты, замертво повалился на кровать, словно нырнул в омут. Я правильно прожил этот день, и Великий Дракон наградил меня за это. Во сне было много солнца, земной зелени и приветливой воды. Я бродил по небольшим террасам, поросшим подстриженной травой, перебирался по изогнутым мостикам через отсвечивающие золотом крохотные озера, с любопытством пробегал глазами по разбросанным тут и там садам камней, и все это время меня переполняли радость и покой. Во сне я твердо знал, что рожден для счастья и что судьба решила если не совсем оступиться от меня, то по крайней мере дать некоторую передышку.

Потом пейзаж изменился, террасы и водоемы куда-то пропали. Однако я все равно не останавливался в своем бесконечном движении. Раздвигая пронизанный солнечным сиянием воздух, я без устали все время спускался по травянистому склону вниз и не испытал никакого огорчения, когда этот сверкающий мир стал распадаться. К этому времени я твердо знал, что я сюда еще вернусь.

Проснувшись, я долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь остаться в только что покинутой мной сказочной стране. Однако новый день властно пробивался под опущенные веки и дальше в мозг, и не прошло и десяти минут, как я понял, что осмысливаю план ближайших действий.

Было уже довольно поздно, когда я вышел из гостиницы. Облака над городом поднялись к этому времени достаточно высоко, и через них просвечивало солнце. Купив в ближайшей лавчонке цилиндр нюхательной пудры, я направился к Ракш.

Мне снова пришлось долго ждать ее в одной из комнат втиральни. Однако на этот раз я проигнорировал поставленную рядом плошку с айей, а лег на спину и воспользовался отпущенным мне временем, чтобы привести в порядок мысли. Итак, к сегодняшнему дню я точно знал, что в горах сидят люди, тайно общающиеся с кем-то за пределами планеты. Я видел, что чистильщики и министр полиции вступили в преследующий незаконные цели альянс. И наконец, я выследил правительственный электромобиль, посетивший ночью район Драного Угла, где находилась база пиратов.

Нарисованная мной картина не была противоречивой, но в ней имелось множество пробелов. Мне так и не было ясно, является ли министр полиции тем человеком, который помогает рою разваливать экономику страны. Собственно говоря, решения Административного совета в гораздо большей степени зависели от министра хозяйства и министра финансов. Если же все-таки именно Аркарнак Чара являлся несущим двигателем всей этой дьявольской интриги, то предстояло понять, с самого ли начала он выполнял эти функции. Вполне могло так случиться, что Чара вообще не понимал, что работает на рой. Я бы не удивился, если б узнал, что он подключился на каком-то этапе реализации плана, решив воспользоваться сложившейся ситуацией для осуществления своих собственных замыслов.

Поэтому первое, что мне предстояло сделать, это установить более жесткий контроль за поселком в Драном Углу и определить, кто его посещает. Через поселок я надеялся дотянуться до тех людей в правительстве, которые проводили в жизнь преступные замыслы пиратов, и одновременно определить местонахождение конечной цели своего поиска – про должающей молчать базы.

Радостно влетела и остановилась посреди комнаты Ракш. По ее лицу было видно, что она не может решить, пришел ли я к ней просто так, соскучившись, или же у меня есть какое-то дело. Я махнул рукой, предлагая ей сесть рядом, вручил нюхательную пудру и достал из спрятанного в накидке пакета рисунки.

– Вот, – сказал я, – посмотри, пожалуйста. Ты знаешь кого-нибудь из этих людей?

Я понимал, что Ракш может отказаться отвечать, и поэтому краем глаза следил за ее реакцией, надеясь, что, увидев знакомое лицо, она каким-нибудь образом выдаст себя. Но Ракш прошла достаточно хорошую школу. Поэтому она ни на минуту не утратила выражения вежливого любопытства, которое затем, когда она просмотрела всю пачку, сменилось озабоченным недоумением.

– Ты все-таки ввязался в это, – укоризненно заметила она, не отдавая, однако, мне рисунки, а положив их возле себя на подстилку. – Я же тебя предупреждала: ты погибнешь сам и погубишь всех, кто окажется рядом.

– Я постараюсь выжить, – сухо заметил я. – И сделать это мне будет легче, если ты мне поможешь.

– Тогда тебе придется подождать. Я не охочусь вслепую.

Ракш вышла за дверь, и я услышал, как она тихим, но решительным голосом отдает какие-то указания. Потом она вернулась и села напротив, задумчиво разглядывая меня так, словно видела в первый раз.

– Я могу тебе помочь, – медленно сказала она. – Но я хочу понять, чем мне это грозит. Расскажи мне, во что я ввязываюсь.

Я кивнул головой. Рискуя многим, Ракш имела право знать хотя бы часть правды.

– Идеи Восстановления, – сказал я, – если их неумело реализовывать, могут привести экономику к кризису, а страну к упадку. Ты знаешь, что всегда есть те, кому это выгодно. Похоже, сейчас они не сидят сложа руки. Результаты, во всяком случае, налицо. Эти люди имеют в руках власть. Так вот, я хочу им помешать.

Несколько минут Ракш молчала, осмысливая услышанное.

– Неужели, – она вскинула голову, – это Ар… Резко выбросив руку, я закрыл ей рот. С минуту она пристально смотрела мне в глаза.

– А ты уверен в своих источниках? – спросила она.

– Более чем, – отозвался я.

– Мне нужны доказательства, – поразмыслив, сказала Ракш. – Тогда я помогу тебе всем, чем смогу.

Румянец сошел с ее щек, и я понял, что внутренне она уже приняла мою информацию.

– Доказательства в стенограммах Административного совета, – сказал я. – А вообще мне ничего не надо. Ответь мне только на мой вопрос, и я пойду.

Ракш грустно улыбнулась.

– Вот за это я тебя и люблю. – Она подалась вперед, желая, видимо, погладить меня по плечу, но только прикоснулась к моей накидке и тут же убрала руку. – Сейчас многое станет ясно, – пообещала она.

Занавеска отдернулась, и служительница в черном внесла на подносе два оракула, конусы которых еще дымились после термообработки. Между ними на матовом зеркале подноса лежал узкий бронзовый стилет.

– Я буду гадать по-настоящему, – предупредила Ракш, и не успел я открыть рот, как она быстро резанула себя по руке.

Струя крови, зашипев, пролилась на конус, который медленно двинулся и, набирая скорость, завертелся вокруг оси. Ракш сосредоточенно следила за тем, чтобы на оракуле не осталось сухого места. Когда она наконец откинулась назад, служительница сделала шаг вперед и ловко обхватила руку Ракщ приготовленным заранее жгутом.

– Хорошо, – сказала Ракш, не поворачивая головы. – Ты свободна. Завяжи и иди. Теперь ты, – обернулась она ко мне.

Не двигаясь и крепко держа свой жгут у локтя, я следил за Ракш, подсчитывающей количество и порядок шипов, на которых у срезонировавшего оракула остались бурые подтеки. Наконец она подняла голову и пристально посмотрела на меня. Мне всегда нравились ее глаза, но сейчас под взглядом Ракш я почувствовал себя неуютно.

– Ты знаешь, Тера, – сказала она изменившимся голосом, – у твоей дороги виден конец.

Я призвал на помощь все свое самообладание.

– Ну естественно, – сказал я. – Ты же видела мою грудь. Чего мне еще ждать?

На мгновение у меня мелькнула сумасшедшая мысль, что фиксируемый уже сегодня конец моего следа в информационном поле этой планеты может означать просто возвращение в ойкумену, но я тут же отверг ее как несерьезную. Моя игра оказалась слишком опасной, и теперь надо было готовиться к тому, к чему я и без того был давно готов. Впрочем, наши поступки постоянно меняли информационный континуум. Так что у меня, даже если оракул не врал, все равно оставался какой-то шанс.

– Сколько у тебя охраны? – спросила вдруг Ракш.

Она выглядела явно встревоженной, и мне захотелось благодарно коснуться ее. Очень давно никто не пытался заботиться обо мне, особенно с тех пор, как я стал жить с Мартой. Я даже забыл, что нужно говорить в таких случаях.

– Спасибо тебе, – сказал я. – Не волнуйся. У меня все в порядке. Я держу дракона за хвост.

– Неужели ты ходишь без охраны? – поразилась Ракш. – Ты ведь говорил, что за тобой много людей.

Я посмотрел на ее руки, нервно вцепившиеся в карманы шорт, и подумал, что вряд ли сумею объяснить ей, почему воюю один.

– Да, – сказал я. – За мной много людей. Но я стараюсь их беречь. И это правильно. Ты ведь тоже бережешь своих людей.

– Чтобы я могла беречь их, – быстро возразила Ракш, – они должны сберечь меня. Тебе нужна охрана. Я дам тебе своих лучших помощников. Без охраны тебя никакие обереги не спасут.

– Нет, – сказал я. – Я никого не возьму. Они будут мне только мешать. Я должен действовать один. Если мне что-то понадобится, я дам тебе знать.

– Хорошо, – кивнув головой, Ракш поднялась и снова вышла в коридор.

На этот раз ее не было минут десять, и вернулась она не одна. Два мордоворота, ввалившиеся с ней в комнату, производили жуткое впечатление. Один, со сломанным носом, зачесывал черные волосы на лоб, под которым глубоко прятались маленькие мрачные глаза. Другой, большой и вальяжный, поразил меня пудовыми кулачищами и ничего не выражающим лицом наемного убийцы. Возвышаясь надо мной, сидевшим на полу, они выглядели еще массивнее, чем были на самом деле.

Ракш, очень довольная собой, радостно представила мне свою гвардию.

– Это Базука, – она ткнула кулаком в вальяжного. – А это Протазан.

– Я же просил тебя… – начал было я.

– А это не охрана, – спокойно ответила Ракш. – Я даю их тебе для связи. Они поселятся у тебя в гостинице. Для выполнения любых твоих поручений.

Я понял, что спорить бесполезно.

– Ну хорошо, – сказал я, смиряясь с неизбежным, и повернулся к своей новой команде. – Моя гостиница – на пятом уровне к востоку от Разделителя. Это за площадью Семерых. Выберите себе любые комнаты и делайте что хотите. Вечером я вас найду. В гостинице сейчас живет всего один человек. Отвратительный тип, но выгонять его я не хочу.

– Это несложно сделать, – безразлично заметил Базука.

– Не надо, – я сделал запрещающий жест. – Вреда от него не будет.

– Какое обращение было бы лучше употреблять? – вежливо поинтересовался Протазан, и я с удовольствием отметил, насколько обманчивым бывает первое впечатление.

– Школа изящных искусств, высшая ступень, – горделиво произнесла Ракш. – У нас все лучшего качества.

– Вижу, – сказал я задумчиво. Мне вовсе не хотелось называться Терой. – Зовите меня Распоротым, – решил я после минутного колебания. – В конце концов ничуть не хуже Базуки.

– У каждого свой дракон, – флегматично отозвался Базука.

– А как насчет моего вопроса? – спросил я Ракш, осторожно отпуская жгут. – Ты наконец ответишь?

Ракш властным движением руки отпустила Базуку и Протазана.

– Ты все еще продолжаешь настаивать? – спросила она безнадежным голосом и сделала паузу, чтобы посмотреть, не передумал ли я.

Но я продолжал молчать. Тогда Ракш глубоко вздохнула и взяла лежащую рядом пачку листов.

– Это Чанторсат Хвара, – сказала она, с явной неохотой протягивая мне один из рисунков. – Помощник Стуры.

Я посмотрел на круглое, сосредоточенное лицо. Оно ничего мне не говорило. Я помнил только, что вчера утром этот человек проехал на лошади в сторону Каймагирского перевала, а после полудня вернулся обратно.

– А кто такой Стура? – спросил я.

– Стура? – изумилась Ракш. – Я была уверена, что ты знаешь. Это же он встречался с Чарой. Во втиральне скавра.

Какое-то время я сидел, испытывая горькое разочарование. Я понимал, что Ракш узнала достаточно важного человека, и ждал, что сейчас станет ясно, к кому из Желтого дворца тянутся ниточки с гор. Теперь же, когда оказалось, что в горы ездил помощник лидера чистильщиков, я почувствовал себя обманутым. Потерянное на разговор время да вылитый стакан крови не дали мне ничего, кроме предсказания моей близкой кончины. А это была не та информация, в которой я сейчас нуждался.

– Хвара… – задумчиво бормотала между тем Ракш. – Похоже на него… Редкий мерзавец. Хуже Стуры. Стура не смог бы… Вот они, значит, что замыслили…

"А почему бы и нет? – сказал я себе. – Ты думал: рой напрямую манипулирует правительством. И в итоге, похоже, попал в плен к собственной версии. Цепочка ведь может быть гораздо длиннее. Представь, что рой действует на Чару через чистильщиков. Или даже не на Чару, поскольку он, судя по всему, только недавно сошелся со Стурой, а на кого угодно, это не важно. Твоя задача теперь – проработать все варианты. И для начала ты обязан узнать, что делал Хвара вчера в горах и доехал ли он до Каймагира. Конечно, здесь много работы, но ты ведь пока что особенно не перегружен"…

– Ну что, Ракш, – сказал я бодрым голосом. – Теперь тебе предстоит выводить меня на Хвару. Расскажи мне о нем.

– Это страшный человек. – Ракш дотянулась до занавески и, осторожно отдернув ее, выглянула в коридор. Убедившись, что нас не подслушивают, она продолжала: – Мне говорили, что до войны он служил в одном из торговых домов клана Сотру. Я этого точно не знаю. Мы приметили его, когда у Северной марки был отбит Шида Раграм. Хвара описывал там присоединенные ценности и произведения искусства. Мои люди связывались с ним. Можешь мне поверить, он очень ловко вел дела.

Ракш на мгновение умолкла и искоса взглянула на меня, словно проверяя, понял ли я, что она имеет в виду. Я медленно прикрыл веки.

– Где был Хвара потом, я не знаю, – продолжала Ракш. – Здесь он вынырнул уже после войны как хозяин десятка квартальных рынков. Я не понимаю, зачем ему эта мелочевка. Только на замке Раграм он должен был взять не меньше миллиона стрендов. На это надо смотреть не глазами. Впрочем, меня это не касается. Хорошо было бы, чтобы и тебя это не касалось. Но раз ты решил, что тебя это касается, я тебе помогу. Я пообещала, и я помогу. Я знаю, где его искать. Но, Тера, милый, дорогой мой, может быть, ты все же откажешься от этой затеи? Пожалуйста, я тебя умоляю! Я хочу видеть тебя живым. Хвара очень опасен. Он – зверь. Когда за тобой придут, будет поздно что-то поправлять.

– Ну ты меня рано сжигаешь, – сказал я уверенным голосом. – Я уж как-нибудь постараюсь себя защитить. Тем более, – я позволил себе улыбнуться, – с помощью двух представителей изящных искусств.

– Хорошо, если они устоят против Хвары, – с сомнением заметила Ракш. – Знаешь что, нагни-ка голову.

Не совсем понимая, чего ей надо, я наклонился вперед. Ловко захватив прядь моих волос, Ракш быстро отсекла ее своим стилетом.

– Все равно я не верю в обереги, – сказал я выпрямляясь.

– А от тебя это и не требуется. Давай, – Ракш взяла меня за руку и подтолкнула к занавеске, – шагай. Кажется, кто-то жаловался, что у него много дел. Занимайся ими. Как только я буду готова, тебя найдут.

Я вышел, и все время, пока я шел по пустынному коридору, мне в спину доносилось усиленное эхом бормотание Ракш:

– Илье д иальпрт, соба упаак чие нанба зислей додзих…

На улице мало что изменилось за то время, что я провел с Ракш. Так же шумела листва на слабом ветру, серыми лохмами клубились облака, тек мимо меня по своим делам озабоченный народ и обиженно кричала где-то за углом бородатая лошадь. Но словно темнее стали краски, резче порывы ветра, пронзительнее звуки. Теперь я точно знал, что черта будет подведена в ближайшие дни.

Собственно, я и до этого понимал, что последний звонок может прозвучать надо мной в любое время. Однако такое абстрактное понимание вызывало лишь ностальгическое чувство прощания с миром, а не желание бороться с судьбой. Теперь же, зная, что на моей площадке начат предстартовый отсчет, я вдруг ощутил необычную собранность и готовность действовать. Я даже чувствовал себя счастливым. Еще несколько дней назад я был готов уйти тихо и незаметно, как смытый в унитаз таракан. Но позавчера я неожиданно получил шанс прожить оставшееся время как мужчина. Это был королевский подарок. Черт с ним, что на месяц или на год раньше! Главное для меня теперь было продать свою жизнь так дорого, чтобы никто из моих убийц не смог похвастаться совершенным.

Я не собирался ни с кем делиться услышанным прогнозом. Плакать обо мне было некому, и я мог обойтись без изматывающей процедуры составления завещания Единственным моим имуществом была гостиница, но мне было совершенно безразлично, в чьи руки она попадет. Меня не задевала даже мысль, что в конце концов гостиница достанется Марте со Стефаном.

"Станет потом рассказывать сыну, – устало подумал я, – что отец геройски погиб в неравном бою. Стефану будет неприятно, но она заявит, что это ее долг. Когда я умру, можно будет вспомнить и о долге".

Задумавшись, я брел по огибающей парк дороге и не заметил, как добрался до Разделителя. Необычный шум вернул меня к действительности. Я поднял голову и от удивления замер. Навстречу мне по Разделителю перла огромная, оживленно гомонящая толпа. Пестрели прически, развевались накидки, взлетали разноцветные дымы "хлопков". Сначала я подумал, что это шагают едущие сегодня в село, за которыми почему-то не пришли платформы. Но минуту спустя заметил, что никто из идущих не тащит с собой чемодан. Поскольку толпа приближалась достаточно быстро, я перепрыгнул через ограждение и стал напряженно вглядываться в накатывающиеся на меня ряды, пытаясь понять, что происходит в городе.

– Друзья! Просьба: не расходиться до конца выступлений. Нас непременно должны услышать! – повис над колышущимися головами громкий, заметно искаженный каким-то устройством голос.

Только тут я заметил несколько человек с рупорами, идущих на равном расстоянии друг от друга по периметру толпы. Они были чем-то неуловимо схожи между собой и напоминали сторожевиков, конвоирующих бредущую домой отару оминотов. И тогда я понял. Это была мирная демонстрация. Люди, собравшиеся вместе на Разделителе, хотели не только объяснить окружающим, чего они хотят, но и показать, как их много. Оставалось только выяснить, чем вызван этот акт публичного устрашения. Именно сейчас это было необходимо как никогда. Происходящее на поверхности позволяло понять до сих пор ускользающую от меня суть глубинных процессов.

Я перелез обратно на Разделитель как раз в ту минуту, когда со мной поравнялись первые ряды демонстрантов. Проходящие мимо пели: "В груди горит пожар! Мы можем побеждать! Мы только не умеем и не желаем ждать!" Две девушки, радостно хлопая в ладоши, танцевали на ходу.

Буквально через сто метров колонна стала круто поворачивать и свернула в парк. Здесь находилась огромная площадка, на которой до войны устраивались различные представления. На этом месте выступал уличный театр, бросали факелы и жертвенная фея карнавала принимала мужчин. В центре площадки до сих пор стоял предназначенный для этого помост. Больше всего меня интересовало, имеют ли отношение к демонстрации чистильщики. Однако, даже если они и являлись ее организаторами, внешне это никак не проявлялось. Я не увидел ни на ком из участников пучков мергса. Да и мужчина, вылезший на помост, с виду ничем не походил на обычно плохо одетых чистильщиков. Наоборот, он был завернут в роскошную зеленую с золотым шитьем накидку и выглядел по местным критериям вполне преуспевающим господином.

– Люди! – завопил этот субъект, едва успев выпрямиться. – Сограждане! До каких же пор наше нерешительное правительство будет испытывать терпение созидающего народа?! В то время, когда сотни тысяч тружеников, непокладая рук…

Он ораторствовал достаточно долго, призывая собравшихся "разбудить засевших в правительстве консерваторов" и убеждая, что "не за горами то светлое время, когда мы наконец увидим плоды своего самоотверженного труда". Это было достаточно интересно, тем более что я впервые попал на подобное мероприятие. В речи выступающего то и дело мелькали выражения типа "народный суд истории", "интересы безграничного большинства" и "испепеляющая энергия Восстановления". Толпа поддерживала его громкими выкриками, нестройным топаньем и мелодичными ударами в маленькие гонги.

Насколько я понял, смысл выступления сводился к следующему. Захваченные идеями Восстановления жители Керста хотят строить. Но строить нечего. Правительство занято бесплодными обсуждениями, а по всем начатым проектам сокращено или полностью прекращено финансирование, Люди готовы работать почти за бесплатно, в долг, но все-таки зарабатывать какой-то минимум на еду они должны. Тем не менее огромное число людей лишилось сегодня последних средств к существованию. Благодатная земля, колыбель всей цивилизации, не может про кормить население, сократившееся, кстати, за годы войны в полтора раза. Отсюда следует вывод. После долгих лет тирании кланов граждане Керста все как один гордились возможностью выбрать главу государства. Но если он и возглавляемое им правительство не справляются, придется выбирать нового Принцепса…

Это был неожиданный для меня вывод. Я думал, Принцепсу достанется за то, что он вовремя не затормозил. Оказывается, собравшиеся требовали увеличить скорость. Если Принцепс, рассказывая о положении дел, не врал, то это требование граничило с абсурдом. В полном недоумении я огляделся по сторонам. Площадка была заполнена до краев. Более того, на ней уместились далеко не все пришедшие в колонне. Я видел лица, белеющие в просветах между деревьями. Здесь собралось не менее пяти тысяч человек. Митинг по местным масштабам получился громадным, и я никак не мог понять причины этого коллективного безумия. Похоже, рой не остановился и перед массовой гипнообработкой, что переводило их деяния из экономического преступления планетарного масштаба в преступление уголовное.

Я толкался в толпе больше часа, но так и не нашел ответа на свои вопросы. Поскольку никто из сменяющих друг друга на помосте ораторов не сказал за это время ничего нового, я ушел, не дожидаясь конца. Но всю дорогу от парка до Желтого дворца я пытался понять людей, оставшихся на площадке. Они не могли не видеть, что их труд превращается в труху. Более того, положение, как правило, ухудшалось прямо на глазах. И тем не менее они без всякого принуждения пришли сюда, требуя более решительного продвижения по пути, ведущему в тупик.

Молоденький солдат охраны дворца, которого я повстречал по дороге, объяснил, как пройти к зоне стоянок и гаражей. Однако войдя под высокий купол главного ангара, я еще добрых полчаса искал секцию, где разместились новые серебристые машины. Когда я появился, шоферы электромобилей стояли небольшим полукругом возле одного из лимузинов, хозяин которого молча копался в моторе. Здесь были одни мужчины, что, на мой взгляд, осложняло ситуацию. Заметив меня, все они сделали вид, что не видят чужака, однако разговор все-таки прервался. От этого молчания под ложечкой на мгновение возник неприятный холодок, но отступать было некуда.

– Приветствую электриков, – сказал я, уважительно отделяя местную элиту от возниц экипажей и водителей перевозок. – Я – Тера, советник Принцепса.

– Привет, – ответило мне несколько угрюмых голосов, но большинство предпочло отмолчаться.

Я был несколько обескуражен таким приемом, но повернуться и уйти я не мог.

– Кто вчера ночью ездил по дороге на Лайлес? – деловито продолжал я, надеясь, что в моем голосе отчетливо звучит возможность заработать.

Однако шоферы молчали, спокойно разглядывая меня почти в упор.

– Жалко, – сказал я, делая вид, что собираюсь уходить. – Думал застать.

– Хотелось бы знать, что стоит за этим интересом? – произнес ближайший ко мне мужчина в аккуратной разлетайке, вышитой сложным орнаментом.

– О-хо! – обрадовался я. – Вот и встретились…

– Нет, – мужчина скорчил презрительную гримасу. – Я вчера не работал. Я сейчас вообще не работаю – руку отбил. Однако хочу разобраться: может, и я для чего сгожусь?

– Стоявшие рядом с ним шоферы дружно заржали, и я понял, что в дальнейшем разговоре нет смысла. Они еще не переиграли меня, но, если наша беседа затянется, это обязательно произойдет. Видно было, что каждый из них готов держаться до конца. Может быть, поступая на работу, они взяли определенные обязательства, а может, просто ненавидели окружение Принцепса, кто знает. Но искать здесь мне было абсолютно нечего, и оставалось только засчитать себе поражение и постараться достойно отступить.

– Я скажу ему самому, – сообщил я, делая шаг назад и собираясь уходить. – Когда разыщу.

– Удачи и счастья, – пожелал мне вслед ехидный голос.

– Всем нам, – ответствовал я, не поворачивая головы.

"Плохо-то как начинается, – думал я, возвращаясь домой. – Зря я сюда пришел. Конечно, я дилетант. И у меня мало времени. Но только кому ты все это собираешься объяснять? Нечего тогда было лезть к ним. Ты что, не понимаешь, что если в результате сегодняшней ошибки тебе однажды ночью проломят череп, то проиграешь не только ты. Жалко, что нельзя вешать "маячки"! Я бы давно уже знал, кто по ночам мотается в поселок. Хотя даже если б я мог узнать, кто ездит в поселок, это бы не решало главной проблемы. Рою вовсе не обязательно иметь дело с правительством напрямую. Точно так же они могут действовать и через "чистильщиков". Однако с поселком все равно надо разобраться. Я обязательно дотянусь! Сяду на хвост лимузину, залягу в кустах у въезда, повисну над поселком – придумаю что-нибудь! Не может быть, чтобы при моих возможностях я не взял такой простой информации. Не расстраивайся, три нашивки, будут и у тебя удачи!"

Я вошел в гостиницу и почти пересек холл, когда меня окликнули. Я недоуменно огляделся. Над конторкой торчала расплывшаяся в улыбке голова клоуна.

– Удачи и счастья! – сказал я, улыбаясь в ответ.

Я чувствовал к нему странную для меня самого симпатию. Может быть, она была связана с тем, что он, как и я, тоже был неудачником.

– А я тебя давно жду!

– Случилось что? – поинтересовался я, подходя ближе.

– Нет, что ты! Все в порядке. А вот вчера – да. Вчера я мог умереть. Но ты меня спас…

Я понял, что клоун пришел благодарить за вчерашнее, и испугался. На Керсте существовала древняя форма благодарности, когда благодарящий дарил себя на определенный период тому, кому был обязан. Отказаться от этого было невозможно. Я понял, что у меня осталось меньше минуты, и, не раздумывая, бросился вперед.

– Что-то я этого не заметил.

– Ну как же! Я даже пошевелиться не мог. А ты дал мне лекарство, и я проснулся здоровым.

– А, – сказал я. – Ты вот о чем. Так это было всего лишь снотворное. Тебе просто надо было выспаться, старина. Кстати, за полдня в гостинице с тебя причитается тринадцать жетонов.

Последней фразой я наконец добил его.

– Но… у меня сейчас нет… – забормотал клоун. – С собой… – добавил он едва слышно.

– Ерунда, – я успокаивающе похлопал его по плечу, – отдашь потом. А пока пойдем ко мне, выпьем скруша. Мне поставляют отличный скруш. Гордость гостиницы, можно сказать.

Следующий час я слушал сперва трезвые, а потом все более пьяные излияния клоуна, поддакивал ему и наливал еще, все время пытаясь сообразить, как от него избавиться. Сначала клоун держался прилично, рассказывал мне о своей прошлой работе и о том, какой я хороший друг, но потом, когда его голова перестала с ним советоваться, пустился в бессвязные воспоминания о Беш, с занудной восторженностью повествуя о своей великой любви и о том, какая она несравненная фея, особенно в постели. В конце концов я не выдержал и сказал ему, что должен уходить.

Чтобы не обидеть Клоуна, я действительно вышел, прошел с ним несколько блоков и только после этого распрощался и, сделав круг, вернулся обратно в гостиницу.

Базука с Протазаном не подавали признаков жизни, хотя я видел по индикации, что они заняли ближайший к выходу двухкомнатный номер. Оклахома тоже болтался где-то, видно, шустрил по сиделкам, выискивая очередных жертв своей необузданной сексуальности. На улице я обнаружил, что уже темнеет, и удивился, как быстро прошел день. Через несколько часов мне предстояло снова лететь к камерам, а до этого я должен был успеть подготовить очередное послание Давантари. Однако не успел я надиктовать и двадцати строк, как услышал сигнал алярма.

Чертыхнувшись, я отключил компьютер и, затягивая шнурки разлетайки, вышел к контроллеру. То, что я увидел на втором экране, заставило меня вцепиться в стол. По коридору гостиницы, озираясь по сторонам, медленно шла Таш.

Этого не могло случиться даже во сне! С минуту я торчал перед монитором, не в силах оторваться от ее озабоченного и вместе с тем бесконечно милого лица, красиво обрамленного черными как смоль волосами. Потом я пришел в себя и со всех ног бросился к переходу. К счастью, Таш еще плохо ориентировалась в гостинице и вынуждена была читать указатели. Благодаря этому я успел выскочить во внешнюю часть и встретить ее неподалеку от Лугового зала.

Теперь мы стояли вплотную друг к другу, я держал ее за руки и с отчаянием ждал, когда наконец выяснится, что я срочно понадобился Принцепсу или что завтрашний Совет переносится на два дня. Пауза затягивалась, пора было начинать разговор, но я никак не мог найти подходящих слов. Специально Для таких случаев любая цивилизация изобретает ни к чему не обязывающие шаблоны. Были они и на Керсте, но почему-то именно сейчас эти безликие фразы отказывались срываться с моих губ.

И тут я почувствовал, что Таш дрожит. Это была особая дрожь, и в мгновенной вспышке озарения я получил ответы на все незаданные вопросы, после чего слова стали уже не нужны. Этот разговор гораздо лучше вели руки, еще лучше губы, а точки наивысшего понимания он достигал, когда переплетались тела. Сегодня все было не так, как в прошлый раз, когда, казалось, над нашей постелью ревел торнадо. Словно открылись какие-то тайники, где за долгие месяцы одиночества скопились огромные запасы неизрасходованной нежности, ласки и тоски.

Я входил в Таш так медленно и сладко, как будто погружался в теплый, пронизанный солнцем водоворот возле Большого барьерного рифа. Я неторопливо плыл над волнисто колышущимся подо мной дном, осторожно продвигаясь все дальше и дальше в доверчиво и жадно распахивающиеся мне навстречу глубины. Каждое движение было полно невыразимой неги, и я стискивал челюсти, удерживая в себе похожий на завывание стон.

Я вслушивался в Таш так же тщательно, как радисты подбитого штурмовика слушают после боя окружающий эфир. Все мое внимание было сконцентрировано сейчас на головке моего члена, как сосредоточивается внимание взломщика на кончике его электронного щупа. Я понимал, почему Зевс выбрал форму дождя, просачиваясь к Данае. Стыковка могла считаться произведенной, только если все выступы вошли в положенные пазы и штекеры кабелей попали в предназначенные для них разъемы. Я очень хотел достичь полного слияния если не душ, то хотя бы тел, и Таш благодарно отозвалась на мои усилия, гибко обвив меня и вобрав в себя вместе со всем моим барахлом, воспоминаниями и официальным послужным списком.

В какую-то минуту, в самом начале моего проникновения в Таш, я вдруг испугался ее абсолютного могущества и бесконечного превосходства. Мне почему-то почудилось, что я теряю себя и гибну в разросшейся до размеров космоса черной дыре, бесследно поглощающей даже кванты света. И действительно, Таш всосала меня жадно и быстро, с влажным утробным чмоканьем, как всасывает неосторожного путника болото или зыбучий песок. Однако через некоторое время, когда я смог осмотреться, я понял, что страхи мои нелепы. Под тонким слоем песчинок оказался спрятан подземный дворец с роскошными залами, висячими садами, крытыми переходами и уютными будуарами.

Аристократически чувственное влагалище Таш обхватывало меня теплыми нежными ладошками, ласково терло, посасывало и, быстро выполнив положенный ритуал, взрывалось долго истекающей из загадочных глубин многоступенчатой волной оргазма. Я оказался в залитой теплым светом свечей дворцовой зале, где чарующе звучал клавесин, пела флейта и прекрасные пары с тихим шорохом легко кружились вокруг меня в подчеркнуто техничном менуэте. Больше всего чудесное слияние с Таш напоминало танец эльфов на фейерической планете Лориен. Я видел его всего один раз, но запомнил на всю жизнь.

Мне очень хотелось, чтобы это никогда не кончалось. С каждой минутой мое одиночество отступало, растворялось и таяло. Все происходящее сейчас было так сладостно, что я готов был на все ради продления этих фантастических минут. Я смотрел на тонкое, невыразимо прекрасное лицо Таш, на нежные, влажно блестящие губы, на пушистые тени от ресниц и чувствовал, как плавится мое сердце в ослепительном пламени наконец пришедшего ко мне счастья. Я долго ждал эту женщину, может быть, всю жизнь, и вот наконец дождался.

Бескрайний мир, простирающийся от переливающейся всеми красками ойкумены до мрачных и темных лабиринтов втирален Керста, сжался сейчас до размеров принявшего меня женского тела, и из него исчезли рой и "Трезубец", Марта и Стефан, патруль и Давантари – все, что мучило и жгло меня бессонными кошмарными ночами, оглушало днем, постоянно стонало и ныло под сердцем, уводя до срока к Последнему Причалу. Таш, даже не подозревая об этом, спасала меня от самого себя, и я был безмерно благодарен ей за ее бескорыстный подвиг.

Потом мы лежали, вытянувшись, тесно прижимаясь друг к другу. Одну ногу Таш забросила мне на бедро, а ее голова покоилась у меня на плече – так, что она не могла видеть моего потрясенного лица.

– Ты нарушила свое правило, – сказал я, целуя ее волосы.

– Да. Впервые.

– Спасибо тебе.

– Не за чем. Я сама этого хотела.

– Мне ни с кем еще не было так хорошо.

– Мне тоже. Я погладил ее свободной рукой по груди, вычертил на плече замысловатую виньетку.

– Я очень устал от одиночества.

– От одиночества? – Таш хмыкнула. – Насколько я знаю, у тебя хватает контактов. Мне рассказывали о Распоротом.

– Это не так. – Я хотел привстать на локте, чтоб лучше видеть ее, но передумал. – Можно иметь партнера… или кучу партнеров… и все равно быть одиноким. Так даже еще хуже. Вроде ты с кем-то, а на самом деле ни с кем.

– Я не понимаю, – сказала Таш, поворачиваясь и заглядывая мне в лицо.

– Я сам не понимаю. – Я и вправду не знал, как это ей объяснить. – Я думаю: контакт, он только тогда настоящий, когда люди пересекаются еще и сутью.

– Сутью? – задумчиво сказала Таш. – Зачем? Это же больно.

– Это не всегда больно. Если совпадает главное, это не больно.

– Главное никогда не совпадает. У каждого свой дракон.

– Иногда главное совпадает.

– Это тебе кажется, что главное совпадает. А чем больше ты узнаешь человека, тем лучше видишь, что он другой.

– Нет, – упрямо сказал я. – Главное – это главное. Его немного. Оно может совпадать.

Я уже жалел, что затеял этот разговор. То, что я говорил, было скучным даже для землянок. Но знание это пришло ко мне совсем недавно, и у меня до сих пор ни разу не выпадало случая поделиться им.

– А если главное совпадает, что тогда?

– Тогда? – переспросил я, удивляясь простоте этого вопроса и сложности предстоящего ответа. – Тогда к тебе приходит настоящее счастье.

– И у тебя были такие женщины?

– Несколько раз я думал, что были. Потом понимал, что ошибся.

– Неужели тебе нужна такая женщина?

– Нужна, – сказал я. – Конечно, нужна. Такая женщина нужна каждому.

– Ты – сумасшедший, – сказала Таш. – Ты даже не представляешь, о чем говоришь.

– Может быть, – согласился я, механически поглаживая ее предплечье. – Смой мои слова в памяти.

Было немножко грустно, но я уже привык к потерям. Если ты сразу не смог объяснить, не стоит повторять безуспешных попыток. Сразу понимают только те, кто настроен на эту волну. Остальные тебя никогда не услышат.

– Как там Принцепс? – спросил я, лишь бы что-нибудь спросить. – Он и сегодня знал, что ты идешь ко мне?

– Сегодня? – Таш повернулась поудобнее, прижалась щекой к моей груди. – Нет, сегодня не знал. – Она тихо улыбнулась чему-то своему. – Он сегодня вообще будто мозги потерял.

– А что с ним случилось?

– Да ничего. Просто завтра очень тяжелый Совет.

– Мне казалось, все Советы тяжелые, – пробормотал я.

– Когда сорок процентов пережившей войну промышленности остановлено или близко к остановке, причем остановлено после полугода напряженнейшего труда по ее восстановлению, то за это следует отвечать, – спокойно сказала Таш.

Судя по всему, эту фразу она где-то услышала и теперь с пользой для себя пустила в дело.

– Сорок процентов?! – поразился я.

– Это в целом. В металлообработке спад достиг пятидесяти пяти процентов, в промышленности стройматериалов – пятидесяти трех, в легкой – сорока восьми. А чего еще ожидать при таких безумных государственных расходах? Ты разве не видишь, что в последнее время инвестиционная политика абсолютно не согласуется с реальной перспективностью и прибыльностью проектов и отраслей? Сколько средств, например, бездарно вогнали в химическую и биологическую промышленность! А что в итоге? Полное истощение бюджета и резкое сокращение инвестиций. Думаю, что в ближайшие месяцы промышленность Керста ожидает коллапс.

Этого я не ожидал. Мне казалось, что секретарша Принцепса может только кидать шарик и забавляться с вазгифом. Я был настолько изумлен, что не успел закрыть рот, когда Таш вскинула на меня взгляд. Лицо ее странно дернулось, и мне показалось, что я заметил в глубине прозрачных глаз след мгновенно погашенной досады. Что ж! Я действительно плохо понимал хитросплетение экономических факторов и взаимодействие разных хозяйственных механизмов. Амалазунта отнеслась бы к сказанному Таш гораздо живее, У меня же в голове явно не хватало какой-то специальной шишки. Может быть, женщины любых миров вообще лучше мужчин приспособлены к экономическому анализу, не знаю. Во всяком случае, теперь я понимал, что был несправедлив к Таш. Она умела ходить гораздо дальше, чем я решил сначала, и ей вовсе не надо было подслушивать ничьих фраз.

– Я был сегодня на митинге, – сообщил я, пытаясь заполнить возникшую паузу. – Они требовали как можно быстрее двигаться в выбранном направлении.

– Это прекрасно. – Таш мечтательно улыбнулась. – Люди готовы восстанавливать нашу страну, не считаясь с трудностями.

– Что же тут прекрасного? – удивился я. – Ты ведь сама говорила, что все используется крайне неэффективно. Зачем еще больше усиливать негативные процессы?

– Залить костер легко, а разжечь потом трудно: мокрые дрова не загорятся. Надо улучшать технологии, принимать более точные решения, в конце концов наказать кого-то за отдельные ошибки. Но гасить порыв десятков тысяч людей нельзя. Это обойдется государству дороже.

"Как же, дороже! – подумал я, вспоминая вчерашнюю сходку чистильщиков, на которую попал, идя к Ракш. – Что может быть дороже крови? А ее есть кому пускать".

Но спорить мне не хотелось. Я хорошо чувствовал Таш, видел ее длинные, легкие мысли и знал, что этот вечер у нас не последний и что ситуацию в Керсте мы еще успеем обсудить.

– Иди ко мне, девочка, – сказал я, переворачиваясь на живот. – Я, кажется, по тебе соскучился. Дай я тебя поцелую…

– Поцелуй, пожалуйста, – согласилась Таш, и в голосе ее вдруг отчетливо прорезалась страсть. – Поцелуй меня скорее!

В этот вечер я очень не хотел ее отпускать, но Таш настояла на своем. И, настояв, тем не менее не спешила одеться и уйти. Она сидела на постели среди скомканных простыней и молча тянула скруш, который, к счастью, нашелся в подкроватном баре.

– Страшно тебе? – спросила она, глядя на меня. Проследив за ее взглядом, я скосил глаза на шрам, багровеющий в распахнутом вырезе разлетайки.

– Страшно? – Я удивленно пожал плечами. – Теперь уже не страшно.

– А ты не боишься умереть?

– Умереть! – сказал я презрительно. – Я жить не боюсь, а ты говоришь умереть!

Я взял свой бокал скруша, пожалев, что это не спиртное, и сделал порядочный глоток.

"Ты этого еще не знаешь, – думал я, глядя в занавешенное длинными ресницами лицо Таш, спрятавшейся за ними после моего ответа. – И хорошо бы тебе этого не узнать. Даже в моем окружении, которое состояло из одних мужчин, многие не знали этого. И я не знал до недавнего времени. А теперь знаю. Когда нечего терять, исчезает всякий страх. Жизнь вообще грустная штука, в ней нет места надежде. Но только не все это понимают. А это надо выучить наизусть. Потому что, как только ты перестаешь надеяться, к тебе наконец приходит настоящее мужество – спокойное и лишенное ярости".

– Теперь я буду жить долго, – сказал я с улыбкой. – Ты залечила мою сердечную рану.

Таш наконец поставила бокал на пол и слезла с кровати.

– Я поеду, – жалобно попросила она.

У входа мы неожиданно столкнулись с Оклахомой. Я как раз только взялся за плетеную ручку двери, как она отъехала в сторону и на пороге вырос постоялец. К счастью, он ничего не сказал. Может быть, хотел, но не успел. Я быстро и вежливо пропустил Таш вперед и, взяв ее за руку, повел вдоль гостиницы к углу, за которым можно было скрыться. Подозреваю, что Оклахома вывалился обратно наружу, посмотреть мне вслед, но принципиально он уже не мог ничего изменить.

На улице лил сильный дождь. Я хотел, как вчера, сбегать за возницей, но Таш решила немного пройтись. Мы брели в потоках теплой воды, журчащей вокруг босых ног, смеялись и целовались, и мне казалось, что я вернулся на Землю, в свою забытую школьную юность, когда вот так же бродилось по весне и можно было ни о чем не Думать и никуда не спешить.

На углу, перед площадью, Таш остановилась и, вцепившись в мою мокрую накидку, запрокинула голову, вглядываясь мне в лицо. Ее прозрачные глаза потемнели в ночи, мокрые волосы надо лбом склеились в тонкие прядки, а на щеках и носу блестели капельки дождя. Однако, несмотря на это, она была так хороша, что у меня от восторга на миг перехватило дыхание.

– Милый мой, милый, – она, прощаясь, закинула руки мне за шею, – чудесный мой, дорогой, настоящий мужчина, откуда ты взялся такой? Я буду помнить тебя, Распоротый, я хочу снова увидеть тебя, я хочу снова умирать под тобой. Я увижу тебя еще? Я обязательно должна увидеть тебя еще! Можно я опять приду к тебе? Я хочу тебя, я не наелась. Просто я сегодня больше не могу.

– Ну конечно, конечно! – засунув руки в прорези накидки Таш, я в который уже раз принялся ласкать ее грудь и ягодицы и сам возбудился, ощутив, как на мгновение сладостно обвисло, а потом напряглось и жарко прильнуло ко мне ее гибкое тело. – Мы обязательно увидимся снова! Куда же я от тебя денусь? Ты потрясающая! Я был по пояс в земле, ты вытащила меня. Такое счастье! Я не хочу тебя отпускать. Хочешь, я заберу тебя завтра после Совета?

– После Совета? – Таш прижалась ко мне долгим поцелуем. – Давай доживем до завтра, милый. Сегодня я не в состоянии даже думать об этом.

Я стоял на обочине, глядя ей вслед до тех пор, пока можно было видеть через дождь ее экипаж, а потом повернулся и, не замечая льющих на меня с неба потоков, побрел обратно. Я шел, переполненный ощущениями, и боялся их расплескать. Сейчас я чувствовал себя по-настоящему счастливым. Это была моя женщина. Мой размер. В моем зыбком мире, случайно задержавшемся на границе Нави и Яви, во тьме, в которой еще вчера не было ни тверди, ни светил, вдруг, словно по волшебству, волей непостижимого демиурга появился крохотный островок надежды, освещенный робкой пока еще искоркой любви. Оклахома ждал меня в дверях своего номера. Судя по всему, он караулил специально и вышел, едва заслышав шаги.

– Ну, ты даешь, рулевой! – закричал он еще издалека. – Вчерашняя подружка как – не ревнует? Девочка – предел! Давай завтра втроем!

Я молча подошел поближе.

– Слушай, – тихо сказал я ему, глядя прямо в водянистые глаза, тускло поблескивающие на багровом, покрытом бугристыми уплотнениями лице, я тебя предупреждаю: держись от меня подальше. Похоже, тебе пора улетать. Ты меня достал.

Оклахома изумленно вытаращился на меня, потом протянул руку, готовясь схватить за разлетайку, но в последнюю секунду усмирил порыв.

– О-ля-ля, – рассмеялся он. – Меня, кажется, пугают. А ты не боишься, паренек?

– Тебя? Нет.

Обогнув его, я пошел по коридору, чувствуя лопатками сверлящий спину взгляд. Мне очень хотелось обернуться, но делать этого я, естественно, не стал.

Пора было лететь. На этот раз я решил действовать умнее. Чтобы не лопухнуться, как вчера, я решил взять с собой всю считывающую аппаратуру. Особо не разбираясь, я покидал в сумку зачехленные рекордеры и заторопился к выходу. Дверь Оклахомы на этот раз была закрыта, однако я прекрасно понимал, что военные действия теперь неизбежны. Сейчас это было более чем некстати, я чувствовал свою вину. Но сдерживаться я уже не мог.

Несмотря на позднее время, народу на улицах болталось еще много, поэтому я никак не мог взлететь. Мелькали какие-то тени, некоторое время сзади тащился перебравший скруша молодой человек, выскочил прямо на меня и исчез в тумане экипаж. Наконец я дошел до парка, нырнул в него с освещенной улицы и, скрывшись в спасительной тьме, сразу же поднялся в воздух.

Оставив позади быстро растворившиеся в облаках огни города, я летел сквозь пропитанный водой мрак, и теплый ветер ласково щекотал мне ресницы. Впервые за долгое время я был по-настоящему счастлив. Дождь громко стучал по капюшону, забивая писк локатора в ухе. Заброшенная за спину тяжелая сумка все время заваливала меня, съезжая на правый бок. Пару Раз я снизился так, что получил метелками по физиономии. Однако все эти помехи оставались где-то на периферии сознания, нисколько не раздражая меня Снова и снова я мысленно прокручивал в голове все, что произошло за последние два часа, и нелепая улыбка не сходила с моих губ.

Это была справедливая награда – награда за то, что, несмотря на сильное желание ускорить окончательный расчет, я не сломался и остался жить. В моей аптечке хватало средств, обеспечивающих эту процедуру. Стыдно признаться, но несколько раз, во время наиболее сильных приступов отчаяния, я доставал одну из запаянных коробочек и, чувствуя, как болезненно стягивает лицо гримаса кривой ухмылки, задумчиво водил пальцами по черной шероховатой поверхности. Вряд ли бы я осмелился когда-нибудь на этот шаг. Но представлять, как прибывшие спасатели вынимают из кресла мой окоченевший труп, было одновременно и стыдно, и сладко.

Все это происходило давно, в самые первые после приезда сюда дни Но даже надежно похоронив позорные для меня мысли о самоубийстве и заблокировав от этих сюжетов дриммер, я продолжал отчаянно просить богов всех планет, чтобы отпущенные мне дни подошли к концу. Я был уверен, что теперь уже никогда не смогу жить так же легко и радостно, как жил раньше. А позорно влачить тоскливое существование я не хотел.

То, что Таш пришла ко мне снова, оказалось для меня абсолютной неожиданностью. Она не должна была делать этого. И тем не менее она пришла. Теперь я очень боялся спугнуть слабое ощущение счастья, зарождающееся в моей душе. Я старался думать о деле, о странных событиях, происходящих в стране, и о рое, который где-то неподалеку устроил свое отвратительное гнездо. Но получалось это у меня плохо. И все время, пока я летел, я видел перед глазами то запрокинутое в страстном крике, то улыбающееся, то нежно смотрящее на меня снизу вверх лицо Таш.

Камеру у моста через Ясоко я обнаружил не сразу. Мне пришлось как следует поползать по прибрежной гальке с фонариком в руке. Сначала я испугался, что камеру засекла электронная разведка роя, но потом она все-таки нашлась – метрах в пяти от того места на бугре, где я ее оставил. Похоже было, что ее отбросило в сторону прошедшее здесь вечером стадо оминотов. Камера не включалась на животных, поэтому проверить свою гипотезу я не мог. Однако гипотеза имела весьма материальное подтверждение: футляр камеры, замаскированный под булыжник, был основательно испачкан результатами их метаболизма.

Обмыв тайник, я вскрыл его и тут же через вьюер просмотрел запись. Увы! Сегодня мне опять не повезло. За весь день через мост проехали только три человека. Все они направлялись из города к перевалу, и никто из них не вернулся обратно. Кроме того, датчики в горах не зарегистрировали никаких возмущений лямбда-полей. А самое главное – не было ни одной радиопередачи.

Расстроенный, я сидел на камнях, слушая шум воды на перекатах, и думал о том, что полет ко второй камере вряд ли добавит что-нибудь существенное к полученной информации. Контролирующая дорогу на Лайлес аппаратура принимала сигналы трансляторов с другой стороны отрога. Но радиопередачу роя взяли бы все пеленгаторы периметра. Раз ничего не было здесь, значит, ничего не было и там. Прошли еще сутки, а местонахождение базы роя так и осталось неизвестным.

Я летел над рекой, борясь с одолевающей в монотонном полете сонливостью. Веки слипались, тяжелая голова все время свешивалась вниз, норовя завалить меня в пике, а писк локатора в ухе превратился в высокую гудящую ноту, напоминающую своими переливами музыку. Понимая, что дальше так лететь опасно, я сбросил скорость, включил автоштурмана и снизился почти до самой воды, надеясь взбодриться от высоко взлетающих холодных брызг.

Однако я так устал, что никакие брызги не могли вырвать меня из полуобморочного состояния и заставить перейти границу реальности. Случалось, что время от времени я выдирался из опутывающего меня ватного кокона, но потом опять проваливался в дрему, и, если бы не автоштурман, не долететь бы мне этой ночью до Тесеко.

Выныривая из коротких отключек, я все время возвращался к мучающему меня вопросу: как получилось, что граждане богатейшей на планете страны сразу, не только без сопротивления, но даже с радостью приняли экономический порядок, который ежедневно продолжает разрушать их очевидное благополучие?

Сейчас я уже понимал общий ход событий. Бандиты из роя, действуя быстро и напористо, дотянулись до правительства, организовали направленную гипнообработку достаточно широкого круга лиц и одновременно активизировали существовавших здесь фанатиков. Расчет их, безусловно, был точен. Для не защищенного горьким опытом Керста такое воздействие должно было стать смертельным. Когда я думал об этом, у меня от ненависти сводило зубы. Их надо было остановить любой ценой. И больше всего меня страшило, что один я это сделать не смогу.

Аппаратура с дороги на Лайлес показала то, что я и так уже знал. Радиопередач не было, возмущений лямбда-поля не зарегистрировано. Из Лайлеса в город рано утром продымил паровик, за ним проследовали три экипажа и всадник. Из города в Лайлес проехали два всадника, экипаж и электромобиль. Обратно электромобиль не вернулся. Похоже было, что он остался в Драном Углу. После сегодняшнего разговора с шоферами мне страшно не хотелось лететь туда, но я понимал, что другой возможности разобраться с тайной этого поселка может и не представиться.

Электромобиль стоял под окнами самого маленького дома в поселке. В двух окнах еще горел свет, и машину было видно очень хорошо. Кусты чинзара подступали вплотную к домику, и, чтобы не хрустнуть веткой, мне пришлось буквально сползать по стене. В домике разговаривали. Я быстро раскрыл сумку и, не заглядывая в нее, нащупал контейнер с контактными датчиками. Прилепив их к теплой и влажной стене, я отлетел подальше и, спрятавшись за кустами, стал вслушиваться в ведущийся в домике диалог.

В комнате, где горел свет, находились два человека. Приборы фиксировали гораздо большее количество биомассы, но остальные обитатели домика, похоже, спали. Сколько их было, я сразу сказать не мог, а разбираться в этом не хотелось, поскольку то, что я услышал, оказалось чрезвычайно интересным.

– Вот мы и дождались, – говорил мужской голос. – Сегодня впервые обвиняли правительство.

– Ну, – его собеседник издал короткий смешок, – нельзя сказать, что это было безосновательно.

– Не надо! – Я услышал гневные ноты в голосе говорящего, и голос этот показался мне знакомым. – Ему ничего нельзя доказать. Я начал действовать недавно. В конце концов он сам виноват. Если бы он слушал, что ему говорят, ничего бы не было. Еще немного, и недовольство станет всеобщим.

– Пока этого нет, – почтительно возразил второй мужчина, и я понял, что он подчиняется первому. – Наоборот, директора химической фабрики в Арконе чуть не побили, когда он отказался отпускать удобрения. Рыбаки в порту сами красят свои суда, чтобы сократить стоянку во время ремонта. Я был в Хармонге, работники плиточного завода хотели послать делегацию в столицу. Они второй месяц получают треть зарплаты, но недовольны тем, что на завод перестал поступать песок. Между прочим, их едва удалось удержать.

– Скоро это закончится. Иссякнут запасы, энтузиазм перестанет подкрепляться победами, люди зададутся вопросом, во имя чего они выкладываются Вот тогда все и взорвется. Первыми начнут города, которые ближе к болотам, там жизнь самая трудная. Их тут же поддержат остальные. Уверяю тебя, дело не ограничится митингами. Конечно, люди устали от войны. Однако они не разучились стрелять.

– Этого нельзя допустить.

– Нельзя.

– Не пора ли с ним покончить?

– Сначала надо убрать его владельца.

– Это опасно. Если он вдруг решит играть по правилам…

– Он никогда не сможет играть по правилам Он их не знает.

– Но если он все-таки захочет, то наиболее подходящие виновные – мы.

– Здесь дело не в нас.

– Я привык думать в первую очередь о себе.

– Я это знаю. Ты думаешь, я не помню, как ты отвел свою бригаду от замка Раграм?

– Ну и что? Тогда у замка остался Вера. Его соединение измолотили в труху. И где теперь Вера? Ты же знаешь, что он сделал все, что мог. Но его судили. А я вот помогаю тебе.

Они заговорили о какой-то операции, в которой участвовали на войне, а я упорно пытался вспомнить, кто при мне недавно упоминал Шида Раграм. После полуночи вспоминать было трудно, почти невозможно, но я в конце концов выдавил нужную информацию. О Шида Раграм говорила Ракш. И говорила она об этом в связи с Чанторсатом Хварой. Чанторсат Хвара занимался там трофеями. Это была совсем не военная деятельность. Но не исключено, что кто-то из находящихся в домике знал Хвару достаточно близко.

– Решительность – хорошая черта характера, – говорил между тем тот, кого я определил как подчиненного. – Но как бы из этого не вышло беды.

– Его надо стереть, – уверенно отвечал ему голос, показавшийся мне вначале знакомым. – И чем раньше это произойдет, тем лучше. Ты сам это знаешь, Кора. Не мне тебя учить.

Кора! Теперь я понял, кто находится сейчас в домике и чей голос я узнал. Там, за тонкой стенкой, в двух метрах от меня, беседовали начальник охраны Принцепса Кора и министр полиции Аркарнак Чара. Я поймал себя на том, что совершенно не удивился, обнаружив здесь Чару. Вероятно, я подсознательно был готов к этому. Министр полиции представлял для роя даже больший интерес, чем министр хозяйства или финансов. Однако сейчас не время было гадать, зачем Чара оказался здесь, важнее было слушать. Речь, судя по всему, шла о Принцепсе. Я затаил даже дыхание, но, к сожалению, разговор вдруг свернулся. Чара объявил, что устал и хочет спать.

Задвигались стулья, протопали шаги, откуда-то из дальней комнаты донесся сонный женский голос, потом властный мужской рык, и я услышал возню, постепенно превратившуюся в ритмичный скрип дерева в пазах кровати. Мне стало ясно, что ничего интересного сегодня теперь уже не произойдет, а сидеть до утра и рисковать, возвращаясь при свете, я не хотел. Продолжая размышлять над услышанным, я медленно отлепил датчики и, взлетев, переклеил их под карниз крыши, поближе к месту, где продолжали скрипеть кровати. Камни с рекордерами я просто бросил в кустах, собираясь вернуться за ними завтра ночью.

Услышанное было настолько неожиданным, что сон слетел с меня, как лист с дерева. Впервые в жизни я слышал, как люди хладнокровно планируют убийство доверившегося им человека. Оно могло случиться не завтра и, может быть, даже не в ближайшие дни, поскольку существовал еще некий хозяин Принцепса, которого надо было «стереть» в первую очередь. Но в том, что оно произойдет, я не сомневался. Если убийство замышляет личный начальник охраны, оно, как правило, бывает успешным.

Я не очень понимал, кого имел в виду Чара, говоря о хозяине Принцепса. Чара выразился даже сильнее: "владельце". Неужели рой дотянулся прямо до главы государства и «хозяин» Прннцепса был членом банды? Однако если так, зачем Принцепсу понадобился я с моей способностью предвидеть опасность? Кого он боялся? Чару? Или, может быть, самого "владельца"?

В этой схеме многое не сходилось. Ясно было, что, вместо того чтобы приветствовать экономический кризис, Чара боится его. Благодаря хорошей мнемотехнической подготовке я отчетливо помнил каждое сказанное слово – даже из той части, которую слушал невнимательно. Я помнил твердую интонацию Чары, когда он согласился с Корой, что социального взрыва допустить нельзя. Запомнил я и его тревогу при оценке ждущих страну потрясений.

К тому времени, как я долетел до города, новые сведения уже улеглись у меня в голове. Этой ночью я узнал много интересного, но так и не понял, где находится база роя и с кем в структуре власти рой имеет сношения. Это были старые, можно сказать, вечные вопросы. Однако сегодня к ним добавились новые. Когда Чара планирует убить Принцепса и как связан с этим во времени готовящийся им переворот? Кто мог бы быть хозяином Принцепса и уж не сам ли Принцепс является креатурой роя? И последний, самый для меня трудный: может ли министр, который желает благополучия своей стране, сознательно сотрудничать с роем? И если нет, то что же он тогда делал здесь, в Драном Углу?

Хотя до рассвета было еще далеко, туман уже полностью сполз с гор и выглядел сверху в свете малой луны, как пена на дне громадной воронки. Благодаря ему я благополучно дотянул по воздуху почти до самого дома. В рекордере меня ждало послание из констабулария.

Даваптари сообщал мне, что расшифровать текст сообщения пока не удалось, что десант готовится и что высадка ориентировочно состоится через три-четыре дня. Он повторял обычные советы не рисковать попусту и просил и дальше информировать о настроениях в обществе.

"Настроения… – думал я, медленно пережевывая пластинку ветчины и отламывая пальцами кусочки хлеба от горбушки. – Я тебе сейчас все расскажу про настроения. Я тебе сейчас много чего расскажу. Сидишь там…"

Я дочитал текст до конца. В конце, после подписи Давантари, значилась приписка: "Держись. Юкира". Судя по тому, что она шла после стандартных выходных параметров, приписка была набита Юкирой Уже на передатчике. Я почувствовал, как теплая волна благодарности мягко сжала мне горло. В этой приписке была особая надежность. Такая же, как в Щелчке ставшей в бластер батареи. Человеку всегда нужно знать, что он может к кому-то прислониться. Даже у самых сильных бывают минуты, когда кто-то должен прикрыть им спину. Женщины, сколько бы их ни было, такой опорой служить не могут. И большинство мужчин тоже. Юкира – мог.

Мне снова захотелось спать, но, несмотря на то что уже наступало утро, я решил на всякий случай сделать хотя бы предварительный набросок сообщения. Как сложится мой завтрашний день, не мог сказать даже хармонгский оракул. Я быстро набросал текст, в котором описал вчерашний митинг и высказал предположение о влиянии роя на правительство через министра полиции Чару. Последние строки я дописывал уже через силу, тряся головой, чтобы взбодрить отключающийся мозг.

Потом я, видимо, все же добрался до кровати, поскольку очнулся именно там. У меня было странное ощущение. Я чувствовал себя так, словно вернулся в юность, в свою школьную комнату в родительском доме. С удивлением я глядел на окно, где вот уже третий месяц угрюмо светилась холодная пустыня Саркара, и думал о том, что я, похоже, начал всплывать, поскольку сумел проспать ночь без депрессивных симптомов. Часы на компьютере показывали, что скоро полдень, впереди меня ждали достаточно серьезные и опасные дела, а я неподвижно лежал в кровати и наслаждался забытым уже ощущением свежести и силы в хорошо отдохнувшем теле.

В конце концов я энергично выбрался из простыней и, подсев к контроллеру, стал просматривать записанное. Я видел, как ушел куда-то Оклахома, как чуть позже государственный разносчик принес почту, потом камера показала Базуку, заходящего в мою приемную. Не найдя меня, Базука с минуту покружил по комнате, а затем, согнувшись над столом, нацарапал что-то на выдранном из деловой книги листке бумаги. Знобкий холодок опасности пробежал по моим плечам и затылку. Я понял, что Ракш нашла Хвару. Охота началась.

Из того, что после этого Базука заглядывал через каждые полпериода, следовало, что надо торопиться. Чувствуя, как закипает обжигающая нервные окончания кровь, я быстро принял душ и, выкрасив наспех волосы, помчался в номер, который заняли вчера мои сторожа. Картина, которую я там застал, была самой идиллической. На столе лежали завернутые в плотную тростниковую бумагу объедки, постель была свернута в криво завязанный узел, а Протазан с Базукой сидели на полу и яростно сражались в интеллектуальную игру кешдаш, похожую на помесь земных нард с пасьянсом.

Увидев меня, они тут же вскочили.

– Где же ты ходишь?! – сердито вскричал Базука, бросая цветной маркер. – Мы тебя искали! Ты должен идти к королеве. Она посылала за тобой.

Я хотел было возразить, что я их королеве не подчиняюсь и потому ничего не должен, но вовремя вспомнил, что сам просил о контакте с Хварой, и прикусил язык.

Дальше все разматывалось с ошеломляющей быстротой. Мы почти бегом пересекли парк, добрались до втиральни, у входа в которую нас встретила Высокая Мать, и меньше чем через треть периода я уже стоял перед Ракш, царственно восседающей в высоком резном кресле, которое я хорошо помнил еще с довоенных времен.

– Что случилось?!

Она спрашивала не меня, а Базуку с Протазаном. Однако я невольно вздрогнул: столько властного гнева таилось в ее спокойном голосе.

– Нашей вины нет. – Протазан сделал шаг вперед, но шаг этот дался ему с трудом. – Его не было в гостинице.

– Меня не было в гостинице, – подтвердил я. – Если бы я знал, Ракш.

– Тебе надо торопиться, – прервала меня Ракш. – Осталось всего четверть периода. Слушайте все внимательно…

Меньше чем через десять минут мы уже спускались к порту, норовя забрать как можно круче вправо, чтобы обогнуть набережную и пирсы и выйти на территорию доков. Там в одном из пустующих складов должна была состояться сегодня сходка чистильщиков. Ракш снабдила нас заранее заготовленными пучками мергса и велела Базуке переодеться, чтобы выглядеть попроще. Сходку устраивал Чанторсат Хвара. Ракш полагала, что у меня найдется там повод заговорить с ним и в конце концов заинтересовать Хвару собой.

Поскольку строже всего проверяют тех, кто приходит загодя, и тех, кто опоздал, мы спешили изо всех сил и там, где нас не видели, даже бежали. Благодаря этому мы успели в самый притык. Перемахнув с разбега через ржавый забор, мы продрались сквозь бурьян, взбежали, запыхавшись, по узкой, увешанной еще довоенными наклейками лестнице и, уверенно кивнув выстроившейся в два ряда охране, быстрым шагом проследовали в огромный отсек, засыпанный когда-то зерном. Сейчас от зерна остались лишь сухая шелуха в пазах железного пола да темные пятна в углах, где зерно обычно подгнивало. Народа в зале было немного, человек пятнадцать, располагавшихся кольцами вокруг огромного облезлого, выкрашенного когда-то белой краской стола. Кольца, вероятнее всего, соответствовали субординации. Едва мы устроились в заднем ряду неподалеку от входа, один из сидящих впереди мужчин встал и начал говорить.

Начало его речи я слушал невнимательно, увидев на другом конце стола Хвару. В действительности Хвара оказался несколько старше, чем в записи, и гораздо неприятнее. Отчетливо видны были мешки под глазами, склеротические жилки на щеках, заросшие волосами уши. Но наиболее отталкивающее впечатление производил хмурый, подозрительный взгляд исподлобья. Видно было, что Хвара жесток и что жестокость его рассудочна. Некоторое время я исподтишка изучал его, пытаясь выработать сегодняшний план действий, и поэтому упустил момент, когда моим спутникам стала ясна ситуация. Только через какое-то время Протазан ткнул меня в плечо, привлекая внимание.

– …и мы предлагаем нашим горным друзьям, – услышал я голос выступающего, – начать серьезно координировать наши усилия. До сих пор в этом не было острой необходимости, но события развиваются все быстрее, и кто знает, что предстоит нам уже в ближайшие дни.

Горные друзья! Я еще не успел понять, кого он имеет в виду, но тело мое непроизвольно подобралось, как у почуявшего запах угрозы волка, шерсть на загривке встопорщилась, и зубы отчетливо лязгнули. Похоже было, что мы попали вовсе не на сходку чистильщиков. Я затаил дыхание.

– Мы готовы, – ответил сидящий напротив него зеленоволосый крепыш, выглядевший достаточно массивным даже по земным меркам. – Но с самого начала речь шла о коалиционном правительстве. Подтверждается ли это? И каковы будут гарантии?

– Гарантии? – выступающий смешался и вопросительно оглянулся на Хвару. – Какие гарантии? Договор…

– Мы не будем подписывать никакого договора, – резко перебил его Хвара. – Надеюсь, это понятно. Лучшие гарантии – военные успехи. Места в коалиционном правительстве будут распределяться в соответствии с числом взятых поселений.

Я слушал в оба уха, пытаясь вместить в себя происходящее. Если бы я знал заранее, куда иду, я вряд ли решился бы на эту авантюру. Здесь, в этом зале, куда мы так нагло проникли, собрались вожаки «волчат» и чистильщиков. Они встретились, чтобы обсудить готовящийся переворот и договориться о взаимодействии. Похоже, что Ракш получила сильно искаженную информацию о предстоящей встрече. Иначе бы она нас сюда ни за что не послала.

Растерявшиеся после реплики Хвары представители «волчат» собрались наконец с духом.

– Сейчас мы берем дань с половины секторов внутренней стороны хребта, – сказал сосед крепыша в черной наголовной повязке. – В случае активных действий мы выставим до семи штандартов. Они смогут удержать все предгорье между Ачейко и Нарсеко.

– Хорошее предложение, – согласился человек, сидящий позади Хвары, – но нас больше всего интересует район болот. Сможете ли вы в случае нужды выйти на плоскость?

– Наверное, сможем. Если только из столицы не пошлют правительственные войска.

– За столицу мы отвечаем. Войска высланы не будут.

Я слушал становящийся все более напряженным обмен репликами и чувствовал, как расправляет в груди жесткие черно-красные крылья охотничий азарт.

– Вожди кланов смогут вернуться из-за моря и войти в правительство?

– Зачем вам это? Кланы распущены.

Откуда-то из-за спин выскользнул человек с кнопочным пистолетом у пояса и склонился к уху Хвары. Краем сознания я уловил сигнал о деформации информационной среды. Но понять, чем нам это грозит, не успел.

– Мы вряд ли сможем объяснить своим солдатам…

Хвара поднял глаза, и взгляд его уперся прямо в меня.

– Кто эти трое? – громко вопросил он, вытягивая вперед заскорузлый палец. – Это ваши люди, Гура?

– Бежим! – бросил мне Базука и вскочил, опрокидывая стул.

В два прыжка он очутился у двери, где сгрудилась опешившая охрана, и вдруг неожиданно бросился в ноги передним, перекрывавшим выход. Наступая на шевелящиеся спины и головы, мы с Протазаном перемахнули через образовавшуюся кучу и выскочили в ведущий на лестницу коридор. Сзади над нашими головами бухнул выстрел. Не помня себя, мы скатились по лестнице, но, вылетев наружу, Протазан внезапно остановился.

– Хорошее место, – сказал он, вытаскивая пистолет. – Беги, Распоротый, я их задержу.

– Нет! – Я протестующе схватил его за рукав. – Бежим вместе!

– Не болтай! Нас выцелят на пустыре! Наверху хлопнула дверь, и посыпался громкий топот.

– Беги, я тебе сказал. Уноси услышанное!

Прощально сжав его предплечье, я бросился к забору. Протазан был прав, но легче от этого не становилось. Словно во сне, я бежал через пустырь, слыша, как трещат позади меня выстрелы и кричат взбешенные голоса. Перепрыгнув через забор, я на минуту остановился и прислушался. Выстрелы уже стихли, но через щель были видны мелькающие над бурьяном головы и плечи бегущих за мной людей. Отряхнув руки от ржавчины, я обогнул ближайший Дом и, сдерживая злые слезы, пустился быстрым шагом вверх по улице, время от времени оглядываясь, нет ли за мной хвоста.

Мирный город лежал вокруг меня. Тихо дул с гор теплый ветер, играли на керамических плитах мальчишки, и мужчина в пронзительно голубых штанах красил оградку возле сиделки. Никто из идущих мне навстречу даже не догадывался, что всего лишь в двухстах метрах отсюда, возле заброшенного склада, плавал в луже собственной крови Протазан и озверевшие чистильщики насмерть забивали ногами связанного Базуку. Кусая губы, я шел по улице и чувствовал, как меня знобит. Три месяца я мечтал умереть, а вот теперь, когда дошло до дела, подставил вместо себя других. В отчаянии я заскрипел зубами и ускорил шаг.

"Суки! – хрипело во мне, пока я петлял переулками, стараясь отвязаться от возможной слежки. – Самоебы! Отсосы гнойные! Отплачется вам Базука. И Протазан отплачется. Мы еще встретимся, суки! У нас все впереди. Отбойное дело вы затеяли, твари. Когда рванет, своих не узнаете. Но я вас найду. Я вас всех найду, чтобы рассчитаться. Можете на меня положиться, отсосы. Внакладе никто не будет. Вы еще пожалеете, что упустили меня!"

Теперь, когда я знал весь замысел чистильщиков, я мог представить масштаб катастрофы, спровоцированной роем. Страшнее всего будет вторая фаза мятежа, когда недавние союзники начнут резать друг друга, походя грабя и уничтожая мечущееся в панике население. Судьба, конечно, разберется с каждым, развязавшим эту войну. Большинство из них скорее всего погибнет в запущенной ими же мясорубке, а у оставшихся после смерти будет разрушен информационный носитель. Но ждать, пока этот праведный суд свершится, я не мог.

Я должен был как можно быстрее разобраться в сложившейся головоломке. Чистильщики были связаны с Чарой. Но чистильщики были связаны и с «волчатами» – злейшими врагами Чары. Знал ли Чара об этом? И кто все-таки направлялся роем? Чара? Хвара?

"Волчата"? Или, может быть, все-таки Принцепс? Теперь было понятно, к кому в горах ездил Хвара в тот день, когда его взяла моя камера. Но ведь контакты с «волчатами» вовсе не мешали контактам с роем и не выводили Хвару из числа подозреваемых. С другой стороны, Принцепс меньше всего подходил на роль креатуры роя. Но кто тогда был его "владельцем"? И что делал Чара в Драном Углу?

Вопросов было гораздо больше, чем ответов. События явно обгоняли меня. Захват базы роя уже ничего не мог изменить в развитии ситуации. До начала мятежа оставались считанные дни, а я никак не мог понять, что же я должен делать. Хуже всего было то, что мне не с кем было даже посоветоваться. Давайтари мгновенно изъял бы меня с Керста, если бы узнал, как глубоко я влез в происходящее. Законы ойкумены запрещали вмешиваться в дела неприсоединенных планет. Я мог еще на свой страх и риск разыскивать базу роя. Но мятеж не должен был становиться моим делом. Однако, случайно узнав о нем, я никак не мог теперь остаться в стороне.

Если бы я был на месте Принцепса, я бы незамедлительно арестовал верхушку чистильщиков и все руководство министерства полиции. Конечно, многие из этих людей могли и не знать о планах своих руководителей, в этом потом можно было бы не спеша разобраться. Но лишенные лидеров чистильщики в любом случае не посмели бы тронуть впервые избранного главу государства, да и «волчата» за хребтом попрятались бы после этого по норам. Кроме того, я мобилизовал бы на всякий случай армию и сделал тем самым мятеж просто невозможным.

Но это если бы я был на месте Принцепса. В реальности я ничего не мог предложить ему, не располагая убедительными доказательствами. Он не поверил бы мне и был бы при этом прав. Глава государства не может арестовывать высших руководителей страны, полагаясь на безответственный бред человека, которого он впервые увидел несколько дней назад. Конечно, я мог прибегнуть к гипнозу. Я достаточно владел им, чтобы заложить в неподготовленного человека простейшие импульсы. Но в отношении арестов результат представлялся мне крайне сомнительным. Слишком серьезны должны были быть принимаемые решения, и слишком твердым орешком мог оказаться Принцепс.

В полном отчаянии я добрался до втиральни ачи и, миновав атрий, торопливо зашагал вниз, от самых дверей выкликая Высокую Мать.

Ракш ждала меня в том же самом кресле, в котором сидела около часа назад. Когда Высокая Мать ввела меня в комнату, Ракш сразу поняла все. Лицо ее, обращенное ко мне в ожидании рассказа, казалось спокойным, но я видел, как побелели костяшки ее пальцев, впившихся в обитые мехом подлокотники.

– Вас опознали, – угадывающе сказала она. – Да, – ответил я, переводя дух. – Но это была не сходка чистильщиков, Ракш.

Сердце после быстрой ходьбы колотилось как сумасшедшее. Я давно не бегал и теперь тщетно пытался отдышаться, прислушиваясь к гулким ударам у себя в груди. Совсем недавно мы стояли здесь втроем, полные надежд и планов, и слушали напутственные советы Ракш. Теперь в маленькой комнатке оставалось слишком много пустого места, и от этого мне было холодно и неуютно.

Я рассказывал Ракш о случившемся, а перед глазами, словно в тумане, качалось жабье лицо Хвары и звенел над ним отчаянный крик Протазана: "Уходи! Уноси услышанное!"

Вот я ушел и унес. И что теперь делать с этим? Как можно предотвратить ставший уже неизбежным путч?

– Значит, они связались с "волчатами", – задумчиво произнесла Ракш, когда я умолк. – Ах, ты ж, Хвара, мерзот вонючий. Зря я тогда отпустила тебя. Говорили ведь мне…

Глядя на погрузившуюся в молчание Ракш, я думал о том, что не имел права привлекать ее к этому делу. Вначале я пришел просто за советом, а потом увидел, что могу взять больше, и, не задумываясь, использовал ее в своих целях. Тогда меня волновали только препятствия, которые мне предстоит преодолеть, но никак не Ракш. Теперь, когда Базука попал в плен к "волчатам", над ней нависла вполне реальная угроза. Если она погибнет, причиной ее смерти буду я.

"Она знала, какой это риск, – сказал я себе, испытывая жгучий стыд. – Но она любит тебя и потому согласилась. Мужчина не должен был делать этого. Ты перестал быть мужчиной за эти месяцы, Тера Витварги. Зачем ты полез в то, что тебя не касалось, и еще втянул в это других людей? Протазан уже заплатил за твое любопытство. И Базука скоро заплатит. Расскажи теперь Ракш, что ей делать, когда за ней придут".

Ракш нужно было выводить из-под удара любой ценой.

– Тебе надо немедленно уходить, – сказал я вслух. – Ты можешь где-нибудь отсидеться?

– С какой это стати? – удивилась Ракш.

– Всех твоих сил не хватит, чтобы защитить тебя от «волчат» с чистильщиками.

– Меня? – возмутилась Ракш. – Меня не надо защищать! В лабиринт легко лишь войти. Это они должны испытывать страх! И они мне заплатят за Протазана с Базукой. Лично Хвара! Тебя волнует, как остановить путч? Надо срезать головку. Я беру на себя Хвару, у меня свои счеты. Убей Чару – и Дело сделано! «Волчата» без них ничего не смогут.

– Чару? – Я почувствовал, как внутри меня сработали невидимые ограничители, впаянные в мозг за многие годы работы в патруле. – А ты уверена что это необходимо?

Сощурясь, Ракш внимательно изучала мое лицо.

– У тебя есть другое предложение?

– Можно убить и Хвару, и Чару, – попробовал защититься я, – но в заговоре задействованы сотни и даже тысячи человек. На место этих придут другие.

Губы Ракш презрительно скривились.

– А ты трус, Тера, – объявила она. – Если бы я знала, то не стала бы жертвовать ради тебя своими людьми. Конечно, мои люди – не твои люди, ты им ничем не обязан.

Я вспыхнул от обиды, но постарался сдержать себя.

– Ты несправедлива, Ракш. Я ненавижу их всех не меньше тебя. Но у меня своя война.

– Своя война? – Глаза Ракш стали пустыми, словно она глядела сквозь меня. – Ну тогда иди. Иди делай свою войну. Только ко мне больше не приходи. Я для тебя кончилась.

У меня было такое ощущение, словно я получил пощечину. Слова, которые я хотел сказать в свое оправдание, застряли у меня в горле. Я непроизвольно дернулся и, промедлив несколько секунд, молча повернулся и вышел.

"Конечно, Ракш по-своему права, – угрюмо думал я, шагая по бесконечным коридорам втиральни к светлому пятну выхода. – Если убрать вожаков, мятеж временно захлебнется. Но корни проблемы не в этом. И даже не в том, что вместо убитого Чары придет Кора, а после Хвары «волчатами» займется Стура. Суть в том, что огромное число жителей Керста крайне раздражено тем, что творится. Они полностью отдали себя восстановлению разрушенной страны. А что получили взамен? Голод, нищету и отсутствие каких бы то ни было понятных перспектив. Эти люди поддержат любого, кто пообещает им радикально изменить положение дел. И так будет до тех пор, пока на планете сидит рой. Можно убить того, этого, разогнать чистильщиков, переловить "волчат". И все равно возникнут новые чистильщики, а невыловленные старые станут их "горными друзьями". Пока рой не достигнет своих целей, все будет повторяться снова и снова в разных вариантах. Так что у меня действительно своя война. Кто б только подсказал, как ее вести?"

Я миновал атрий и вышел на улицу, чувствуя ярость, смешанную со стыдом. Я понимал, что никогда больше не увижу Ракш, и по-настоящему радовался этому. Вчера я был полным дерьмом по отношению к ней, но сегодня она превзошла меня. Все вышло плохо. Так плохо, что лучше бы я вообще не приходил сюда. Лицо у меня горело, и уши словно заложило ватой. Остановившись рядом со входом, я тяжело сглотнул и огляделся. Мне почему-то казалось, что меня должны ждать чуть ли не у самых ворот, но улица была пуста, и лишь в отдалении две маленькие девочки играли в мяч.

"Принцепс… – продолжал размышлять я, бесцельно бредя по середине грязно-розовой мостовой. – Пока у меня нет координат базы, надо работать с Принцепсом. Нельзя сидеть сложа руки и ждать. И если ничего не остается, кроме гипноза, значит, гипноз. Ракш права. Надо делать хоть что-то, потому что, когда рванет, бессмысленно будет что-либо предпринимать. Ураган уничтожают в момент зарождения, а не когда он начинает сметать поселки. Мне надо идти к Принцепсу… Великий Дракон!"

Я сунул руку в карман и уставился на часы. Сегодня должен был состояться Совет, на который меня пригласил лично Принцепс. Я совсем забыл о нем, захваченный вихрем утренних событий. Неужели я опоздал?!

Однако, взглянув на часы, я облегченно выдохнул и даже рассмеялся. До начала Совета оставалось почти полпериода – как раз достаточно, чтобы дойти отсюда до Желтого дворца. Именно там, на Совете, я и начну обрабатывать главу государства. Может быть, мне в этом повезет.

Полный надежд и замыслов я вошел в зал Совета за несколько минут до начала. Прннцепс уже сидел за столом, и вокруг него привычно трудились министры и советники. Встретившись с ним глазами, я вежливо сделал приветственный жест и уселся на стул у стены. Таш еще не было, она появилась через несколько минут, впорхнув в зал золотистой молнией. Сегодня она была блондинкой в коротких бежевых шортах и легкой, расшитой золотыми драконами разлетайке. Легко проскользнув в дальний угол, Таш уселась, положив на колени полный зажим табличек. Глядя на ее опущенные вниз ресницы, я ощутил сильнейшую эрекцию. Первым моим побуждением было встать и подойти к ней, но я не успел.

– Ну что, начинаем? – спросил Принцепс, отпуская от себя Кетабара Мору. – Пора, пожалуй.

Пережив два часа назад смертельную опасность, я воспринимал окружающее очень остро. Может быть, именно поэтому столкновение взглядов на Совете представлялось мне беспощадной схваткой непримиримых врагов. Я слушал, как задавали вопросы выступавшему министру финансов Ларе, и за каждой вежливо-сухой фразой мне чудился блеск опускающегося клинка.

Лара начал с того, что зачитал письма двух директоров предприятий, сообщавших о том, что половина рабочих с их заводов подалась в деревню и что предприятия придется останавливать, поскольку свободных людей в городе уже нет.

– Я думаю, – говорил Лара, – мы должны пересмотреть наши планы по выпуску удобрений. У нас нет денег платить за эти удобрения, хоть хозяева биохимических заводов и готовы поставлять их в кредит.

– Выходит, мы должны свернуть программу увеличения полевой продукции? – тут же спросил его кто-то за столом.

– Нам не нужно столько удобрений. Они лишь вызывают интенсивный рост хайси.

– Я уверен, что люди справятся с сорняком, поскольку это нужно делу Восстановления.

– Но это же неэффективно: вносить лишние удобрения, чтобы потом надрываться, выпалывая сорняк.

– А что же тогда нам делать с людьми, которые выехали уже на поля, чтобы принять участие в подготовке к севу? Вернуть их обратно?

– Я бы вернул. Ведь получается замкнутый круг: машиностроительные производства, дававшие основные налоговые поступления в бюджет, останавливаются из-за ухода людей в село, и нам в результате нечем платить тем, кто по нашему же призыву уехал туда трудиться.

– Не стоит сомневаться в мужестве наших граждан. Люди готовы работать бесплатно на благо Восстановления. Мудрость правительства не в том, чтобы гасить пробудившийся созидательный гений народа, а в том, чтобы продолжать вдохновлять людей на великие свершения.

Длинный, худой Лара выглядел жалко под градом сыплющихся на него реплик. Он съежился, лицо его покраснело, но тем не менее он нашел в себе силы еще одного аргумента.

– Они, конечно, готовы работать бесплатно или только за одну еду. Но скоро это закончится. Экономически невыгодное поведение не может продолжаться бесконечно. В конце концов возникнет недовольство, которое быстро достигнет своего предела. И кто тогда окажется во всем виноват?

– Возмущение достигнет предела, если люди так и не увидят плодов своего труда! Тот, кто не верит в бескорыстное служение высоким целям, тот не верит в свой народ!

Последняя реплика принадлежала женщине неопределенных лет с неряшливо выкрашенными волосами. До сегодняшнего дня я даже не подозревал, что на Керсте существуют подобные особы.

После ее слов Яалстрак Лара смешался. Он нервно потирал ладони, пытаясь что-то сказать, но вместо связных речей из него выходило что-то вроде:

– Да, я, конечно… Однако вполне возможно. И все-таки тем не менее…

Словно из далекого далека я слушал возникшую дискуссию и испытывал глухое отчаяние. Взвешенные и, судя по всему, хорошо просчитанные доводы Лары падали в пустоту. На панический крик о том, что за углом горит школа, ему отвечали, что в огне рождаются саламандры. Оппоненты Лары говорили и думали в совершенно другой логике – логике, которую я, сколько ни слушал, так и не мог постичь. Страшнее всего было то, что эта непонятная мне логика вот уже несколько месяцев определяла порядок жизни в обеих частях и без того измученного войной государства.

С виду все было, как обычно. Люди работали, сидели в харчевнях, гуляли с детьми и занимались любовью. Но иногда их поступки, особенно связанные с Восстановлением, оказывались настолько странными, что я просто терялся. Керст несся по орбите, сухие сезоны сменялись дождливыми, сползал с гор

и втягивался обратно туман, а в одной небольшой, отрезанной проливами от материка стране творился абсурд. Невозможность разобраться в мотивах женщины, приходившей ко мне в гостиницу и готовой забыть ради Восстановления о своем ребенке, или ракш, одобряющей передел власти, при котором ее деятельность будет преследоваться гораздо жестче, чем сейчас, вызывала у меня не просто недоумение, а состояние, близкое к интеллектуальному ступору.

Гипнообработка! Это была точно обработка с помощью мощного излучателя, использовавшегося в гипнопедии. Мы уже сталкивались с такими случаями на других планетах. Пираты всегда находили неожиданное применение новым изобретениям. Я и раньше думал о гипнообработке, но только теперь по-настоящему убедился в этом. Однако теперь я понял то, чего не понимал раньше. Обработка велась еще и точечно. Рой интересовали вполне конкретные люди, и он смог-таки в конце концов дотянуться до них.

Теперь эти люди давили Лару, метя в Принцепса. И надо сказать, получалось у них неплохо. Лара уже чувствовал себя загнанным в угол. Видно было, что еще немного – и он ощутит страх. По слаженности действий нападавших было понятно, что готовились они загодя. Я скосил глаза на Аркарнака Чару. Чара сидел неподвижно, с холодным выражением лица, но я абсолютно не сомневался в его причастности к ведущейся атаке.

– Если министр не чувствует духа времени, экономическая политика не соответствует нуждам общества.

– Нуждам общества соответствует идея Восстановления.

– Не стоит забывать: инициатива масс обладает огромной созидательной силой.

– Сейчас нельзя тормозить!

– Если министр не разделяет идей Восстановления, он должен отойти в сторону.

Лара уже не говорил. Он сидел с бледным лицом, переводя взгляд с одного выступающего на другого. Кетабар Мора попытался было сказать что-то в его защиту, но Мору ловко отвлекли, затеяв с ним частный спор. Я наблюдал за происходящим с отвратительным чувством. Подлость и предательство – редкие гости в патруле. Может быть, это происходит потому, что там рискуют жизнью, а может быть, потому, что в одиночку ты в космосе ничего не можешь В любом случае Пограничье не признает подставок и ударов в спину. За десять лет я успел привыкнуть к безусловной надежности тех, кто меня окружал. Успел я и пожалеть об этом.

Если бы у меня был иммунитет, Марта не сумела бы причинить мне столько боли. Может быть, именно из-за Марты я воспринимал происходящее на Совете так болезненно. Я с трудом удерживал лицо, не позволяя губам сложиться в презрительную гримасу Мне омерзительно было смотреть, как загоняют в угол говорящего дело Лару. Чем это кончится, я сказать не мог. Мое предвидение опасности упорно молчало, хоть я и ощущал бродящий по залу призрак непоправимости происходящего. Очевидно было, что Лару сегодня решили добить.

– Мы не можем и дальше искусственно сдерживать трудовой энтузиазм народа.

– Мы заявили определенные цели, но пока ничего не достигли. Если все то, что мы делаем, не приведет к успеху, у людей опустятся руки.

– Хорошо, если разочарование сменится апатией. Гораздо вероятнее, что оно вызовет социальный взрыв.

– В конечном счете проводимая политика идет на пользу нашим врагам!

Обвинение Лары в пособничестве представителям уничтоженных кланов было очень грозным. Опасность угрожала не только самому Ларе, но и всем, кто стоял рядом. Принцепс понял это. Он щелкнул пальцами, привлекая внимание Совета, и все замерли в ожидании. Я понимал, что у Принцепса есть два выхода. Лара наверняка действовал в полном согласии с Принцепсом, и по совести Принцепс должен был его защитить. В этом случае он брал на себя часть ответственности Лары, и оставалось только надеяться, что он выдержит этот груз. С другой стороны, он мог отдать Лару на растерзание и, присоединившись к обвинителям министра, легко выйти из-под удара, который косвенно был направлен и на него. Принцепс не казался мне сильным человеком, и я подумал, что он выберет второй вариант. Но я ошибся.

– Мы находимся в сложной, я бы сказал – в критической ситуации, – начал он. – Во многом эта ситуация вызвана объективными обстоятельствами, но во многом виноваты мы сами. Мы были недальновидны и не сумели предусмотреть всех последствий наших замыслов. Мы были неоперативны и не смогли вовремя вмешаться и поправить ситуацию. И наконец, мы были не умны, поскольку не смогли изобрести правильные ответы на те катастрофы, которые у нас случались.

Рик Яалстрак меньше всех виноват в том, что ему приписывают. Разве он давал заключение по эффективности новых стимуляторов? Разве он выдумал кормовые водоросли? И разве он организовал массовый выезд желающих в деревню? Нет, все это делали наши советники, администраторы и даже чистильщики – в пределах, естественно, своих возможностей. У нас есть стенограммы, пусть каждый желающий возьмет и посмотрит, что говорили не так давно на Совете. Было такое? Было.

Теперь давайте разберемся. Разве все они – враги, пособники кланов? Нет. Это невозможно. Большинство из них воевало, многие были ранены. Они до сих пор ненавидят кланы лютой ненавистью. Так что же тогда? Я думаю, здесь нет злого умысла. Все гораздо сложнее. Мне кажется, мы излишне торопимся и принимаем недостаточно взвешенные решения. Может быть, следует остановиться и разобраться в сложившейся ситуации и в причинах наших ошибок? Здесь говорили: надо использовать подъем энтузиазма в стране. Согласен. Но не в ущерб же самим себе. Если двигатель все время форсировать, его можно запороть. Поэтому предлагаю назначить комиссию, состоящую из независимых экспертов. Комиссия в течение декады подготовит заключение о том, почему все складывается не так, как мы замышляли. Потом будем решать.

– Через декаду будет поздно, – громко сказал кто-то, и я почувствовал короткий, быстро скользнувший по загривку озноб.

Лицо Принцепса стало на мгновение жестким, но тут же разгладилось.

– Нет, рик Артаган, – спокойно возразил он. – Через декаду поздно не будет. Что может произойти за декаду? Зато мы осмыслим ситуацию.

– Думаю, это правильное решение, – вдруг громко сказал молчавший до этого Чара. – Надо вернуться к этому вопросу через декаду. Тогда и будем решать.

Совет принялся обсуждать состав комиссии, а я смотрел на Чару и не мог отвести глаз. Сегодня Чара казался мне концентрированным воплощением всего рассеянного по миру коварства и всей вселенской жестокости. Высокий и сильный, с ясными серыми глазами, он выглядел предельно надежным и открытым. И если бы я ничего не знал о его планах, я был бы глубоко убежден, что нет человека, способного лучше его защитить мир и порядок в этой стране.

Наверное, Чара почувствовал мой взгляд, потому что быстро обернулся, и я успел заметить злобный огонек, мелькнувший в его глазах, когда он меня узнал. Прятаться было бессмысленно, я улыбнулся ему уголками губ и вежливо обозначил приветственный жест. Чара отвел глаза, но очевидно было, что теперь он думает обо мне.

К счастью, все задвигались, вставая и оживленно обрызгивая себя духами. Встал и я, намереваясь поговорить с Принцепсом. Протолкавшись к его столу, я увидел, что он занят беседой с Кетабаром Морой и еще двумя советниками. Поникший Лара стоял рядом, не вмешиваясь в разговор. Я подгадал минуту, когда все умолкли, и попытался привлечь внимание Принцепса.

– Могу я рассчитывать на четверть периода? – осведомился я, когда его глаза остановились на мне.

Несколько секунд мне казалось, что Принцепс размышляет над моим вопросом. Потом он поднял голову, и я увидел, как далеко отсюда он находится.

– А? Что? – спросил он. – Что-нибудь срочное?

– Ну… – Я беспомощно оглянулся на холодно рассматривающего меня Мору. – В общем-то да… Но Принцепс уже принял решение.

– Нет, – он отстраняюще поднял руку. – Не сегодня.

– Завтра? – продолжал наседать я, пренебрегая этикетом.

– Это к Таш, – рассеянно ответил Принцепс. – Таш определит время, – добавил он уже раздраженно.

Я понял, что дальше давить опасно.

Коснувшись в знак согласия носа, я отошел в сторону и стал озираться в поисках Таш.

– Какое поучительное зрелище – наши обсуждения, – произнес над ухом знакомый баритон.

Я вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Аркарнак Чара.

– По-моему, рик Яалстрак так и не понял, о чем говорили возражавшие ему, – произнес я, не двигаясь с места.

– Ничего, – сказал Чара, и губы его непроизвольно сложились в хищную улыбку. – Со временем поймет.

Я хотел заметить, что было бы неплохо, если бы Лара после этого остался жив, но только вежливо склонил в ответ голову.

– Я надеялся, что мы встретимся еще до Совета, – сказал Чара, упираясь взглядом мне прямо в глаза. Я простодушно выдержал взгляд.

– Злоупотреблять временем министра…

– Это не страшно. Гораздо страшнее, когда начинаются неприятности.

– Неприятности? – Я был поражен. – У кого? Я никому не мешал дышать.

– Последнее время невероятно много работы, – продолжал Чара, не отвечая на мой вопрос.

Озадаченный поворотом беседы, я молча ждал продолжения.

– Не все выдерживают. Нужен отдых, а времени отдыхать нет.

Я рискнул поддержать разговор.

– Если нельзя куда-то уехать, – сказал я, – надо обязательно хорошо есть и высыпаться.

– Здоровье Принцепса вызывает особое беспокойство.

Я изобразил удивление.

– Несколько раз он так уставал, что не мог отвечать на вопросы.

– Принцепса следует особо беречь, – согласился я. – Ему нельзя перенапрягаться.

– Я попросил бы, – сказал Чара, и голос его неожиданно потеплел, в нем прорезались доверительные нотки, – если случится заметить что-либо неожиданное или настораживающее, сообщить немедленно об этом мне. Сейчас очень тяжелая ситуация. Наше министерство обязано слушать дыхание всех, и прежде всего тех, кто несет самый тяжелый груз, Ощущение было такое, будто мне выплеснули в лицо стакан виски. Кровь прилила к щекам, и на какое-то мгновение я онемел и оглох. Только теперь я понял, что имел в виду Чара, разговаривая со мной два дня назад. Видя, что я не отвечаю, он по-своему истолковал мое молчание.

– Мы будем весьма благодарны, – сказал он. – Пока еще никто не жаловался на размеры нашей благодарности. Родина в беде, ей нужна помощь. Но она никогда не забывает своих преданных солдат

Потрясенный услышанным, я не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться. То, что я чувствовал, нельзя было назвать даже стыдом – больше всего это было похоже на душевную катастрофу. Тремя фразами Чара втоптал меня в пол. В эту минуту я даже не думал о том, что Чара мог делать такие предложения всем окружающим. Раз это было сказано мне, значит, я дал для этого повод. Видимо, сам того не заметив, я совершил нечто, позволившее Чаре предложить мне такую мерзость, как донос. Так низко меня до сих пор еще никогда не опускали. Дорого же мне обошлась наземная служба патрулю!

Я почувствовал, как где-то в глубине, под солнечным сплетением, зародилась, вспухла и раскаленной лавой брызнула в мозг багровая волна ярости. Чтобы не сорваться, я сжал кулак так, что ногти впились мне в ладонь. Но было уже поздно. Слишком много я пережил сегодня.

– Интересно, – услышал я свой далекий и тихий голос, – почему, когда надо совершить какую-нибудь подлость, со мной вдруг начинают говорить от имени родины?

Несколько секунд Чара глядел на меня белыми от бешенства глазами, потом круто развернулся на каблуках и быстро вышел из зала, даже не взглянув на нескольких человек, которые бросились к нему с просьбами.

Стоя у низкого окна, я видел, как он выскочил из подъезда, широкими шагами пересек ритуальную площадку с драконами по углам, рванул дверцу электромобиля, стоявшего у окаймляющих дорожку кустов. Откуда-то слева выбежал, на ходу вытирая о разлетайку руки, его шофер, мотор заурчал, потом запел, и машина, резко дернувшись, рванула с места в субсвет.

Все было очень плохо. Я понимал, что, выполняя задание, не имел права на конфликт с министром полиции. Я сорвался. Сорвался, как мальчишка в пубертатный период. И теперь у меня появился настоящий враг. Который обязательно захочет рассчитаться со мной.

"Какой же ты кретин, – сказал я себе. – Именно сейчас, в самый решительный момент, ты позволяешь себе безумные поступки. Эту ошибку нельзя исправить. Скажи теперь, что ты его не боишься и готов ответить за свои слова! Кого интересует, к чему ты там готов? На кону стоит судьба этой страны. Ради этого можно было, наверное, спрятать свои амбиции. Кто теперь остановит мятеж, если Чаре удастся тебя убить или арестовать?"

В отвратительнейшем настроении я оторвался от окна и, не найдя в зале Таш, отправился ее искать. За последние два дня Таш так вросла в меня, что я испытал страх при мысли, что она успела уйти домой. К счастью, Таш оказалась у себя на месте, в приемной Принцепса. Когда я вошел, она, сидя на корточках, кормила вазгифа.

– Ну что, – сказал я с порога, – как тебе представление?

– Этого следовало ожидать. – Таш поднялась на ноги. – Так больше нельзя. Сколько можно смотреть, как все разрушается, и ничего не делать?

– Делать можно по-разному.

– Стране нужно жесткое руководство.

– Ну, тогда Принцепс подходит лучше других. Я тоже раньше думал, что у него нет серьезной воли. Но ты видела, как он прикрыл Лару?! Ведь мог же отмолчаться. А вместо этого принял удар на себя.

– И правильно сделал. Он понял, что, если он сегодня не станет арбитром, завтра все просчеты Лары положат на него.

– Не любишь ты его, – сказал я улыбаясь.

– За что мне его любить? Я на него работаю, и достаточно. А любить я буду лучше тебя. Ладно?

– Ладно! – обрадованно согласился я и, подойдя к Таш вплотную, поцеловал ее в шею. – Ты подаришь мне вечер?

Таш покачала головой.

– Нет. Сегодня я не могу. У меня важное дело.

Я почувствовал, как тоскливо заныло сердце, но промолчал. Я с самого начала знал, что не должен ни на что рассчитывать. Во всем виноваты были прошедшие две ночи. Добрые духи астрала сжалились надо мной и подарили надежду. Теперь сказка закончилась.

Вероятно, я не сумел проследить за своим лицом, потому что Таш усмехнулась и сказала:

– Тебе это пойдет только на пользу. Ты отдохнешь и соскучишься. И тогда следующий раз будет не хуже предыдущих.

Спорить было бессмысленно.

– Тебя направляют драконы, – сказал я, стараясь выглядеть спокойным. – Но завтра я повторю предложение, когда приду к Принцепсу. Кстати, он просил договориться с тобой о времени.

– Когда он будет свободен? – Таш на минуту задумалась. – Приходи вечером, к началу седьмого периода.

Она засунула вазгифа в шкаф и взяла накидку. Мы спустились вниз и вышли в сгущающиеся сумерки. Сегодня влажность была выше обычной, и поэтому жаркий вечерний воздух остро пах зеленью и морем. У выхода из административного квартала мы с трудом протолкались сквозь пикет, состоящий из двух десятков стариков и старух. В руках они держали экраны, сделанные из обтянутых бумагой деревянных рамок. Пока мы шли сквозь не обращающую на нас внимания сходку, я успел прочитать часть слов-лозунгов на экранах. На одних было написано "Восстановление", "Продовольствие", "Народ", на других – "Работа", "Порядок", "Деньги!". Вопреки ожиданиям пикетчики стояли не двумя враждующими группами, а вперемежку, обмениваясь жевательной травой и ароматными палочками.

– Я возьму возницу, – объявила Таш. – Пойдем вместе до Разделителя?

На Разделителе Таш остановилась у схода, высматривая свободный экипаж.

– Не жди меня, – сказала она. – Зачем тебе тратить время?

Мне показалось, что ей хочется избавиться от меня. Я понимал, что должен гнать прочь такие мысли, но сделать с собой ничего не мог. Грустно улыбнувшись, я поцеловал ее в щеку и собрался было уже идти, как Таш вдруг вскинула на меня свои прозрачные глаза и тихо произнесла:

– Я думала над тем, что ты сказал мне вчера Я попыталась представить, как это – быть полностью один в другом. Возможно, в этом есть своя прелесть, Задохнувшись от неожиданного счастья, я сгреб ее в охапку, и минут пять мы целовались, стоя под мелким дождем на самом краю Разделителя. Потом Таш высвободилась, оттолкнув меня.

– Ну иди же, – сказала она. – Дай мне наконец уехать.

Я махнул на прощание рукой и, переступив линию, пошел на другую сторону. Обернувшись, я увидел, что Таш, оживленно щебеча, усаживается за спиной подъехавшего к ней возницы. Огромный нос возницы комично сочетался с длинной, давно не стриженной бородой его лошади. Таш еще успела повернуться в мою сторону, но тут экипаж двинулся, заскрипели колеса, мелькнул золотистый затылок, и я остался один.

Подходя к гостинице, я вдруг заметил невысокого мужчину, идущего следом за мной по пустынной улице. Мне показалось, что я уже видел его сегодня. Замедлив шаг я сосредоточился и вспомнил, что он вроде бы переходил Разделитель, когда мы с Таш ждали возницу. Чтобы проверить свою догадку, я прошел мимо гостиницы, свернул за угол, потом свернул еще раз и, обойдя гостиницу кругом, снова вышел туда, где впервые засек слежку. Сначала я хотел спрятаться сразу же за углом, чтобы мой преследователь, торопясь, выскочил прямо на меня. Однако, пока я шел, я успел передумать. Смутив его, я бы ничего не добился, а лишь открыл бы свои козыри. Поэтому я спокойно пошел ко входу в гостиницу, позволив себе обернуться лишь в ту минуту, когда он выворачивал из-за угла.

Итак, мои подозрения подтвердились. То, чего я ждал все эти дни, наконец случилось. Мне прицепили "хвост". Кто это сделал, можно было только догадываться. Следить за мной могли и люди Чары, и чистильщики, и "волчата". Даже Ракш, не имея после нашей ссоры возможности навязать мне охрану, могла распорядиться пасти меня без моего согласия. Любой вариант был неприятен по-своему, но больше всего тревожила мысль, что меня ведет непосредственно рой. Если я ночью, взлетев, оторвусь от "хвоста", рой догадается, зачем я это сделал.

Выйдя через пару часов на улицу, я внимательно осмотрелся по сторонам. Шел дождь, и туман был не очень густой, но явной слежки я на этот раз не обнаружил. Никто не слонялся без дела возле входа, и никто не тащился следом за мной. Я понимал, что те, кто меня вел, должны были сделать выводы из происшедшего. Следаки могли теперь передавать меня по цепочке. Будь это днем, я, наверное, все же сумел бы их засечь. Но в темноте это было абсолютно невозможно. Правда, и им в темноте трудно было меня не потерять.

Я взлетел с первой же попавшейся мне лужайки, которая была достаточно велика, чтобы над ней не переплетались ветви деревьев. Наверное, меня неосознанно тянуло в Драный Угол, поскольку через какое-то время я с удивлением понял, что лечу над дорогой на Лайлес, а не, как обычно, на Каймагир. Скорее всего я надеялся узнать там хоть что-нибудь, что позволило бы мне официально изобличить Чару. После того, что произошло, медлить было нельзя. Чара не относился к числу тех, кто прощает оскорбления Я отчетливо понимал, что ждать он не будет. Его люди придут ко мне самое позднее за полчаса до начала путча. Я просто обязан был успеть ударить первым. А для этого мне нужны были реальные доказательства.

Я вдруг понял, что совсем не боюсь схватки со всемогущим Чарой, и тихо засмеялся. Что-то хорошее произошло со мной за последнее время. Всего три дня назад я не боялся одной только смерти. Теперь же ко мне вернулась деятельная сила. Я мог воевать. Пусть пока еще плохо, но мог. И я знал, кому обязан своим исцелением.

"Милая моя, – прошептал я одними губами, – спасибо тебе. Теперь я живой. Я вернулся. Я с ними со всеми справлюсь, если ты будешь рядом. Побудь со мной. Хотя бы несколько дней. А потом, ладно, уходи".

Ночь нежно обнимала меня, баюкала в своих влажных объятиях. Земли не было, и неба не было тоже, все тонуло в вязкой бесконечной мокроте. Только движение теплого, обтекающего меня воздуха да писк в ухе напоминали мне, что я все еще нахожусь в этом мире, а не по ту сторону добра и зла. Я закрыл глаза и увидел Таш, такую, какой она была сегодня: золотоволосую, в тоненькой разлетайке, гибко прижавшуюся к моей груди. Ее опущенные ресницы беззащитно вздрагивали, а полуоткрытые губы тянулись ко мне в ожидании поцелуя. Еще секунда – и я почувствовал на щеках ее влажные от дождя ладошки. Зажмурившись от пронзившей все тело дрожи, я затряс головой, отгоняя видение, а потом взглянул на часы и обнаружил, что пора снижаться.

Я вынул камеру из дупла, где она была спрятана, и, натянув на нее капюшон, стал просматривать запись. Все было, как обычно, за исключением того, что теперь мне не к кому было обратиться для опознания проехавших. В сторону Лайлеса проследовали две паровые платформы с какими-то тюками, четыре всадника и два экипажа. После этого, уже в сумерках, вслед за ними проехал электромобиль. Два всадника и один экипаж вернулись обратно, но они меня теперь мало интересовали. Никого из них я не знал, спрашивать мне было некого, а вот электромобиль был серьезной ниточкой, по которой я мог пройти очень далеко.

Убедившись, что ни передач, ни возмущения лямбда-полей за прошедшие сутки не зафиксировано, я встал с мокрого ствола поваленного дерева, на котором сидел, и, поправив антиграв, снова поднялся в воздух.

Скорее всего электромобиль направлялся в поселок, и мне страшно интересно было узнать, кто в нем едет сегодня. Однако долететь до поселка я не успел.

Мрак перед глазами сначала посерел, проявляя окружающую меня пелену тумана, а потом засветился, и прежде чем я успел понять, что происходит, и сбросить скорость, прямо по курсу внизу на дороге высветилось размытое желтое пятно. Это была фара электромобиля. Он быстро катился мне навстречу, и не успел я остановиться, как он, тихо посвистывая, промчался подо мной. Мне пришлось достаточно долго догонять его и уравнивать скорости, прежде чем я смог зависнуть над ним и заглянуть в ветровое стекло.

Луч фары, размазываясь по туману, давал небольшой отсвет, и я смог разобрать, кто сидит за рулем Камера с пятнадцати метров ни за что не взяла бы лицо шофера, а я увидел. Увидел и обрадовался. Судьба наконец решила двинуться мне навстречу. Электромобилем управлял тот самый механик, что четыре часа назад увез взбешенного Чару из Желтого дворца. Таким образом, мне не надо было уже гадать, чей голос услышит сегодня мое ухо. Теперь я знал это наверняка.

Опустившись возле знакомого мне домика, я первым делом разыскал в кустах чинзара свой тайник с рекордерами. К сожалению, я прилетел поздно. В домике уже не разговаривали. Датчики на крыше вообще фиксировали какие-то странные звуки, которые напомнили мне ритмичный шорох, возникающий при постановке блок-завесы. Блок-завеса была обычным приемом пиратов при любых переговорах, и я удовлетворенно осклабился, полагая, что накрыл Чару в самый неподходящий для него момент.

Однако спустя некоторое время я понял, что ошибся. В горошине вдруг зазвучали далекие шаги и невнятные голоса. Мне понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, что голоса доносятся действительно издалека и к тому же проходят через несколько стен. Оказывается, на этот раз Чара выбрал себе другую комнату, не ту, над которой я прикреплял датчики вчера. Теперь все стало на свои места. Второй голос принадлежал женщине, а ритмичный шорох издавала кровать, на которой Чара развлекался со своей гостьей.

Я поднялся на крышу, чтобы переставить датчики, но было поздно. В домике уже легли спать. Индикатор биомассы зафиксировал тела Чары и его подруги в противоположном от микрофонов углу дома. Когда я наконец разместил датчики там, где надо, из них послышалось только размеренное дыхание спящих людей.

Выругавшись про себя, я отлетел подальше, нашел большое дерево и, сев на землю, привалился к нему спиной. Я всегда ненавидел прослушивать чужие разговоры, и тем не менее по службе мне приходилось этим заниматься. Большей пакости я до сегодняшней встречи с Чарой просто вообще не знал. Когда я слушал радиоперехват, у меня возникало ощущение, будто я держу в руках чужие трусы. Однако выбора у меня не было. Перемотав запись в самое начало, я вздохнул и включил воспроизведение.

Впрочем, ничего интересного я так и не узнал. Вчерашний день завершился постельными вздохами, а сегодняшний начался безостановочным щебетанием девушек, обсуждавших возможность съездить на материк. Как я понял, они хотели, чтобы Чара помог им перебраться через пролив, не платя таможенный сбор.

Вернувшись в домик нынешним вечером, Чара тоже почти что не разговаривал. Отпустив шофера, он долго ходил из комнаты в комнату, а потом, когда к нему приехала женщина, сразу же увел ее в дальнюю спальню.

Конечно, любая из ложащихся в постель с Чарой девушек могла оказаться землянкой. Рой никогда не брезговал этим средством вхождения в близкий контакт с интересующими его людьми. Но узнать об этом я мог только с помощью прослушивания разговоров, а разговоры с женщинами Чара как раз и не вел.

Я положил тайник с рекордерами на старое место и полетел к камере у дороги на Каймагир. Этот вояж я делал скорее для очистки совести: работать с проехавшими я теперь не мог. Честно говоря, мало бы что изменилось, слетай я ко второй камере не сегодня, а завтра. Но сторожить сон Чары было еще бессмысленнее, и я полетел.

Я никак не мог понять, зачем Чара ездит в поселок. Секс как причина отпадал сразу: жители Керста при первой же возможности заполняли свои семейные постели любым количеством партнеров. Отпадала и необходимость уезжать подальше от города для тайных встреч с агентами. Конспиративные квартиры обычно устраивают там, куда легко добраться и добраться незамеченным. Не прорисовывалась и связь Чары с роем. Конечно, побывавшие в поселке девушки могли на самом деле оказаться связницами с базы. Но тогда следовало допустить, что Чара общался с ними исключительно с помощью записок, а это был уже явный перебор.

Так ничего и не придумав, я сел у речки, нашарил у моста нужный булыжник и, вынув камеру, стал просматривать запись. Пять экипажей и три всадника, которых я, конечно же, не знал, являлись скудным сегодняшним уловом. Похоже было, что моя затея с мониторингом дорог становилась бессмысленной. Вздохнув, я сменил кассету и выудил напоследок из тайника рекордер, принимавший сообщения с трансляторов в горах.

Меньше двух часов назад я уже проверял такой же рекордер на лайлесской дороге и знал, что прошедший день можно считать безрезультатным. Просмотр камеры у моста через Ясоко только укрепил меня в этом. И вот теперь я ошеломленно смотрел на цифры, высветившиеся в окошечке информатора, как только я взял его в руки. Здесь были длина волны, указания широты и долготы, координаты по сетке карты квадрата, время и продолжительность сообщения. Это было настолько неожиданно, что мне понадобилась чуть ли не минута, прежде чем в сознании возникла и ясно оформилась простая мысль: в то время, как я висел над машиной Чары, кто-то в Драном Углу вел непонятным мне кодом радиопередачу.

– Вот это да! – прошептал я вслух, чувствуя предательскую слабость в ногах и холодную пустоту в желудке. Спокойная до этого кровь, мгновенно разогнавшись в жилах, словно в циклотроне, горячо ударила в голову, обожгла щеки, сумасшедше забилась в висках.

Поскольку я разместил датчики по периметру ущелья, то десяток взятых пеленгов указывал на местонахождение радиста с точностью до миллиметра. Дрожащими руками я рылся в сумке, разыскивая запаянную в пластик карту района. Фонарик плясал у меня в руке, пока я вглядывался в тончайшие координатные линии. Итак, все наконец сошлось. Теперь у меня отпали последние сомнения. Передача велась из домика, где сейчас спал Чара, Я наконец нашел резидента роя в правительстве. И этим резидентом был мой личный враг.

Со счастливой, блуждающей по лицу улыбкой я сидел на мокрой гальке возле Ясоко и думал о том, что предстоящая мне так или иначе схватка с Чарой имеет теперь неуязвимое моральное оправдание. Даже по строгим законам ойкумены я имел право сделать все, что необходимо, для его нейтрализации.

Резидент роя должен был прекратить свою деятельность, и я мог сам выбрать способ необходимого воздействия. Если эта история станет когда-нибудь известна на Земле, я сумею оправдаться.

Несмотря на огромное количество информации, я все-таки до сих пор брел впотьмах, терзаясь сомнениями и страхом. Туда ли я иду, не упустил ли чего-нибудь важного, имею ли я право на это и не совершил ли непоправимую ошибку? Теперь, когда локатор взял цель и стал ясен курс, я почувствовал силу и уверенность. Еще несколько часов назад я ощущал себя зверем, за которым идет охота и чей след уже взяли борзые. Теперь охотником стал я. И азарт погони пьяно плескался в жилах, и глаза сводило в прищуре, и судорожно напрягались плечи и бедра – точно так же, как это бывало со мной в капитанской подвеске, когда я нависал над пультом, всматриваясь в экран. Так же непроизвольно я сжимал тогда шенкелями амортизатор, как, наверное, сжимал бы, родись раньше, теплое брюхо коня, и так же щурился, разыскивая на экране трудно различимую на граничном удалении цель. Каждая клеточка моего тела звенела от напряжения, пока я прятал камеру и ставил булыжник на место. Теперь я знал, за кем мне надо следить, чтобы выйти на связника базы. Вычислив резидента роя, я словно открыл дверь в их гнездовье. Оставалось только туда шагнуть.

Управившись с камерой, я вонзился в воздух, лихорадочно осмысливая ситуацию. Неопределенность кончилась. Своим сообщением Чара спустил лавину. Теперь мне оставалось только ждать, когда база ответит ему. Скорее всего это случится завтра, самое позднее – послезавтра. Может быть, этот ответ нельзя передать словами, и тогда к нему придет связник. В любом случае база должна будет раскрыть себя, потому что и радиосообщение, и спуск связника на антиграве непременно будут взяты расставленными мной датчиками. А во избежание случайностей я организую в городе слежку за Чарой. Теперь у меня наконец есть повод помириться с Ракш.

Торопиться мне было некуда, но я, позабыв об осторожности, стремительно мчался сквозь ночь, подняв навстречу ветру пылающее лицо. В том, что резидентом роя, которого я имел право убить, оказался именно Чара, нашла отражение высшая вселенская справедливость. Происходящее здесь было слишком трагичным, чтобы остаться без последствий. Массовая гипнопедия – второе по тяжести преступление после геноцида, и рой еще ответит за сотворенное зло. Словно охваченные всеобщим безумием, десятки тысяч людей безудержно рвались навстречу катастрофе. Чара прекрасно понимал это, но, вместо того чтобы пытаться их остановить, как это делал Принцепс, он решил возглавить процесс.

Если б еще Чара был таким же восторженным энтузиастом, как большинство жителей Керста, я бы простил ему. Но Чара даже отдаленно не был похож на фанатика. Восстановление интересовало его лишь как средство достижения своих собственных целей. Я понял это из его разговора с Корой. На самом деле ему нужна была одна только власть. Власть – и ничего, кроме власти. И во имя этой цели он собирался бросить своих сограждан в огонь мятежа и новой гражданской войны.

Я прошел много своих и несколько чужих дорог. Я встречал самых разных людей и всяческую нелюдь. Я провел в патруле десять лет и успел повидать за это время достаточно трусов, предателей и убийц. Я узнал, что зло имеет сотни лиц и тысячи выражений. Я сталкивался с фанатиками, готовыми проливать кровь ради идей. Их фанатизм вызывал во мне брезгливость и ужас. Но самыми страшными из всех были те люди, которые трезво и расчетливо руководили фанатиками, побуждая их умирать и убивать. Здесь, на Керсте, таким человеком оказался Чара. Я должен был остановить его, а вместе с ним и рой. К счастью, теперь мне было разрешено предпринять все возможное для этого.

Дома меня ждало сообщение от Давантари. Давантари строго рекомендовал мне не заниматься самостоятельной раскруткой Чары, а ждать высадки десанта. Прочитав его советы, я не смог удержаться от саркастической улыбки. В своем сегодняшнем сообщении я как раз собирался рассказать ему, что Чара – резидент роя. Однако теперь, подумав, не стал этого делать, ограничившись информацией о подготовке мятежа. В конце концов сведения о Чаре останутся в памяти компьютера. Если мне удастся довести намеченное до конца, я доложу о сделанном. Если же нет – архив заберет похоронная команда, и Чарой займутся другие. Констабуларий уж как-нибудь простит мне мою забывчивость. Мертвых не судят, поскольку им все равно.

Остальная часть сообщения из констабулария была не интересна. Давантари сообщал, что записи радиоперехватов так и не поддались расшифровке на месте и их отправили в метрополию. Десант тоже пока еще не был окончательно готов, и по расчетам Давантари высадка могла состояться не раньше чем послезавтра, после поступления всей необходимой техники. Пожав плечами, я выключил компьютер и стал раздеваться. Если по-честному, я был даже рад задержке десанта. Где находится база, я до сих пор не определил, а перекрыть район лучше, чем расставленные мной датчики, десантники все равно не могли. Высадка принесла бы больше вреда, чем пользы. Лишние люди в ущелье наверняка встревожили бы рой. Но самое главное – я сразу же переходил в подчинение командиру десанта, а мне этого совсем не хотелось.

Зажмурившись, я стоял под душем, чувствуя, как смывается вместе с усталостью перевозбуждение, не отпускавшее меня с той самой минуты, как я увидел цифры на рекордере. Сейчас, когда тугие струи массировали кожу, успокаивая дрожащие нервы и унося с собой накопившийся на их концах потенциал, я наконец почувствовал, что на самом деле стал освобождаться от уничтожающего меня депрессивного отупения. Теперь я начал бороться, а не просто следовать обстоятельствам. Я почувствовал, что могу побеждать. А самое главное – у меня совсем не болело сердце. Сердце, напоминавшее до этого о себе каждые полчаса. Конечно, я устал, но и усталость моя была чудной, не имеющей ничего общего с душевной и физической слабостью. Я устал от тяжелой работы и хотел спать. Второй день я по-настоящему хотел спать. И это было просто замечательно.

Утром я проснулся бодрым и хорошо отдохнувшим. Шел уже третий период, и я быстро засобирался к Ракш. Облака сегодня были тонкие и высокие, и я понял, что днем может выглянуть солнце. Шагнув за порог, я остановился, вглядываясь в небо. Где-то там, за миллионами километров черной пустоты, находился констабуларий, первый форпост нашей цивилизации в этом рукаве, а за ним начиналась вся многомиллиардная ойкумена, центром которой была милая моему сердцу Земля. С тех пор как я сюда приехал, мне еще ни разу не приходила мысль, что я смогу когда-нибудь снова побывать на ней. Мне казалось, что земная часть моей биографии закончилась навсегда. Сегодня я вдруг почувствовал, что успел соскучиться.

Характерный звук поющего мотора вывел меня из оцепенения. Я скосил глаза и увидел подъезжающий ко входу электромобиль. Он остановился прямо передо мной, передняя дверца сдвинулась, и изнутри, нагловато улыбаясь, вылезли Чара и Кора. Рука Коры была спрятана под полой форменного кителя.

– Однако повезло, – обратился он к Чаре так, словно они были одни. – Теперь, пожалуй, можно обойтись без обыска… Долго же ты спишь, – иронично добавил он, переводя взгляд на меня. – Ну садись, раз ты здесь. Поехали.

Из дома напротив вышли двое мужчин и быстрым шагом направились к нам.

– Куда? – спросил я, пытаясь выиграть время и сориентироваться.

Бежать я не мог. Я успел довольно далеко отойти от дверей и был теперь надежно зажат с обеих сторон. Капкан захлопнулся. Стоило мне рвануться, я получил бы пулю. Видно было, что сейчас Кора настроен решительнее, чем на горной дороге. Я настолько не ждал их появления, что растерялся. Надо было действовать, перехватывать инициативу, нападать и угрожать, а я стоял перед ними, свесив руки, и безуспешно пытался собрать разбежавшиеся мысли. Страха у меня не было. Я вообще не испытывал ничего, кроме досады и злости на себя и на судьбу. Если бы я вышел из дома на десять минут раньше, я был бы уже у Ракш. Замечтавшись, я не уловил на этот раз опасного изменения информационного континуума, и Чара переиграл меня. Пусть благодаря случайности, но переиграл.

Мужчины подошли к нам вплотную и стояли, осклабясь, рассматривая меня в упор. Я понял, что это люди с поста наружного наблюдения.

– Там увидишь, – сказал Кора, и лицо его приняло злобное выражение. – Садись! Ну!

Сопротивляться было бессмысленно, и я шагнул к электромобилю. Меня затолкали в задний отсек, после чего Чара с Корой уселись тут же, по бокам. Я ждал, что они сразу же обыщут меня, но они почему-то не стали этого делать. Взамен Кора быстро и ловко набросил мне на руки какую-то стальную удавку, конец которой закрепил у себя на запястье.

– Свободны, – отрывисто приказал Чара отирающимся возле отодвинутой дверцы полицейским. Электромобиль тронулся.

– Это что, арест? – как можно спокойнее спросил я, глядя через плечо шофера на бегущую мимо улицу. – Согласие наблюдателя не забыли?

Если бы мне удалось разозлить их и они начали делать ошибки, я, может, сумел бы этим воспользоваться. Но ответить на этот вопрос ни Чара, ни Кора не пожелали. Тогда я решил зайти с другой стороны.

– Иногда приходит время, – сказал я, обращаясь к затылку сидящего прямо передо мной шофера, – когда приходится жалеть о совершенных поступках. Жаль только, поправить уже ничего нельзя.

– Ты что, пугаешь?! – вдруг взорвался, поворачиваясь ко мне, Чара. – Ты решил: раз ты – пальцы Принцепса, тебя никто не тронет? Ты – слизь под хвостом дракона! Мы тебя в туман разотрем, и никакой оракул не скажет, где твой пепел!

Я постарался пренебрежительно усмехнуться, но настроение у меня было кислое Дела оказались хуже, чем мне представлялось, когда мы садились в электромобиль Раз Чара перешел на вызывающее "ты", значит, он и вправду считал, что в старом качестве мы больше никогда не встретимся.

Однако кое-что я узнал. Чара не имел санкции правового надзора. Он действовал на свой страх и риск Если это станет известно, Чара расстанется с Должностью. Поэтому ситуация была гораздо опаснее для меня, чем для него. Если нам не удастся договориться, я обратно не вернусь Я должен был срочно понять, что послужило причиной ареста. Тогда станет ясно, к чему мне готовиться.

Несомненно, какую-то роль в этом сыграл наш вчерашний разговор. Не будь его, Чара, может, не стал бы действовать так решительно. Однако само по себе оскорбление вряд ли могло вызвать столь серьезные последствия. Керст не был Пустыней Красного Ястреба, где всего десять лет назад на неосторожное слово мгновенно отвечали ударом ножа. Здесь было что-то еще, и следовало, пока не поздно, в этом разобраться.

Что Чара мог узнать обо мне? Гостиницу он только собирался обыскать, а Оклахома вряд ли рассказал во втиральне что-нибудь серьезное. Даже рой не мог сообщить Чаре, что я из ойкумены, – прежде всего это подорвало бы сам рой. Не мог я поверить и в то, что Протазан раскололся на допросе. «Тени» умели подбирать людей, а применение психотропных веществ здесь еще не освоили. Может быть, те, кто меня пас, заметили, как я взлетаю? Но тогда, прежде чем объявить об аресте, они зашли бы со мной в гостиницу. Единственное, что я позволил себе лишнего, это показал, что умею определять "хвост". Но одного этого для ареста мало.

Оставались более серьезные вещи. Контакты с Ракш. Наблюдение за переговорами Чары со Стурой. Присутствие на встрече «волчат» и чистильщиков. Последнее было наиболее вероятно. Люди Чары вполне могли находиться там. Возможно, они каким-то образом опознали меня. Если это так, мне конец. Чара не выпустит меня живым. Что из того, что сам он на той встрече не высветился? Слишком много поставлено им сегодня на карту. Поэтому любой посторонний, проникший в заговор, становится предельно опасным. Независимо от того, знает он что-нибудь о Чаре или нет.

Мы уже проскочили промышленный пояс и теперь ехали мимо садов и пляжей на берегу Ачейко. Махнула лопастями ветряная мельница, мелькнули остатки стены крепости основателей, медленно проползли полинявшие корпуса электролампового завода. Миновав ангар для перевозок, мы свернули под мост и выехали на старую дорогу в Аркон. Ею пользовались, пока не пробили тоннель под мысом Риснир. Эта дорога была, наверное, самым безлюдным местом в округе.

Судя по всему, ехать оставалось недолго. Видимо, здесь у Чары или у Коры было присмотрено место, где они без помех могли разбираться со своими жертвами. Я понял, что допрос будет серьезным. Не зря они побоялись везти меня в тюрьму или в кабинет. В их представлении я был человеком Принцепса, а они не знали, где у Принцепса могут оказаться глаза и уши.

Я не ошибся. Недалеко от перегиба шоссе стена отступала и образовывала заросшую невысоким кустарником площадку. Видимо, до войны здесь стоял большой оракул. Теперь от него остался лишь вытоптанный в центре площадки круг да облизанная ветром статуя дракона из белого песчаника. К этому кругу мы и подъехали на электромобиле.

Когда мы вылезли, Кора отвязал от своего запястья удавку и, подтолкнув меня К постаменту дракона, жестом приказал садиться. Шофер вынес из машины два раскладных стула, раздвинул их и, отойдя в сторону, замер, скрестив на груди руки. Чара уселся первым и теперь насмешливо разглядывал меня в упор, пока Кора стягивал мне ноги еще одной удавкой.

"Ну держись, – сказал я себе, собираясь перед предстоящим поединком. – Сейчас начнется. Где твой адреналин? Обгони их!"

– Что это все означает? – возмущенно спросил я, медленно наливаясь гневом. – Я что-нибудь украл? Или совершил покушение на национальные святыни?

– А вот это мы сейчас и узнаем, – благодушно отозвался Чара, почесывая себе грудь под разлетайкой. – Ты ведь – серьезный рик, не так ли, советник? Ну так и ответь тогда на несколько серьезных вопросов…

– Что б тебе не задать их внизу? – Я яростно сплюнул и приподнял связанные руки. – Как бы эта удавка не затянулась на твоей шее.

– Ты о себе заботься! – начал было Кора, но Чара прервал его взмахом руки.

– Ну вот что, – заявил он. – Мы тебя отследили. Я хочу знать, кто ты такой. Сейчас ты нам это расскажешь. И еще. Меня интересует твое поручение, и кто его дал. Ты меня понял, серьезный рик советник? Не заставляй прибегать к особой форме. Тем более что добровольное признание облегчает душу. В свою очередь, я могу пообещать, что ты будешь содержаться в хороших условиях, а не на рудниках.

– Родина всегда отдает должное своим преданным солдатам, – сказал я. – Ты мне уже это говорил.

Я не оставлял попыток разозлить его, чтобы понять, что он знает обо мне на самом деле. Однако мне это никак не удавалось.

– Но ты не воспользовался предложением. – Чара снисходительно посмотрел на меня, потом почесал переносицу. – И зря. Теперь, рик советник, у нас другой разговор.

– Ты мелко мне мстишь, – заметил я, думая, когда же наконец получу по зубам. – Министра полиции это недостойно.

Зубы в конце концов были не самым страшным. Больше всего я должен был беречь сердце. Одного удара в грудину мне бы хватило, чтобы присоединиться к ребятам с "Трезубца". Совсем недавно я мечтал об этом. Но теперь, когда я взял след, умирать не хотелось.

"Сейчас они снимут с меня разлетайку, – подумал я, – и страшно обрадуются. После такого ранения человек всегда боится. Они тут же начнут меня пугать. На это они должны быть большие мастера. Только бы не перестарались…"

– Я все думал, – сказал Чара Коре, – как это получилось: вонючка с помойки – и вдруг в считанные дни сел за наш стол? Теперь я понял. Кто тебя ведет? – Он уставился мне в глаза. – Ну, быстро! Кланы?!

– Ты осыпался, – сказал я – У тебя череп ссохся. Я воевал с ними. И неплохо воевал, между прочим.

– Это еще надо доказать, – парировал Чара, и в глазах его мелькнул хищный огонек. – Я делал запрос. Сегодня принесли ответ. Из твоего соединения осталось в живых только два человека. Два! И ты это знаешь. И еще ты знаешь, что один из них в ватном доме, а другой после войны из окна прыгнул. Так что подтвердить твои рассказы некому. И опровергнуть тоже. Вы там хорошо рассчитали. Может, ты и воевал, рик советник, но, думаю, на другой стороне.

Я на самом деле знал то, о чем сказал Чара. Легенда моя прорабатывалась хорошими специалистами. В любой другой ситуации никто бы не усомнился в моих словах.

– Нет, ты по правде идиот, – презрительно сказал я. – Были б у меня руки свободны, я б тебе нос обратно вдавил. Почему ты не вызвал меня на поединок, как это делают "тени"? Ты струсил! Струсил и решил использовать власть. Тебе для того власть дали, чтоб ты невинных людей хватал? Мерзот трусливый!

– Ах ты, гнилец! – взвился Чара, и я с удовлетворением отметил, что его наконец проняло. – Это ты невинный?! Ты, выкидыш через задницу?! А зачем ты вяжешься с "тенями", невинный? Людей по ночам грабить? И кто научил тебя отрываться? Тебя теряли мои лучшие следаки! В горно-ударных этому не учат. Ты не похож на свое отражение. С чего ты живешь? У тебя всего один постоялец. Ну ладно, пусть! Сейчас во всех гостиницах кризис. Но зачем владельцу гостиницы знать, кто ночью ездит в Драный Угол?! Невинный! Ты такой же невинный, как гильза от патрона!

Я слушал его, затаив дыхание. Ни один земной следователь не позволил бы себе этого. Но Чара был неискушенным министром. А Кора не успел вмешаться. Я увидел, как мгновенно побагровело и перекосилось его лицо.

– Слушай, ты! – рявкнул он, пытаясь, пока не поздно, остановить Чару. – Нам много известно. Но лучше ты развалишься сам. Отвечай! С кем ты контачишь? Какое было задание? Что ты успел достать? Выкладывай! Не развалишься – убьем.

Я улыбнулся. Теперь я знал, что ничего серьезного у них на меня нет. И Кора понял это.

– Бесполезно, – сказал он Чаре, – Надо начинать.

Чара задумчиво посмотрел на меня. Какое-тo время он, видимо, колебался, а потом решительно кивнул и сделал знак шоферу. – Доставай! – приказал он. Я понял, что меня будут пытать. Этого я не ожидал. Я почувствовал, что меня охватывает неприятная мелкая дрожь. Мне часто приходилось драться – и не только в абордажных боях, но и во всяких злачных заведениях. Четырежды я был ранен и в последний раз по-настоящему убит. Однако пытать меня до сих пор еще не пробовали, и я не знал, как поведу себя на пытке. Конечно, я в любую минуту мог закрыться и, впав в транс, уйти на время в светлую страну дао. Но они все равно дождались бы, когда я вынырну, и начали бы сначала. Я не видел в таком бегстве никакого смысла. Объяснение с Чарой должно было произойти сейчас, и в этом поединке мне обязательно нужно было ясное сознание, живой, а не снулый мозг.

Я отчетливо понимал, что ситуация ухудшается с каждой минутой и ухудшается безвозвратно. Если пытка зайдет слишком далеко, у Чары не останется иного пути, кроме как в конце избавиться от меня. И пока шофер шел к машине и копался в ней, выуживая из бокового отсека какие-то железки, мысли мои лихорадочно метались в отчаянной попытке увидеть хоть какой-нибудь выход.

Что я мог предложить Чаре, чтобы живым вернуться в город? Информацию о связях чистильщиков с "волчатами"? Определение наиболее уязвимых мест плана переворота? Предоставление своей гостиницы под штаб-квартиру роя в покоренной стране? В голову лезла всякая чушь, а настоящее решение не приходило.

Облака совсем истончились, и море из свинцового стало зеленым. Не очень далеко от берега по нему ползли два маленьких кораблика. Из труб над ними валил густой дым. Я подумал о людях, которые свободно плыли сейчас на этих судах, ели, болтали, потягивали скруш, слушали палубную музыку и играли в кешдаш. Наверное, с моря был так же хорошо виден электромобиль, стоящий у самого края скалы. Когда мой информационный носитель отправится в свое последнее путешествие, корабли будут все еще плыть в виду берега и люди на них будут так же точно пить скруш и танцевать. Много бы я отдал, чтобы сейчас оказаться там и не смотреть на шофера, который приближался к площадке, помахивая своими отвратительными приспособлениями.

Подойдя ко мне, он аккуратно сложил на мокрый гравий тускло блестящий медью и латунью пыточный инструмент и обернулся к Чаре, ожидая указаний. Я с удивлением рассматривал какие-то маленькие щипцы, соединенные между собой стержнями на шарнирах и пружинках. Внутри аппарата находилась электрическая батарея. Ничего подобного я никогда еще не видел. Сейчас мне предстояло познакомиться с гением местных палачей.

– Надо привязать его к дракону, – озабоченно высказался вслух Кора. – Чтоб не дергался. А то сползет.

Шофер молча кивнул и, крепко взяв меня обеими руками, придвинул вплотную к статуе. Рубашку с меня он снимать не стал, а только расстегнул оба рукава и, подняв, заботливо привязал их к плечам. И пока он ходил вокруг постамента, обматывая меня веревкой, я, закрыв глаза, лихорадочно пытался придумать хоть что-нибудь, что могло бы меня спасти.

Потом шофер остановился, и я, приоткрыв веки, увидел, как он поднимает с земли угрожающе позвякивавший механизм. Бережно держа свои железки в согнутой руке, он подошел, ко мне, распутывая какую-то проволочку, и принялся прикреплять машинку к моему правому предплечью. Теперь я понимал, что это такое. Щипчики, постоянно двигаясь вперед-назад вокруг предплечья, опускались на тело и, захватив кожу, сильно сдавливали и скручивали ее. Боль от пытки должна была быть невыносимой, но внутренние органы при этом не страдали.

Смотреть на машинку было невмоготу, и я отвернул лицо. Меня никогда не пытали, но кое-что о пытках я слышал. Больше всего я боялся, что мне не хватит мужества и я совершу что-нибудь постыдное. Последние три месяца сильно изменили меня. Раньше я бы, наверное, так не переживал.

– А иголки под ногти вы загонять не пробовали? – стараясь казаться невозмутимым, спросил я у Чары. – Или раскаленным свинцом капать?

– Полиция использует только гуманные методы, серьезный рик советник, – объяснил Чара. – Даже к таким негодяям, как ты.

– Ничего, – сказал я. – Главное – начать. Скоро ты и до этого докатишься.

– Что-то ты разболтался, – раздраженно заметил Кора. – Долго еще ждать?! – последнее относилось к шоферу.

Шофер шагнул в сторону, давая возможность оценить его работу. И едва он отошел, как меня осенило. Словно плеснули вдруг водой на мутное стекло – и взмыло, бешено играя всеми своими красками, ясное и единственно возможное решение. Я понял, как мог не только выбраться из-под удара, но и полностью овладеть ситуацией. Когда шофер закреплял на моей руке машинку, я должен был поймать его взгляд и мгновенно войти в него. Именно в шофера, поскольку он был обслугой и давно привык подчиняться. С Чарой или с Корой этот номер не прошел бы, а вот с шофером наверняка бы вышло. А уж подчинив себе шофера, я бы заставил его напасть на моих мучителей. Правда, он был без оружия, но я бы что-нибудь придумал. К сожалению, теперь было поздно. Слишком поздно. Мой рейс ушел без меня.

Я почувствовал, как судорожно сжалось горло и губы свело от отчаяния. Однако я сдержался, хоть очень хотелось как-нибудь выплеснуть переполнявшие меня бессильную ярость и злость на самого себя.

"Еще не вечер, – повторял я себе, стиснув челюсти. – Спокойно, три нашивки. Возьми себя в руки. Еще есть время. Не все потеряно. У тебя обязательно будет ход. Ты только потерпи".

– Ну как? – спросил у меня Чара, поднимаясь и волоча за собой стул, чтобы пересесть поближе. – Может, обойдемся без этого?

– Ты еще пожалеешь, – объявил я ему. – Но будет поздно.

– Ну, как хочешь. – Чара потерся подбородком о плечо. – Эй, Кора!

Мгновенно выросший передо мной Кора злобно ухмыльнулся и перевел на приборе какой-то рычажок. Машинка зажужжала и тронулась в путь. На мгновение я почувствовал озноб, а потом меня бросило в жар. Не в силах отвести глаз, я следил, как опускаются ее щипчики. Потом мою руку пронзила острая боль, и я, не сдержавшись, дернулся.

– Итак, – начал Чара. – На кого ты работаешь?

– На себя, – ответил я сквозь сжатые от боли зубы. – Только постояльцев вот нет.

– Не играй дурака, советник, – злобно сказал Чара. – А от следаков отрываться тебя в школе учили?

– От каких следаков? – я изобразил недоумение.

– От простых! – встрял Кора. – Отвечай, когда спрашивают!

Я поморщился. Пытать они тоже не умели. Харрач, который побывал в плену в Дите, рассказывал, что делали с ним опущенные. У Харрача стоял блок, но опущенные не могли этого знать. Когда у них кончился фиродинал, Харрача стали жечь бластерами, отдирать корку и сыпать в язвы соль, а потом, увидев, что это не действует, принялись отпиливать ржавой ножовкой пальцы. Они делали это несколько часов, постоянно приводя его в сознание и продолжая отчленять фалангу за фалангой. Больше всего его потрясло, что они специально выбрали ржавую ножовку.

– Куда ты таскаешься по ночам?! – продолжал наседать Чара.

– Как куда? – презрительно удивился я. – Туда же, куда и все. К женщинам.

Адреса!

Я их что, помню?

И даже вчерашний?

– Вчерашний помню. Втиральня ачи.

Я не боялся подставить Ракш. Чара упомянул о моих связях с «тенями» и не сказал ничего о стрельбе в доках. Это означало, что его глаза во втиральне ачи видели недалеко.

– А ты знаешь, что втиральня ачи – виварий «теней» Северо-Запада?

Машинка продолжала методично работать.

– Это – за моим горизонтом.

– И к кому ты туда ходил?

– К Ракш. Слыхал о такой? По выражению лица Чары я понял, что он до сих пор не догадывался о моей склейке с Ракш.

– К королеве? – вырвалось у него.

– А что? Я ее не стою? Чара пожевал губами.

– Ну а зачем ты тянул у дворцовых электриков, кто ездил на Лайлес?

– Великий Дракон! – Я запрокинул от боли голову. – Тебе и это донесли? Его счастье, что мы не встретились. Эта скотина чуть не сбила меня в темноте.

– В темноте? А что ты делал ночью на дороге в Лайлес, советник?

Боль терзала руку немилосердно. Мне приходилось кусать губы, чтобы не корчиться. Я знал, что через какое-то время она притупится, но до этого было еще далеко.

"Держись! – уговаривал я себя. – Они не должны увидеть, как тебе плохо. Если они это увидят, они станут дожимать тебя. И тогда уж точно дожмут. Много ли тебе надо? Ну-ка! Соберись! Иначе ты останешься здесь и никогда не увидишь Таш. Соберись хотя бы ради этого. Она стоит того, чтобы ты собрался".

– Я гуляю, – объяснил я. – Когда у меня нет женщины, я гуляю. Чтобы хорошо спать.

– Ты лжешь, – объявил Чара. – Ты все время лжешь, рик советник. Поставь ему поглубже, – обратился он к Коре.

Кора протянул руку и что-то передвинул на медной крышке медленно ползущей к плечу машинки. Боль впилась прямо в сердце. Я судорожно сжал кулаки.

– Ага! – удовлетворенно заметил Чара. – Проняло.

– Давай рассыпайся! – грубо приказал мне Кора. – Будет еще хуже. И не жди, что привыкнешь. Не дождешься.

– Да не в чем мне признаваться! – Я не смог сдержать стон.

Боль выжигала веки, терзала грудь, эхом отзывалась в спайках шрама. В глазах плыли цветные пятна, а в животе зарождался тошнотный холодок, предвестник обморока. Самую высокую цену я всегда платил за свои собственные ошибки. Впрочем, не только я один.

– Ну как это не в чем, – сказал Чара. – Ты подумай. Мне все-таки интересно, кому ты отчитываешься. И что при этом говоришь.

– Рассыпайся, сулярва!

Я почувствовал сильный удар по лицу и зажмурился. Открыв глаза, я увидел налитые кровью вурдалачьи глаза Коры. Голова от удара слегка гудела.

– Нечего мне говорить, – сказал я и снова закрыл глаза.

Боль в предплечье буквально раздирала меня на части. Кора оказался прав: она никак не притуплялась. И кроме того, в резерве оставалась еще вторая рука, к которой, вероятно, должны были перейти позднее.

Что-то теплое коснулось опущенных век. Я с трудом разлепил их и радостно втянул всей грудью воздух. Поднимавшийся с самого утра туман наконец растаял, и высоко в зените я увидел над собой солнце. Редкое здесь, особенно во влажный сезон, чудо, оно катилось оранжевым шаром по зеленому небу, освещая, словно светильник Бога, всю мерзость, творящуюся здесь, внизу. Чара с Корой, забыв про меня, задрали головы, ошеломленно уставясь на неожиданного свидетеля.

– Эй, – позвал я, собравшись с силами, может, вы выключите наконец эту дрянь? Чара вздрогнул и тупо воззрился на меня.

– Что ты еще… – начал было он, но вдруг осекся и махнул рукой. – Ладно, – решил он. – Не хочешь, не признавайся. В конце концов, – пояснил он Коре, – для нас главное, чтобы он перестал действовать. Все равно то, что он скажет, послезавтра будет уже не нужно.

Послезавтра… Я был так поражен услышанным, что даже не заметил, как Кора остановил машинку. Неужели путч назначен на послезавтра?! Как поздно я узнал об этом! Вот, значит, почему Чара на Совете согласился отложить вопрос на декаду.

– Я не спрашиваю, что случится послезавтра, – сказал я вызывающим тоном. – Ты ведь все равно не ответишь.

– Ну почему же? – милостиво разрешил Чара. – Можешь спросить. На этот раз я отвечу. Послезавтра мы избавимся от негодного правителя. Нынешний слишком плохо управляет страной. А власть, советник, тоскует по крепким рукам.

– Та-а-к… – сказал я, делая вид, что перевариваю информацию. – А ты, конечно, считаешь, что будешь годным правителем?

– Ну ты, стакан дерьма! – возмутился Кора и угрожающе потянулся ко мне.

Чара остановил его коротким жестом.

– Люди кипят от негодования, – заявил он. – Еще немного, и они взорвутся. Страну ждет анархия. Нужна жесткая власть, способная предотвратить хаос. У нас просто нет выбора…

– Все, кто пришел с войны, радостно восстанавливают разрушенное, – упрямо заметил я. – Они не хотят воевать и уничтожать. И не будут, если их не подтолкнуть к этому.

– Принцепс не удовлетворяет их ожиданий, – презрительно поморщившись, продолжал Чара. – Они хотят строить, а он не дает. Они едут в село, а он решает сократить производство стимуляторов. Они согласны работать бесплатно, а он говорит о кризисе платежей.

– Он видит, что впереди пропасть, – возразил я. – Ты же был вчера на заседании Совета. Разве Лара не прав?

– А ты видел когда-нибудь табун бегущих лошадей? – спросил меня Чара. – Нет? Так вот я не желаю тебе оказаться на его пути. Но если это все-таки случится, скачи только вперед. Возглавь табун. Иначе тебя затопчут.

– Даже если табун скачет не туда?

– В любом случае. Тогда у тебя хоть будет возможность его завернуть.

– И ты уверен, что знаешь, куда скакать?

– Я знаю.

– Почему вы все так уверены в себе? – брезгливо сказал я. – Вот ведь странно. Чем невежественней человек, тем тверже он уверен, что все знает.

Чара вспыхнул, но сумел взять себя в руки.

– С тобой, жаль, забыли посоветоваться. Но ты не беспокойся. Население нас подержит.

"Еще бы не поддержать! – подумал я про себя. – Обязательно поддержит. Энтузиастам ведь надо все сразу и немедленно. А когда у них не получается, они готовы одобрить любые меры – только бы это вышло. Именно так из энтузиазма рождается фашизм: в отчаянной погоне за мечтой".

– Ну конечно, – согласился я. – А если население не поддержит, у тебя хватит верных хранителей Восстановления. Они постараются вдохнуть в колеблющихся это высокое желание. Чара внимательно посмотрел на меня.

– Похоже, ты все же знаешь лишнее, – спокойно заметил он.

Я прикусил язык.

– Надо сперва снять с него аппарат, – посоветовал молчавший до сих пор Кора.

Слова Коры прозвучали зловеще. Кажется, дело приближалось к концу. Я почувствовал, как меня охватывает паника. Мне отчаянно не хотелось умирать. Сейчас я, как никогда, не был готов к этому. Надо было срочно чем-нибудь заинтересовать Чару. Пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, я вдруг вспомнил, что Чара может не знать о встрече чистильщиков и "волчат". Эта информация должна была чего-то да стоить. Во всяком случае, я мог торговаться.

– Я действительно кое-что знаю, – сказал я Чаре. – Но не потому что работаю на кого-то; это вышло случайно. Если ты пообещаешь отпустить меня, я тебе расскажу.

– И что же ты знаешь? – заинтересовался Чара.

– Я расскажу тебе внизу.

– Говори здесь!

– А кто мне гарантирует, что ты отпустишь меня?

– Слушай, советник, – раздраженно произнес Чара, – условия ставить тебе уже не приходится. Твое время кончилось. Так что, если ты хочешь что-нибудь сказать, торопись. Пока тебя слушают.

– Эй! – Кора махнул шоферу. – Сними с него аппарат.

Я почувствовал, как радостно стукнуло и быстро забилось от всколыхнувшейся во мне надежды сердце. И словно ярче заблестели в лучах солнца мокрые камни, засияло светло-зеленым раскинувшееся до горизонта море. Судьба наконец решила снова улыбнуться мне. Сжалившись, она чуть сместила пальцы, и моя чаша весов медленно пошла вверх. Это был по-настоящему последний шанс. И я точно знал, что ни за что его не упущу.

– Ну! – настаивал Чара, – Говори же!

– Погоди, – сказал я, кивая на подходящего ко мне шофера.

Мне казалось, что он движется очень медленно, и, чтобы не выдать себя, я закрыл глаза, концентрируясь перед предстоящим броском. Шаги приближались, потом гравий хрустнул совсем рядом, и я почувствовал запах пота, когда шофер наконец подошел вплотную. Прошло несколько томительных секунд, потом его жесткие пальцы сдавили онемевшее от пытки предплечье, и в это мгновение я резко открыл глаза, впиваясь в него взглядом.

Ошеломленный шофер попытался было отпрянуть, но я вцепился в него мертвой хваткой отчаяния, вложив в едва ощутимую нить все оставшиеся силы. И тогда он безвольно завис надо мной, сжав обеими руками машинку и не двигаясь, пока я пробирался сквозь маленькие зрачки и потом по узким каналам нервных волокон в череп, захватывая и подчиняя себе один за другим сегменты сперва сенсорной, а потом и моторной зон. Я никогда не интересовался, как устроен мозг жителей Керста. Несомненно, в нем были какие-то отличия от мозга землян. Но природа, повинуясь неумолимому закону, заканчивала свои эксперименты на низших тварях, и если решала создать венец творения из млекопитающих, то каждый раз лепила его по одному и тому же образцу.

Я видел, как расширялись зрачки впадающего в транс шофера, по мере того как я овладевал его телом. Один только раз он судорожно вздохнул и дернулся, пытаясь освободиться, но я к тому времени проник достаточно глубоко и без труда подавил бунт.

– Ну чего ты застыл?! – услышал я повелительный окрик Коры.

– Продолжаем! – мысленно приказал я шоферу.

Он покорно склонил голову, и я стал его пальцами медленно ослаблять зажимы. Когда машинка в конце концов соскользнула с плеча, я позволил ему отойти. У меня еще оставалась возможность договориться с Чарой полюбовно, и согласно кодексу я должен был использовать ее до конца.

– Так что там у тебя? – раздраженно поторопил Чара.

Я взглянул на шофера. Тот стоял там, где я велел ему – возле своего электромобиля, в нескольких метрах от Чары, чтобы не вызвать подозрений. У него не было оружия, но я рассчитал, что он схватит Чару и закроется им, как щитом. После этого он должен был забрать у Чары пистолет. Если Кора при этом не бросит оружие, его можно убить. Шофер был явно сильнее Чары, и я надеялся, что у него получится.

– Я знаю о сговоре чистильщиков и "волчат", могу назвать имена, – сказал я, растирая измученное предплечье о свой бок. От щипков оно было багровым, но скоро должно было посинеть, а может быть, даже и почернеть.

Вопреки ожиданиям Чара почти не отреагировал на мое сообщение.

– Ну и что?

Я с изумлением посмотрел на него.

– Ты же воевал против них. Я слышал, ты в списке приговоренных.

– Меня это мало заботит, – безразлично сказал Чара. – Сейчас кланы далеко. Главное – взять власть. А. там разберемся.

"Кто еще с кем разберется…" – подумал я, но вслух удивился:

– Ты же боялся, что меня послали кланы!

Чара медленно поднял на меня тяжелый взгляд.

– Если я чего и боюсь, – раздельно сказал он, – так это того, что тебя послал Принцепс.

– Меня не посылал Принцепс, – сказал я устало Пора было начинать. Время шло, а мне предстояло еще много узнать у Чары. Я встретился глазами с шофером и стал плавно перемещать его поближе к министру. Я действовал честно и знал, что ни разу не нарушил правила. Мирные способы я все исчерпал. Теперь можно было переходить к силовым.

– Ну что же, – сказал Чара, и я краем глаза увидел, что он встает. – Не посылал, так не посылал

Он поднял руку, и я с ужасом увидел, как его пальцы, не торопясь, расстегивают гонтиловый ремешок, поддерживающий висящий на поясе пистолет. Я снова опоздал и опоздал всего на несколько минут.

– Держи! – Он протянул пистолет стоящему уже в двух шагах от него шоферу. – Убей его!

Шофер аккуратно взял пистолет, сжал поудобнее рукоятку и решительно передернул затвор. И тогда я, вложив в голос все навыки вождения зомби, закричал, посылая вперед непреодолимой силы импульс:

– Хватай Чару! Убей Кору!

Голова шофера по-бычьи дернулась. Он в один прыжок покрыл расстояние, отделявшее его от Чары. Зазвенели пряжки сандалий. С треском разорвалась грубая ткань. Следом раздался недоуменный то ли крик, то ли всхлип, прерванный сочно чмокнувшим ударом. Я увидел, как, вывернув Чаре руку, шофер с рычанием развернул его лицом к Коре. И тут же глухо треснули два выстрела, а потом, через несколько секунд, еще один Кора нелепо взмахнул руками и повалился ничком на гравий. Прямо перед собой я увидел спину шофера, тяжело согнувшегося с Чарой в руках. И тут до меня наконец дошло, что первые выстрелы принадлежали Коре.

Тишина, наступившая вслед за этим, казалась почти нереальной. Слышалось только тяжелое дыхание шофера да негромкое гудение собакоголовых мух, поднимающихся из кустов на запах крови. Снизу доносился ровный гул прибоя Над гравием колыхался едва заметный пар. Два корабля на море никак не могли скрыться за линией горизонта.

– Развяжи меня, – приказал я шоферу.

Он отпустил тут же распластавшегося у его ног Чару и, вытирая тыльной стороной руки лоб, двинулся ко мне. На ходу он нагнулся и поднял валявшийся рядом пистолет.

– Жив? – спросил я с надеждой, показывая глазами на Чару.

Шофер чисто по-земному пожал плечами и с сомнением оглянулся.

Чара лежал, скрючившись и неестественно вывернув голову. Я увидел открытый глаз, остекленело уставившийся куда-то в небо.

Еще пятнадцать минут назад я думал только о том, как бы спастись. Однако теперь, когда мои враги, пытавшие меня и собиравшиеся убить, были мертвы, я испытал глубочайший шок. Потрясение было тем более сильным, что я успел уже было поверить, что Чара вместе с его тайнами находится у меня в руках. Теперь все рухнуло. Я опять не сумел дотянуться до базы роя. Мои усилия пошли прахом, и хуже всего было то, что случившееся нельзя было ни поправить, ни изменить.

Размотав притягивающую меня к дракону веревку, шофер нагнулся надо мной и стал распускать удавку, обхватывающую кисти. Освободившись, я стал растирать онемевшие руки, а он опустился на колени и принялся за удавку на ногах.

Сначала я не понял, что щелкнуло и сверкнуло рядом. И только когда шофер, дернувшись, стал заваливаться вперед, я осознал, что это был звук выстрела. Полуавтоматически я сорвал с ног распущенную шофером удавку, бросился на землю и, перекатившись, оказался позади статуи дракона. Если бы я увидел пистолет шофера, я, возможно, подхватил бы его. Но пистолет я заметить не успел и теперь лежал, тяжело соображая, откуда к Чаре пришла неожиданная поддержка и что мне делать с ней без оружия. Голову высовывать я боялся и поэтому слушал очень внимательно, тревожно оглядывая попадающие в поле зрения кусты вокруг площадки. Однако ничего подозрительного я не замечал.

Долго так лежать было нельзя. Меня могли обойти сзади и застрелить, как щенка, благо с этой стороны кусты очень близко подходили к памятнику Правда, я до сих пор не услышал ни одного подозрительного шороха, но это ровным счетом ничего не значило.

Подволакивая онемевшую руку, я тихо пополз вокруг статуи, собираясь появиться из-за нее с той стороны, где была тень. Когда я завершил этот маневр и осторожно высунул голову из укрытия, я обнаружил, что на площадке ничего не изменилось. Шофер стоял на коленях, уткнувшись головой в постамент. Метрах в пяти от него ничком в луже крови лежал Чара. А на заднем плане, блестя золотым шитьем мундира, бугрилась фигура Коры и валялся отлетевший пистолет, который я искал.

Я медленно обвел взглядом открывшуюся моему взору площадку, но не заметил ничего подозрительного. Роились мухи, гудел прибой, ярко светило оранжевое солнце. И тут только я осознал, что на том краю площадки, откуда стреляли, не растет ни одного куста, а сама площадка заканчивается обрывом. Какое-то время я просто ничего не мог понять, тупо осматривая три мертвых тела и застывший неподалеку электромобиль, постоянно смаргивая от непривычных солнечных бликов на металле. И только через несколько минут до меня дошло.

Пистолет, который я принял за пистолет шофера, был пистолетом Коры. Просто странно, что я сразу не понял этого. Кроме нас, здесь никого не было. И в шофера стрелял Кора. Он не был убит, как мне показалось с первого взгляда. Может быть, он потерял сознание и потом пришел в себя, а может, просто выжидал. Как бы то ни было, он нашел в себе силы выстрелить еще раз. Выстрелить и после этого отключиться. Может быть, даже навсегда

Я медленно поднялся, опираясь на хвост дракона, постоял, заново привыкая ходить. Потом, быстро вывернувшись из-за памятника, я рванулся к пистолету и наступил на него ногой. Кора не шевелился. Подняв пистолет и надев на кнопку скобу предохранителя, я вернулся к шоферу. Пуля попала ему в основание черепа и, судя по залитому кровью постаменту, в клочья разнесла уткнувшееся в камень лицо, Я даже не стал переворачивать труп, чтобы убедиться в этом. Его пистолет лежал у него под левым коленом. Я поднял его, вытер о разлетайку шофера и сунул к себе в боковой карман шорт. Очень хотелось есть. Я был истощен до предела. В нарукавном карманчике разлетайки я всегда носил пару таблеток сильного стимулятора, но пользоваться им не любил. За любой стимулятор, как и за наркотик, приходилось рано или поздно платить. Однако сейчас пришло его время.

Опустив пристегнутые к плечам рукава разлетайки и посасывая перед тем, как проглотить, стимулятор, я подошел к Коре. Он лежал ничком, и по торчащим над лопатками окровавленным клочьям мундира было ясно, что пуля попала ему в грудь. Я взял его за руку. Пульс едва прощупывался и был очень неровным. Ранение выглядело тяжелым, может быть, даже смертельным. Сейчас Кора, совершенно очевидно, был без сознания.

Я постарался заткнуть платком дыру у него в спине, потом перевернул Кору навзничь и направился к Чаре. На лице у Чары застыла судорожная гримаса. По ней было видно, что умер он в муках. Спасая себя, Кора не берег никого. Он дважды успел выстрелить в шофера и оба раза, естественно, попал в своего шефа. Одна пуля угодила Чаре в горло, другая пробила живот. Вероятно, прошло несколько минут, прежде чем он умер.

Я стоял над трупом, глядя на мертвого Чару и пытаясь подавить гадкое чувство злорадства, как вдруг услышал позади слабый стон. Кора приходил в себя. Ясно было, что сейчас он попросит пить. Я пересек площадку и, порывшись в грузовом отсеке электромобиля, нашел маленький танк с водой. Когда я подошел с танком к Коре, он уже очнулся и, повернув голову, молча следил за мной.

– Дай… – хрипло попросил он. Я отвернул гайку и поднес танк к его губам. Когда он сделал несколько глотков, я отнял танк.

Поговорим, – предложил я.

Уйди…

Я сел рядом на землю, скрестив ноги.

– Кто, кроме вас, в правительстве имеет отношение к путчу? – Не отвечая, Кора отвернул лицо.

– Напрасно ты так, – сказал я. – Ты ведь хочешь жить?

– У меня задет позвоночник, – сказал Кора сквозь зубы. – Ты понял? Ног я не чувствую, и выше тоже. Мне теперь все равно. И я тебе ничего не скажу.

Дело было плохо. Похоже, Кора не врал. Спасти его было невозможно. Я поморщился. Мне очень не хотелось выглядеть негодяем. Я чувствовал, что это может испачкать меня. Но другого выхода не было. Кора умирал, и я мог никогда уже не узнать того, что хотел.

– Тогда ты расскажешь мне все ради своих детей, – сказал я. – У нас мало времени, Кора, но я все-таки поделюсь с тобой планами. Это будет полезно. Мы возьмем их всех, конвой. Мои хозяева сделают это так же легко, как сумели всадить вам этого электрика. Потом, после того как мы их захватим, мы привезем их к себе. Там я лично возьму нож и выковыряю каждому из них глаза. Потом я отрежу им пальцы. Я буду отрезать долго, по одному. Потом я надрежу кожу вокруг черепа и сдеру ее за волосы, как носок. И это будет только началом. Дальше я выкрою у них по пять кожаных ремней из спин. Я выломаю, заметь, Кора, не выдерну, а именно выломаю все зубы, чтобы в деснах остались корни с обнаженными нервами. Я буду плющить мошонку мальчикам, а для девочек придумаю что-нибудь покруче. У тебя есть девочки, Кора? Я буду делать все это долго, а чтобы они не истекли кровью, я буду прижигать все раны раскаленным железом.

– Ты не сделаешь этого, – выговорил Кора, и я услышал ужас в его голосе.

– Сделаю, – жестко сказал я. – Ты даже не представляешь, как мне жаль. Но у меня свои счеты с твоими друзьями, и я вырву у тебя сведения, чего бы мне это ни стоило. Поэтому, чтобы у тебя не было иллюзий, я тебя предупреждаю: если ты умрешь раньше, чем все мне расскажешь, твои дети погибнут в страшных мучениях. Постарайся поверить: я выполню все, о чем только что рассказал. Я не гуманное министерство полиции. Я сделаю это.

Теперь я снова видел запрокинутое в небо лицо Коры. На лбу у него выступили крупные капли пота. Такое он слышал впервые. Земляне серьезно обогнали жителей Керста в этом отношении. Недаром наблюдавшая за нами цивилизация Шакшарта-Д столько времени мешала нам выйти в космос.

– Вонючий фурункул! – выплюнул он.

– Говори!

Кора нерешительно облизал губы.

– Ну ладно, – сказал я зловещим голосом. – Мы все равно вскроем сейф Чары. Только детей твоих тогда ничто уже не спасет.

– В правительстве к подготовке плана было допущено только четыре человека. – Кора говорил быстро, проглатывая окончания слов. – Два помощника Чары: Тура Катойгир и Вира Кирторпак. И два помощника министра вооружений: Ира Телаксан и Стера Пентрарки. Предполагалось, что основная часть работы ляжет на полицейских из Высшего цикла. Специально их не готовили. Ясно было, что они выполнят любой приказ.

И когда их должны были ознакомить с этим приказом? Послезавтра утром?

Да. После заступления на дежурство.

– А какая роль отводилась чистильщикам?

– Обеспечение поддержки населения. Люди должны были по крайней мере оставаться дома, пока мы не подавим сопротивление несогласных.

– Вы знали о сговоре чистильщиков с "волчатами"?

– Не все, кое-что. Но мы не мешали им. «Волчата» все равно взяли бы под контроль внутреннюю сторону. В момент восстания лучше было иметь их своими союзниками. Потом Чара собирался их уничтожить.

– Есть ли у вас письменные планы переворота и списки участников?

– Нет.

Кора старался сказать это твердо, но я все равно уловил заминку.

– Если они все-таки есть, твои дети погибнут.

– Один экземпляр хранится в сейфе Чары.

– Шифр?

– Я не знаю…

– Если кто-то потом подтвердит, что ты знал шифр, дети умрут.

– Большой шкаф – семь один А, поворот направо на шестьдесят градусов, два пятнадцать Р. Маленький – шесть сорок пять Т, поворот налево на сорок градусов, семь три С и поворот налево на тридцать градусов. Чтоб тебе захлебнуться в моче кривуши!

– Уймись! – огрызнулся я. – Ты сюда сам приехал.

Я несколько раз повторил про себя шифры, провязывая их разными маркерами, чтобы лучше запомнить. Когда я почувствовал, что надежно уложил сказанное, я спросил:

– А кто стоит над Принцепсом?

Кора, наморщив лоб, уставился на меня. Видно, от слабости он уже с трудом понимал, о чем его спрашивают.

– Ну, кто руководит им, его "владелец"?

– Какой "владелец"?

– Кончай сосать свой хвост! – разозлился я. – Я слышал ваш разговор с Чарой в Драном Углу. Чара сказал тогда: "Сначала надо убрать его владельца…"

С минуту Кора, задумавшись, молчал, вспоминая, а потом глаза его сверкнули, и он рассмеялся хриплым, лающим смехом.

– Так ведь это же ты! – выговорил он, продолжая отрывисто смеяться, при этом в горле его клокотало и на губах выступали кровавые пузыри. – Это мы о тебе говорили. Ты тогда на дороге представился: "Тера, владелец гостиницы". Я и запомнил тебя как "владельца". И когда докладывал, так назвал.

С минуту я переваривал услышанное. Похоже было, что Кора не врет. Но тогда получалось, что Принцепс все же не контактировал с роем.

– А с кем Чара сообщался в горах? – снова спросил я.

– Ни с кем, – озадаченно произнес Кора – Неужели ты думаешь… – Он снова закашлялся, и мне пришлось терпеливо пережидать его кашель. – Ты думаешь, мы бы смогли хоть о чем-то договориться с "волчатами"?

– У меня есть сведения, – терпеливо пояснил я, – что Чара регулярно встречался с кем-то, кто спускался с гор.

– Н-нет. – Кора озадаченно потряс головой. – Не может быть… Я бы знал…

– А что, разве поселок в Драном Углу – не точка встреч?

– Точка встреч?! – Кора насмешливо скривил губы. Теперь ему приходилось все время останавливаться. Он устал, и слова выходили из него с трудом. – Это наш поселок. Мы там отдыхаем…

– Отдыхаете? – поразился я.

– Конечно. А где еще я айю вотру? В городе надзор.

– Ах да…

Собственно, я мог бы догадаться и раньше. Закон этот был очень стар, но его старались соблюдать Членам Административного совета запрещалось даже на короткое время отвлекаться от исполнения своих обязанностей. Единственным исключением были брачные дни их жен. Пребывая в прострации или занимаясь любовью, член Совета нарушал закон.

Задумавшись, я рассматривал сверкающую дорожку на темно-зеленой воде. Пожалуй, я узнал все, что хотел. Теперь у меня было, с чем идти к Принцепсу. Жаль только, что из-за этой истории я засвечусь сильнее, чем положено. Но выигрыш перекрывал издержки. Я понимал, что могу теперь сорвать путч. А вместе с путчем ломались все замыслы роя. Теперь, когда они лишились резидента, у них не оставалось никаких шансов. Правда, Кора не подтвердил мое право разделаться с Чарой. Но Кора мог и не знать всего о делах своего шефа. Нужные доказательства мне придется искать самому. Впрочем, я знал, где их найти. В сейфе Чары. Я посмотрел на часы и встал.

– Ну ладно, – сказал я. – Поскучай немного. За тобой скоро приедут.

– Постой! – Кора потянулся схватить меня, но смог лишь едва приподнять бессильную руку. – Ты не можешь… оставить меня так.

В принципе я сумел бы, наверное, справиться с электромобилем и довезти Кору до города. Но владелец гостиницы нигде не мог научиться этому.

– Не переживай, – сказал я. – Спускаться быстрее, чем подниматься. Тебя заберут через два-три периода.

– Забудь мое зло. – Кора смотрел на меня умоляющими глазами. – Я за него расплатился.

Я пожал плечами и повернулся, чтобы идти. До окраины города, где я мог найти возницу, было не менее пяти километров, и то по прямой. Серпантином выходило километра на два больше.

– Мертвые мухи, – хрипло сказал Кора, запрокидывая лицо в небо, и в голосе его прозвучало отчаяние. – Много-много мертвых мух.

– Что? – недоуменно переспросил я. Мне показалось, что Кора бредит.

– Пожалей мух, – сквозь зубы попросил Кора.

– Каких мух? – Он задерживал меня, и я почувствовал раздражение. – Что ты несешь?!

– Кто напьется крови паралитика, умирает. Ты что, не знаешь?

Я хотел было сказать, что мне неоткуда знать все их дурацкие поверья, но сдержался.

– Убей меня. Я не хочу умирать в темноте на лежаке. Это мое право. Я пока что хозяин своего дракона.

Я резко остановился. Только сейчас я понял, что он имеет в виду.

– Ты хочешь умереть?

Кора молча закрыл глаза.

Я задумался. В конце концов он действительно был хозяином своего дракона. А кроме того, при таком раскладе у меня появлялась возможность не светиться. Последний аргумент показался мне постыдным. Мои личные обстоятельства не следовало брать в расчет. Главное, что должно было лечь на весы, это его право умереть и моя обязанность сберечь его жизнь.

– Кто еще знал, куда вы поехали? – осведомился я.

– Никто. Кому мы могли это рассказать?

Кора был неподсуден земной Фемиде, и я не должен был спасать его для суда. А местному правосудию я не присягал. Стараться же сохранить жизнь Коры ради него самого было бессмысленно. Я понимал, что долго он не протянет, в лучшем случае несколько дней. И то если доживет до прибытия врачей. Так что позволить ему уйти сейчас было с моей стороны даже гуманно.

– Хорошо, – сказал я, принимая решение.

Для просьбы о смерти требовалось много мужества, и я почувствовал уважение к Коре. Мне захотелось сделать все возможное, чтобы он не успел ощутить ужас последней минуты.

– Я, кажется, видел где-то здесь пистолет, сказал я, озираясь по сторонам. – Готовься пока к Воссоединению. Погоди, я подсуну тебе что-нибудь под голову. Я дотянулся до стоявшего неподалеку танка, который принес из машины, и, положив его рядом, приподнял обеими руками давно не стриженную голову Коры. Больше всего я боялся, что Кора непроизвольно напряжет шейные мышцы, и тогда у меня ничего не получится. Но, к счастью, этого не произошло. Пока я подсовывал танк, Кора, наоборот, расслабился и устало закрыл глаза. И тогда я, сжав ладонями затылок и подбородок, быстро и резко крутнул его голову против часовой стрелки почти на сто восемьдесят градусов.

Ощущение было такое, словно сломалась сухая палка. Раздался громкий хруст, неприятно отдавшийся в ладонях. Из горла Коры вырвался сдавленный звук, после чего тело его обмякло и он неподвижно вытянулся на каменистой земле. Я встал и тщательно вытер руки о шорты. Мне всегда было противно прикасаться к мужской плоти, а кроме того, я только что держал за подол смерть.

Мне никогда не приходилось убивать так, как я убил Кору. Я чувствовал отвращение к самому себе. Но еще более омерзительным было обыскивать трупы. Брезгливо морщась и отмахиваясь от мух, я проверил карманы Чары и Коры и не нашел в них ничего интересного, кроме одного зарядного устройства к пистолету и идентификационного знака Коры, выбитого на латунной бляхе размером с куриное яйцо. Знак не был снабжен фотографией и, безусловно, мог мне пригодиться. Но я знал, что сгорю, как облитый напалмом, если кто-то из знающих людей увидит этот знак у меня.

Пока я обыскивал убитых, мне неожиданно пришла в голову счастливая мысль погрузить их в машину и сбросить со скалы. По моим расчетам, это Должно было серьезно затруднить поиски. Правда, площадка была основательно залита кровью, но я полагал, что собирающийся дождь смоет все следы. Больше всего меня волновало, как бы не измазаться в крови самому.

Солнце уже светило не так ярко, погружаясь в еле заметную пока пелену тумана, который сползал на этот раз с гор. Я быстро обошел площадку, стараясь убрать ее до того, как туман станет густым. Стимулятор уже переставал действовать, и мои руки и ноги с каждой минутой все хуже и хуже подчинялись мне. Подобрав пыточную машинку и веревку, я разыскал отлетевшую в траву удавку и, забросив все вместе с пистолетами в открытый кузов электромобиля, вернулся к трупам.

Боль терзала руку уже глуше, но, когда я стягивал через голову разлетайку, она всколыхнулась снова, а стоило мне начать перетаскивать убитых к электромобилю, плечо разнылось так, что я боялся даже прикоснуться к нему. Я старался уверить себя, что после перенесенной мной пытки иначе и быть не может, но все равно плечо чрезвычайно беспокоило меня. Ясно было, что в гостиницу к кибердоктору я попаду не скоро, а между тем кто-то рассказывал мне, что гангрена может начаться даже от такого пустяка, как ожог. С трудом затолкав тяжелые и негнущиеся тела в задний отсек, я уселся вперед на высоко поднятое место водителя. Назад, туда, где слышалось довольное гудение слизывающих кровь мух, я старался не смотреть. Пульт справа от штурвала был большей частью незнаком мне, но понятные символы позволили быстро сообразить, какой рычажок отвечает за стартер, какой за реостат, а какой меняет привод. Развернувшись, я стал носом к обрыву, открыл дверцу и перевел рычажок реостата в крайнее положение. Потом я стоял и смотрел, как, набирая скорость, электромобиль весело подпрыгивает на камнях в своем последнем путешествии. Вот он достиг края площади, оторвался от нее и, мелькнув задранным кузовом, канул в пустоту, через несколько секунд я услышал донесшийся из-за края обрыва громкий всплеск. Когда я подошел к кромке и заглянул вниз, там не было ничего, кроме чернильно-седой пены прибоя да двух птиц, с криками летавших над местом падения.

Остужая под слабым ветром продолжающее ныть плечо, я сидел, привычно свесив ноги, на колющемся острыми выступами краю утеса и тупо глядел на опускающийся сверху туман. Все кончилось. Я победил. Я играл один против троих, и выиграл, и теперь мог по праву гордиться этим. Высыхающий пот приятно стягивал кожу, гудели ладони, и ломило все тело, но это была хорошая усталость. Туман уже сомкнул небо с морем и постепенно заливал все окружающее пространство, пропитывая одежду теплой, почти горячей влагой. Мир вокруг меня выглядел совершенно призрачным, а сам я, казалось, утратил земное измерение и невесомо парил то ли в плотной атмосфере планеты-гиганта, то ли в солевой камере, в которой еще в школе проходил тренинг на сенсорную депривацию.

Краем сознания я отчетливо воспринимал окружающее. Я знал, что мне надо встать, умыться и как можно быстрее спуститься вниз, где меня ждут неотложные дела – в первую очередь те, что оставил мне в наследство Аркарнак Чара. Однако я продолжал сидеть, будучи не в силах даже пошевелиться. В конце концов я имел право на несколько минут соскочить с этой безумной карусели. Чара был мертв, рой отрезан, а до путча оставалось еще полтора дня. Только сейчас я почувствовал, как устал. Последние три часа высосали у меня все душевные силы. Теперь, когда действие стимулятора заканчивалось, я чувствовал непреодолимую потребность в отдыхе. Если бы я не боялся свалиться со своего насеста, я бы тут же уснул.

Пространство передо мной свертывалось, капсулируясь наподобие непроницаемого кокона, тусклая монотонность пробивающегося света манила навсегда слиться с вечностью, а перед глазами, словно перед обзорным экраном попавшего в метеоритный поток бота, медленно проплывали бесформенные тени, похожие на призраки давно погибших астероидов. Я должен был куда-то идти. Я не очень хорошо понимал зачем и куда, но кто-то посторонний настойчиво твердил у меня в мозгу: "Тебе надо идти. Тебе надо идти". И я, с трудом выдираясь из засасывающего меня сна, слепо оперся рукой о землю и, вытащив из пропасти ноги, медленно откатился назад, подальше от края, а потом встал и, пошатываясь, побрел туда, где от площадки отходила заросшая травой колея.

Я плохо помнил, как умывался остатками воды из танка, как искал, а потом натягивал разлетайку и как неуверенно брел в сплошном молоке тумана вниз. В памяти остались лишь шорох падающих где-то капель, скрежет гравия под подошвами да ветви кустов, больно ударявшие по ногам, когда я сбивался с дороги.

Окончательно я пришел в себя, когда вышел на конец из тумана и понял, что шлепаю сандалиями по лужам нового шоссе. Отключившийся на время в запредельном торможении мозг снова набирал, ее село гудя, свои обороты, было тепло и сыро, и я был свободен. Я был свободен, уцелев в тяжелейшей схватке с превосходившим меня практически по всем статьям противником. Это была моя настоящая победа, и потому я впервые за много месяцев был по-настоящему энергичен и воодушевлен. Даже провожая Таш, я не чувствовал себя так хорошо. Я упруго шагал вниз по хорошо утрамбованному гравию, и внутри у меня гремела музыка и чудесный салют в честь моего триумфа расцветал разноцветными языками фейерверка…

Я чувствовал, как меня захлестывает пьянящая волна ликования и счастливая улыбка по-мальчишески раздирает рот. На мгновение мне стало стыдно, и я непроизвольно оглянулся, но дорога была пуста, и я позволил себе некоторое время идти, подпрыгивая и насвистывая, расплескивая во все стороны переполнявший меня восторг. Я был жив! Я был жив, дышал воздухом, видел лес и шел по шоссе. Совсем немного – и дело могло обернуться иначе. И тогда сейчас я, остывший и посиневший, лежал бы наверху, на площадке, или перекатывался бревном в кузове электромобиля, а Чара с Корой, обрызгавшись пахучкой, потягивали бы скруш, оживленно обсуждая оставшиеся на сегодня дела.

Однако вышло наоборот. Мне удалось схватить удачу за юбку. Я сумел наконец уничтожить резидента роя и главного вдохновителя мятежа. Теперь я стоял на колокольне и яростно раскачивал язык колокола, вызванивающего реквием по моим врагам. Я понимал, что сломал им хребет, и знал, что не остановлюсь, пока не размажу остатки по стенам их баз, казарм и тайных квартир. Теперь все должно было пойти, как надо. Я был убежден, что сумею накачать Принцепса, и мятеж будет подавлен, даже не начавшись. И рой, всемогущий рой, теперь засуетится и, начав искать концы, выдаст мне место своей базы. И Юкира выбросит десант. И Таш снова придет ко мне. И может быть, я опять смогу стать собой и начать жить, не думая больше о распоротом сердце.

Я вдруг вспомнил про сердце и, спохватившись, испуганно прислушался к нему. Сердце не болело, не ныло и не давило. Похоже, что все мои страхи и болезни развеялись, как туман в полдень. Я улыбнулся. Черная полоса в моей жизни, кажется, подходила к концу.

"Это точно был невроз, – сказал я себе. – Врачи перестраховались, а ты им поверил. Ты все ждал, когда же тебя прихватит, и в итоге заработал невроз. Ничего, три нашивки. Теперь-то уж все позади. Ты много сделал сегодня. Господь решил тебя наградить".

Я вдруг услышал сзади знакомое пыхтение и, обернувшись, увидел выползающий из-за близкого поворота неказистый паровичок. Когда-то он был серебристого цвета, но краска с тех пор сильно по-облупилась, и из-под нее, словно у вазгифа в сухой период, проглядывала позеленевшая от времени латунь. Паровичок гремел расклепавшимся железом, всхрипывал и заметно вихлял. Однако маленький, вделанный прямо в кузов котел исправно выбрасывал сизые клубы пара, девушка за рулем казалась молодой и славной, и видно было, что кабина паровичка не моноблок, а рассчитана на трех человек. Поэтому я тут же развернулся, замахал руками и, немного прихрамывая, двинулся по середине дороги навстречу паровичку.

Как и все сословие технарей, девушка держалась слегка снисходительно. Затормозив, она высунула из окна рыжую голову и стала терпеливо ждать, пока я заговорю.

– Один жетон до города, два – до Западных ворот административного квартала, – объявил я, держась рукой за рифленый капот. – Похоже, я ногу потянул.

– Два лучше, чем один, – девушка распахнула дверцу, и я увидел, что она улыбается. – Помочь?

– Сам справлюсь, – заверил я, подтягиваясь в кабину и устраиваясь на длинном сиденье у нее за спиной. – Пока что не инвалид.

Паровичок медленно разматывал серпантин, а я сидел, прикрыв глаза, и тихо слушал, как мерно пульсирует в груди сердце, ритмично ходят легкие и уверенно бежит по жилам кровь. Меньше чем через период мне предстоял нелегкий разговор с Принцепсом, и к этому разговору я должен был подготовиться. Машина мятежа была запущена на полный ход, и ясно было, что чистильщики с «волчатами» теперь обойдутся без Чары. Я должен был заставить Принципса нанести упреждающий удар.

Из задумчивости меня вывел мелодичный голос моего пилота.

– Я могла бы остановиться на время. Мой склад работает допоздна.

От неожиданности я вздрогнул и открыл глаза. Такого поворота событий я не предусмотрел и теперь растерялся. Чтобы выиграть время, я нагнулся вперед и положил руки на спинку ее кресла. Мне почему-то не хотелось принимать предложение.

– Отличная идея! – Я надеялся, что мое воодушевление выглядит настоящим. – Но только вечером. Сейчас я в обвале…

Честно сказать, я не очень понимал, почему решил отказаться. Конечно, я должен был спешить, но не так уж сильно, чтобы не выкроить полчаса. Тем более что сама девушка выглядела очень привлекательно. У нее был маленький нос горянки, пухлые детские щечки и тонкие запястья, предполагающие красивую лодыжку. Я никогда не отказывался от таких девушек, даже в самые худшие дни. Что-то толкнуло меня под локоть, и я никак не мог осознать что.

– Тогда – тринадцатый сектор, квартал Абалмей. Меня зовут Лиш. Лиш Бер Дарда. Но смотри, завтра я уже буду занята.

– Хорошо… – Я пожевал губами, заполняя паузу. Не стоило обижать девушку, но и врать было противно. – Как насчет девятого периода?

Только сейчас до меня стало доходить, что причиной отказа послужила Таш. Странное дело: нас с так и не связывали никакие обязательства. Более того, я знал, что, возможно, никогда уже больше не лягу с ней в пост ель. И тем не менее контакт с другой девушкой представлялся мне сейчас оскорбляющим память наших встреч. Похоже, я вел себя глупо, но заставить себя поступить умно я не мог.

– Девятый так девятый, – согласилась девушка. – Я до утра свободна.

– А утром обратно?

– Нет. Утром я веду платформу в село.

– Ты работаешь на чистильщиков?!

– Ну да. А что?

Я понял, что выдал себя интонацией.

– Так… Я тоже с ними работал. До сих пор не заплатили.

– На Восстановление нельзя работать за деньги!

– Ну, – я с сомнением покачал головой, – кушать ведь что-то надо.

– Каждый, кто не болен, должен что-то сделать для Восстановления, – назидательно сказала девушка, не поворачивая головы. – Я раньше тоже жила для себя. Но потом подумала: у меня нет детей, я занята меньше других. Я пошла и сказала: "Хотите, буду водить платформы в село?" Там был такой главный, с желтыми глазами. Он меня обнял и дал веточку мергса. Я ее долго потом носила. Вот здесь.

– Как же тебя не обнять? – улыбнулся я. – Ты красивая.

– Если бы он захотел, я стала бы жить в его доме. Но только в этом совсем нет смысла. Он там почти не бывает. Знаешь, я думаю, он вообще не спит. Я тебе скажу: это герой. Ты себе даже не представляешь, как трудно служить Восстановлению. Они там все герои. Я сделалась счастливой, как пришла к ним. Теперь меня уважают.

– Ты теперь тоже героиня.

Она не заметила иронии.

– До этого я жила, как зародыш. Теперь я пробила скорлупу. Сейчас стоит задача: справиться с хайси. Как ты думаешь, мы справимся? Я дала клятву. А потом, когда мы уничтожим хайси, мы примемся за другие дела. В Керсте много несделанного! Хвара говорит; "Нельзя быть счастливым, когда вокруг все плохо".

– Хвара?!

– Да. Старший Встречающий. Ты знаешь его?

– Слышал…

– Он говорит, что мы должны забыть о себе, пока не закончим Восстановление.

Я внимательно посмотрел на медный затылок с коротко остриженными волосами и внезапно вспомнил волосы, торчащие из мясистых ушей Хвары.

– Послушай, – с сожалением сказал я, понимая, что вряд ли смогу достучаться. – Вот ты веришь Хваре, хочешь отказаться от всего. А вдруг он обманывает тебя? Ну может же так быть, что у него другие, личные цели. И не нужно ему никакое Восстановление, а нужна власть над людьми. Или, допустим, деньги. Наворует денег и сбежит. Что тогда?

Лиш затормозила так резко, что меня бросило вперед.

– Вываливайся!

Она сидела не оборачиваясь, но я увидел, как побагровела ее шея над вырезом разлетайки.

– Выводи сандалии! Быстро! Я тебя дальше не везу. Ты – клановая липучка! Подавись волосами со своего языка!

От неожиданности я растерялся, но тут же быстро взял себя в руки. Надо было срочно спасать положение, тем более что мы не доехали даже до крепости основателей, откуда, как я знал, ходили перевозки.

– Молодец, – сказал я совсем другим голосом и засмеялся. – Ты правильно отзываешься на такие слова. Успокойся. Я – личный советник Принцепса.

Мне захотелось тебя проверить. Конечно же, чистильщики делают очень важное дело. Я просто не знаю, как бы мы существовали без них.

Лиш Бер Дарда продолжала сидеть, не трогаясь с места, но краснота с ее шеи начала спадать.

– Это плохая шутка, – напряженно сказала она.

– А это не шутка, – отозвался я. – В стране очень тяжелое положение. И мы хотим знать, кому можно доверять.

– Ну и как, – медленно набирая скорость, спросила Лиш, – мне можно?

– Тебе можно, – серьезно сказал я. – Ты прочный друг. Я уже пожалел, что не согласился остановиться.

– Еще не поздно, – пробормотала она.

– Нет. – Я погладил ее сзади по щеке. – Давай оставим это на вечер. Хочется побыть с тобой, не глядя на часы.

Я вылез на Разделителе, еще раз условившись с Лиш о встрече, на которую не собирался идти, и направился к Зеленым воротам. Все то время, которое я шел дворцовым радиусом, пополам рассекающим административный квартал, меня не оставляло чувство, что сейчас я буду арестован. Я прекрасно понимал, что о случившемся с Чарой и Корой никому еще не известно, а даже если б и было известно, вряд ли бы кто-нибудь догадался связать их исчезновение со мной. Но спину неотвязно кололи иголочки чужих угрюмых взглядов, мутный страх предательски плескался в желудке, а ноющее предплечье не давало забыть, что от главной улики мне не избавиться еще несколько дней. Л только когда знакомый солдатик в карауле приветственно махнул мне рукой и посторонился, пропуская внутрь, я смог немного расслабиться и переключиться на то, что ждало меня впереди.

После схватки с Чарой и Корой я некоторое время чувствовал себя так, словно пустил чистого кислорода в шлем. Теперь перевозбуждение начало спадать, и я осознан, как много зависит от предстоящей встречи. Я не мог ждать помощи ни от констабулария, ни от "теней". «Тени» ничего не теряли во время мятежа и, кроме того, были гораздо слабее чистильщиков и "волчат". Констабуларий же не имел права серьезно вмешиваться в дела неприсоединенной планеты, а если бы и имел, Давантари ни за что не посмел бы выбросить десант без санкции Амалазунты. Сегодня я мог надеяться только на себя, и, значит, все зависело от того, сумею я сейчас продавить Принцепса или нет.

Собравшись с духом, словно перед схваткой, я рывком распахнул дверь приемной и замер. Сначала мне показалось, что я попал не туда. Я привык, что приемная Принцепса пуста, однако на этот раз в ней сидело не менее десятка людей, а главное, из-за стола Таш на меня взирала какая-то незнакомая девица с аквамариновыми волосами, одетая в безумное желто-зеленое платье из полупрозрачного стаффа. Я понял, что что-то случилось, но разбираться мне было некогда, и, чувствуя себя камнем, выпущенным из пращи, я решительно задвинул дверь и, шагнув вперед, коротко осведомился, где Таш.

– Она ушла, – отозвалась девица, медленно осматривая меня с головы до ног.

Больше всего на свете мне хотелось узнать, что произошло с Таш, но спрашивать сейчас об этом было чистейшим безумием.

– Кто у Принцепса? – быстро продолжал я, не давая усомниться в моем праве задавать вопросы.

– Газетчик из "Сильного голоса". А что…

– Табличку! – потребовал я, не снижая напора, – и чем писать.

Неожиданно для себя я почувствовал, как взбухают на скулах бугристые желваки. Волна непонятной ярости поднялась во мне и, словно цунами, грозя обрушиться жуткой стеной на любое препятствие, понесла со страшной скоростью сквозь наполненное свистом ветра пространство.

Практически не задумываясь, я быстро написал: "Немедленно прошу встречи. Тера" – и, вручив табличку девице, властно сжал ей плечо.

– Давай, малыш, – сказал я, с трудом разжимая челюсти. – Время не ждет.

Не глядя на сидящих в приемной, я отошел от стола и, скрестив руки на груди, стал ждать. Через минуту дверь отодвинулась, и возникшая в проеме секретарша сделала приглашающий жест рукой.

– Он сказал: "Пусть войдет", – обращаясь не столько ко мне, сколько к остальной публике, объявила она.

Я наклонил голову и, упрямо глядя перед собой, шагнул вперед.

Принцепс сидел за столом и рассуждал, вертя в пальцах чернильную палочку.

– Последнее заседание Административного совета еще глубже прочертило наш курс. Взвешенный подход не должен останавливать пенящийся процесс Восстановления – возвестил он, когда я задвигал дверь.

Стараясь не шуметь, я двинулся в угол кабинета, где стояло большое кресло.

– Это высокий народ, – продолжал между тем Принцепс, – и им трудно руководить. Для того чтобы быть такого же роста, каждый член Совета должен забыть себя. Наша работа как вечный бой, но мы все знаем свой долг.

Я отвернулся и стал рассматривать передвинутый теперь к противоположной стене культовый шар Каса. Эти слова я уже слышал раньше и не один раз.

"Вечный бой… – думал я, надеясь, что увлеченный беседой Принцепс не видит моего лица. – Я бы не смог говорить об этом с таким восторгом. Мне стало бы стыдно. Какой может быть восторг в том, что ты все время живешь за чертой жизни? Привыкнуть к такому нельзя, как ни старайся, зато можно озвереть. Вечный бой всех проверяет на человечность и всех ломает. Нельзя побывать в вечном бою и остаться таким, каким ты был до этого. Я помню Клааса, и Волка, и Длинного Ньяму. Я перестал искать встреч с ними, когда понял, что они все равно не видят меня".

Вокруг дракона, парящего внутри шара, клубился фиолетовый дым и вспыхивали зеленые искорки. Внезапно дракон озарился красным и так же мгновенно снова стал фиолетовым. Принцепс постучал палочкой по столу и ясным голосом сказал:

– Наша цель – богатый и счастливый Керст!

"Конечно, они ни в чем не виноваты, – продолжал думать я, глядя пустыми глазами на быстро темнеющее окно. – Это происходит незаметно. Я знаю, как это бывает. Сперва ты упорно гонишь мысли об отдыхе, и у тебя все получается, и от этого ты чувствуешь себя героем, настоящим мужчиной, покорителем планет. Но стоит тебе хоть ненадолго остаться одному, как наваливается безумная усталость – такая, что ты ненавидишь даже тех, кто помогает тебе. И тут ты с ужасом понимаешь, что это теперь навсегда, поскольку отозвать тебя отсюда некому, а отступить самому – значит предать дело, которому взялся служить. И тогда ты осознаешь, что погиб. Ведь у тебя, по существу, нет выбора. Теперь ты согласен умереть, лишь бы не воевать. Но даже этот выход для тебя закрыт. Кто знает близко эту жизнь, никогда не будет гордиться или восхищаться ею. Только непосвященным кажется, что там, на передних рубежах и форпостах, несут свою бесстрашную вахту мужественные, железные люди, элитный отряд человечества, ведущий борьбу с мраком и злом. Никто даже не догадывается, о чем мечтают эти вахтеры, проваливаясь в сон в своих тесных, вонючих караулках. Они мечтают, чтобы кошмар, в который они попали, кончился любой ценой".

Интервью завершалось. Я видел это по количеству лозунгов, которые изрекал Принцепс. Наконец он иссяк, корреспондент засунул таблички в сумку, коснулся носа и, не задерживаясь, выкатился в приемную. Я встал и, петляя между резными фигурками и тотемами, направился к столу. Принцепс выжидательно смотрел на меня, и я понял, что он боится того, что я собираюсь ему сказать. Я радостно прищурился. Начало было хорошим. Страх угнетает волю и делает людей более податливыми. Я представил себе, что держу Принцепса в руках, и сконцентрировался на ладонях. Когда я подходил к столу, они уже горели, а подушечки пальцев даже слегка кололо.

– Что-то случилось? – спросил Принцепс, против обыкновения привстав с кресла. – Ты что-то почувствовал?

– Да, – сказал я, крепко беря невидимыми руками Принцепса за плечи и плотно прижимая к себе. – Да. Зло пришло в город. Оно бродит где-то неподалеку и прячется, карауля в засаде. У него лицо друга, и пока что никто его не распознал. Но оно скоро проявит себя, и тогда уже справиться с ним не удастся. Челюсти сомкнутся на горле, и этот час будет последним часом Керста. Ужас накроет землю, как облака с перевалов. Я чую его запах. Оно касается моего мозга. Оно здесь, рядом с нами, и яд капает с его клыков.

Я уже получил рапорт и теперь вел Принцепса, держал его глазами, подчинял властным монотонным голосом, перехватывал инициативу и, плавно убыстряя темп, незаметно увлекал его за собой. И у меня получалось! Сегодня Принцепс был мой! Я видел это по его стекленеющим, останавливающимся глазам, прерывистому дыханию, отвисшей нижней губе, развернутым наружу ладоням. Выжив на площадке у старой дороги в Аркон, я словно приобрел восемь дополнительных жизней и, стоя перед Принцепсом, радостно ощущал, как распирает меня изнутри давно забытая сила. Я стал победителем и мог теперь все!

– Мы остановим его! – говорил я самым низким и самым спокойным из всех своих голосов, и глаза Принцепса смотрели сквозь меня куда-то в пространство. – Мы возьмем его след. Ничто не помешает нам на этом пути. Мы уничтожим зло на Керсте и везде во Вселенной. В кресло! – И я несильно толкнул его невидимой рукой назад.

Ноги Принцепса подогнулись, и он медленно и плавно осел на выдохнувшую под ним подушку.

– Спи! – сказал я. – Дай мне передохнуть.

Однако отдыхать особенно было некогда. В любую минуту в кабинет мог войти кто угодно, и это тут же поставило бы меня на грань катастрофы.

– Слушай и запоминай, – сказал я, устраиваясь поудобнее в кресле, где только что сидел журналист. – Я – Кора, начальник твоей охраны. Через полпериода после моего ухода ты пойдешь в кабинет Аркарнака Чары и откроешь стоящий там сейф…

Я говорил долго и, кажется, сказал Принцепсу все. Я почти не упоминал о заговоре – о заговоре ему расскажут документы. Но я продиктовал всю последовательность действий после прочтения бумаг. Я посоветовал нейтрализовать полицию и, объявив военное положение, вывести на улицы армейские патрули. Я велел ему начать завтра, ближе к полудню, когда все участники путча стянутся в город. Я рассказал, как лучше всего производить аресты, о чем информировать редакторов газет, зачем объявлять руководство чистильщиков вне закона и даже на каком удалении от города ставить блок-посты. Закончил я монолог дружеским советом вызвать нового советника Теру, как только станет ясно, что Чара – предатель.

Потом я вывел Принцепса из транса, и мы еще немного поговорили о том, что опасность скрывается где-то рядом, может быть, даже в его ближайшем окружении. Когда он найдет документы, он вспомнит, что новый советник также предсказывал ему угрозу, исходящую от кого-то из своих.

– Тучи сползают, – сказал мне Принцепс, прощаясь у самой двери. – Кланы готовы на все – лишь бы взять власть. Поэтому я просил бы не уходить надолго из дворца. Надвигается буря, и мы изо всех сил должны вслушиваться в голос ветра. Те, кто это умеет, стоят дороже других.

Я коснулся носа и почти было повернулся, чтобы уйти, как вдруг вспомнил про Таш.

– А где рики Тер Мерке? – спросил я, берясь за дверную петлю. – Она сменила место работы?

– Н-нет. – Принцепс рассеянно повернулся и двинулся к столу. Похоже, он был уже очень далеко от этого кабинета и тем более от меня с Таш. – Ушла куда-то. Завтра будет.

Словно во сне, я спустился вниз и вышел из дворца. Возвращаясь арконской дорогой, я спешил к Принцепсу и потому шел радостно и быстро. Теперь, когда все было позади, я медленно плыл через влажные бутылочные сумерки в шумном потоке спешащих домой горожан, и легкая улыбка снисходительно блуждала в уголках моего рта. Наверное, я испытывал неправильные чувства. Мне было немного стыдно за эту предательски выступающую на лице снисходительность. Однако я ничего не мог с собой поделать. Всего несколько часов назад я прошел тем путем, каким мало кому из обтекающих меня капелек доведется пройти.

Я дошел до конца и сумел вернуться обратно. Сейчас я любил их всех, но любовь моя была отцовской. Всякий, кто сразу после сражения садился на мирную планету, сумеет меня понять.

Я шагал, не чувствуя под собой земли. Наверное, именно так, упруго пружиня и слегка враскачку, ходил по неосязаемой еще бездне Демиург. Все вокруг казалось ирреальным и бутафорским, похожим на плывущие в воздухе фантомы виртуальной реальности из детских фантазий. В искусственном мире перемещались воображаемые люди, колыхалась призрачная листва, и ветер доносил свистки несуществующих перевозок. Реальными были мокрая дорога с утеса, рвущая предплечье машинка и рыжая чистильщица в кабине паровичка. Реальными были мертвые Чара и Кора, блик солнца на пистолете, и хмурый, рассеянный Принцепс тоже был абсолютно реален в своей озабоченности надвигающейся гибелью страны. Теперь, когда все кончилось и я вышел из игры, я словно оказался в Зазеркалье, в славном сказочном Зазеркалье, где можно было не торопясь сесть на скамейку и, дыша свежим морским воздухом, просто глазеть по сторонам.

Какая-то непонятная заноза, засевшая на периферии сознания, отвлекала меня от неспешного движения через пространство, дергала и колола, мешая наслаждаться покоем. Это продолжалось до тех пор, пока я не понял, что меня беспокоит Таш.

"Опомнись, – сказал я себе. – Что с тобой? Мало ли какие дела могли у нее быть? И потом, почему ты решил, что для Керста должно быть необычным все то, что необычно для тебя? Конечно, земная девушка вряд ли бы бросила работу в самый разгар дня. Но ведь это вовсе не означает, что так не могла поступить керстянка. Что ты знаешь об отношениях Таш с Принцепсом, о здешней деловой этике да и вообще о Керсте? Ты просто давно не видел Таш и разнервничался, не найдя ее на месте. Погоди, три нашивки, завтра она придет во дворец, и ты обязательно встретишься с ней. А сейчас иди лучше спать. Пора отдохнуть – у тебя был на редкость трудный день".

Я перешел через Разделитель и, дойдя до харчевни, где схватился позавчера с отвязавшимся пушкарем, решил перекусить. Поднимаясь по истертым ступенькам, я вспомнил неприязненный взгляд хозяйки и поморщился. Конечно, я мог заказать любое блюдо у синтезатора, но после всего пережитого мне страшно не хотелось забиваться в свою келью и жевать, тупо глядя на экран монитора. Если бы поблизости была другая харчевня, я бы пошел туда, но другой харчевни поблизости не было.

Задвигая за собой дверь, я увидел удаляющееся в кухню хозяйкино платье и обрадовался, что могу обойтись без непосредственного разговора. Написав на табличке номер столика и заказ, я уселся, разглядывая в зеркало немногочисленную публику. Несмотря на мой хитрый прием, уже через полминуты меня засекла симпатичная, похожая на овечку блондинка и сделала в том же зеркале призывный жест. Я покачал головой и, отвернувшись, обнаружил хозяйку, спешащую ко мне с большим двухэтажным подносом.

Верхний этаж подноса занимал заказ для соседнего столика, но, выставив мне жаркое из кривуши, хозяйка не торопилась уйти. Она смахнула несуществующие крошки, посмотрела в зеркало, поправила прическу, сердито махнула продолжающей делать знаки овечке и, наконец, решилась.

– Гира в тот раз выпил семь порций скруша, – сообщила она, словно продолжая прерванный пять минут назад разговор. – Иначе бы он не позволил себе беспокойство.

Я поднял голову и молча воззрился на нее.

– Вообще он хороший, – продолжала хозяйка. – Но только не любит, когда с ним спорят.

Поскольку я продолжал молчать, она решила пояснить.

– Гира – мой первый мужчина, – сказала она, расплываясь в дурацкой для ее возраста улыбке, и, выдержав приличную паузу, добавила: – Он воевал у Пролива.

Дальше молчать было просто невежливо.

– Я воевал в горах, – сообщил я о себе. – Седьмой специальный.

– Да, – сказала хозяйка. – Конечно. Хорошо, что война закончилась. Мы все так много пережили.

– Война нас многому научила.

– Гира был слишком настойчив, – сказала хозяйка. – Но он любит нашу страну. Он – настоящий патриот.

Я хотел было спросить ее, с каких пор патриотам прощается хамство, но тут же понял всю бессмысленность этой затеи.

– Я был бы рад, если бы кто-нибудь передал ему от меня привет.

– Ах! – Хозяйка всплеснула руками. – Как это здорово! Серьезный рик тоже патриот! Я так и знала.

– А как же, – сказал я. – Разве в такое время можно не быть патриотом?!

Однако сарказм мой пролетел мимо. Хозяйка расцвела красными пятнами и, поинтересовавшись, не хочу ли я скруша, двинулась со своим подносом дальше. Я же остался размышлять над очередными парадоксами этого удивительного мира, стараясь не глядеть в зеркало, где после ухода хозяйки снова объявилась кудрявая блондинка.

Скруша я не хотел. Мне надо было сбросить напряжение, и я понимал, что лучше алкоголя это не сделают никакие препараты.

Я даже зажмурился, представив себе бокал настоящего мятного джулепа, такой, какой лишь однажды я пил на вашингтонском вокзале – с молотым, а не дробленым льдом, мятыми листьями на дне и веточкой, торчащей над краем стакана.

"Сам сметаю", – думал я, чувствуя, как мягко накатывает усталость, и уже видя себя в постели с бокалом в руке и криэйтором, плавающим перед глазами. Такой отдых я вполне заслужил.

Улыбаясь от мысли, что сделал сегодня Кору национальным героем, я сдвинул дверь гостиницы, пересек холл и машинально подошел к конторке, чтобы забрать газеты. Большая табличка красного цвета, лежащая сверху, привлекла мое внимание. Я взял ее в руку и какое-то время бессмысленно держал перед глазами, продолжая думать о Коре. Наконец зрачки сфокусировались, и я прочел выведенное крупными корявыми буквами послание: "Если ты не исчезнешь из города, мы тебя убьем".

Какое-то время я просто стоял, осмысливая прочитанное. Потом до меня дошло. Я резко развернулся, но холл был пуст. Тот, кто оставил табличку, не стал дожидаться моего прихода. Однако теперь я знал: меня ведут и ведут жестко.

Продолжая машинально сжимать табличку, я шел коридором, думая о том, что смерть Чары не вывела меня из-под удара, а, кажется, наоборот, ускорила развязку. В то, что меня убьют, по крайней мере в ближайшее время, я не верил. Вряд ли в таком случае они стали б меня предупреждать. Однако на хвосте они сидели плотно и были настроены, судя по всему, весьма решительно.

Проходя мимо двери Оклахомы, я заметил, что она приоткрыта. Похоже было, что этот отброс не захотел прислушаться к моей рекомендации. Конечно, он был единственным постояльцем, и других в ближайшее время не ожидалось. Да только я не настолько нуждался в деньгах, чтобы позволить ему и дальше топтать ковры моей гостиницы. Швырнув табличку на стоявшую неподалеку банкетку, я решительно толкнул дверь, шагнул за порог и остановился, сунув руки в карманы шорт.

Оклахома снова притащил к себе какую-то девку и в данную минуту занимался с ней любовью. Наливаясь гневом, я смотрел, как ходит, мерно вгоняя огромный поршень, мускулистый, покрытый синими прыщами зад и вздрагивают в такт стонам над мокрой от пота спиной красивые стройные ноги.

Услышав меня, Оклахома обернулся и, не прекращая трудиться, осклабился в ехидной усмешке.

– Ну что, рулевой, – отрывисто втягивая воздух, прохрипел он, – извиняться пришел? Иди сюда, я сегодня добрый, уступлю.

Я сжал кулаки, но в последнюю минуту сумел удержаться. Заявка Оклахомы кончилась неделю назад. Будучи в своем праве, я мог просто без объяснений вызвать ему шлюпку. А кроме того, мы были не одни.

– Я тебе вчера уже… – начал я.

И окаменел.

Девушка, лежащая под Оклахомой, подняла голову над его плечом, и я увидел прозрачные глаза и короткую стрижку Таш.

Чувство непоправимой беды захлестнуло меня, сдавило горло, и тело стало ватным, врастая в пол. Я знал, что, пока не поздно, надо бежать отсюда, но не в силах был даже пошевелиться. Этого просто не могло быть! Что угодно, только не это!

Не менее чем полминуты мы молча смотрели друг на друга. Потом она издала невнятный звук, гибко вывернулась из-под Оклахомы и, быстро схватив валяющуюся на полу одежду, тенью шмыгнула мимо меня в дверь.

Теперь я продолжал глядеть на Оклахому, не отводя глаз от постели. Я бы отдал все, что у меня было, лишь бы никогда не видеть этого. Но я это видел.

– Что случилось, рулевой? – холодно осведомился Оклахома, выпрастываясь из простыней и медленно направляясь ко мне. – Ты испугал мою девушку, недоносок. Кто тебя звал сюда, а? Ты что, правил не знаешь, обслуга?!

Обслуга?!

Спальня Оклахомы закачалась, и пол дрогнул, как палуба рейдера, начинающего разворот.

Обслуга!

Плечо, которое мне сегодня терзали машинкой, немилосердно жгло огнем. Краем сознания я зафиксировал нервный тик, пробивший правое веко, и успел еще понять, что сейчас у меня полетят ограничители. Последняя, слабо шевельнувшаяся мысль была о сердце, однако изменить я уже ничего не мог. Оклахома протянул руку, намереваясь схватить меня за горло, в голове у меня взорвалась яркая лампочка – и я ухнул со страшной высоты в добела раскаленные подвалы своей ярости.

Спустя какое-то время я начал выныривать из омута, смутно понимая, что мешок на полу, который я добиваю ногами, – мой постоялец. Бессмысленно было даже гадать, что происходило до этого. Сейчас Оклахома, скорчившись, лежал у моих ног и слабо постанывал, закрыв окровавленную голову руками. Весь пол вокруг кровати был буквально залит кровью, но меня кровь Оклахомы только возбуждала. Я знал, чего я хочу. Я должен был увидеть, как она выльется вся. Однако сперва Оклахоме полагалось получить то, что я ему задолжал.

Прошло еще несколько минут, прежде чем я до конца осознал, что делаю. Я бил его так, как учили меня когда-то кондоры в катакомбах Исарки и безволосые пинчранеды на одном из спутников Кориолы. Я бил его пo взрывавшимся острой болью нервным узлам, по костям, надеясь, что он будет просыпаться и отчаянно выть ночами, по почкам и печени, чтобы, вернувшись в констабуларий, он еще долго расписывался на унитазе кровью. При этом я бил его очень расчетливо, следя, чтобы он не вырубился от болевого шока, а оставался в уме и при памяти, глубоко впитывая в себя каждый удар. Именно эта расчетливость и остановила меня в конце концов.

Оклахома всегда казался мне законченным подонком, мерзавцем и негодяем. Я ненавидел его больше, чем всех пиратов и опущенных, вместе взятых. И все-таки я бил его слишком расчетливо. Я мало что соображал, но этот расчет я твердо держал в голове. И заключался он в том, что Оклахома должен был испытать как можно больше боли. И когда я понял это, я остановился. Сваленного человека так бить нельзя. Этому меня учили еще в школе. Иначе можно самому стать подонком.

Сквозь красный туман в глазах я смотрел на голого, раздавленного Оклахому и не испытывал никакой радости. Это был очень плохой поединок. Я даже не знал, могу ли я засчитать себе очко. Единственный плюс заключался в том, что на этот раз Оклахома в любом случае покинет гостиницу.

Нагнувшись, я схватил его за предплечье руки, которой он прикрывал голову, и, рывком отодрав от пола, привалил к кровати. Теперь он сидел, закрыв глаза, опираясь на деревянную резную спинку. Кровь, вытекавшая изо рта, ушей и носа, бурой коркой покрывала его шею и лицо, грязными пятнами высыхала на поросшем длинными, густыми волосами теле. Похоже было, что досталось ему сполна. Конечно, в констабуларий ему вправят нос и приведут в порядок все остальное. Однако это займет немало времени. Так что я мог быть спокоен: Керст Оклахома запомнит навсегда.

Левая щека Оклахомы дернулась, и он с трудом разлепил один глаз. С минуту глаз пусто глядел на меня, потом в нем появилось осмысленное выражение.

– Ты за это ответишь, – выдавил Оклахома, тяжело ворочая языком.

Я мельком взглянул на свои кисти, потом снова перевел взгляд на постояльца. Руки, конечно, слегка опухли, но были вполне работоспособны, поскольку в кость я всегда предпочитал бить ногой.

– Не советую, – хмуро сказал я. – Контроллер покажет, как ты меня доставал. Радуйся, что остался жив.

– Дерьмовый скунс, – сказал Оклахома и сплюнул кровью. – Я с тобой еще посчитаюсь.

– Опять не советую. – Я почувствовал, что завожусь снова. – В следующий раз я тебя обязательно убью.

– Это тебе так не пройдет, – не унимался Оклахома. – Сперва подпускает шлюху, потом бьет…

– Какой ты нудный, – сказал я, поворачиваясь и собираясь уходить. – Даю тебе час. Через час будет бот.

Я был уже почти у порога, как вдруг до меня дошло, что он сказал. Я резко обернулся.

– Кого я тебе подпускал?

– Да эту же…

– Не понял! – Одним прыжком преодолев расстояние до кровати, я склонился над вжавшимся в спинку Оклахомой. – Я ее подпускал?!

– Она так сказала… Она сказала, что ты посоветовал ей зайти ко мне… И потом все расспрашивала, как я к тебе отношусь.

– Как ты ко мне относишься?!

– Ну да… Что ты за человек… И как давно мы знакомы… И еще – что ты больше всего любишь… Жаль, блок стоит, я бы ей про тебя выдал…

Что я за человек?

Вызвав шлюпку, я сидел у компьютера, и мозг мой отказывался вместить происшедшее.

– Сука! – шептал я, облизывая пересохшие губы. – Сука поганая! Как же я так попался? Сука…

Глаза жгло, и во рту было мерзко, словно я наелся сухой травы.

Я понимал, что Таш выросла на Керсте и ничего другого от нее нельзя было ждать. Но все равно чьи-то жестокие пальцы продолжали терзать мое сердце.

"Почему это надо было делать так больно? – думал я, не в силах остановиться. – В моей же гостинице. И с кем?! С Оклахомой! Именно с Оклахомой! Хотя, впрочем, дело не в Оклахоме. Тебе в любом случае было бы больно. Зачем ты впустил ее в себя? Никто ведь не заставлял – ты сам открыл дверь. Ты разве не знал, что стоит открыть дверь, как в щель тут же просовывается концентратор? Чем ты так недоволен? Ты хотел сегодня увидеть Таш? Твое желание исполнилось. Радуйся!"

Все это было так мучительно, что, не в силах сдержаться, я уткнулся лицом в ладонь и застонал. Скрипя зубами, я тер лоб, надеясь хоть ненадолго вернуть способность ясно соображать. Пора уже было лететь к камерам, но я знал, что нельзя отправляться в таком состоянии. Поэтому я запрокинул голову и, закрыв глаза, принялся приводить себя в порядок.

Контроллер тихо пискнул, привлекая внимание, и на левом экране монитора высветился ведущий к уже открытому гипертоннелю коридор. По коридору, держась за стену, с трудом ковылял Оклахома. Сзади катились два киберносилыцика с его пожитками.

Я смотрел в спину Оклахоме и все время, пока он шел по коридору, видел лицо Таш, выглядывающее из-за лоснящегося от пота плеча Я вспомнил звуки, которые она издавала, когда я открыл дверь, и меня передернуло. Судя по всему, ей с Оклахомой было совсем неплохо. Интересно, сказала б она ему на прощание, что хочет снова и снова умирать под ним?

Самое отвратительное заключалось в том, что Таш при этом не забывала интересоваться еще и мной…

Я чувствовал себя, наверное, даже хуже Оклахомы Вместе с ощущением потери ко мне медленно возвращалась пустота одиночества. Сейчас больше всего на свете хотелось натянуть на голову дриммер и провалиться в безумный мир расторможенной подкорки. Но я не имел права. Наверное, когда-то вечный бой засосал и меня Теперь у меня был долг, и я понимал, что обязан выполнить его даже в коматозном состоянии. База еще утром могла ответить Чаре, и тогда на индикаторах уже светились ее координаты. Поэтому я через силу выдрал себя из кресла и двинулся к выходу

В глазах все качалось, пол предательски ускользал из-под ног, и больше всего хотелось так же опереться на стену, как только что опирался отбывающий в лучшую жизнь Оклахома. Не обращая внимания на возможный хвост, я брел по парку, и голова была словно набита пропитанной жиром травой. Потом я кое-как взлетел и минут десять сидел на одном из верхних сочленений ближайшего дерева, вслушиваясь в переругивающиеся подо мной грубые голоса Я так и не понял, а может, просто не расслышал, кто меня ведет, но за это время мне стало немного полегче. На душе было все так же мерзко, но по крайней мере я начал соображать. Выждав, пока затихнут шаги следаков, я нацепил очки, соскользнул с насеста и, поднявшись над туманом, взял курс на Драный Угол.

Осатанев от бешенства и отчаяния, я шел на полной тяге, и серые в слабом свете малой луны ошметки облаков беззвучно резали мрак вокруг. Ветер наждаком обдирал тело и в клочья рвал разлетайку. Но холода я не чувствовал. Мир, в котором я жил еще час назад, внезапно треснул и разлетелся вдребезги. Судьба вновь обманула меня. Время терять не кончилось, я зря раскатал губы. Не стоило даже надеяться на это. Тогда сейчас я, может быть, не сходил бы с ума. Все вернулось на свои старые круги, но только сделалось еще страшнее. И пустота, образовавшаяся внутри, была похожа теперь на черную дыру, сквозь которую в жуткое инферно высвистывались последние капли с таким трудом накопленного желания жить.

Сгоряча я проскочил камеру на дороге, но, решив проверить ее на обратном пути, не стал возвращаться.

"Ты сам во всем виноват, – продолжал увещевать я себя, приближаясь к поселку. – Кто защитит тебя, если ты сам себя не защитишь? Нет никого, кому можно верить, и нет ничего, чему можно поклоняться. Ты должен был выучить это, как лоцию внутренних линий. Когда у тебя нет святилища, никто не может его осквернить. Мало тебя били, ты так ничего и не понял. Если даже Марта не выжгла тебе душу, ты должен был спалить ее сам".

Горошина в ухе стала мелодично позвякивать, и я, заложив вираж, спланировал прямо на крышу Дома, где вот уже вторые сутки стояли мои микрофоны. Однако на этот раз дом выглядел абсолютно нежилым. Его постоянные жильцы покинули этот неуютный мир, а кроме них, поселок, похоже, никого не привлекал.

Убедившись, что дом пуст, я спустился на землю и разыскал здешнюю камеру. Сперва я решил прослушать, что происходило в доме утром Теперь голоса Чары и его подружки были записаны хорошо, но ничего существенного я так и не уловил. Чара в основном командовал: "Дай разлетайку!" или "Иди, я догоню", – а девушка все напоминала, чтоб он не забыл о ее просьбе, когда приедет во дворец. Насколько я понял, все девушки старались что-то выклянчить у Чары. Теперь, к сожалению, им придется искать другие способы решения своих проблем.

Внешняя запись тоже не показала мне ничего интересного. Приехавший утром шофер подогнал электромобиль вплотную к дому, и я даже не смог разглядеть лицо подружки Чары, когда она появилась в дверях. Впрочем, меня это не сильно раздосадовало. Существо, которое за всю ночь, кроме стонов, не выжало из себя и ста слов, вряд ли могло оказаться связником роя. Главное было тщательно отследить самого министра. Я ждал, что, когда его спутница выйдет к машине, он снова свяжется с базой. Однако Чара не оправдал ожиданий, появившись из домика буквально следом за ней. Я услышал, как проскрипела в сухих пазах дверца, потом заработал мотор, и электромобиль плавно тронулся в свой последний путь к заброшенной площадке на старом арконском шоссе.

Я выключил запись и стал шарить по земле, разыскивая маскировочный футляр. То, что Чара не говорил с базой, еще ничего не значило. База вовсе не должна была тут же отвечать ему. База вообще могла послать Чаре одностороннее сообщение, исключающее диалог. Последнюю версию я собирался проверить, просмотрев камеру на шоссе. Дорожные рекордеры были гораздо мощнее и брали ретрансляторы со склонов. Так что, если база действительно наконец проявила активность, я буду знать ее точные координаты уже через четверть периода.

Заторопившись, я уложил камеру на место и поднялся в воздух. У меня оставались еще обе камеры на дорогах, а я хотел перед завтрашними событиями

успеть выспаться. Раньше по нужде я мог запросто не спать несколько дней. Однако за последние три месяца я растерял все, что умел, и теперь боялся, что надолго меня при таком режиме не хватит.

Пока я занимался прослушкой, тоска немного утихла, сменившись осевшей куда-то на диафрагму досадой. Но когда я взлетел, я снова вспомнил о Таш. Пора было смириться с очевидным. Таш двигалась по своим путям, и было бы наивным полагать, что наши дороги хоть какое-то время могут идти параллельно. Если смотреть на ситуацию трезво, то, кроме иллюзий, я ничего не потерял. Я был не более одинок, чем три дня назад. Я не истратил на Таш ни одного эрга кредитов, не завалил из-за нее никакого дела и даже не пострадал физически, несмотря на драку с Оклахомой. Более того, я наконец избавился от этого ублюдка, который в ближайшие дни мог мне только мешать. В целом баланс был целиком в мою пользу, если, конечно, не считать такой эфемерной вещи, как измученная и отчаявшаяся душа.

До камеры я долетел минут за пятнадцать и, спланировав на открытую сверху дорогу, быстро зашагал на сигнал по колено в мокрой траве. Трава была теплая и мягкая, как и вообще все на Керсте, но идти по ней ночью было неприятно, поскольку даже в инфракрасных очках я не видел, куда ставить ногу. Тем не менее за несколько метров до дерева я не выдержал и побежал. Нетерпение мое было так велико, что я вскрыл футляр стоя, едва достав его из дупла.

И как только я поднял верхнюю часть лопнувшего булыжника, я сразу увидел мерцание, от которого меня пробил нервный озноб. Мерцал один из воткнутых в боковые гнезда индикаторов. Я хорошо знал стандартный пакет камеры слежения и мог не глядеть на номер. Мерцающий индикатор был индикатором коротковолнового диапазона. Его свечение означало, что уже после последнего вскрытия футляра датчики в горах приняли по крайней мере еще один сигнал. И я знал, чей это сигнал. База наконец ответила Чаре. Оставалось лишь выяснить когда. И самое главное – узнать ее координаты.

Координаты… Плохо гнущимися пальцами я сдвинул защитную пластинку и увидел цифры. Передача велась недавно, около пяти часов назад. Это означало, что Чара ответ базы не получил. В это время он уже лежал на дне залива и, может быть, даже кормил рыб. А я сидел, положив руки на спинку кресла, и слушал безыскусный рассказ рыжеволосой драй-верши. Из-за всего приключившегося со мной после мне казалось, что драйверша везла меня по крайней мере вчера. Однако часы на поясе показывали, что с тех пор прошло чуть больше трех периодов.

Чтобы понять, где находится база, я вытащил из сумки запаянную в пластик карту и включил фонарик Только сейчас я ощутил, что все кончилось. Я наконец-таки нашел их! Теперь можно было выбрасывать десант, окружать, атаковать и уничтожать. Таймеры роя начали свой финишный отсчет. Я радостно улыбнулся, предвкушая, как меньше чем через час отправлю координаты базы Давантари и со спокойной совестью завалюсь спать. Я должен хорошо отдохнуть. Утром Принцепс начнет глушить путч, и мне хотелось оказаться где-нибудь в гуще событий.

Что-то не ладилось у меня с координатной сеткой. Я подумал, что здорово измотался за эти дни, особенно сегодня, и, протерев воспаленные глаза, снова уставился на район Драного Угла. Мне хотелось побыстрее найти искомую точку. Чтобы не сбиться и в этот раз, я поставил палец на нужную отметку широты и повел его вправо, отыскивая пересечение с указанной на индикаторе долготой. Как ни странно, внутри Драного Угла такой долготы не оказалось. Нужная мне долгота вообще не проходила через центральный горный массив. Линия, спускавшаяся из цифры 25,56, пересекалась с моей линией где-то недалеко от города: может быть, ближе к мосту через Ясоко, а может, почти сразу за последними домами, но уж никак не в горах, где была спрятана база роя.

С минуту я сидел, тупо переваривая то, что получил. Потом до меня начало доходить.

Передача велась из пункта, находящегося недалеко от города. Из пункта, никак не попадавшего в вычерченный на карте квадрат. Тот самый квадрат, из которого ровно неделю назад велась до сих пор не расшифрованная передача дискретными импульсами. Именно в этом квадрате находилась стационарная установка, способная вести такую мощную передачу с поверхности планеты неизвестному адресату в пространстве.

Сейчас передача была локальной. Она велась с помощью обычного передатчика и очень напоминала ту, что запеленговали мои датчики прошлой ночью.

Реальность с трудом проникала в мозг, уже успевший поверить в благополучное окончание поиска.

Передачу вела не база. Передачу вел резидент роя, связываясь с базой. И если вчера он вел ее из поселка, то сегодня он вел ее почти с городской окраины.

Но ведь этим резидентом был Чара!

Однако Чара к моменту второй передачи был мертв.

Ужасная истина встала передо мной во весь рост, нависла громадной косматой тенью.

"Выходит, – холодно сказал я себе, – что Чара не был резидентом роя. Ты зря его убил. Теперь тебе трудно будет отмываться. Впрочем, все это ерунда. Гораздо важнее, что настоящий резидент роя жив и находится на свободе. Страшно представить, что он способен натворить завтра. И не только завтра. А хуже всего то, что ты даже не знаешь, кто он такой".

Он… Я замер, уставившись пустыми глазами на вязнущий в тумане луч фонаря.

А почему, собственно говоря, "он"?

Аппаратура Юкиры не могла врать. Первая передача несомненно велась из домика в поселке, где не было никого, кроме Чары с подружкой. Чара вышел из игры. Таким образом, у меня оставалось два варианта. Либо, помимо Чары, существовал еще кто-то, имеющий право выхода на прямую связь с базой, либо резидентом была спутница Чары.

Первое предположение было вполне разумно. Оно выглядело гораздо более вероятным. По всем законам я должен был выбрать именно его. И я обязательно так бы и сделал. Если бы не знал, что рой, опасаясь засветки, никогда не заводит двух резидентов сразу. Правило одного резидента было для роя абсолютным – и я не видел причин, по которым сейчас рой отказался бы от этого императива.

Таким образом, резидентом была вчерашняя женщина Чары. Теперь это было очевидно. Если бы я догадался сразу, я бы ни за что не улетел домой. Я постарался бы утром сесть ей на хвост. Или по крайней мере наверняка заснять. А теперь я не знал даже ее лица! Кого мне искать? И где?

Не осознавая, что я делаю, я встал и бесцельно двинулся в туман. Щеки мои пылали.

Я должен был просчитать все это гораздо раньше. Меня подвел незаметно впитанный здесь, па Керсте, взгляд на женщину как на существо, неспособное воевать.

Я вдруг осознал, что зачем-то иду к дороге, остановился и, бессмысленно потоптавшись на месте, пошел назад.

Рой нашел или высадил очень хорошо подготовленного резидента. Интересно, поняла ли она, что кто-то следит за домом? Прослушав запись, я не выловил ничего, кроме желания прокачать могущественного министра. Поэтому я не расценил ночную пассию Чары даже как связника. И Кора, который наверняка хорошо знал окружение Чары, уверял меня, что к нему никто не спускается с гор. Похоже, что и сам Чара не догадывался об истинной роли этой особы. Интересно, сколько ей лет? Когда-нибудь я узнаю это. Вот только когда? Вряд ли это случится раньше, чем база сама обнаружит себя. Слишком много человек надо опросить, чтобы напасть на ее след. Однако на финише мы встретимся. Непременно. Я позабочусь об этом. Очень уж хочется поглядеть ей в глаза.

"Попробуем еще раз, – сказал я себе, усаживаясь под деревом и открывая сумку. – Может, теперь, когда я знаю…"

Подсвечивая себе фонариком, я вытащил накопитель и, подключив его к рекордеру, нашел последнюю запись.

"Что поделаешь, – обратился я в пространство, вставляя в уши микрофоны. – Упустил так упустил. В конце концов это не моя работа. Хотели б по-настоящему, прислали б кого-нибудь…"

Я слушал запись, пытаясь уловить хоть намек на то, чего ждала эта девушка от Чары, и у меня ничего не получалось. Она изъяснялась фразами, имеющими смысл лишь для знающего контекст. Чара же, судя по всему, вообще считал ниже своего достоинства развернуто отвечать ей. Прослушав всю запись дважды, я не обнаружил ни единой настоящей зацепки. От души пожалев, что не могу передать этот диалог в констабуларий, я поднялся и стал собираться.

Хотя…

Словно пузырек, всплывающий со дна, в голове возникла и оформилась неожиданно ясная мысль.

Что она там сказала про работу?

Я быстро отмотал запись назад и стал слушать кусок перед самым отъездом.

Точно!

Сначала я совсем не обратил на это внимания, поскольку искал другое.

– Когда сделаешь, дай мне знать, – произнес тихий, слегка заглушаемый треском женский голос.

– Непременно, – несколько раздраженно ответил Чара. – Сразу зайду и скажу.

Зайду и скажу…

Куда мог зайти, именно зайти, а не заехать, министр полиции, везде передвигающийся в электромобиле? Только в одну из комнат дворца. Выходит, девушка работала во дворце. Похоже, что это была чья-то секретарша.

Не может быть!

Я почувствовал, как от промелькнувшей догадки мгновенно похолодели руки и муторно опустился желудок. В ужасе я отшатнулся, словно увидел призрак, и лишь невероятным усилием воли не позволил себе отшвырнутъ поразившую меня мысль.

Взяв себя в руки, я вернул запись на ноль и стал снова слушать, закрыв для надежности глаза. Перекрытия и мембраны не могли не исказить тембр, но интонации должны были остаться нетронутыми. И чем больше я слушал, тем больше, казалось, узнавал характерные паузы и подъемы в конце предложений, нежное придыхание на шипящих и едва уловимое носовое "н".

Это был голос Таш.

"Нет! – сказал я себе, ожесточенно тряся головой, чтобы избавиться от наваждения. – Не верю! Это уже перебор. Так не бывает! Сдай назад".

"Ты дурак, – возразил мне кто-то невидимый изнутри. – Мало сегодня случилось невозможного? Что это с тобой? Морок вроде бы кончился. Протри глаза!"

"А почему бы и нет? – подумал я, чувствуя, как сумасшедше колотится о грудную клетку сердце. – Всадить резидента в приемную Принцепса! Безусловно, великолепное решение! Все знать, со всеми контактировать, незаметно влиять…"

Я вспомнил, как смутилась Таш, показав, что хорошо разбирается в экономике, и закусил губу. Она проговорилась в тот раз, а я по своей безграмотности этого не понял.

Мутная одурь безнадежного отчаяния захлестнула, вдавила в землю, скрутила обжигающей пятерней лицо.

Значит, все наши встречи были раскручены ею специально, чтобы как можно тщательнее прощупать меня?!

Я сидел, раскачиваясь, словно от сильной боли, а в голове вспухали и лопались кровавые пузыри стыда и гнева.

И этот жесткий контроль за собой в нашу первую ночь! Она держалась, пока я, видимо, не нащупал какую-то сверхчувствительную эрогенную зону. До этого Таш сосредоточенно выполняла задание…

Но если все это так, то выходит, что я прошлым вечером сам проводил ее на встречу с Чарой!

Я вспомнил, как мы целовались, стоя под дождем на Разделителе, и закусил губу.

– Не верю, – сказал я вслух неожиданно севшим голосом. – Так не лгут. – И откашлялся.

Эмоции тут были ни при чем. Силу имели одни доказательства.

И тут я вспомнил, что у меня есть вчерашняя запись с этой дороги, и если к Чаре действительно приезжала Таш, то я теперь смогу узнать ее даже под тентом.

Дрожащими руками я подсоединил накопитель к камере и включил перемотку. От волнения я пару раз проскочил нужный участок, но потом все-таки нашел и прильнул к видоискателю – словно шагнул в люк.

Из двух проехавших по дороге экипажей только один вернулся обратно. Кроме того, он больше подходил и по времени. Но напрасно я гонял несколько раз запись. Как я ни наезжал на экипаж, сидевшего в нем пассажира практически не было видно из-за сгустившихся к тому времени сумерек. Я даже не смог понять, мужчина там ехал или женщина. Виден был только возница, да и то смутно.

Но хоть и смутно, а все-таки виден. Когда я понял, что с пассажиром не получается, я переключился на возницу. Мог ли он быть тем самым, который подобрал вчера Таш? Что я помнил о нем? У его лошади определенно была длинная борода. Точно! А у него самого – нос!

Нос! Как же я забыл?! Я вернул запись и стал смотреть еще раз. Камера была снабжена панорамным объективом, но торчала из дупла так, что едущий из города возница большую часть фиксируемого пути был развернут к объективу в фас. И только несколько секунд, перед самым поворотом, камера ловила его профиль. Я включил пошаговую раскадровку и стал ждать.

Экипаж, дергаясь, медленно преодолевал разделяющее нас расстояние, а я думал о том, что если это все же была Таш, то Чара фактически из ее объятий поехал сегодня утром забирать меня.

Наконец ракурс начал меняться, возница махнул тростью, и я буквально вжался в резиновую чашечку видоискателя.

Нос у возницы был длинный.

Может, и не такой длинный, как у того, что повез Таш, – я просто не помнил его размеров, – но явно не короткий.

Я медленно сложил камеру в футляр, аккуратно закрыл его и встал.

Конечно, это был еще не приговор. Однако теперь я основательно приблизился к эшафоту.

Тяжело передвигая ставшие ватными ноги, я тащился к шоссе, а перед глазами упорно качалось лицо Таш – такое, каким я запомнил его над плечом Оклахомы.

Ни одна женщина Керста не смогла бы так лгать в любви. Землянки учились этому всю жизнь.

"В этом есть своя прелесть: быть один в другом", – сказала она тогда на Разделителе.

Могло так случиться, что именно Таш внушила Чаре мысль убрать меня насовсем?

Я летел в абсолютной темноте, выключив фонарик, и окружающий меня мрак просачивался через поры внутрь, отравляя черным ядом тоски. Мои подозрения не имели пока достаточно оснований, чтобы стать уверенностью, но я чувствовал, что так оно все и есть. Таш была резидентом роя. Таш хотела меня убрать. И спала она со мной, стараясь понять, как реализовать свой замысел попроще и побыстрее.

Мысли тянулись, переплетаясь одна с другой, как в вязком кошмаре горячечного бреда. Я чувствовал себя так, словно мое лицо облепила паутина. Пытаясь освободиться, я из последних сил цеплялся за короткую соломинку сомнений. В конце концов у меня до сих пор не было прямых доказательств принадлежности Таш к рою. Однако то, что я узнал сегодня, ложилось один к одному, не оставляя никаких зазоров. Вчерашний ее отъезд по "важным делам", сегодняшнее отсутствие на работе в момент связи резидента с базой, допрос Оклахомы, место секретаря Принцепса, фраза Чары "зайду и скажу", похожие интонации, знание экономики, контроль над эмоциями… Мало? Мне хватало.

Вначале она, видимо, просто заинтересовалась мной. А потом стала что-то подозревать. Желая разобраться, она пришла ко мне еще раз. А после подсекла Оклахому. Если б я не помешал ей, она бы взломала его блок. Я должен был сразу догадаться об этом. Керстянка ни за что бы не убежала, когда я вошел. А может, дело было даже вовсе не в блоке. Может, она думала, что я давно уже труп, а я оказался жив. Вот почему она смутилась и растерялась. Но тогда я не захотел этого понять.

"Один я здесь…" – вырвалось у меня при первой нашей встрече. Наверное, с этой фразы все и понеслось.

Я захотел поправить наголовник с локатором и с трудом разжал кулаки. Ногти врезались в кожу ладоней так, что из подушечки правой руки выступила кровь.

Таш отслеживала меня, а я слюнявыми губами пускал пузыри.

Это был не просто обман чувств. Это была ошибка разума. Абсолютное непонимание происходящего, приведшее к катастрофе.

Пискнул и зазвенел сигнал в ухе, и я привычно заложил правый вираж, определяя направление посадки. И вот тут, на вираже, у меня впервые за несколько дней остро кольнуло сердце. Собственно говоря, сердце клешнило, как я припомнил, уже около часа. Но, поскольку мысли мои были заняты другим, я до сих пор не обращал на это внимания. Тянуло слабо, и я, потерявшись в происходящем, вытеснял жалкое нытье под лопаткой куда-то за границу актуального. Теперь же я вдруг почувствовал, что нынешняя ночь вынимает из меня больше, чем я могу дать. Вероятно, к этому стоило отнестись серьезно. Но против того, что на меня свалилось, я был бессилен.

Растопырив пальцы, я ползал по отмели и даже сквозь шум близкой реки слышал, как сильно и неровно стучит мой загнанный адреналином моторчик. Я понимал, что двигатели запарываются чаще всего на форсаже, но ничего не мог с этим поделать. Наверное, кибердоктор помог бы мне сбросить обороты. Зря я его не взял. Теперь об этом можно было только сожалеть.

Наконец я нашел камеру и, устало усевшись тут же на камнях, вскрыл футляр.

Горящий индикатор уже не мог удивить меня. Но в этом чехле опять что-то было не так. Я механически потер лоб, с трудом осознавая, что теперь в гнездах по периметру светится уже не один, а два индикатора. Получалось, что, пока я летел, датчики зафиксировали еще одну передачу. И на этот раз она велась не на УКВ, а в каком-то другом диапазоне.

"Забеспокоились, гниды, – удовлетворенно подумал я. – Паленым запахло!"

"Постой-ка! – удивленно сказал кто-то внутри меня. – Так это же база. Что с тобой?! Это же база! Это же база, черт побери!!!"

Словно зачарованный, я глядел на индикатор, на котором светились координаты передатчика, и медленно постигал, что вижу теперь другие цифры – совсем непохожие на те, которые были сняты на каймагирской дороге. Неловкими, суетливыми движениями я выдернул из сумки карту и уставился на район Драного Угла. Да! На этот раз передача велась отсюда. Дома я, несомненно, сумею определить точнее, но, судя по всему, перекрестье воображаемых линий ложилось на Чекуртан.

Чекуртан!

Вот, значит, где они свили себе гнездо! Безусловно, это была победа. Такая долгожданная, выстраданная, с боем вырванная у судьбы. Выходит, не зря я обдирал ладони, кольцуя периметр, ставил ретрансляторы с камерами и не спал ночами, летая их проверять. Я нашел рой! Я знал теперь, где он сидит. И конечно же, мог торжествовать и даже праздновать свой триумф.

Если бы не то, что случилось у меня с Таш.

Таш предала меня. Все, что она делала после того, как пришла ко мне второй раз, было предательством. Если бы я не поверил ей, предательства б не было. Даже если б она не знала, что я поверил, это тоже не было бы еще предательством. Но я поверил. И она это знала.

Я летел домой, а в горле вместо хмельной браги победы стоял горький ком поражения. И лежала на сердце свинцовая тяжесть, грозя раздавить его в кривушечий блин.

"От судьбы не уйдешь, – сказал я себе. – Это твоя карма. Смирись. Ты же знаешь, что жизнь – это цепь потерь, а предают всегда именно любимые. Мы ведь и любим сильнее, когда боимся, что нас могут предать".

Истина была банальной, но, будучи пронизана горьким трагизмом случившегося, она воспринималась как откровение.

"Мужества! – взывал я. – Где оно у тебя? Ну-ка собери все, что осталось!"

Я вспомнил главную заповедь Завета: "Улыбайся!" – и растянул непослушные губы. Глаза под очками нестерпимо жгло, а во рту чувствовался привкус крови.

Улыбайся!

И несмотря на встречный ветер, отчаянно не хватало воздуха.

Улыбайся же!

Но улыбаться не было сил. Каждое движение головой вызывало взрыв боли под черепом, и время от времени не ведающая жалости ладонь стискивала и отпускала сердце.

– Послушай, парень! – обратился я в скрывающееся за облаками небо. – Освободи меня. Я так больше не хочу.

Кусая губы и стараясь не обращать внимания на все учащающиеся спазмы в груди, я тянул к городу, как подбитый флаер, оставляя за собой шлейф жирного дыма. Я уже плохо воспринимал окружающее. Сейчас я думал только о том, что должен добраться до кибердоктора и что сделать это следует как можно быстрей.

Я опять сел на краю парка, поближе к дому, но в сложившейся ситуации мне было наплевать на следаков. Если бы я сел, как положено, я бы просто не добрался до гостиницы. Я и сейчас не совсем был уверен, что дойду.

Однако я дошел. Преодолевая одышку, я ввалился в холл и постоял немного, привыкая к свету. Туман, который окружал меня на улице, почему-то просочился в гостиницу, и холл теперь был виден, словно сквозь сильно исцарапанный пластик гермошлема. Мне понадобилось не меньше пяти минут, прежде чем я понял, что это не туман… Что-то случилось с моими глазами, такое, чего с ними до сих пор никогда еще не происходило. На сетчатке в огромном количестве появились слепые сектора. Я видел окружающее фрагментами, словно мозаику, и это было достаточно неприятно. Зато по краям зрительного поля все сверкало и лучилось, словно перламутр. Насколько я помнил Наставление по первой помощи, поразившая меня слепота была связана с резким скачком давления. Вот только в какую сторону оно скакнуло, я не знал.

Почти вслепую я добрался до своих апартаментов и, найдя в шкафу кибердоктор, рухнул в кресло перед компьютером. Что бы со мной ни случилось, я должен был подготовить информацию для констабулария. Укрепив кибердоктор на груди, я запустил процессор. Теперь, когда каждое движение давалось мне с трудом, у меня ушло около десяти минут на подключение накопителя и сброс нужных записей. Сделав это, я почувствовал, что не могу даже пошевелиться. Меня охватила такая слабость, что я сейчас не смог бы поднять и руку. В груди пекло, словно там медленно разогревался булыжник. Пытаясь понять, что со мной происходит, я нажал на кибердокторе кнопку "Диагноз".

Надпись на экранчике пропадала и выплывала снова, но, постоянно меняя ракурс, я в конце концов сумел прочитать почти все. "Повышение содержания катехоламинов в крови. Адренергический сдвиг. Развитие коронарной недостаточности. Истончение миокарда по границам рубца – на отдельных участках до 50 мкм".

Я понимал, что кибердоктору может не хватить мощности, чтобы развернуть восстановительные процессы достаточно быстро. Пока что все разматывалось по самому худшему варианту. Стараясь не нагружать сердце лишним, я откинул кресло и застыл в нем, чувствуя, как темнеет в глазах и усиливаются жжение за грудиной и боль под лопаткой. Я ощутил, как накатывает на меня муторная одурь – предвестник потери сознания, и сжал зубы, пытаясь удержать себя от отключки.

Кибердоктор тонко запищал, привлекая мое внимание. Я через силу приподнял голову и скосил глаза. На панели рядом с экраном напряженно пульсировала багровая лампочка, означающая, что кибердоктор не справляется с задачей. Похоже, я финишировал. В констабуларии меня бы в два счета поставили на ноги. Но до констабулария сейчас было дальше, чем до информационного континуума. Даже если я вдруг сумею дождаться спасателей, я накроюсь прямо на старте от перегрузки.

На мгновение я ощутил острую жалость к самому себе. Я вдруг осознал, что, несмотря на полученный нынешней ночью нокдаун, я совсем не готов отчалить отсюда навсегда. Это было бы величайшей несправедливостью. Именно сейчас, когда я только-только снова захотел жить.

"Зачем я ввязался в эти разборки? – думал я, закусив от боли губу. – Сидел бы себе тихо…, Обещал же Егоров десять лет…"

Лежать было неудобно, голова оказалась слишком низко, и я осторожно заворочался, пытаясь, не поднимая рук, выгнуть кресло поудобнее. Манипуляции с креслом давались мне с трудом, и, главное, при каждом движении я испытывал страх, который мне теперь уже не удавалось гасить. Я ощущал себя хрупким сосудом, в любую минуту способным расколоться вдребезги. Еще неделю назад я плевать хотел на то, что со мной будет. А вот сегодня испугался, и испугался по-настоящему.

"Клянусь тебе, – воззвал я, обращаясь неизвестно к кому. – Все брошу и всем прощу. Даже Таш. Они много должны, но я – им прощу. Только помоги выжить. Если я уцелею, я отойду в сторону и не буду больше лазать по горам. Пусть там охотится десант. Я буду сидеть дома и беречься. Поддержи же меня! В последний раз".

Вздохнув, я открыл глаза. Не было никого, кто мог бы меня услышать. Мировой закон, к сожалению, не был вселенским разумом. А если бы и – был, то руки у него все равно не росли, и действовать он мог только как закон. Я знал, что делал, когда выбирал свой путь. Не каждый позволял себе это, поскольку свой путь всегда был дорогим удовольствием. Теперь мне предстояло оплатить счет.

Случайно я взглянул на компьютер и увидел на дисплее карминно-зеленое табло канала связи с констабуларием. Счетчик показывал, что моя информация уже ушла и теперь начинается прием передачи оттуда. Несмотря на боль, я почувствовал удовлетворение. Констабуларий знал теперь координаты базы Что бы со мной ни случилось, база будет уничтожена. Жаль только, я этого не увижу.

Закончив возиться с креслом, я снова откинул голову и закрыл глаза. Боль уже устойчиво поселилась внутри, то накатывая, то немного отступая, но ни на минуту не покидая меня насовсем. Все мои силы уходили на то, чтобы держаться, то есть оставаться в сознании и не стонать. Наверное, лучше было бы отпустить себя и провалиться в забытье, но я не хотел сдаваться. Достойно умереть – тоже искусство. Когда приходит твой час, его следует встречать в уме и при памяти. У меня это пока получалось, хотя и не очень хорошо.

В голове слегка звенело, и откуда-то издалека доносился ровный шум. Яркий свет, пробиваясь сквозь прикрытые веки, резал глаза. Я попросил, чтобы его выключили, однако никто не послушался. Это меня огорчило, но я решил не выяснять, что к чему. Все мое внимание занимала боль. Ее было слишком много, и я чувствовал себя бабочкой, наколотой на нее, как на булавку. Мир вращался вокруг меня, а я сворачивался вокруг своей боли. Появилась Марта и стала в ногах, глядя с задумчивым интересом.

– Уходи, – хрипло сказал я. – Успеешь нарадоваться…

Не отвечая, она так же задумчиво намотала на палец локон и исчезла. Я даже не заметил когда. Все вокруг плыло, как перед скачком в подпространство. Мир распадался на элементы, превращаясь в слоистую радугу. Над головой висела, ожидая команды, всякая нечисть, а у меня уже не было сил ее отогнать. Я давно приметил, что эти сгустки изначального ужаса перестают таиться, когда человек остается один. Они слетаются отовсюду, словно стервятники на мертвечину, и неустанно кружат над головой, готовые использовать любой повод.

Свет, прожигавший мне веки, начал казаться черным. Кожу на лбу неприятно тянуло. Я поднял руку и обнаружил, что покрылся холодным потом. Кибердоктор явно не успевал. В отчаянии я разлепил глаза и обвел помутившимся взглядом комнату. Взгляд этот был, судя по всему, прощальным. Кто-то стоял у изголовья, молча ожидая, когда я начну собираться. С трудом повернув голову, я увидел спешившегося всадника с мечом и перстнем. На нем была красная палаческая баутта, через прорези которой на меня требовательно смотрел бездонный мрак.

– А-а, – сказал я или, может, только пошевелил губами. – Это ты. Ну, где твое жало? Давно пора…

Я уже стоял на пороге, но никто не махал вслед платочком, чтоб я не упал духом. Впрочем, гораздо обиднее было то, что никто не отомстит за меня моим убийцам. Жестокость и ложь, увеличив энтропию информационного континуума, так и останутся безнаказанными. Возмездие и воздаяние обитали только в сказках криэйторов, а в непридуманном мире их не было, поскольку не было Бога. Уходить с такими мыслями было горько, но я это знал давно и не видел здесь откровения. В конце концов не я первый, не я последний.

От охватившей меня злости я вроде как ненадолго вынырнул на поверхность, чувствуя на губах чудесный вкус свежего воздуха. Однако потом все снова растворилось в кровавой тьме, опять навалилась боль, и больше я ни о чем, кроме нее, не мог думать.

Приходил я в себя медленно. Сначала, как только ощутил свое тело, я автоматически напрягся, готовый вновь продолжить борьбу с болью в ожидании неизбежного конца. Прошло не менее полминуты, прежде чем я осознал, что боли нет. Конечно, она не исчезла полностью, слабым нытьем отзываясь в грудине и под лопаткой. Но это была совсем не та боль, которая только что скручивала мое тело. Я еще не понял, что произошло, но главное я знал точно: я был жив. Я был жив, и боль ушла, и, значит, у меня появился шанс.

Странно, но я ощущал себя неприятно грязным. Лицо мое было словно покрыто тонкой, липкой пленкой, и я потянулся ее стереть. Но лишь коснувшись кожи, я понял, что это высох выступивший в самом конце холодный пот. Похоже, кибердоктор все-таки справился с поручением. Но тогда выходит, я довольно долго валялся без сознания. Интересно сколько?

Свет лупил все так же, и глаза не хотели открываться. Но я все-таки заставил себя расклеить веки и, отстегнув часы с пояса, поднес их к лицу. Была середина первого периода. На улице уже светало. Я скосил глаза и стал вглядываться в кибердоктора. Он работал, и на экранчике у него синела надпись. Мне оказалось достаточным немного напрячься, чтобы, не снимая его, различить слабо пульсирующие буквы: "Соблюдать покой! Опасность четвертой степени".

Я почувствовал, как непроизвольная, истерическая улыбка раздирает мне рот. Четвертой степени! Великий Дракон! И это после того, что было! Ликование стянуло скулы, жарко прихлынуло к глазам. Я был спасен! Моя молитва все же вошла в чьи-то уши. Раньше с четвертой степенью я ходил в рейсы. В некоторых случаях она означала простой грипп.

Заново осваивая свое тело, я поднял кресло в сидячее положение и неуверенно встал на ноги. Я чувствовал себя, как новорожденный, и хотел было сделать несколько шагов. Однако меня привлек компьютер, на дисплее которого продолжала светиться панель связи с констабуларием. Мгновенно позабыв о своих намерениях, я тут же сел обратно. Отчет показывал, что принято сообщение Давантари, и первое, что я обязан был сделать, очнувшись, это прочитать его.

Сообщение было коротким. Давантари лаконично информировал меня, что все необходимое для начала операции с Земли доставлено и что наконец возвратилась Амалазунта. Однако вернувшаяся Амалазунта отложила десант на два дня, поскольку не смогла однозначно прочитать сложившуюся ситуацию. В конце Давантари добавлял, что, как установлено, передача из поселка велась на том же самом метаязыке, что и первая, перехваченная грузовиком. Ее пока тоже не удалось расшифровать, но поскольку сигнал не свернут, то возможно, что именно эта передача наконец даст ключ к пониманию условного языка роя.

Прочитав сообщение, я едва удержался, чтобы не плюнуть на пол. Конечно, в констабуларии не знали, что путч был назначен на завтра. Но ситуация на Керсте была настолько острой, что любая задержка только ухудшала положение. Интересно, что б они делали с Керстом через два дня, не останови я вчера Чару и не загрузи вовремя Принцепса. Амалазунта явно не догоняла цель. Я всегда считал, что женщинам нельзя доверять серьезные должности. Если бы региональным Гроссмейстером был мужчина, он не стал бы тянуть с десантом. Впрочем, мне теперь было все равно. Я выходил из игры на скамейку запасных. "Ну ладно, – сказал я себе, – хватит ворчать. Возьми ситуацию такой, какая она есть. Ты оказался на месте и сделал то, что сделал. Надо надеяться, что Принцепс сегодня не промажет. Так что у Амалазунты есть ее два дня. И значит, все в порядке. Все в порядке, а уж как это вышло, не важно. Важно, что ты жив и собираешься спать. Ложись быстрее! Если ты хочешь посмотреть представление, тебе надо успеть во дворец До того, как на улицы выйдут патрули".

Пошатываясь от слабости, я добрался до постели, выключил свет и, велев разбудить меня на раннем рубеже четвертого периода, провалился в сон, как в колодец.

Мне показалось, что таймер запел уже через несколько минут, хотя на самом деле это было не так. Не открывая глаз, я прислушался к себе. Боли не было. Она ушла, вытекла из меня, растворилась без осадка. Ночь кошмаров закончилась. Однако следы ее, должно быть, останутся навсегда. Наверняка добавилось соединительной ткани в сердце. Да и по памяти пролег рубец, связанный с Таш. Мне отвалилось сразу слишком много, но я не понял этого и не остановился, а, наоборот, подпрыгнул, чтоб схватить еще больше. И тогда пружина распрямилась. Так бывает всегда Как только ты перестаешь думать о мировом законе, он тут же лягает тебя, чтоб ты не забывался. Человек всегда должен помнить, что он песчинка. Даже когда бросает вызов Вселенной. Это знание его бережет.

Надо было вставать, но я совершенно не чувствовал себя отдохнувшим и готовым к тому, что намечал еще вчера вечером. Какое-то время, не в силах пошевелиться, я лежал, пусто глядя на пронзающие друг друга плоскости потолка, и вспоминал все, что случилось. Некоторые детали уже стерлись, а последовательность событий спуталась. В памяти остались лишь всепоглощающая горячая боль в груди да яркий свет, лупящий по глазам. И еще то, что я пообещал нынче ночью Великому Ничто. Это было правильное решение. Свое задание я выполнил. А активным поиском пусть теперь займутся другие. Можно, конечно, от нечего делать развлекаться, играя с судьбой. Но только чтоб у нее выиграть, шансы должны быть не меньше, чем в русской рулетке. Это значит, хотя бы один к шести в твою пользу. А у меня соотношение, похоже, было обратным.

С тех пор как меня запаял Егоров, я ни разу не подходил к краю так близко

Я сел на постели и спустил ноги на пол. Принцепс должен был начать действовать после выхода на дежурство новой смены, и я понимал, что, если хочу хоть что-то увидеть, мне следует торопиться. Субъект в зеркале душевой, которого я обнаружил, переступив порог, ужаснул меня. На сильно осунувшемся лице отчетливо выделялись глубоко запавшие глаза. Кожа на теле и особенно на подбородке, как всегда в боевых условиях, настойчиво требовала депилятора. Кроме того, гематома на плече налилась черным и выглядела, словно траурная повязка. Впрочем, я чувствовал, что в ближайшие дни мне вряд ли захочется перед кем-то раздеться.

Я, как сумел, привел себя в порядок, выкрасил волосы в буро-желтый травяной цвет, втер депилятор и понял, что лучше уже не стану. Синяки под глазами и бледные губы придавали мне сходство с вампиром, но использовать лицевую косметику все же не хотелось. Выйдя из душа, я ограничился тем, что сотворил себе лимонного цвета блузу и светло-коричневую накидку. Мне предстояло нынче побывать во многих местах, и я не желал, чтобы меня где-нибудь запомнили. Экипировавшись таким образом, я двинулся на улицу.

У дверей я остановился. Сегодня я встал рано, и даже сквозь матовое напыление было видно, что еще моросит дождь. Я закрепил накидку и, набросив капюшон, вышел наружу. Влажный, пропитанный острым и пряным запахом листвы воздух щекотал ноздри, жужжали птицы, по вулканическим кирпичам стен, цепляясь за выступы, ползли рваные клочья тумана. Я изо всех сил вздохнул полной грудью – и радостно засмеялся. Я буду жить! Эта прекрасная мысль обрела здесь, на улице, плоть и кровь, обросла нервами и сухожилиями. Я буду жить! Дышать воздухом. Купаться в море. Знакомиться с девушками. Пить скруш с друзьями. Жить! Все, что случилось со мной вчера, было мелким и незначительным – по сравнению с тем, что я буду жить.

Ноги мои стояли пока еще плохо. Осторожно ступая по мокрым плитам, я спустился на ближний уровень мостовой и сначала медленно, а потом все быстрее двинулся в сторону Разделителя.

Все еще будет. Рассветы на атмосферных планетах. Грохочущие центрифуги мегаполисов. Умные и теплые разговоры за полночь. И может быть, даже любовь. Настоящая любовь без обмана и выгоды. А серебристый кокон похоронной команды пусть останется кому-то другому. Этот наряд не для меня. И не меня примет в свое лоно Божья мать, дева сыра-земля. Я тот, кому повезло. Костлявая снова промахнулась. Так что теперь я просто обязан использовать выпавшую мне отсрочку на полную катушку. И уж, будьте уверены, я постараюсь взять все, что смогу.

Я выпростал из-под накидки руку и, намочив ладонь, обтер пылающее лицо. Было бы хорошо посыпать его нюхательной пудрой, выбрав, например, запах чинзара. Он всегда ассоциировался у меня с парением в восходящих потоках. Когда здесь все закончится, я улечу на одну из ближайших планет ойкумены, чтобы неделю полетать без помех.

Дождь почти прекратился. Стало гораздо светлее, и я прибавил шаг, торопясь во дворец. Впрочем, это не помешало мне заглянуть в первый же подходящий магазин. Правда, нюхательной пудры чинзара здесь не оказалось, и я задумчиво застыл возле полок, выбирая эквивалент.

– Драконий хвост! А я как раз к тебе собирался!

Я вздрогнул всем телом, почувствовав на плече ладонь, и резко обернулся. На меня радостно смотрели подкрашенные глаза клоуна.

– Боялся тебя разбудить.

– Ну, здравствуй! – сказал я, чувствуя прилив симпатии, странным образом смешанной с раздражением. – Что нынче обещает оракул?

Я вдруг осознал, с чем связано мое раздражение. Мне страшно не хотелось выслушивать очередную порцию благодарностей. Поэтому, пока клоун не начал, я решил увести его в сторону.

– Какой запах ближе всего к чинзару? – спросил я. – Хотел чинзара, а его нет. Клоун задумался.

– Вертуми, – предположил он, – И еще, может быть, нимерга.

– Точно! – обрадовался я. – Вертуми! – И щелкнул пальцами, подзывая хозяина.

Расплатившись, я повернулся к клоуну, все время стоявшему у меня за плечом.

– Жаль, что так вышло, – сказал я. – Но видишь, я должен идти во дворец. Загляни как-нибудь. Погуляем в парке или посидим в харчевне. Я буду рад.

– Послушай, – неуверенно сказал клоун, когда я уже прощально положил на плечо ему руку. – Займи мне денег. Немного. Двадцать стрендов. Я хочу съездить к Беш.

– Денег? – Я изумленно уставился на него. Почему-то я совершенно не ожидал этой просьбы, и она заставила меня остановиться. Впрочем, увидев выражение лица клоуна, я тут же поправился: – Тебе – без обсуждения. Хоть на цикл. Но у меня с собой столько нет. Завтра – не поздно?

Лицо клоуна приняло несчастный вид.

– Да я тут договорился… – пробормотал он.

– Гнилые яйца! – сказал я. – Понятно. Тогда Давай так. Я смогу забежать в гостиницу. Примерно через пару периодов. Но только ненадолго. Если хочешь, иди туда и жди в моем кабинете. Устраивает?

– Устраивает! – обрадовался клоун. – Прямо сейчас и пойду!

– Сейчас, может, и не надо, – сказал я, – но через период я бы на твоем месте уже там сидел. Понимаешь, я не смогу тебя ждать. Если тебя не будет, я отчалю.

– Буду! – воскликнул клоун. – Я там обязательно буду! Даже если ты придешь через три периода, я там буду.

– Отлично! – сказал я, пожимая плечо клоуна и поворачиваясь, чтобы идти.

Дождь уже кончился, и мне становилось жарко в накидке. Войдя в магазин, я снял ее и теперь держал в руке. Подумав, я остановился и протянул накидку клоуну.

– Захвати с собой, – попросил я. – Зря нацепил.

Пройдя административный квартал, я оказался в небольшом дворцовом скверике, который сегодня был необычно многолюден. В нем, рассыпавшись по всей территории, стояли группками по двое или по трое не меньше сотни гвардейцев дворцовой охраны. Еще больше их гуляло по прилегающим к скверу дорожкам. Похоже, маховик подавления мятежа набирал свои обороты.

Я протолкался сквозь уплотняющуюся с каждой минутой толпу и пошел к дворцу, поражаясь беспечности Принцепса и его помощников, Отсутствие начальника охраны сразу сказалось на мобилизованности гвардейцев. На меня никто не обратил внимания и не попытался хотя бы выяснить, кто я такой и куда меня в этот день несет. Если информационная сеть чистильщиков не хлопала ушами, в эту минуту у них полным ходом должно было идти экстренное рассредоточение или, наоборот, концентрация стянутых в город сил.

На входе во дворец особой заминки тоже не вышло. Начальник караула знал меня в лицо и без проволочек впустил внутрь.

– Когда смена? – поинтересовался я у него, проходя мимо.

– Через четверть периода. А что происходит?

– Учения, – сказал я, ляпнув первое, что пришло в голову. – Мы всегда должны быть готовы к вторжению. Кланы не спят. Они вынашивают замыслы.

Лицо караульщика приняло напряженно-суровый вид.

– Пусть только посмеют! – выпалил он. – Народ, как стена, встанет на пути неприятеля!

– Очень хорошо, – похвалил я и, махнув рукой, пошел к лестнице.

В приемной Принцепса снова сидела та самая девица, что вчера заменяла Таш. Увидев меня, девица оживилась.

– Рик Витварги! – запела она, улыбаясь во весь рот. – Принцепс уже интересовался с утра. Я даже собиралась посылать службу.

– А где он сам? – спросил я. – В кабинете?

– Как же! Здесь с самого утра такое творится! Сейчас идет чрезвычайное заседание Совета. Все там. Ведь было специальное сообщение.

– Откуда мне знать, – сказал я улыбаясь. – Я же не член Совета. У меня и телеграфа нет.

– Думаю, стоит поторопиться. Оно только что началось. И еще надо получить специальный пропуск – у главного распорядителя режима.

– Иду, – сказал я. – А что, собственно, случилось с Таш? Опять отпросилась?

– Нет. Она заболела и передала, что несколько дней не сможет работать.

– Передала?! – Мне показалось, что перед глазами мелькнул кончик нити. – Через кого?

– Не знаю. Я пришла, а на столе – записка.

– Записка? Можно взглянуть?

– Теперь только после Совета. Я отдала ее Принцепсу.

Нить оборвалась. Ясно было лишь, что у Таш во дворце остались пальцы.

– Где, кстати, искать распорядителя режима? – спросил я, собираясь уходить.

– Центральный сегмент, первый этаж. Прямо под главной лестницей.

Я шел коридорами обратно ко входу, и надежда отравляла мне кровь. Что, если я все просчитал неправильно и Таш на самом деле больна? Все мои предположения строились, по существу, на песке. Ни один судья не признал бы их доказательствами. Знать бы хоть, кто принес утром записку; я вынул бы из этого порученца все до последнего бита. Стоп!

От волнения я даже замедлил шаг.

Решение было настолько простым, что странно было, как оно сразу не пришло мне в голову.

Зайдя за пропуском, я должен был выяснить у распорядителя адрес Таш. Если она на самом деле больна, она сидит дома, и я ее там найду.

"Эх ты, – укоризненно сказал мне, просунувшись между ключиц, внутренний голос. – Ты еще на что-то надеешься? Я думал, тебе хватило. Забудь лучше о ней. Добром это не кончится".

– Пошел бы ты! – огрызнулся я, но, взяв себя в руки, добавил миролюбиво: – Это мой долг, дурачок. Таш – вероятный резидент роя. Я просто обязан выяснить все, что смогу. Так что исчезни! А то как бы чего не вышло.

Внутренний голос, испугавшись, сгинул. А я отодвинул дверь с надписью "Главный распорядитель" и шагнул внутрь.

Я ожидал увидеть в кабинете пожилого и скучного дядьку с редкими волосами и желтыми зубами.

В ойкумене подобные должности занимали сплошь вылинявшие и перегоревшие субъекты, которых вполне устраивал ежедневный контроль за техникой в строго отведенные для этого часы. Здесь же распорядителем режима оказалась весьма миловидная женщина с нежными глазами и большим чувственным ртом. Когда я вошел, она стояла, держась за поручень, у окна, но, увидев меня, приветственно улыбнулась и сделала шаг навстречу.

– Тера Витварги, – представился я, – советник Принцепса.

– Нанш Пир Саска.

У Нанш было мягкое, податливое тело с крупным задом, требующим воплощения в мраморе. Вероятно, она была очень хороша в постели, но сегодня я не мог даже смотреть на женщин. Наверное, поэтому я разговаривал с ней, стоя в полуметре от стола.

– Мне сказали, я должен получить пропуск.

– Тогда лучше присесть. Это займет некоторое время.

– Рядом с очаровательной собеседницей время летит незаметно,

Нанш едва заметно улыбнулась и придвинула к себе стопку табличек с отверстиями, надетых на укрепленный в массивной подставке штырь. Шум за окном усилился, и сквозь взметнувшийся гомон прорезались плохо различимые призывы образовать каре. Не выдержав, я выбрался из кресла и подошел к проему.

Окно выходило в наполненный дворцовой охраной сквер, который я пересек меньше четверти периода назад. Сейчас там начинался митинг. Я смотрел, как вытягиваются по периметру площадки ровные шеренги гвардейцев, и верил, что теперь узел, захлестнувший страну, будет наконец разрублен. Сегодня должны арестовать или уничтожить тех, кого рой выбрал для осуществления своего замысла. После этого освобожденные от их давления люди начнут свободно спорить и взвешенно принимать решения. И не важно, что движение замедлится, а энтузиазм снизится. Черт с ним! Так даже лучше. Кому она нужна, скоростная дорога в ад?

"Непонятно, почему Амалазунта тянет с уничтожением роя, – думал я, глядя на сосредоточенные лица солдат. – Она ведь знает о готовящемся мятеже. И о том, кто стоит за ним, тоже знает. Говорят, зональные Гроссмейстеры не ошибаются. Не верю! Допустим, она считает, что переворот все равно не предотвратить, а рой легче брать после путча. Пусть так. Но ведь рой – это рой. Каждая лишняя минута его деятельности губительна. В данном случае для аборигенов. Может быть, с точки зрения ойкумены решение Амалазунты самое верное. А как быть с точкой зрения керстян? Что им принесут два дня ее тайм-аута? Впрочем, меня это теперь не касается. Пусть за дерьмо отвечают другие. Я спрыгнул. Ушел на покой".

– Готово! – услышал я за спиной мелодичный голос Нанш и обернулся.

Нанш протягивала мне кожаный квадратик с красным официальным тиснением.

– Спасибо! – сказал я, беря квадратик. – Но это не все. Можно найти мне адрес рики Тер Мерке, помощницы Принцепса? Она заболела и…

– Да, конечно. – Нанш выбралась из-за стола и направилась к занимавшему всю стену стеллажу с коробками. – Без препятствий…

Я смотрел ей в спину, чувствуя себя так, словно включил антиграв и теперь невесомо парю в нескольких сантиметрах от пола. Морозная дрожь тревожного ожидания обжигающей волной обдала грудь и плечи – и ушла, чтобы через минуту вернуться снова.

"Сейчас, – думал я, – сейчас Нанш достанет коробку, скажет несколько слов, и я выбегу на улицу, поймаю возницу, домчусь до указанного дома, взлечу по лестнице, дверь откроется – и все окажется лживым мороком, кошмарным сном, горячечным бредом, а на деле будет растянутая нога, прыщик на губе, зацветшие ногти или какая-нибудь другая чепуха. Что нужно отдать, чтобы это случилось?! Мне ведь так мало надо для счастья. Услышал же кто-то меня этой ночью. Может быть, чуткое ухо склонится еще раз?"

– Ну вот, – сказала Нанш, возвращаясь с вынутой из стеллажа коробкой. – Должно быть здесь…

Открыв коробку, она перебирала документы, и пауза с каждой минутой разрасталась, угрожающе заполняя комнату. Я заметил, что Нанш вернулась и пошла по второму кругу. Наконец она подняла удивленные глаза.

– Не могу найти, – голос был явно растерянным. – Но я помню, как принимала.

– Давно это было? – спросил я небрежно.

– В конце сухого сезона.

Все сходилось.

Отсутствие адреса было тем доказательством, которого до сих пор не хватало. Оно заключалось не в том, что простой секретарше обычно ни к чему скрывать свой адрес, а в том, что обычная секретарша просто не смогла бы этого сделать. Таш смогла. Судя по всему, она прибегла к внушению, легко продавив мягкую и открытую Нанш.

– Ладно. – Я махнул рукой. – Дождемся выздоровления.

И закусил губу. До последней минуты я все-таки сомневался, что Таш – резидент роя. Отсутствие адреса поставило точку.

Пряча перекошенное лицо от Нанш, я быстро отвернулся. К счастью, в эту минуту за окном загремел усиленный рупором голос. Начался митинг. Безуспешно пытаясь овладеть лицом, я подошел к проему и, перегнувшись через поручень, стал вслушиваться в происходящее внизу. На принесенном откуда-то вращающемся помосте невысокий офицер с тускло блестевшим лбом обращался к внимавшему ему строю.

– Враги узнаны! – вещал он. – Крысы кланов сорвались с поводков! Долг и Керст требуют быстрых действий! В неразрывном ряду мы должны выйти на схватку за наши цели. За движение к раздвинутым горизонтам! Страна просит своих солдат очистить ее от коросты. От яйцеедов, пытающихся остановить время! И мы выдержим нашу клятву. Сегодня будет удачливее, чем вчера, а завтра – надежнее, чем сегодня! Мы не отступим. Восстановление продолжается!

Я смотрел на деревянные спины солдат, на черный от влаги штандарт дворцовой охраны, на капли пота, ползущие по лицу офицера, и усиленно пытался собрать ускользающие мысли. У меня было навязчивое, очень похожее на дежа вю ощущение, что я уже слышал все это. Вот только где?

– Народный суд истории вынесет свой вердикт! – выкрикнул офицер, и тут я наконец вспомнил.

Те же самые речи четыре дня назад раздавались на митинге негативистов, куда меня занесло, когда я шел от Ракш.

– Что это? – Я ошеломленно повернулся к Нанш, ожидая поддержки. – Обряд посвящения в чистильщики?

Нанш подняла глаза.

– Он хорошо говорит, – одобрительно сказала она. – Люди устали от топтания на месте. Пора применить самые решительные меры.

Решительные меры… Пораженный, я шел в зал заседаний Совета, думая о том, что команде Принцепса предстоит нелегкая работа. В ближайшее время ему придется крепко держать руль, сопротивляясь мощному желанию людей, не разбирая дороги, мчаться дальше.

Принцепса я услышал издалека. Голос его, отскакивая от стен, метался по застывшему в напряжении залу и, многократно усиленный хорошей акустикой, с силой вырывался наружу. Когда я открыл дверь, взгляд Принцепса рассеянно скользнул по мне и снова растворился в пространстве. Я понял, что Принцепс находится глубоко внутри себя, максимально сконцентрировавшись на оценке сложившейся ситуации. Судя по всему, я попал как раз на резюме доклада. Прислонившись к стене рядом с грызущим ногти юношей, я принялся слушать.

– Это была порочная, чреватая серьезными потрясениями политика. – Принцепс говорил, размеренно отвешивая строгие формулы, словно стоял не в зале Совета, а на кафедре в студенческой аудитории. – Когда стало ясно, что она терпит провал, указанные члены правительства, забыв присягу, решили нарушить закон и ввергнуть страну в кровавый хаос гражданской войны. Не имея никакой поддержки в народе, они связались с заклятыми врагами власти, сторонниками кланов, перешедшими на нелегальный образ жизни в горах. В последнее время было многое сделано для того, чтобы уничтожить их остатки, но довести до конца эту работу мы не успели. В результате на сегодня был намечен антиправительственный переворот, но четкие действия сил, верных идее Восстановления, сорвали их замыслы…

На какое-то время я отвлекся, вспомнив допрос Коры и его голос, просивший пожалеть мух, а когда вернулся к разговору, Принцепс уже говорил о первоочередных задачах, стоящих перед властью.

– Следует точно оценить свободные человеческие ресурсы и направить их в отрасли, способные дать наиболее быструю отдачу. Для этих отраслей следует предусмотреть дополнительное финансирование и государственный контроль. В связи с отсутствием денег предстоит сделать ряд государственных займов, обратившись в первую очередь к патриотически настроенным банкирам и промышленникам. Не позже чем через месяц люди должны начать получать зарплату или обрести возможность устроиться на оплачиваемую работу. Таким образом, в течение ближайшей декады нам предстоит определить наиболее перспективные отрасли и принять неотложные меры по выправлению положения в них.

"Как это в течение декады?" – хотел спросить я, но только облизал внезапно пересохшие губы и продолжал слушать.

– Нам предстоит большая и тяжелая работа. Но я уверен, мы справимся с ней. Каждый должен оказаться на уровне встающих перед правительством задач. Объединенные общей, завещанной нам Скитальцем целью, мы в состоянии быстро продвигаться вперед, опираясь на невиданный в истории Керста энтузиазм масс. Благосостояние нации в наших руках, и мы должны оправдать оказанное нам доверие. Мы не можем останавливаться на достигнутом, иначе все принесенные народом жертвы окажутся напрасны. У нас нет времени на сомнения и колебания. Нам никто не простит длительных размышлений. Поэтому я призываю всех немедленно приступить к работе, пока солдаты продолжают выполнять свой священный долг…

Растерявшись, я слушал Принцепса и не верил своим ушам. Принцепс не мог говорить на языке Чары. Что-то здесь было не так. До сих пор Принцепс являлся сторонником размышлений.

Дальнейшая дискуссия была краткой. Выступивший следом за Принцепсом Кетабар Мора рассказал о наметившемся кризисе добывающей промышленности. А поднявшийся после него Лара заявил, что долг казны частным инвесторам вырос за последние два месяца в три раза. Я так и не понял, чего они хотели добиться своими выступлениями, но объяснять мне это сегодня было некому. Обсуждение, на которое я рассчитывал, не состоялось. Посуровевший Принцепс быстро распустил Совет и, ни секунды не задержавшись в зале, вышел через боковую дверь вместе с говорящим ему что-то Морей.

Я понимал, что встретиться с Принцепсом мне сейчас не удастся; в этой ситуации ему не до меня. Поэтому я решил посмотреть, что происходит в городе, а заодно зайти в гостиницу и отдать клоуну обещанные деньги. Мне тоже надо было время, чтобы осмыслить происходящее. В толпе советников и помощников я двинулся к выходу, ловя обрывки разговоров.

– Тут можно не сомневаться: Принцепс зол, что не удалось заменить весь Совет вместе с Морой и Ларой…

– Говорят, у Чары при обыске нашли пятьсот тысяч жетонов и архив клана Сотру…

– Теперь дело пойдет быстрее. Хорошо бы пораньше узнать приоритетные отрасли. Брат как раз собрался купить плантацию водорослей. Надо сказать, чтоб обождал…

– И так достал свою помощницу, что она сбежала. Помнишь, такая ясноглазая. Я ее как-то пробовал. Ничего. Мне понравилось…

Я сжал зубы и сунул кулаки в карманы шорт.

"Что тебе с этого? – сказал я себе. – От тебя же не убыло. Ты остался при своих. Так что успокойся! Тем более ты отошел в сторону. Вот и шагай себе. Ты – Тера. Владелец гостиницы. Ничего кроме".

Я вышел из дворца и медленно побрел по аллее к Синим воротам. В городе, должно быть, уже вовсю шли аресты и звучали выстрелы, но здесь, в административном квартале, царили тишина и покой. Видимо, уже после того, как я пересек Разделитель, министр обороны догадался оцепить квартал караулами.

Речь Принцепса сильно озадачила меня. В основном он был, несомненно, прав. Политика, предлагаемая Чарой и всеми, кто стоял за ним, была для экономики Керста просто убийственна. Но это, однако, не означало, что новую политику надо спешно вырабатывать за десять ударных дней. И уж тем более непонятны были призывы реализовывать эту новую политику, не щадя живота исполненных энтузиазма масс.

В Синих воротах действительно стоял недавно образованный пост. Солдаты с чугунными лицами молча смотрели в сторону Разделителя, держа в руках пистолеты. Изнутри к ограде было прислонено заряженное бомбовое ружье. За Разделителем стреляли, и слышно было, что стреляют в нескольких местах. Я показал солдатам свой новенький пропуск и спросил, где идут бои.

– У Птичьего рынка… – сказал один прислушиваясь. – В районе грузового порта… Еще, кажется, на Каркадане. И в Нижнем городе.

До Птичьего рынка было ближе всего. И кроме того, я знал, как оттуда галереями быстро пройти к гостинице.

– Сегодня лучше быть осторожным, – негромко сказал солдат мне в спину.

Я благодарно кивнул головой и стал переходить Разделитель. За последние дни со мной случилось столько всякого, что теперь, когда я мог ничего не делать и ни за что не отвечать, я чувствовал себя, словно турист в постороннем для меня мире. Я был зрителем, а зрителю происходящее на сцене ничем не угрожает. Ощущение отстраненности поддерживалось абсолютной пустотой улиц, по которым я шел. Впечатление было, что город посетила космическая чума. Я слышал о таких поселениях, время от времени открываемых поисковиками на затерянных планетах.

Однако, добравшись до Птичьего рынка, я с удивлением обнаружил там великое множество зевак. Оживленно переговариваясь, они толпились перед небольшой железной оградой, куда, вероятно, не долетали пули. Наиболее рисковые проникли за ограду и устроились на перевернутых ящиках, метрах в двадцати от остальной публики. В основном это были подростки, которые, изображая бесстрашие, громко смеялись, хлопали друг друга по плечам и ухали хором при каждом выстреле.

Я поискал глазами и нашел в ограде отогнутый прут. Радуясь, что догадался отдать накидку клоуну, я пролез в щель и стал позади мальчишек, не обративших на меня никакого внимания. Отсюда хорошо были видны солдаты, залегшие полукольцом вокруг большого старинного дома на самом углу рынка. Два верхних этажа его правого крыла горели. В одном из окон на ветру бились тлеющие остатки занавесок.

– Кого берут? – поинтересовался я, разглядывая открывшуюся панораму.

– Чистильщиков! – крикнул один из мальчишек не оборачиваясь.

– Тут у них штаб-квартира, – пояснил другой.

– А давно началось?

– Да уже с полпериода.

Кто-то из сидящих впереди сжал "хлопок". Я услышал отчетливый треск, и над головами медленно поползло розовое облако. Словно по команде, лежавшие солдаты поднялись и бросились вперед. И почти сразу же по площадке знакомо рассыпалась сухая дробь одиночных выстрелов. Стреляли из чердачного люнета. Я увидел зеленоватые вспышки в полукруглом окошке под самой крышей. Откуда-то отчетливо потянуло порохом. Атакующие солдаты, выпалив по разу, повернулись и бросились назад. Место перед домом было совсем голым, и я понимал, что, если защитников не выкурит с чердака пожар, дом могут брать до самого вечера.

Кто-то, ругаясь, бежал в нашу сторону. Я всмотрелся и увидел офицера, потрясающего на ходу пистолетом.

– Уроды! – кричал он. – Немедленно разойтись! Кто дал сигнал?!

Я понял, что сжатый кем-то из мальчишек «хлопок» был ошибочно понят солдатами как начало атаки.

На щеке у офицера была нарисована черная стрела – знак того, что он имеет право стрелять без предупреждения. Мальчишек с ящиков словно ветром сдуло. Они взлетели пестрой стайкой и растворились в окружавших площадку дощатых постройках. Толпа за решеткой притихла. Но я не тронулся с места. Я знал, как надо себя держать, и потому не боялся. Когда офицер добежал до меня, выкатив налитые бешенством глаза, я наконец оторвался от горящих этажей и, слегка повернув голову, важно кивнул.

– Можно продолжать, штандартер, – сказал я разрешающим тоном.

Несколько секунд офицер стоял передо мной, покачиваясь с пятки на носок и оценивая мои права, а потом взревел и бросился к забору. Я продолжал рассматривать люнет, понимая, что защитники дома обречены и, поскольку терять им нечего, будут сопротивляться до последнего. Больше всего меня интересовало, где сейчас Хвара со Стурой.

На площади перед домом обозначилось какое-то движение, вызвавшее энтузиазм нападавших. Я присмотрелся и увидел, что, хоронясь за небольшим щитком, четверо солдат пытаются подтянуть как можно ближе к дому стационарный бомбомет. Станина бомбомета выглядела неважно. Видно, его в спешке снимали с одного из укрытых где-то броневиков, дыхательные щели которых были уязвимы для огня сверху.

На чердаке наконец спохватились и стали выцеливать бомбометчиков. Однако те уже добрались до мертвой зоны и теперь, опустив бомбомет на землю, пытались закрепить его искореженную станину. Офицер вернулся к солдатам и, пригибаясь, побежал вдоль цепи, что-то крича в затылки. Бомбомет наконец с гулким звуком выстрелил. Я поймал глазами черный мячик гранаты, летящий точно по направлению к люнету. Потом на чердаке рвануло, и оттуда повалил густой дым. Солдаты закричали ликующими голосами: "Хохой!" – и ринулись в дом. Я осторожно направился следом за ними.

После стука выстрелов и грохота последнего взрыва все казалось окутанным тишиной, которую нарушали лишь хруст стекла под ногами, треск затихающего пожара да слабые стоны женщины, сидящей, разбросав ноги, за углом у стены. Чуть дальше видны были сорванные ворота Птичьего рынка, чадящая перевозка и несколько трупов, лежащих в ряд на пятнистом брезенте. Остро пахло гарью, расплавленной смолой, свежим соком из расщепленных стволов деревьев и разлитым где-то оружейным маслом. Медленно проплыл на расстоянии вытянутой руки крупный кусок пепла.

Поскольку я не спешил, боясь схлопотать шальную пулю, я дошел до дома как раз в ту минуту, когда из него начали выбираться солдаты, только что очистившие чердак от последних чистильщиков. Мимо меня под конвоем провели четверых пленных. Ни Хвары, ни Стуры среди них не было. Я заметил руководившего операцией офицера со стрелой и направился к нему.

– Удачи и счастья! – пожелал я, доставая пропуск. – Пара вопросов, штандартер.

– Да что ж ты делаешь! – рявкнул офицер, глядя куда-то через мое плечо. – Заноси! Заноси, дуры та! Вот так!

Он устало вытер грязной ладонью лоб и повернулся ко мне.

– Стура и Хвара, – сказал я, стараясь поймать его взгляд.

– Стура и Хвара, – повторил офицер, словно пробуя эти имена на вкус. – Стура пока не найден. Сейчас будем обыскивать здание. Хвара убит этой ночью у себя дома.

– Убит?!

– Повешен. Все бумаги исчезли.

Я на секунду прикрыл глаза. Судя по всему, Ракш выполнила свое обещание. Правда, и за мной не заржавело.

– Жаль, не обошлось без крови.

– Мне тоже. Но они сразу начали стрелять.

– Чистые сердца… – сказал я задумчиво. – И ясный путь!

– Мерзоты! – Офицер сплюнул. – Снимать людей с наиболее важных производств! Подкармливать хайси! Гноить собранные водоросли! Клановые подстилки!

– Подкармливать хайси? – поразился я.

– Нам зачитали призыв. – Офицер подозрительно взглянул на меня, словно пытаясь понять, тот ли я, за кого себя выдаю.

– Я опоздал на Совет, – поспешил я исправить ошибку. – Принцепс уже начал говорить.

– Сознательная диверсионная деятельность, препятствующая Восстановлению, – сухо сказал офицер, принимая мое объяснение. – Только главы такой нет. Надо менять Кодекс.

– Давно пора!

– Чтобы под крышку! А то – как сейчас. Вредительство. Диверсии. Саботаж. И на все семьдесят седьмая – "Умышленная порча имущества". До пяти лет.

– Согласен, – кивнул я, потрясенно пытаясь переварить услышанное.

Оказывается, экономика развалилась от диверсий, а диверсантами были чистильщики.

– В то время, когда народ тратил все свои силы на строительство лучшей жизни, эти отсосы уничтожали плоды нашего труда, подрывали веру в будущее. Если бы их не раскрыли, страну могли ждать серьезные потрясения!

– Да, – сказал я. – Это верно. Зато теперь все будет хорошо. Раскрепощенная энергия масс…

– …может творить чудеса! – подхватил офицер. – Сейчас главное – не останавливаться, После того как мы вычистим эту заразу, надо наконец начинать работать!

– Главная задача правительства сейчас в том, чтобы вдохновлять людей на великие свершения.

– Именно так, – сказал офицер и поднял пальцы в прощальном салюте. – Дела, – объяснил он. – Надо еще искать Стуру.

Я смотрел, как он идет к подъезду, и чувствовал себя потерявшимся в подземных лабиринтах втирален. Все перевернулось, и последние стали первыми. Но Навь так и осталась Навью, а сказочное царство Яви по-прежнему начиналось за тонкой зеркальной амальгамой, пряталось в ином измерении, мелькало на горизонте призрачной фата-морганой. Путч был сорван, его руководители погибли, но ничего не изменилось. Снова бегом, вперед, не разбирая дороги, падая и поднимаясь, поддерживая больных и подстегивая отстающих, но, главное, все вместе и как можно быстрее, с разгону – в очередной тупик. Все было, как вчера.

Только теперь Принцепс, а не Чара отстаивал необходимость продолжения старой политики, едва не приведшей только что страну к катастрофе.

Площадка постепенно заполнялась народом. Мальчишки, окружив бомбомет, пихали друг друга локтями и громко о чем-то спорили. Солдаты выносили на циновках из дома накрытые камуфляжкой трупы. Что-то, пока еще не осознанное, кольнуло мне глаз. Я сморгнул и всмотрелся. Из-под лежащего неподалеку брезента выбивалась, разметавшись на мостовой, знакомая медная прядь. Я подошел ближе и, приподняв край, увидел, что не ошибся. Лиш Бер Дарда из квартала Абалмей так и не повела свою платформу в село.

– До последнего отстреливались, – виновато сказал стоящий рядом молоденький солдат. – Мы трижды предлагали им сдаться.

"Что же случилось? – думал я, пробираясь крытыми переходами сквозь квартал, прилегающий к площади Семерых. – Как же я это прохлопал? Выходит, рой охватил всех, в том числе и самого Принцепса. Неужели у них так было рассчитано с самого начала? На любой поворот событий! Чара и путч были генеральной линией. А Принцепс оставался в резерве. Не вышло с переворотом, подключили Принцепса. Получается, я недооценил рой. Все гораздо сложнее. И несоизмеримо опаснее. Надо срочно известить Амалазунту. Пусть наконец принимает решение!"

На площади Семерых стоял пост, но я предъявил пропуск и благополучно добрался до гостиницы. Входя в холл, я подумал, что если клоун не пошел в гостиницу сразу, то сейчас он уже вряд ли сможет попасть ко мне. Однако клоун пошел сразу. Я понял это, едва сдвинул дверь в кабинет.

Клоун сидел за столом и спал. Голова его склонилась набок, руки повисли вдоль тела. На шее неудобно

топорщилось какое-то дешевое костяное украшение. Накидка, которую я отдал ему в магазине, канареечным пятном выделялась на полу возле ближнего ко мне кресла. Видимо, клоун небрежно бросил ее на спинку и промахнулся. Я сделал шаг, нагибаясь, чтобы поднять накидку. И вдруг понял, что то, что я видел над вырезом разлетайки, вовсе не украшение.

Я выпрямился, чувствуя, как меня охватывает ужас.

Из шеи клоуна торчала рукоятка ножа.

Поскольку нож остался в горле, крови вытекло немного. Да и стекала она с другой стороны, той, куда свешивалась голова. Именно поэтому мне показалось с первого взгляда, что клоун спит. Однако на самом деле он был безнадежно мертв. И мертв достаточно давно. Тело клоуна успело остыть и закоченеть. Рука, которую я приподнял, упав, глухо ударилась о его бедро. Похоже, клоуна убили почти сразу, едва он уселся и приготовился ждать.

Я затравленно огляделся. Опасность, казалось, таилась в воздухе, готовая в любую секунду с клекотом вцепиться мне в спину. Но кабинет был пуст. Никто не стоял за шторами, не прятался в гардеробе. Конечно, меня могли ждать по ту сторону замаскированной под панель двери во внутреннюю часть, но это казалось совершенно абсурдным. Если б меня хотели взять, я был бы схвачен еще в холле, едва переступил порог.

Тем не менее скрытую часть обязательно надо было проверить. Взглянув на входную панель, я почувствовал холодок в желудке и понял, что если промедлю еще немного, то не войду туда никогда. Превозмогая страх, я приложил пальцы к детекторной гравюре и решительно шагнул в открывшийся проход. Сердце мгновенно провалилось, как будто я прыгнул в прорубь. Однако за дверью никого не оказалось. Я быстро обежал оба рукава и обнаружил, что за время моего отсутствия ничего не изменилось. Шкафы были закрыты, компьютер цел, и даже кибердоктор лежал там, куда я положил его, уходя во дворец. Тогда я вернулся обратно и, сев напротив мертвого клоуна, стал думать.

Раз внутренняя часть не была вскрыта, убийцы были из местных. Конкретно определить, кто недавно стоял в моем кабинете, я не мог – слишком много на это было заявок. Сомнений не вызывало лишь то, что клоуна убили вместо меня. Иначе б они не ушли, а остались ждать. Мне даже не надо было напрягаться, чтобы представить, как это происходило. Скорее всего киллеров было двое. Словно наяву, я увидел их спокойные лица, хорошую одежду, безупречные манеры.

– Надо полагать, серьезный рик Витварги?

И смешок клоуна:

– А что, не похож?

И тут же прожигающая боль в шее и туман в глазах.

Случай. Жестокий, слепой случай. Меня не было в гостинице всего полтора периода. Почему они пришли именно в это время? Понятно, почему они пришли сегодня – их подтолкнуло происходящее в городе. Но почему именно в это время? Днем меня никогда не бывает в гостинице. Гораздо надежнее было навестить меня ночью. Однако они пришли днем. Значит, они были уверены, что я дома. Откуда у них взялась такая уверенность?!

Я уже понял, к чему приведут мои размышления, но тем не менее не попытался удрать с дороги, а заставил себя честно додумать все до конца.

Раз они были уверены, что я здесь, значит, за гостиницей велось наблюдение. Судя по всему, эти люди не знали меня в лицо. Они должны были следить за каждым выходящим отсюда. И когда я вышел, надвинув капюшон, кто-то пошел за мной. А вернулся уже на хвосте у клоуна. Так что, выходит, попросив клоуна забрать накидку, я подставил его убийцам вместо себя.

В ужасе от своей догадки я откинулся на спинку кресла и зажмурился. Ощущение собственной вины крепко держало меня за горло, перехватывало дыхание, гнуло к земле. Сознание отказывалось принять эту версию, но я знал, что так оно все и было. Кровь клоуна лежала на мне, а я даже не представлял, как мне удастся за него отомстить.

Я смотрел на его посеревшее лицо, обвисшие плечи, перекошенный болью рот – и комок в горле набухал, становясь все больше и больше, отравляя горечью и мешая дышать. Усталая вылинявшая птица прилетела ко мне попросить хлеба. За что судьба гак сурово обошлась с ним? За то, что неделю назад на берегу Ачейко ему захотелось поддержать такого же одинокого и несчастного человека, как он сам?

Я чувствовал, как холодная ярость медленно заполняет меня, заставляя сжимать кулаки и стискивать зубы. Я не знал еще, что стану делать, но смерть клоуна не должна была остаться безнаказанной. Тем более что счет мой к его убийцам был сугубо личным. Это меня они пришли убивать сегодня утром. И это мой труп, свесив голову, сидел в кресле напротив.

Я встал, пересек комнату и остановился у окна. Я редко ходил по кабинету, быстро проскакивая его по пути на улицу. Но теперь, ощущая, как гнев корежит мои скулы, я испытывал потребность побыть здесь, чтобы собраться с мыслями.

Кто бы ни убил клоуна, он выполнял поставленную задачу. Конечно, задачу эту им ставили их начальники. Но не в начальниках и даже не в начальниках начальников находился источник зла, попытавшегося сейчас взять реванш за поражения последних дней. Все они, в том числе и мертвые, были лишь куклами в более опытных и жестоких руках. А дирижировал ими и направлял их рой. Именно в рое заключалось то абсолютное зло, которое нельзя было ни рассеять, ни изменить.

Можно предотвратить путч, убить Чару, Кору, Хвару, рассеять «волчат» и арестовать чистильщиков, но до тех пор, пока на планете сидит рой, все будет начинаться снова и снова, воспроизводясь новыми людьми в новых ситуациях. И снова будут приниматься неверные государственные решения, зреть заговоры и бурлить митинги. И Принцепс будет говорить речи Чары, а неизвестные убивать клоунов. Рой был той самой раковой опухолью, которая, если ее не выжечь, способна погубить весь организм. Он должен был прекратить свое существование. И не через два дня или через неделю, а сегодня.

– Чертова Амалазуита!

Я в сердцах треснул кулаком по нижней части окоема. Сейчас я бы много отдал, лишь бы на сутки оказаться на ее месте!

На ее месте…

А на своем?

Застывшим взглядом я смотрел на занавешенные легкими гардинами окна дома напротив, даже не заботясь о том, что меня могут увидеть с улицы мои враги.

– Ты обманул меня, Господи, – задумчиво сказал я в пространство, прислушиваясь к продолжающейся где-то перестрелке. – Мы же договорились, что я выхожу из игры. А ты меня снова загоняешь на поле. И ведь, наверное, ты прав.

Судьба всегда была несправедлива к слабым. Зло, безусловно, торжествовало б, если бы люди во всем полагались не на себя, а на судьбу. Кто-то всегда должен вставать на пути у зла, как бы ни хотелось отсидеться в сторонке. Здесь эта обязанность выпала мне.

"Ты съехал до цоколя, – сказал кто-то грубый внутри меня. – Посмотри в зеркало! К чему ты годен? Их там не меньше полусотни. Что ты можешь один?! С распоротым сердцем! Ты уже забыл прошедшую ночь? Тебе напомнить?"

– Не надо, – сказал я. – Но ты же знаешь правило: "Если ты едешь, а под тобой рушится мост, гони вперед что есть сил. Тогда появится шанс его проскочить".

"Ну и что?! – не унимался голос. – Это ты, что ли, едешь над пропастью?"

– Нет, – сказал я. – Но собираюсь. И если я буду действовать быстро и неожиданно, у меня тоже появится шанс.

Конечно, у меня был шанс. Я мог захватить зал управления, взять там заложников и, перекрыв запасные выходы и флаерную стоянку, вызвать десант. Мой замысел не выглядел неосуществимым. Главное было обмануть камеры слежения в коридорах. И если мне удастся снять внешнего часового…

Я почувствовал, что дрожу от возбуждения. План был вполне реален. Он мог сработать!

– Давай-ка еще раз, – сказал я себе, утишая бешено мчащуюся по жилам кровь. – Ты поднимаешься в темноте на Чекуртан. Если ты не будешь пользоваться антигравом, аппаратура роя не сможет тебя засечь. Дальше тебе надо только снять внешнего часового и переодеться в его форму. После этого ты вскроешь дверь. Все, что нужно для этого, у тебя есть. Зал управления наверняка находится в центре базы. Но раз база – в скале, она не может быть велика. Поэтому, если двигаться быстро, глуша станнером всех подряд, то к залу вполне можно прорваться.

Вот только Амалазунта…

Я взволнованно прошелся по кабинету, остановился возле мертвого клоуна.

– Нет, – сказал я ему. – Не волнуйся. Я не передумаю.

Я знал, что совершаю серьезный проступок, который при определенном повороте событий может быть квалифицирован как преступление. Особенно если кто-то из роя успеет удрать и наземники не сумеют отловить этих беглых достаточно быстро. Однако стилет в шее клоуна не дал мне дрогнуть.

"Не трусь, – сказал я себе. – В суде ты уж точно не окажешься. Ведь ты либо умрешь, либо победишь. Другое дело, что помощи тебе тоже не будет. Но ты, кажется, не сильно на нее и рассчитывал".

Я понимал, что должен, не теряя времени, идти и готовиться к выходу в горы, но никак не мог заставить себя встать. Только сейчас я понял, на что решился. Мне предстояло уцелеть в дерущемся городе и выбраться за посты, незамеченным долететь до подножия Чекуртана, ночью подняться на расстояние в десять раз большее, чем то, что я проходил пять дней назад, вырубить внешних часовых, пробиться к центру управления, захватить его и, заблокировав четырехмерки, удерживать по меньшей мере несколько часов. Для того чтобы выполнить этот план, надо было иметь много сил и высокий кураж, а я чувствовал себя больным, растерянным и бесконечно усталым. Единственным, что как-то поддерживало меня, была ненависть, и тут я не сомневался, что ее запасов хватит надолго.

Я еще раз мысленно пробежался по всем звеньям плана и поднялся, чувствуя оглушающее спокойствие. Тело казалось совершенно деревянным, словно по нервам плеснули новокаином. Но главное, что оно двигалось – это вселяло оптимизм. Я открыл дверь и, взяв клоуна под мышки, затащил во внутреннюю часть. Чтобы сжечь труп в утилизаторе, его надо было разрубать на части. Сейчас заниматься этим мне было некогда.

Я не испытывал также ни малейшего желания извещать Амалазунту о своих замыслах. Единственное, что она могла сделать, это послать мне категорический запрет. Но был еще Юкира, который отвечал за высадку штурмовиков. Я просто обязан был сообщить ему о своей попытке. Если меня постигнет неудача, он должен учитывать это при подготовке десанта.

Сидя у компьютера, я ломал голову над тем, как составить сообщение. Отправленное в неурочное время, оно обязательно вызовет тревогу и будет немедленно передано зональному Гроссмейстеру. После этого Амалазунта тут же распорядится выбросить десант – но не для захвата базы, а чтобы перехватить меня.

Время уходило, как вода сквозь пальцы, а я так и не мог ничего придумать. У нас не было с Юкирой условного кода, а стандартный код патруля знала Амалазунта. И тут, когда я совсем уже отчаялся, мне в голову пришла славная мысль. Амалазунта могла, конечно, догадаться, что стояло за придуманным мной символом, но для этого ей понадобилось бы слишком много времени. Мгновенно понять меня мог лишь тот, кто знал подробности последней атаки "Трезубца". Юкире я как-то рассказывал об этом. Поэтому я уверенно напечатал в текстовом окошке слово «Горностай» и, вдавив клавишу ввода, облегченно откинулся на спинку кресла. Теперь мне оставалось лишь подготовить развернутое сообщение о происходящем в городе, которое должно было уйти к Амалазунте нынешней ночью.

Закончив сообщение, я быстро поел, принял душ, втер депилятор и стал перекрашивать волосы. Сначала я решил стать седым, поскольку вершина Чекуртана была покрыта снегом, но потом сообразил, что маскироваться мне придется не ночью, а днем на подходах, и сделал волосы темно-ореховыми – под цвет скал. Зато анорак себе я заказал двухцветный. Снаружи он был в обычных камуфляжных пятнах, а изнутри – белый, из плотного календерированного капрона.

Затем я принялся собирать рюкзак. Я уложил туда все свое снаряжение, за исключением не оправдавшей себя флай-страховки, и изготовил дополнительно к снежным рукавицам мягкие лайковые митенки, оставлявшие открытыми подушечки пальцев. В них я собирался работать на скалах. Подумав, я взял, кроме реп-шнуров, еще и веревку. Там, в горах, у меня уже не будет синтезатора, а веревка часто оказывалась нужной не только для того, чтобы ходить в связке.

Особенно тщательно я отбирал аппаратуру и оружие. К сожалению, синтезатор не изготовлял сложную технику. Поэтому я мог взять лишь то, что прислал Юкира. Теперь мне уже не были нужны индикаторы лямбда-полей, трансляторы и рекордеры. Но я уложил в рюкзак все имеющиеся в наличии электронные отмычки, микрофоны прослушки и уловители, а также, естественно, антиграв. Антиграв мог стать моим последним шансом на спасение. Если бы у меня их было два, я взял бы оба.

Я долго думал, куда положить бластер и станнер. С одной стороны, мне предстояло долго идти через город и объясняться на постах. С другой – я хотел иметь их под рукой. В конце концов я уложил бластер в левый боковой карман рюкзака, а станнер – в правый. Когда рюкзак превращался в сумку, карманы эти уходили внутрь, но стоило рвануть полоску залипа, и рюкзак распадался карманами вверх. В передний наружный карман я сунул ампулы обонятельного активатора. Наземники утверждали, что в ночных рейдах этот активатор незаменим. Кроме того, я взял с собой хороший нож с алмазной пилой на верхней стороне клинка и заказал у синтезатора похожий на патронташ пояс с небольшими пистончиками для запасных батарей и термитных гранат. Нож я сразу повесил на бедро, а пояс убрал подальше, понимая, что понадобится он мне лишь перед самым подъемом на Чекуртан.

Последним я уложил прямо под клапан достаточно мощный компакт-заряд со звуковым подрывом, настроив его на финишное для меня слово "инъекция". Он имел форму небольшого диска, и я собирался прилепить его на грудь, когда буду переодеваться перед восхождением. Конечно, такой заряд не способен был полностью уничтожить базу, но серьезно деформировать ее на протяжении всего вынутого в скале объема он мог. Я надеялся, что нарушение коммуникаций и систем жизнеобеспечения значительно облегчит Юкире его задачу.

На укладку рюкзака у меня ушло около полутора часов. Я был почти готов, когда сигнал алярма контроллера заставил меня поднять голову к монитору. В холле стоял солдат охраны в полном мундире и требовательно стучал палочкой в гонг. Судя по его внешнему виду, он действительно был из дворца. И я, поколебавшись несколько секунд, не стал брать оружие.

– Поручение Принцепса! – вытянувшись, сообщил он, как только я приблизился к нему. – Мне нужен советник рик Витварги!

– Я и есть советник Витварги, – сказал я. – Что приказано передать? – И поймав недоверчивый взгляд солдата, понимающе улыбнулся. – В гостинице нет персонала, – объяснил я, доставая пропуск. – Сейчас никто не селится, и я всех распустил.

Это объяснение удовлетворило курьера, и он, лишь мельком глянув на пропуск, протянул мне маленький, похожий на письмо пакет. Я разорвал упаковку.

На вынутой табличке значились всего три слова: "Прошу прибыть во дворец" – и затейливая полная подпись, которую я никогда не видел, но которая, судя по количеству знаков, могла принадлежать только Принцепсу. Похоже, мое внушение наконец-то всплыло в его сознании.

– Хорошо, – сказал я, раздраженно думая, что было бы лучше вообще не выходить к гонгу. – Как только я освобожусь, я немедленно отправлюсь во дворец.

Наверное, это был на редкость хамский ответ, но ничего другого я не придумал. Впрочем, плевать я хотел на последствия. Если вдруг Принцепс за сказанное вздумает отлучить меня от своей особы, я окажусь только в выигрыше. Хорошо бы, конечно, остаться к тому времени в живых.

Задумавшись, я возвращался обратно, как вдруг расслышал чьи-то отчетливые шаги. Когда я выходил из скрытой части, в гостинице, кроме меня, никого не было. Если бы я при этом не возвращался из холла, я еще мог бы подумать, что кто-то вошел в гостиницу, пока я ходил по делам. Теперь же мне было абсолютно ясно, что человек, чьи шаги я услышал, влез в окошко. С какой целью люди влезают в окна, когда есть двери, мне объяснять не требовалось. Шаги были уже совсем близко, за ближайшим поворотом коридора. Если я побегу, неизвестный бросится за мной. Поэтому я сделал единственно возможное: сунул табличку в карман, крадучись приблизился к углу и замер в боевой стойке, готовясь первым же ударом уложить шедшего по мою душу киллера. Поскольку он явно был вооружен, на второй удар у меня могло уже не хватить времени.

И в эту минуту шаги остановились. Неизвестный замер посреди коридора, словно почуяв меня на расстоянии. Я не успел даже решить, что это: интуиция или обонятельный активатор, как он повернулся и неуверенно двинулся в обратную сторону. Теперь я мог напасть на него сзади. Действовать надо было быстро, пока он не удалился на приличное расстояние. Я пружинисто напрягся, глубоко втянул воздух и вдруг услышал, как уходящий от меня киллер тихо позвал:

– Эндрюю-саа… – И потом еще раз: – Энд-рюю-сааа…

Так меня мог звагь только один человек в мире! Но сейчас он был далеко.

Я осторожно выступил из-за угла и увидел удаляющуюся от меня спину, обтянутую форменной курткой патруля с бубновым знаком козыря на рукаве.

От волнения у меня перехватило дыхание.

– Юк… – сказал я вслед одними губами. И, очнувшись, заорал изо всех сил: – Юкира!!!

Юкира обернулся, перехватил сумку, которую нес, в другую руку и двинулся обратно.

– А вот и Эндрю, – сказал он, подходя вплотную и ставя сумку к ноге. – Здравствуй, дружище. Как твое сердце?

Мне казалось, я вижу сон.

– Поживает, – сказал я, расплываясь в дурацкой и одновременно счастливой улыбке. Мы обнялись.

– Ну, – сказал он, отодвигаясь и внимательно вглядываясь в меня, – рассказывай. Кого ты собрался здесь брать на абордаж?

Я смотрел на него и не верил собственным глазам. Это действительно был Юкира. Живой. Настоящий. Слегка изменившийся, но оставшийся таким же надежным, каким был всегда. Сколько я помнил, Юкира протягивал руку именно в тот момент, когда в ней больше всего нуждались. И рука эта была твердой, как, впрочем, у всех козырей.

– Как же ты успел? – спросил я. – Я ведь совсем недавно…

– Да вот… успел как-то, – сказал, слабо щурясь, Юкира.

И тут я понял, что в нем изменилось. Глаза Юкиры утратили раскосость. Само по себе это не было удивительным. Удаление эпикантуса считалось абсолютно необходимым при посещении Керста. Однако я знал, что при этом нельзя обойтись без хирургического вмешательства, а оно требовало времени.

Я подумал о том, что должен был испытать Юкира, стараясь не опоздать, и поежился, Я представил себе, как скрипел он от боли зубами, включив на полную мощность лицевой пластикатор, задыхался, разгоняя свой катер на шести, а может, и на семи "g", и рисковал, выходя из прыжка прямо в стратосфере Керста. Юкира сделал все, чтобы успеть, когда понял, что я оказался в критической ситуации. Я не звал его и ни о чем не просил, но он пришел сам, не дожидаясь просьбы, и стал рядом, приветливо щуря свои опухшие глаза. И я почувствовал, что вместе с Юкирой ко мне пришла удача.

– Ну как там Амалазунта? – спросил я. – Еще не решила насчет десанта?

– Вторые сутки сидит в контактной, – недоуменно пожал плечами Юкира. – Ведет диалог с зональным Архивариусом.

Я поморщился. Амалазунта могла советоваться с Архивариусом вплоть до нового переворота.

– Ну ладно, – сказал я, – идем внутрь. Времени мало, а рассказ будет долгий…

Мы сидели в аквариуме, прямо перед прозрачной стеной, где подсвечиваемая прожектором успокаивающе плескалась ярко-голубая вода, и я говорил, говорил, говорил и никак не мог выговориться. Я рассказал Юкире все, даже то, что меня не красило, и, закончив, облегченно откинулся в кресле. Теперь, когда груз несли двое, я заметил, что дышать стало намного легче.

Юкира слушал молча и, даже когда я закончил, продолжал молчать, осмысливая сказанное. Наконец он разлепил губы:

– Ты думаешь, Амалазунта не понимает этого?

– Наверное, понимает, – ответил я. – Но действует по логике ойкумены. Я так не могу.

Мы снова замолчали. Юкира – глядя в пустой аквариум, а я – на него.

– В случае неудачи ты их спугнешь, – заметил Юкира.

– Вряд ли. Скорее наоборот. Когда на такое решается одиночка, это означает, что за ним никто не стоит.

Снова повисла пауза. Мне она показалась мучительной.

– Слишком велика ответственность, – наконец задумчиво сказал Юкира. – Может, не стоит рисковать?

– Я б и не рисковал, – парировал я, – если б вы сбросили десант. Дай мне слово, и я сейчас же распакую рюкзак.

Юкира покачал головой и развел руками.

– К сожалению, – сказал он, – я, как и ты, могу отвечать только за себя.

– Жаль. – Я почесал пальцем переносицу. – Честно сказать, я думал, ты можешь ускорить выброску.

– Не могу, – вздыхая, сказал Юкира. – Если б еще Амалазунта не вернулась…

– Ну что ж. – Я вдруг почувствовал страшную, буквально слепящую злость. Юкира не должен был так покорно принимать диктат Амалазунты. Тем более когда меня тут раскатывают в грязь – причем по его же заданию! – Спасибо, что прилетел, дружище, сказал я, накрывая его руку ладонью. – Однако мне пора. Кстати, тебе лучше в гостинице долго не задерживаться. Место опасное – ты видел клоуна.

– Агх! – сказал Юкира сдавленным голосом, и его смуглое лицо потемнело от прилива крови. – Т-ты! Хвост облезлой обезьяны! Дурак! – Он обиженно засопел, а потом улыбнулся и рассмеялся. – Все правильно. – Он хлопнул меня по колену.

Я сам виноват,

Я молча ждал, что последует за этим.

– Ты взял меня за инспектора. – Юкира бросил укоризненный взгляд и покачал головой. – Ты увидел, что я не стал спорить с Амалазунтой, и сразу решил, что я – гад. А ведь мы были когда-то одной крови, ты и я. Только для тебя это ничего не значит. Ты все забыл. Сукин ты сын, вот ты кто! Если я сейчас врежу тебе по рассекателю, мне любой патруль руку пожмет. Я такой же свободнорожденный. С правом голоса на тинге. Пусть я не могу сейчас решать за других, но свое-то решение я принял. Попробуй сказать мне, что не понял, зачем я прилетел. Я смотрел на Юкиру, и желание выплеснуть свою злость постепенно исчезало. Не все вокруг было безнадежным. В любой ситуации оставались люди, стоящие над расчетом и выгодой. Наверное, я здорово устал, иначе не позволил бы себе усомниться в этом. Теперь мне стало стыдно.

– Прости меня, – сказал я покаянно. – Это от одиночества. Заклепки уже вылетают, да и приборы врут. Я ужасно устал, Юк. Просто здорово, что мы пойдем вместе! Ты себе даже представить не можешь, как я рад! Один бы я ничего не смог. А так есть надежда.

– Я друзей не бросаю. – Юкира все еще продолжал дуться. – И никогда не бросал! Я знаю, как одному плохо. Вот увидишь, я тебе пригожусь.

– Тогда идем. – Я улыбнулся и, поднимаясь, протянул руку. – Времени мало, а ты не одет. По снегу в сандалиях не походишь.

– Конечно, я не здорово лазаю по горам, – продолжал Юкира вставая. – Лишь в рамках школьного курса. Но я все равно буду тебе полезен.

– Мы вместе доберемся до базы, – успокоил я его. – Я буду вешать веревку, а ты подниматься по ней.

Потом я отвел его к синтезатору, где, кроме городской одежды, заказал ему альпинистскую обвязку с поясом, перчатки, эластичные брюки в обтяжку, анорак, шапочку и высокие ботинки со сменной подошвой. Этого Юкире должно было хватить.

– Между прочим, я тоже привез тебе кое-что, – сказал Юкира, пиная ногой сумку. – Давай посмотрим. Может, что и сгодится.

Из груды приборов и устройств, вываленных им на пол, я отобрал специальные дилютеры, способные блокировать электронные запоры, усилитель биоизлучений, который тут же посадил себе за ухо, и очень полезное приспособление для размягчения неорганических преград толщиной до десяти сантиметров. Выбранные мной устройства были невелики и лишнего груза практически не добавляли. Привлекший меня силовой жилет я некоторое время вертел в руках, но потом отложил, сообразив, что в ближнем бою он будет не столько защищать меня, сколько мешать.

– Надо патронов наколдовать побольше, – сказал вдруг Юкира, наблюдавший за тем, как заказанное ему барахло сыплется в ящик синтезатора.

– Зачем это? – удивился я. – А бластеры нам на что?

– Если мы влипнем во что-нибудь внизу, – пояснил Юкира, – ойкумена нам бластеры не простит.

Я изготовил еще сотню патронов и, отделив половину, набил ими карманы.

– Все, что ли? – спросил я.

– Если еду не забыли, то все.

– Старого волка, – заметил я, – видно по походке. – И стал затягивать рюкзак.

– Куда мы идем? – поинтересовался Юкира, когда мы вышли из гостиницы, таща в руках свои рюкзаки.

– За транспортом, – ответил я. – Мы потеряли много времени. Через пару периодов начнет темнеть.

– Хорошо, – согласился Юкира. – Но, может, мы просто угоним что-нибудь? Радио ведь здесь нет.

– Не могу, – сказал я. – Понимаешь, здесь не воруют.

– Ишь ты, – удивился Юкира. – Убивают, но не воруют. Лучше б наоборот!

Быстрым и гулким шагом мы протопали по абсолютно пустой улице, добрались до парка и свернули в аллею, ведущую к порту. Здесь было относительно спокойно. Стрельба либо прекратилась, либо просто не доносилась сюда. Однако я вспомнил, что посоветовал вчера Принцепсу ввести комендантский час, и невольно прибавил скорость. Поскольку Принцепс до сих пор следовал всем инструкциям, можно было ожидать, что еще немного, и свободное передвижение по городу прекратится.

Теперь мы почти бежали, пользуясь тем, что сумки, поддерживаемые антигравами, почти ничего не весили. Эхо наших шагов металось между мокрыми стволами, взлетало к метелкам на вершинах и, падая обратно, терялось в узкой стреловидной листве. Тучи висели низко. Казалось, вот-вот пойдет дождь. Мы были уже совсем рядом с выходом, охраняемым бесхвостым драконом. По левую руку, за кустами, осталась любовная площадка с помостами

Я решил, что когда-нибудь, если вернемся, обязательно покажу ее Юкире.

Неожиданно кусты впереди раздвинулись и из них вылез довольно мятый субъект в грязной и рваной тунике, с полоской коры лечебного дерева на щеке. Он подозрительно оглядел нас и уже собрался было нырнуть обратно, как вдруг глаза его округлились, и он потрясенно замер, уставившись на меня. Я еще не понял, что означает этот взгляд, но приготовился на всякий случай срубить выбравшееся из кустарника чучело, как только мы окажемся рядом. Однако субъект не стал дожидаться этого. С поразительной ловкостью он крутнулся на месте и исчез, когда до него оставалось еще несколько метров.

– Кто это? – нервно спросил Юкира.

– Не знаю, – ответил я, пытаясь вспомнить.

Однако ничего не всплывало в памяти, и я бросил бессмысленно насиловать мозг. Мы уже миновали бесхвостого дракона и ступили на розовое покрытие ведущей к втиральне ачи улицы, как вдруг Юкира охнул, я обернулся и увидел, что нас настигают, держа руки под разлетайками, пять или шесть крепких молодцов с не вызывающими симпатии физиономиями. Не сговариваясь, мы бросились бежать.

– Далеко еще? – отрывисто крикнул Юкира.

– Метров четыреста.

– Подбавь ионов, патруль!

Расстояние между нами и преследователями сокращалось. Но я уже увидел втиральню ачи. Мы наддали, хватая раздувающимися легкими соленый морской бриз, и на последней стометровке, я думаю, поставили местный рекорд. Не задерживаясь, мы пронеслись сквозь атрий, влетели, вытаскивая пистолеты, в главный коридор и, отбежав от входа, бросились на пол, укрывшись за рюкзаками.

– А ты еще ничего, – заметил Юкира одобрительно.

– Стараюсь, – пробурчал я, пытаясь отдышаться.

Сейчас я как раз прислушивался к сердцу. Если появится боль, значит, мне наверх не забраться. Разве что только Юкира пойдет первым.

Мы пролежали так не менее пяти минут, но в светлом проеме входа не появился ни один силуэт. Зато сзади я услышал шаги. Юкира быстро откатился в сторону и сел, прижимаясь к стене. А я осторожно поднялся, развернулся и уставился в темноту. Когда глаза привыкли, я различил несколько темных фигур, возглавляемых дежурной Высокой Матерью.

– Удачи и счастья, – отрывисто сказал я, – Я – Тера Витварги, советник Принцепса. Прошу защиты. Великий Дракон смотрит сквозь нас. Мне нужна Ракш, больше ничего. Обыскивать себя не дадим.

Окружившие нас молчали. В темноте слышалось только свистящее дыхание одного из них. Наконец женский голос, принадлежащий, судя по всему, Высокой Матери, холодно сказал:

– Когда ты приходишь в гости, ты не заказываешь напитки.

– Верно, – сказал я. – Но нам терять нечего.

– Ждите здесь, – сказала Высокая Мать после недолгого молчания.

Она удалилась, шурша платьем, а мы остались в окружении шести или семи охранников, зажавших нас в полукольцо. Я понял, что, если Ракш сейчас нет во втиральне, на горах уверенно можно ставить крест. Уйти отсюда нам не дадут.

– Не надо, – сказал вдруг Юкира, видевший в темноте лучше, чем на свету. – Давайте радоваться жизни. Я стреляю с обеих рук.

В коридоре повисло тяжелое молчание. Так прошло не менее десяти минут. Один раз издалека донеслись чьи-то голоса, но на них рявкнули, и голоса испуганно смолкли. Наконец в глубине коридора мигнул свет, и я понял, что несут светильники. Ветер с хвоста! Ракш, к счастью, оказалась на месте.

Выход королевы был торжественным и стремительным. Окружавшие нас «тени» раздвинулись, образуя проход, факелоносцы замерли на расстоянии, из толпы выдвинулась Ракш в сверкающей драгоценностями накидке, и я шагнул к ней навстречу.

– Тера… – сказала она низким с придыханием голосом. – Великий Дракон! Ты еще жив?

– Сам удивляюсь, – ответил я, не подходя к ней ближе, чем было дозволено протоколом. – Ты примешь нас под защиту?

– Вот мы и дождались, – иронично сказала Ракш, оглядывая меня с головы до ног. – Сам рик советник, известный своими подвигами распоротый Тера Витварги, просит у нас защиты! «Тени» Северо-Запада ликуют!

– Как хочешь! – сказал я, пожав плечами. – Идем, Кира, похоже, я ошибся.

– Не дури! – крикнула Ракш, подскакивая ко мне и хватая за руку. – Ох, – сказала она, глядя мне в лицо. – Как же я рада тебя видеть, лоб ты бетонный.

– Не время, Ракш, не время, – сказал я, делая Юкире знак рукой, чтоб шел за нами. – Помоги нам, часы тикают, и все – против нашего дела.

Мы сидели в ее малой буфетной, где я оказался всего второй раз в жизни. Ракш держала меня за руки, а Юкира, примостившись на выступе огромного стола, благожелательно разглядывал нас, покачивая ногой.

– …повозка, – говорил я, стараясь не растерять время в восторгах, – крытая повозка, а лучше паровик. И человек, возница или механик, который будет молчать даже на пытке. Мы должны доехать по каймагирской дороге прямо до перевала. Дальше мы уйдем сами, и не спрашивай меня зачем. Есть у тебя паровик?

– Есть, – сказала Ракш. – Для тебя все есть. И человек есть. Но… Ты очень торопишься?

– Да, – сказал я. – Очень. Сюда прицеплено много жизней. Правда, много. Прости, Ракш. Если я вернусь, ты меня увидишь.

– Дать тебе людей? – спросила Ракш. – Хочешь, я отдам тебе всех моих людей?

Я очень долго смотрел на нее, прежде чем ответить.

– Это королевское предложение, – сказал я. – Оказывается, в этом мире что-то еще осталось. Я запомню его, Ракш. Я знаю ему цену.

– Ну так как, нужны тебе люди или нет? – снова спросила Ракш грубоватым голосом, стараясь скрыть смущение.

– Нет. – Я покачал головой. – Нас ждет ювелирная работа. Мы справимся вдвоем. Или не справимся. Но третий уже будет лишним.

– Хорошо, – сказала Ракш, – не будем терять времени. Пошли.

У дверей она задержалась.

– Хвара убит, – сказала она безразличным тоном.

– И Чара убит, – отозвался я, копируя интонацию.

Мы переглянулись и расхохотались.

– И Кора убит, – добавил я парфянскую стрелу, когда она повернулась, чтобы выйти.

– Кора убит? – изумилась Ракш. – Вот оно что! А я – то думаю…

Она окинула меня оценивающим взглядом, и в глазах ее я прочел восхищение. Это восхищение согрело меня. Я снова почувствовал себя сильным. Если мной восхищалась Ракш, значит, я еще стоял за пультом. Сейчас для меня такая поддержка была важнее паровика.

– Мы сможем выехать, чтоб нас никто не засек? – спросил я, пока мы спускались на нижний этаж, откуда начинался путь в лабиринт.

– Да. Я отправлю вас дальней линией.

– Ты знаешь, что в твоей мелкой обслуге есть полицейские пальцы?

– Не волнуйся. Я сама открою вам двери.

Нам снова, как положено, завязали глаза, Ракш взяла меня за руку, я взял Юкиру, и мы опять оказались в известном уже мне клубке коридоров с бесчисленным множеством поворотов. Когда мы наконец остановились и руки Ракш нежно размотали бинт, я обнаружил, что нахожусь в просторном ангаре, уставленном разного рода средствами передвижения. Здесь были экипажи и паровики, броневики и платформы, фургоны и трейлеры. У дальней стены я даже заметил основательно запыленную перевозку. Однако главное мое внимание привлекли два серебристых электромобильчика, точь-в-точь такие же, что составляли машинный парк администрации. До сих пор я думал, что их в городе больше ни у кого нет.

– Обзавелась уже… – позавидовал я. – В затылок прогрессу…

– Выбирай. – Ракш обвела рукой пространство. – Что тебе нужно?

– Электромобиль мне нужен, – сказал я без особой надежды. – Я все же советник. В нем естественней.

– Хрящ! – позвала Ракш.

Перед нами вырос высокий сутуловатый механик с короткими темно-синими волосами.

– Поведешь электромобиль, – распорядилась Ракш. – Поступаешь в полное распоряжение серьезных риков. Если что-то случится в дороге, ответишь лично.

– Полно, Ракш! – вмешался я. – Чего ему за нашу дурь отвечать?

В ответ Ракш обожгла меня таким взглядом, что я прикусил язык. Здесь ее приказы не обсуждались.

Механик кивнул и двинулся к ближайшему электромобилю.

– На выезде вам снова завяжут глаза, – предупредила Ракш.

– Ну как же иначе, – сказал Юкира.

Он довольно точно воспроизвел жест высшей благодарности, коротко взглянул на меня, подхватил сумку и ушел грузиться. Мы остались вдвоем.

– Ты помнишь, что я тебе говорила? – спросила Ракш, глядя в сторону.

– Помню, – сказал я.

Она повернулась, и взгляды наши встретились.

– Пусть тебе повезет, – сказала она, протягивая мне обе руки. – Постарайся уцелеть. Я сделал шаг вперед и обнял ее.

– Постараюсь, – сказал я, целуя Ракш на прощание.

– Я тебя буду помнить, Распоротый, – сказала она серьезно. – Я тебя очень люблю.

– Я тоже буду помнить тебя, Ракш, – сказал я. – Надеюсь, что мы увидимся.

Этого было достаточно. Сказать больше значило поступить нечестно.

С завязанными глазами мы выехали из ангара. Когда механик разрешил нам снять повязки, я увидел, что мы забрались уже достаточно далеко и мчимся по улице, параллельной берегу Ясоко. Все было так, как я ожидал. Без каких-либо происшествий мы миновали Торговый мост, городской амфитеатр и стрельчатые конструкции Главного национального хранилища. Механик хорошо знал город и вез нас самыми незаметными переулками. Здесь, на задах, было много отдыхающих солдат, но мало патрулей. Несколько раз мы видели в глубине галерей развернутые полевые кухни. У выезда на площадь Подковы нам пришлось остановиться и пропустить бронеколонну дворцовой охраны. Дважды или трижды мы натыкались на следы боев. Там под колесами хрустела крошка, пахло гарью и стояли санитарные экипажи, между которыми ошеломленно бродили местные жители.

Вообще гражданские сегодня практически исчезли с улиц, а если и попадались, то в основном девушки, заигрывающие с гвардейцами. Город с трудом отходил от пронесшейся над ним грозы. Наш электромобиль почему-то не трогали. Я видел любопытные взгляды молоденьких рядовых, наморщенные лбы офицеров, но никто из них так и не выбежал на дорогу, требовательно размахивая зажатым в руке пистолетом. Первый патруль остановил нас только в районе кладбища Фарагай. Я заранее предупредил шофера, что у меня есть пропуск, и теперь, не спеша отодвинув дверцу, выбрался наружу. Возглавлявший патруль штандартер подобрался и вежливо отсалютовал.

– Советник Принцепса, – объявил я, доставая заветную табличку. – Тера. Витварги.

В эту минуту я постиг всю относительность человеческого существования и бренность внеконтинуумного бытия. Только неделю назад я, мирный, ничего не нарушивший и никому не угрожающий калека, растерянно стоял перед подбегающим ко мне Корой и ждал, что сейчас меня положат на землю для обыска и скорее всего побьют. Сегодня я, разом вступив в конфликт с законами и ойкумены, и Керста, властно глядел на приближающегося офицера и думал, что если он задержит меня больше, чем на минуту, то в будущем ему обязательно придется об этом вспомнить.

И офицер почувствовал это. Быстро, но внимательно осмотрев пропуск, он сделал знак солдатам и поднял руку.

– Можете ехать, советник.

– Какие средства передвижения подлежат досмотру? – спросил я, усаживаясь обратно.

– Все, за исключением армейских.

– Плохо, – сказал Юкира, слышавший ответ.

– Плохо, – согласился я. – Но нам этого не изменить.

Блок-пост на выезде мы миновали без затруднений и, вырвавшись на шоссе, тут же увеличили скорость. Теперь, когда город и все связанные с ним опасности остались позади, я смог сконцентрироваться на предстоящем. Дорога круто забирала вверх, потом начинала петлять и в конце концов исчезала в сизом, косматом тумане. Горы, свешиваясь из облаков, сплошной стеной перегораживали все видимое в ветровое стекло пространство. Они угрюмо поджидали нас, прислонясь плечом к плечу, как готовые к схватке бойцы.

В какое-то мгновение я почувствовал себя зябко. Мы вышли на расстояние финишного спурта, но путь наш мог оказаться свободным падением. Это ведь только в сказках рыцари всегда побеждают свирепых драконов. В жизни верх берут, как правило, те, кто лучше владеет запрещенными приемами. Дракон, поджидавший нас с Юкирой, был готов к поединку в любое время дня и ночи. Правда, мы знали его уязвимые места. Проблема была в том, чтобы успеть воспользоваться этим знанием.

Минут через пятнадцать мы въехали в туман, сразу же залепивший мелкими каплями стекла. В кабине заметно потемнело, отчего на душе стало еще более мерзко. Мы и до этого ехали молча, а тут и вовсе замкнулись. Нахохлившийся Юкира, отвернув лицо, напряженно следил за изгибами серпантина, которые то выплывали из густой серой мути, то вновь растворялись в ней. Длинные змеящиеся полосы тумана выглядели хищными щупальцами, готовыми ухватить и спеленать наш упрямо пробивающийся к перевалу электромобильчик. В целом же туман напоминает кошмарную гигантскую медузу Тайандодаги, способную переваривать даже фторопласт.

Впрочем, меня туман радовал. Я понимал, что мы уже где-то рядом с перевалом и, значит, сможем выгрузиться незамеченными. Было б гораздо хуже, если бы облака успели просесть на плоскость. Без них мы могли оказаться на перевале, как на ладони. Тогда нам пришлось бы проехать через него и высаживаться ниже по склону. А потом терять часы, поднимаясь обратно на гребень уже не по дороге, а по скалам.

Однако нам повезло. Облака только начали садиться, и на перевале, несмотря на ветер, видимость была не более двух метров. К сожалению, это должно было скоро кончиться. Поэтому, как только мы вытащили из салона сумки, механик двинул стартер, и минуту спустя наш фургон растворился в моросящей пелене тяжело сползающих вниз облаков. Стоя рядом с сидящим на корточках Юкирой, я молча глядел, как он ковыряется в полуоткрытых рюкзаках, спеша выключить антигравы.

– Пошли, – сказал наконец Юкира, поднимаясь на ноги и поворачиваясь ко мне.

Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза, пытаясь обрести уверенность перед решающим броском, а потом, словно по команде, нагнулись, берясь за лямки. Отойдя немного от шоссе и скрывшись в тумане, мы распаковали рюкзаки и стали переодеваться. Здесь, на высоте, было достаточно холодно. Зябко поеживась, я влез в мгновенно отсыревший комбинезон и сел на камень, натягивая ботинки. Я автоматически подгонял ремешки к лодыжкам, вдавливал в пазы жесткие подошвы, а потом влезал в обвязку, вешал карабины, распускал и сматывал веревку – и все это время внутри меня происходили медленные, но заметные изменения, заставляющие меня жестче сжимать пальцы, тверже ставить ноги и зорче вглядываться в туман.

Это были хорошо знакомые мне горы: мокрые бурые камни и скалы, много раз подчинявшиеся моему стремлению одолеть их угрюмое сопротивление. Я знал их характер и понимал, как надо вести с ними разговор. Я снова был дома, азартный и готовый ко всему. Мои руки за меня прощелкивали ремни, склеивали залипы, фиксировали стопоры, в то время как сам я погружался в глубь тела, проверяя готовность нервов и мышц, ясность мозга, надежность сердца и чистоту поверхности альвеол.

Сдерживая растущее возбуждение, я двигался теперь очень медленно, боясь расплескать то прекрасное чувство уверенности, которое медленно вливалось в меня с каждым моим движением. Я чувствовал себя так, словно вдруг проснулся выздоровевшим после долгой и тяжелой болезни. Несмотря на туман, дышалось легко, кровь весело бежала по жилам, и мир, просвечивающий сквозь редеющую серую хмарь, казался свежим и только что умытым.

Мы не могли проиграть. Теперь, когда я стал самим собой, я должен был побеждать. Я знал, что могу это, я помнил, как делал это раньше, и ненависть бурлила во мне, кипящей лавой разливалась по телу, стучала в череп, заставляя непроизвольно стискивать зубы и сжимать кулаки. И еще рядом был Юкира. Юкира, бросивший все, едва я позвал на помощь. Вдвоем мы обязательно победим рой. Мы сумеем одолеть их. В крайнем случае мы сделаем для этого все возможное. Сейчас наш успех зависел только от нас. Здесь, на скалистом гребне, уже не было места сомнениям. Сомнения остались внизу. Здесь начинался бой.

Я помог Юкире надеть обвязку и, тяжело крякнув, вздернул с камней рюкзак. Надо было спешить.

Нам предстояло подойти как можно ближе к горе, пока облака не сошли окончательно. Если мы не успеем добраться до мертвой зоны у стен Чекуртана, нам придется двигаться, скрываясь за перегибом, а там легкой дороги нет.

– Пойдешь без страховки? – спросил я Юкиру, держа веревку в руке.

В тумане идти по гребню было достаточно опасно. Но идти по нему в связке было опасно вдвойне. Чтобы удержать сорвавшегося, связник должен был прыгнуть в пропасть по другую сторону хребта. Повиснув на веревке, он уравновешивал вес напарника, спасая ему жизнь. Это было возможно только при хорошей видимости и становилось абсолютно бессмысленным в тумане или в темноте Сейчас сорвавшийся мог лишь утянуть своего связника за собой. Поэтому выбора у нас, по существу, не было. Однако я должен был спросить Юкиру, и я спросил.

Юкира удивленно уставился на меня.

– Иди первым! – сердито сказал он. – Предупреждай, если что. И не задавай дурацких вопросов – я еще помню курс.

Мы шли, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, оскальзываясь на мокрых качающихся камнях, отчетливо звеня железом, шли – и сырой ветер трепал капюшоны наших анораков, лупил по лицам и, подгоняя нас, свистел в уши тревогу. Когда мы добрались до стены, ветер уже почти сдул навалившиеся на перевал облака, и сквозь сильно поредевшую дымку я различил упирающуюся в темно-зеленое небо покрытую снегом вершину. Здесь было начало маршрута. Но до сих пор не было ясно, куда идти.

Мы сбросили рюкзаки и, прячась в последних клочьях тумана, помчались по гребню обратно. Теперь, налегке и зная путь, мы бежали быстро и, отбежав метров на сто пятьдесят, залегли за огромным, перегораживающим гребень валуном. Гора вздымалась над нами, поражая тяжелой мощью и величиной обращенного к перевалу зеркала.

– Придется брать ее сзади, – сказал я, рассматривая отвесную и гладкую, как стекло, плиту высотой не меньше семи веревок. – Ну как, нашел чего-нибудь?

Юкира отнял от глаз бинокль, посмотрел задумчиво по сторонам и снова поднял руку.

– Вот они, – наконец спокойно сказал он. – Смотри выше и левее зеркала. Там, где начинается снег.

Я взял у него бинокль и послушно повел им по ярко освещенной заходящим солнцем скале. Бинокль давал сильное увеличение, и я поначалу никак не мог определиться. Мелькали какие-то трещины, выступы и контрфорсы, проползло большое пятно лишайника и маленькое корявое деревце, торчащее над крохотной полкой в верхней части зеркала. Базы не было.

– Левее, левее, – бормотал Юкира. – Видишь, где свешивается язык.

Разозлившись, я нашарил биноклем границу снежной шапки и стал двигаться по ней. И тут же почти сразу увидел полуовал замаскированного под гранит портала и небольшой выступ выдвижной посадочной площадки для флаеров. Да, это, несомненно, была база. Созданная злым гением моих соплеменников, она возвышалась над этим миром, как наводящий ужас замок черного мага, подчинившего своей власти мирное королевство. Я отчетливо видел в бинокль узкие щели бойниц стационарных лучеметов, радарные кожухи с гранитным напылением, кварцевый блеск окуляров внешних камер слежения и маленькие тени решеток вентиляционных люков. Мы дошли. Мы нашли их. И теперь нам осталось самое сложное: добраться туда.

По прямой расстояние до базы не превышало несколько сот метров. Подъем наверх на антиграве занял бы у нас не больше пяти минут. Да только никто не ждал нас там с цветами у парадного трапа. И заходить нам предстояло с черного хода. Сейчас, когда небо расчистилось и вершина сияла, словно циркониевая, а заходящее солнце красиво уравновешивалось быстро взбегающей в зенит маленькой луной, очень не хотелось вставать и молотиться наверх, навстречу опасности. Если б я мог, я остался бы лежать тут, на гребне, любуясь дивными видами и наслаждаясь сухим и чистым горным воздухом. Я давно заметил, что труднее всего воевать в пронзительно ясные дни, когда обреченность чувствуется острее всего. Да только выбора у меня не было. Выход – был, а выбор – отсутствовал.

Я отложил бинокль. Следовало, пока светло, определиться с маршрутом. Ясно было, что в лоб эту гору не взять. Но от гребня вправо, огибая зеркало, уходила широкая полка, которая в самом конце поднималась и переходила в змеящиеся уступы и трещины. Я снова прижал к глазам окуляры, пытаясь выстроить в голове логику движения. Похоже было, что по второй слева трещине можно подняться до середины скалы Дальше лежали тени, но видно было, что к снежной шапке оттуда ведет маленький скальный гребешок, преодолев который можно выйти на снег.

– Через вершину не пойдем, – сказал я Юкире. – Там у них вся аппаратура слежения и антенны. Лучше – траверсом.

– А мы не подрежем доску? – осведомился Юкира, взиравший на гору из-под козырька ладони.

– Не должны… – Я с сомнением оглядел ту часть снежного купола, которую следовало пересечь – Вроде полого. И шапка не толстая…

Я лежал и думал о том, что наиболее трудный участок – перед гребешком – придется как раз на самые густые сумерки, когда малая луна уже уйдет, а большая еще не выйдет. Если та трещина, что я наметил, достаточно широка, то я спокойно пройду ее в темноте. Но если там нельзя будет распереться, то с голым лазаньем будут проблемы. Скала вокруг трещины была неровной, присоски не держали на ней. Значит, мне опять оставались клеящиеся крючья да плюс интуиция и везение. И еще руки Юкиры. Если Юкира будет правильно стоять на страховке, есть шанс, что он сумеет меня удержать. На самом деле мне здорово повезло, что он прилетел.

– Когда выйдем к базе, – предложил Юкира, – ты останешься на снегу, а я займусь замками. Я здорово наловчился их вскрывать.

– Я мог бы помочь тебе, – сказал я, передавая ему бинокль. – Мы же не знаем, как устроены посты.

– Именно поэтому, – ответил Юкира, внимательно всматриваясь в стену, – лучше, чтоб ты прикрывал меня со стороны.

Мы еще немного полежали, обсуждая план захвата базы, и, прижимаясь к камням, двинулись обратно. Юкира считал, что полка не просматривается сверху и мы можем выдвигаться, не дожидаясь темноты. Если выйдем на маршрут в ранних сумерках, мы успеем рассмотреть намеченные трещины с близкого расстояния, и тогда их легче будет проходить. Таким образом, на сборы нам оставалось не больше часа.

Возвратившись в мертвую зону, Юкира взялся потрошить рюкзаки, а я стал раскладывать вынутое на кучки в соответствии со степенью необходимости. Всю аппаратуру, которая понадобится только на базе, мы могли уложить в маленькие заплечные сумки, получавшиеся из клапанов наших рюкзаков. Зато снаряжение, необходимое при подъеме, приходилось вешать да себя, и притом так, чтоб оно не звенело и не цеплялось за скалу.

– А ты, кстати, зря берешь… – начал было Юкира. И замер, не договорив до конца.

Я поднял глаза и, перехватив его застывший взгляд, обернулся. А обернувшись, сам превратился в соляной столб.

Там, где шоссе переходило в скальный гребень, толпилось десятка полтора людей в самой разной одежде, а чуть позади них, грязным пятном выделяясь на фоне изумрудного неба и нежно-коричневых скал, испускал бурые струи дыма большой войсковой броневик.

– Прыщавый болт… – пробормотал Юкира. – Ты смотри…

Судя по наголовным повязкам, большинство из собравшихся на перевале были "волчата", принадлежащие к разным кланам. Но я видел там и чистильщиков с их неизменными мергсовыми метелками на разлетайках и плащах. Несколько человек держали в руках концы длинных шнуров, служивших поводками большим загоняющим крысам. Шнуры были туго натянуты. Это означало, что крысы уже взяли след.

– Минут сорок, – определил Юкира наш люфт. – Не больше. Интересно, шофер продал или на блок-посту?

Внизу, у дороги, загомонили, и я услышал злобный вой крыс. Охота началась.

– Засветили нас, суки! – сказал я и сплюнул с досады.

Я хорошо понимал, что база теперь переполошится и наверху нас будут ждать удвоенные караулы, задраенные люки и кинжальный огонь без предупреждения.

Солнце уже коснулось вершин на противоположном конце хребта, и теперь там разгорался пронзительно оранжевый закат. Ослепительный диск, проткнутый четким зубчатым силуэтом, изумрудная зелень неба и плотное одеяло облаков, укутавшее долины, выглядели невероятно красиво, особенно сквозь поляроидные светофильтры очков. Пестрая кучка людей, скопившихся у края морены давно стаявшего ледника, смотрелась на этом фоне оскорбительной мазней маляра, решившего подправить полотно мастера.

Я повел плечами, сбрасывая оцепенение, и, нагнувшись, резко рванул клапан своего рюкзака.

– Собираемся в темпе! Бери аппаратуру, а я снаряжение!

– Нет. – Юкира криво усмехнулся и покачал головой. – Это тебе все нести, Эндрю. – Он сделал шаг назад и прислонился к скале. – Ты разве не понял, что идешь один?

– Один? – удивился я. – Почему один? – И тут до меня дошло. – Ты что это надумал? – сказал я, хватая его за анорак. – Кончай выставляться! Бери сумку! Ну!

Юкира сморгнул. Лицо его стало красным, а шрам на подбородке отчетливо побелел. Я подумал, что сейчас он заорет на меня. Но Юкира сдержался.

– Послушай, Эндрю, – хрипло сказал он. – Ты думаешь, они дураки? Посмотри на эту полку! По ней можно гулять в обнимку. Если здесь никого не будет, «волчата» пойдут дальше. А мы как раз будем корячиться на середине трещины. Они нас сделают, как щенят! Ведь будет еще светло. – Он стянул шапочку и вытер вспотевший лоб. – Здесь нет вариантов. Кто-то должен уйти наверх, а кто-то остаться здесь. Можно, конечно, бросить на пальцах. Но ты лазаешь лучше, а я лучше стреляю. Ты, главное, за меня не бойся. Козырей не бьют. Когда стемнеет, я пойду следом. И еще отдай мне свой пистолет: я работаю с двух рук.

– Куда ты пойдешь следом?! – закричал я. – Ты же сам сказал, что лазаешь плохо. А мне даже нечего оставить тебе. У нас всего четыре карабина!

– Ты спустишь по трещине веревку. А лучше длинный репшнур. Когда я заберусь наверх, я вытяну его. Если дальше вдруг окажется сложно, я смогу там отсидеться до рассвета.

– А "волчата", задрав морды, будут ждать поддеревом, когда ты свалишься?!

– Вот этого б я им не советовал…

Я снова посмотрел вниз. Первые из преследователей уже ступили на гребень. Не имея нужных навыков, они прыгали по камням медленно и неуверенно, а один даже упал. Однако не стоило думать, что эти проблемы могут остановить их или хотя бы надолго задержать. Судя по демонстрируемому напору, со мной на этот раз собирались произвести окончательный расчет.

– Нет, – сказал я решительно. – Хрен я тебя оставлю! Раз ты так – будем отбиваться вдвоем.

– И вдвоем попадем в плен к рою, когда он захочет вмешаться.

– Но…

Я в затруднении глянул наверх, где была спрятана невидимая отсюда база.

– Давай собирайся! Ты уже десять минут потерял! Скрипнув зубами, я вытащил из-под мышки пистолет и стал горстями выужать из карманов патроны.

– Я, пожалуй, выйду вперед, – задумчиво предложил Юкира. – Вон к тому камню. Пусть сверху видят, что им ничего не угрожает.

В припадке бессильной ярости я ожесточенно совал в заплечную сумку отмычки и дилютеры, щупы и прослушки. Туда же от греха подальше я сунул и антиграв. Компакт-заряд я посадил себе прямо на шрам, чуть не взвыв, когда холодное железо присосалось к моей груди. Бластер я повесил на пояс справа, рядом с айсбайлем, а станнер – на обвязку слева. Все крючья и репшнуры я прощелкнул в нагрудный карабин. Самым неудобным элементом снаряжения оказалась веревка. Но я с упорством маньяка свернул ее и перебросил через плечо и грудь. Все вместе мое хозяйство тянуло килограммов на десять, но я почему-то был уверен, что сегодня сердце справится с нагрузкой. Последнее, что я сделал, – капнул в нос активатор запахов. Это было совершенно сумасшедшее ощущение. Впервые в жизни я понял, что чувствуют собаки. Мир словно хлынул в меня через прорвавшиеся шлюзы. Пахло все: скалы, ботинки, обвязка, Юкира. Пахли рюкзаки и оружие, причем запах бластера был непохож на запах станнера – за счет иного устройства батарей, и вместе они сильно отличались от разящего оружейной смазкой пистолета. Пахли – и пахли весьма своеобразно – идущие по гребню «волчата» и чистильщики, от которых в нашу сторону дул ветер. Помимо знакомых мне крысиных миазмов, ветер доносил запах слегка подгнивших водорослей, и я понял, что кожа аборигенов этого постоянно влажного мира выделяет какой-то специальный протектор.

– Все? – спросил с интересом наблюдавший за мной Юкира.

– Пожалуй.

Юкира не спеша собрал оставшееся в пустой рюкзак, отложив в сторону свитер, бластер и антиграв.

– Ничего больше не надо? – спросил он еще раз, затягивая шнур на горловине.

– Да вроде нет.

Тогда Юкира подошел к краю гребня, круто обрывавшегося в Драный Угол, и изо всех сил швырнул рюкзак как можно дальше.

– Вот, – сказал он. – Как только ты уйдешь, я настрою автоподрыв бластера на чужие биополя. Так что назад лучше не возвращайся.

Я содрогнулся. Это было почище даже моей "инъекции".

Мы обнялись на прощание, я бросил последний взгляд на уже пробежавших полгребня «волчат» и, повернувшись, пошел туда, где начиналась полка. Однако сделав несколько шагов, я оглянулся. Юкира с мягкой улыбкой смотрел мне вслед.

"Хода нет, ходи с бубей", – вспомнил я любимую козырную поговорку, взятую из старых карточных игр, в которые я никогда не играл.

– Что бы я делал, если бы ты не прилетел? – сказал я виновато.

– Думаю, то же самое, – ответил Юкира и махнул мне рукой.

Я двигался по полке лицом к скале, нащупывая правой ногой дорогу, и спина под сумкой медленно покрывалась потом в ожидании первого выстрела. Когда я расставался с Юкирой, «волчата» находились от нас не больше чем в двадцати минутах. Теперь, двигаясь по полке, я постоянно поднимал к глазам часы. Через сто метров у меня в запасе оставалось пятнадцать минут. Еще через сто – пять. Гора разворачивалась подо мной, и сначала место, где остался Юкира, а потом и весь гребень постепенно скрылись с глаз. Сумрак зарождался на дне пропасти, над которой я шел. Ноги передвигались по узкому выступу, и пальцы цеплялись за шероховатый камень, но думал я не о предстоящем мне пути, а об оставшемся за спиной Юкире. И чем дальше я удалялся от площадки под стеной, тем острее становилось чувство ожидания и тем громче стучал в мозгу невидимый метроном: "Восемь-семь, шесть-пять, четыре-три…"

Первый же бухнувший за перегибом выстрел чуть не сбросил меня со скалы. Некоторое время я не двигался, припав к камню и ощущая предательскую Дрожь в коленях, а потом, переборов себя, упрямо пошел дальше. С этой самой минуты я не прекращал тихо молиться за Юкиру, особенно когда выстрелы внезапно стихали Мне казалось, что, если я неотвязно буду думать о нем, мои флюиды дотянутся до его укрытия и в трудную минуту придадут ему сил.

Прошло не менее десяти минут боя, когда я наконец добрался до того места, откуда вверх уходила намеченная нами трещина. Оглянувшись, я снова увидел кусок гребня и перевал, на котором продолжал нелепо торчать армейский броневик. Сейчас броневик уже не дымил, а из сдвинутой его дверцы высовывался шофер, напряженно вглядывающийся туда, где раздавались крики и звучали выстрелы.

Здесь я остановился и вытащил из заплечной сумки бинокль. Стоя вплотную к скале, я видел немного, но то, что я видел, выглядело неплохо. Трещина тянулась достаточно далеко. Начинаясь как щель, она потом немного сужалась, но идти по ней было несложно. Не задумываясь, я встал на ближайший выступ и взялся руками за острые края. Пальба на гребне между тем стихла. Видимо, "волчата", понеся первые потери, сделались осторожнее и перестали лезть на рожон. Я очень надеялся, что в том месте, где залег Юкира, нет легкого обходного пути Тогда «волчата» могут решить дожидаться ночи, и шансов ускользнуть у Юкиры заметно прибавится

Пройдя первые тридцать метров, я посадил сразу два клеящихся крюка, привязал репшнур – так, чтобы он на пару метров не доставал до полки, – и двинулся дальше. Поднявшись еще на одну веревку, я стал готовить Юкире ночной насест. Отсюда должен был свисать второй и последний репшнур. Я понимал, что выше Юкира ни за что не залезет, и потому хотел устроить все в лучшем виде. Юкира должен был чувствовать себя здесь уютно и надежно, а главное – иметь возможность время от времени менять позу, давая отдых ногам

Найдя относительно широкий выступ, я задумался, как лучше организовать страховку По уму тут следовало забить хороший скальный крюк, но я понимал, что на базе мгновенно засекут звонкий стук железа по железу. В конце концов я нашел решение. Безумно жаль было опустошать для этого батареи бластера, но ничего лучше я просто не придумал. Примерившись, я прожег в скале узкую и длинную дыру и вогнал в расплавленный гранит титановый ледовый шлямбур. Ввинчивая его в быстро застывающую массу, я обжег пальцы, но крюк этот мог теперь выдержать слона.

За всеми своими заботами я почти забыл, что бой внизу не закончен. Выстрелы на гребне звучали теперь редко, и я совсем было уверился в том, что Юкира спокойно дотянет до темноты. Однако затишье оказалось обманчивым, Я не успел пролезть и пяти метров, как внизу рванули два бомбовых взрыва и снова вспыхнула ожесточенная перестрелка. Похоже, «волчата» все-таки нашли обходной путь и с новой силой навалились на Юкиру.

Гранату Юкиры не было. Значит, бросали в него. Но взрывы эти меня не взволновали. Там, на гребне, среди беспорядочно наваленных камней, гранаты были малоэффективны. Гораздо больше меня беспокоило, успел ли Юкира отойти к скале и много ли у него осталось патронов. В сумерках расход патронов резко возрастал, тем более что Юкира стрелял с двух рук. Помочь ему в этой ситуации я ничем не мог и потому чувствовал себя намного хуже, чем если бы был с ним рядом. Мне оставалось лишь делать свое дело, пока Юкира делал свое. И я, ожесточенно стиснув зубы, поднял голову, пытаясь определить, куда и как мне идти дальше…

То, что я увидел, здорово меня озадачило. Сначала я привстал на цыпочки, а потом поспешно пролез еще несколько метров, стараясь яснее разглядеть в сгущающихся сумерках дальнейший маршрут. Открывшееся зрелище подтвердило мои худшие опасения. Трещина, по которой я шел, резко сужалась и исчезала метрах в сорока от того места, где скала начинала потихоньку выполаживаться, переходя в конце концов в ведущий к вершине скальный гребешок. Снизу эта часть стенки совсем не просматривалась, иначе бы я не оставил в сброшенном в пропасть рюкзаке свои лесенки. Хуже всего было то, что эти последние сорок метров представляли собой предельно сложный участок. С одной стороны, скала здесь была весьма крутой, а с другой – недостаточно гладкой для применения присосок, Лезть по такому месту практически без страховки было страшно даже днем. Ночью же на это мог решиться только натертый айей.

Впрочем, Юкире внизу было, пожалуй, еще хуже.

Осознав это, я почувствовал стыд и полез гораздо быстрее. С каждым метром трещина становилась все уже, выдавливая меня на поверхность. Добравшись до более или менее приличного выступа, я позволил себе истратить еще один заряд, прожигая в граните новое отверстие. После этого я смог стоять, упираясь ногами в скалу и откинувшись на коротком репшнуре. К этому времени я уже порядком устал, и мне потребовалось не меньше пяти минут, чтобы отдышаться и подумать, как двигаться дальше. Теперь положение уже не казалось мне безвыходным. Я мог пролезть тридцать метров с жестко закрепленной здесь веревкой, а потом вплавить еще один крюк и спуститься обратно, чтобы отвязать этот конец.

Начинало смеркаться. Пересчитав оставшиеся клеящиеся крючья, я поправил заплечную сумочку и обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на открывающийся с этой высоты вид. Я уже поднялся достаточно высоко и теперь словно парил над огромным пространством, наполненным холодным и темным воздухом и разрываемым тяжелым стуком вбиваемых в гору выстрелов. Далеко внизу я видел покрытый тьмой горный хребет, вздымающийся над морем просевших вниз облаков. А прямо передо мной тянулись из-за далеких вершин, словно пальцы Бога, несколько тонких оранжевых лучей. Я еще успел подумать, что далеко не все из собравшихся сегодня на горе встретят завтра восход. И в это время внизу рвануло.

Ослепительная голубая вспышка разорвала сгустившийся подо мной мрак, а потом ударила звуковая волна, и тяжелое эхо пошло плясать по окрестным горам.

– Юк… – сказал я шепотом, чувствуя в потрясении, как скала медленно трогается с места и, набирая обороты, начинает вращаться под моими ногами. – Как же так? Юк!

Эхо затихало, растворяясь в ущельях. Ветер свистел, разбиваясь о холодный камень. У маленького черного броневика на перевале вспыхнул и заметался фальшфейер. В уголках глаз у меня выступили слезы. И разом стало нечем дышать.

– Юк… – снова прошептал я, чувствуя, что не в силах произнести больше ни слова. И, не сдержавшись, зарыдал.

Я стоял на скале, втыкая в углы глаз пальцы, зажимая себе рот, и слезы текли по щекам, срываясь с них в пропасть. Крупная дрожь била мгновенно ставшее ватным тело, словно кто-то невидимый тряс меня, схватив за плечи. Я понимал, что все кончилось, взорвалось, погибло, что Юкиры теперь больше нет и никогда не будет, что он навсегда остался внизу, на том гребне, куда привел его я. Привел и бросил одного.

– Суки! – прошептал я, слабо понимая, кого имею в виду. – Юкира…

Надо было идти.

Автоматически сняв и размотав веревку, я прощелкнул петлю на одном ее конце в ушной карабин вплавленного крюка, а другой конец закрепил на груди. Мышцы, пока я стоял, успели одеревенеть, но я все-таки нащупал пальцами зацепку и поставил ногу на крохотный выступ.

– Суки…

Я обдирал пальцы, нашаривая едва заметные выступы, подтягивался, упирал ногу, выжимался, сажал крюк, прощелкивал веревку, снова находил выступ, снова выжимался и снова сажал крюк. Слезы душили меня. Я лез, как робот, механически повторяя одни и те же движения, вслепую нащупывая путь, а в голове, словно заевшая запись, билась короткая и нелепая мысль: "Ты привел его сюда. Ты привел его сюда. Что ты скажешь теперь Амалазунте?"

О! Я знал, что скажу Амалазунте. Я хорошо представлял себе, что я ей скажу. Я много должен был ей сказать. И я не сомневался, что скажу ей все, что должен. Если, конечно, мы встретимся.

Если мы встретимся!

Нога моя соскользнула с ненадежной опоры, пальцы мигом слетели с очередного миниатюрного выступчика, и я, не успев даже охнуть, сорвался и полетел в пропасть.

Сон мой, страшный мой сон, мучивший меня в первые дни после приезда сюда, теперь разворачивался наяву, и я, обдирая колени и локти о жесткую скалу, слышал и чувствовал короткие рывки, когда веревка натягивалась на очередном крюке, и снова летел в свободном падении, сопровождаемый отчетливым

Ногами я задел за какой-то выступ. От сильного удара меня развернуло и завертело, и теперь я, падая, беспорядочно бился о камень, а потом меня рвануло так, что затрещала грудная клетка, и последней моей мыслью перед тем, как что-то врезалось мне в голову и я потерял сознание, была испуганная мысль о сердце…

Придя в себя, я долго не мог понять, где я. Боли я сначала не чувствовал. Тело было вялым и неподвижным, и только через несколько минут я смог поднять руку и ощупать предмет, трущийся о мою щеку.

Это оказалась веревка. Я висел на веревке, и вокруг была ночь. Вокруг была ночь, я висел на веревке, прощелкнутой в карабин, и это означало, что я в горах. Судя по холодному чистому воздуху, я был на Земле. Надо было только понять, в Гималаях я или в Альпах. И еще – почему меня не сняла спас-служба. Что-то, наверное, случилось с передатчиком. Но это не страшно. Главное, что я жив и теперь смогу дождаться рассвета. Вот только с кем я ходил наверх? Этого я никак не мог вспомнить.

Луна над головой била слишком крупная. В ее свете была видна отвесная скала, горы, торчащие из облаков, и совсем недалеко надо мной заснеженная вершина. Я с трудом снова поднял руку и ощупал голову. Вязаная шапочка амортизатора была мокрой и липкой. Я лизнул пальцы и почувствовал вкус крови. "Сильно, однако, досталось, – подумал я. – Вспомнить бы, с кем я ходил?"

Теперь я уже чувствовал боль в правом плече и левом бедре. Вероятно, когда я падал, меня било о скалу. Я осторожно пошевелил рукой, а потом ногой. Похоже, что переломов не было. Сильнее всего досталось голове. Видимо, уже после того, как сорвало каску…

Где-то неподалеку я услышал тихие голоса. Судя по всему, это наконец прибыли спасатели. Я прочистил горло, собираясь закричать, и неосознанно взялся рукой за неисправный передатчик. Однако, к моему изумлению, вместо него рука нащупала на бедре ребристую рукоять бластера.

Что-то было не так. Откуда у меня мог взяться на восхождении бластер? Левой рукой я потянулся к обвязке, рассчитывая найти на ней стандартную аптечку. Но и здесь меня ожидала неожиданность Там, где обычно крепилась аптечка, висел станнер

Бластер со станнером. В отчаянной попытке я прикрыл глаза, напрягся и вспомнил.

Погиб Юкира. Юкира погиб в бою под горой, а я пытался пройти плиту и слинял. Я отодрал все крючья и пролетел полных две веревки. Меня спас последний крюк, который я вплавил в скалу. Теперь я болтаюсь в шестидесяти метрах от того места, где сорвался. Однако кто ж это там говорит?

С трудом преодолевая вязкое сопротивление засохшей на шее крови, я повернул голову влево и прислушался. А потом всмотрелся. Несколько белых теней поднимались снизу, от гребня, и я снова услышал их затухающие голоса. Острое чувство опасности пронзило меня, перехватило дыхание, и рука автоматически дернулась к бластеру.

Мимо меня из пропасти к себе на базу поднимались люди роя. Они спускались вниз посмотреть, что там произошло, и удостовериться, что никого не осталось в живых. А также произвести контрольный выстрел, если кто-то все же остался. Пока я был без сознания, они сделали свою работу и теперь летели домой спать.

Обостренным своим обонянием я ощутил их запах, разительно непохожий на тот, которым сегодня тянуло от догоняющих нас "волчат". Запах, исходящий от пиратов, был остропряным, напоминающим запах просмоленной пеньки, долгое время лежавшей на залитом солнцем берегу. Это был запах теплого моря и горячего песка. Я ненавидел сейчас этот запах. Запахи Керста мне были милее запахов Земли – когда Землей пахли бандиты.

Я повисел еще немного, потихоньку приходя в себя, а заодно пережидая тревогу на базе. Ушибы мои болели, но кости остались целы, и значит, я был в состоянии повторить свою попытку. В свете луны можно было разглядеть, что я завис рядом с той трещиной, по которой поднимался наверх. Мне даже показалось, что я вижу в нескольких метрах под собой свисающий с первого шлямбура репшнур. Какое-то время я раскачивался на веревке, пытаясь дотянуться до скалы. Потом мне это удалось, и я, ломая ногти, вцепился в острый выступ. Отсюда я действительно разглядел торчащий подо мной крюк, но в окутывающем Чекуртан мраке не было слышно ни шороха. До этого у меня оставалась пусть крошечная, но все же надежда. Теперь она умерла. Если бы Юкира был жив, он бы уже был здесь.

Амортизатор, приклеившись к волосам, остановил кровь. Но я все равно чувствовал себя слабым. И еще я начал замерзать. Мне давно пора было лезть обратно. Однако я медлил, боясь возвращаться на участок, с которого только что сорвался. Я знал этот страх. Он всегда возникал после срыва. Через какое-то время страх должен был исчезнуть, но сейчас некому было пройти вперед, позволяя мне немного очухаться.

Кисло поморщившись, я расстегнул анорак и вытащил из нарукавного кармана разлетайки две таблетки стимулятора. Мне нельзя было принимать их после случившегося прошлой ночью. Но я был уже за той гранью, где перестают бояться последствий.

Поэтому я проглотил обе таблетки, стараясь не думать, что они сделают с сердцем.

Почувствовав через несколько минут прилив сил, я туг же схватился за веревку и быстро полез наверх. Добравшись до второго крюка, я не стал задерживаться, а сразу, пока еще действовал стимулятор, двинулся дальше. Здесь я уже не спешил, а лез, тщательно выверяя каждое движение. Я много ходил – и на Земле, и на других планетах, – но так здорово, как сейчас, мне до сих пор еще не доставалось. Если бы не жуткое отчаяние и не сжигающая меня ненависть, я бы, наверное, так и не прошел этот кусок. Когда я наконец выполз на гребешок под шапкой, разлетайку мою вместе с анораком можно было выжимать в тазик.

Тяжело дыша, я лежал, распластавшись под углом в сорок пять градусов, на холодных камнях гребешка и думал, что уже через полчаса смогу полностью рассчитаться за Юкиру. Из-под руки я видел освещенные лунным светом вершины, черную, иззубренную линию гор и наполненные мраком провалы ущелий. Все окружающее воспринималось болезненно остро, наверное, потому, что вместе с крупными, яркими звездами напоминало ландшафты безатмосферных спутников, которые я обычно разглядывал через защищавший меня пластик гермошлема. Сейчас, без скафандра, я чувствовал себя абсолютно голым, полностью открытым перед злобой, которой всегда веяло ночью от гор. Я снова посмотрел вниз и невольно вздрогнул от холода, скользнувшего по спине. Отсюда, сверху, то, что я оставил внизу, напоминало ворота в ад.

Я вынул из своего миниатюрного рюкзачка сандвич и разовый термос с чаем. Есть абсолютно не хотелось, но я отчаянно нуждался в передышке, а сидеть здесь без дела было стыдно. По существу, мне надо было еще спуститься вниз и, отвязав веревку, забрать ее с собой. Однако я суеверно решил не делать этого. В конце концов у меня был айсбайль. С его помощью я как-нибудь сумею пробраться по шапке на флаерную площадку базы.

Я шел по снегу, немного подволакивая левую ногу, царапая штычком подмерзший ночью фирн, а перед глазами в серебристом тумане вставали тингзал и центр контроля, арсенал и энергоблоки, лифты и коридоры, и Таш в черном комбезе, рассеянно глядящая на экраны внешнего обзора сквозь стакан с полупрозрачной жидкостью.

"Черта с два ты увидишь меня, девочка, – думал я, облизывая потрескавшиеся и сочащиеся сукровицей губы. – Мои датчики молчат. Значит, у вас тут ничего нет. Вы даже допустить не могли, что здесь можно залезть. Но вот – я залез. Я залез и теперь иду к тебе. Спешу на свидание. Ты слышишь? К тебе на балкончик лезет странствующий трубадур. Так что не ложись спать. Твой миннезингер спешит к тебе. Он хочет спеть свою лучшую песню. Песню для прекрасной госпожи. Для дамы распоротого сердца. Знаешь, как я ее назвал? "Лунный сонет бластера". Открой же окошко, домина! Тебе не слышится в слове «миннезанг» лязг железа?"

Не останавливаясь, я пересек траверсом шапку и, обогнув Чекуртан, вышел к базе. Я стоял над ней и немного сбоку, глядя на пробивающийся сквозь Щели свет, легкую изморозь на площадке, беззвучно поворачивающиеся тени камер слежения над входом и строгий абрис причального терминала, в углу которого вырисовывалась небольшая калитка для посетителей, способных передвигаться на своих двоих.

К сожалению, я не увидел наружного часового. Я знал, как маскируются внешние посты, но ничего похожего здесь не обнаружил. С одной стороны, это было хорошо. Отсутствие часового означало, что рой не придал серьезного значения случившемуся. С другой – плохо, поскольку я должен был сам взламывать дверь калитки, надолго выставившись на пороге прямо перед камерами.

Я прощупал глазами расстояние и крутизну снежника, ведущего к площадке, понял, что съехать не удастся, и, вдавливая поглубже каблуки в снег, начал спуск. Кровь билась у меня в висках, и лицо горело. Лунный свет сверкал на стальном клювике айсбайля. Звездная пыль оседала на ресницах. Черные горы водили вокруг Чекуртана свой колдовской хоровод.

"За все ответите, – думал я, медленно, словно каменный гость, печатая шаги. – За клоуна. За Юкиру. За тех, кто погиб в городе, и за тех, кто погиб в горах. У меня большой счет. Если б вы только знали, какой у меня счет! Все, кто не дожил, пришли сегодня со мной. Ян с Ганнимеда, Мика Сабуров, Райфл-навигатор, весь мой экипаж. А кроме них, еще десятки знакомых и незнакомых мне парней, сожженных вашими бластерами, нарвавшихся на ваши засады, схлопнувшихся в ваших ловушках. И еще жители зачем-то понадобившегося вам Керста. Кто сказал, что возмездия нет? Вот оно, идет к вам. Держитесь, гады!"

Я спускался на негнущихся от напряжения ногах, спускался, страхуя себя айсбайлем, и взгляд мой впивался, как приваренный, в неуклонно приближающийся портал. Я ощущал себя ангелом-мстителем и чувствовал, как праведный гнев распирает мне грудь. Я шел карать. Карррать! И «р» скрежетало у меня в горле, как разрывающаяся жесть. Может быть, я был неразумен. Возможно, у меня от усталости сорвало тормоза. Может быть, я даже действовал не по закону. Но сдерживать себя я уже не мог.

Да, впрочем, и не хотел.

"Повод! – думал я. – Только малейший повод! Хоть слово, хоть жест. И тогда я всех размажу по переборкам! Господи! Сделай так, чтоб хоть кто-нибудь из них дал мне повод!"

Я дошел до того места, где снежник смыкался со скалой, и замер на самом краю тени, метрах в тридцати от флаерной площадки. Простирающееся передо мной пространство было усеяно мелкими осколками взорванного когда-то гранита и залито лунным светом. Прислонясь к холодному камню, я глядел на нависающую надо мной громадную бронированную плоскость стены и думал о том, что еще три дня назад я и помыслить не мог, что когда-нибудь буду стоять здесь.

Я понимал, что стоит мне сделать еще один шаг, и останется только бег, сумасшедший, безостановочный бег короткого яростного штурма, когда в тебя лупят со всех сторон, а ты бежишь, пригибаясь и подныривая, стреляя во все движущееся и сверкающее, бежишь, безнадежно пытаясь сориентироваться в мешанине лифтов, коридоров, пандусов и эстакад, бежишь, влетая в тупики и выбираясь из них, перепрыгиваешь через разбросанные тела, падаешь, поднимаешься и снова бежишь – и так вплоть до самой дальней комнаты или наружной стены.

Я повернулся спиной к базе и огляделся. Здесь была конечная точка, где я мог оставить лишние вещи и в последний раз собраться с духом. Воткнув айсбайль в снег, я сел рядом и принялся снова менять подошвы. Затем я вывернул анорак пятнистой стороной вверх, приладил на грудь, прямо над фугасом, антиграв и рассовал по карманам дилютеры, отмычки, щупы и всякий другой хлам, из которого мне могла понадобиться в лучшем случае десятая часть. Термитные бомбы, нож и запасные батареи оказались на месте, в своих пистонах. Правда, одна из батарей смялась – видимо, когда меня впечатало в скалу, – но все остальные были в рабочем состоянии. Особенно внимательно я осмотрел бластер со станнером. Когда я падал, из них могли вывалиться зарядные устройства или, не дай Бог, сбиться настройка прицела. Однако оружие оказалось в порядке. Тогда я закрепил бластер под правой рукой, а станнер под левой и встал.

Что-то мешало мне, и, поразмыслив, я понял что. Я привык ходить на абордаж именно так, но для размотки этого преступления надо было оставить в живых как можно больше пиратов. Поэтому я поменял станнер и бластер местами, тут же переключив станнер на полную мощность. Может быть, это было чересчур. Я понимал, что попавший под луч испытает перед отключкой сильнейший болевой шок. В других условиях я бы никогда не пошел на это. Но сейчас я боялся рисковать.

Спрятав ненужные вещи в сумку, я нацепил ее на молоточек айсбайля и, отойдя, обернулся на прощание. Воткнутый в снег айсбайль со свисающей с него сумкой выглядели весьма символично. Больше всего они напоминали могилку. Но сейчас мне было на это наплевать. База ждала меня, и я должен был идти. Мысли кончились. Все замерло. Настал час огня.

Я поправил биоизлучатель за ухом, зябко поежился и, оскальзываясь на обледеневших камнях, бросился вперед. Тридцать метров по такому рельефу означали примерно шесть-семь секунд. Система обнаружения должна была среагировать мгновенно. Но опознание цели и команда на лазеры требовали некоторого времени. Так что в запасе у меня были надежные три секунды. Поэтому только на счете «семь» я резко прыгнул в сторону, потом в другую, потом еще и еще. Пятый прыжок наконец вбросил меня в мертвую зону перед калиткой.

Тяжело дыша, я подбежал к входной дверце. Первый раунд я выиграл, и выиграл благодаря беспечности службы защиты. Меня не могли не засечь. И наверняка на центральном пульте, а также в помещениях охраны уже надрывался сиплый сигнал тревоги, и мониторы панорамировали всю зону обзора, и дежурный караул рвал бластеры из гнезд, и ночная смена в центре контроля экстренно поднимала командора, и тонко свистели где-то в коридоре сервомеханизмы, раздвигая тяжелые двери арсенала, но почему-то так и не вспыхнули прожекторы, не ожили динамики и раскаленные спицы не полосовали за моей спиной покрытые изморозью камни.

Все время, что я бежал, я напряженно внушал внутренней охране, что это спасается свой – беглец, которому надо срочно открыть дверь. Но, видимо, стены базы были надежно экранированы, и дверь так и не открылась. Поэтому еще на бегу я вытащил и включил модуль взлома защитных полей, а добежав до входа – электронную отмычку. Шлепнув ее на то место, где, судя по всему, был замок, я тут же выдернул из пистона и сжал в кулаке термитную бомбу, готовясь влепить ее в середину двери, если отмычка спасует перед наворотами блокиратора.

К счастью, код оказался достаточно простым. Через несколько секунд замок щёлкнул, и отмычка погасла. Я тут же уперся в покрытую защитным напылением сталь – и радостно осклабился. Дверь стронулась и медленно начала сдвигаться вправо. Я надавил сильнее, дверь скрипнула и резко пошла в сторону, открыв брызнувшую светом и паром щель. Издав яростный клич, я прыгнул вперед, согнув в локте руку с бластером и отчаянно размахивая перед собой включенным станнером. Совсем рядом я услышат чей-то стон, а потом раздался стук упавшего тела. Я быстро развернулся и увидел ноги, торчащие из-под складок перегораживающего боковой проход желтого полотнища. Я еще раз влупил туда из станнера и рванул в сторону тяжелую ткань. За занавесом я обнаружил лежащего без сознания юношу. В руке он сжимал короткую трубку, в которой я сразу признал лучевик неизвестной мне модификации. Видимо, здешний рой паковался на одной из планет дальнего Пограничья, где была своя военная промышленность.

К моему удивлению, юноша оказался одет не в стандартную серебристо-черную униформу ярла, а в обычный керстянский наряд, состоявший из разлетайки и бридж. Что-то здесь было не так. С учетом того, что меня не пытались снять на подходе, рой выглядел каким-то порченым: то ли обколотым, то ли перетертым. Но рассуждать о дисциплине и нравах этой сборки у меня сейчас не было ни времени, ни желания.

Я подхватил трубку, сунул ее за пояс и огляделся. Я стоял в огромном проходе, по потолку которого тянулись полупрозрачные кожухи, укрывавшие переплетения кабелей, световодов и фиксаторов силовых линий. Прямо от меня внутрь базы уходил большой транспортный тоннель. Я понял, что оказался на нижнем уровне, где располагались складские помещения. Это меня не устраивало. В первую очередь я должен был найти и блокировать управляющий центр и четырехмерные пути отхода. С четырехмерками было сложнее всего. Пираты всегда старались замаскировать запасные выходы как можно надежнее. Впрочем, я знал, как вынимают нужную информацию.

Ярость бурлила во мне, выжигая внутренности. Стиснув зубы, я рывком задвинул калитку и метнулся вдоль ворот портала, вешая на них дилютеры. Теперь выход с базы был запечатан навечно. Его могли открыть только те, кто знал личный код Юкиры, Таким образом, я уже сделал треть дела. Правда, бандиты могли слинять через неизвестные пока мне четырехмерки. Но они еще не знали, что бежать надо немедленно. Когда они поймут это, будет поздно.

По установленным канонам управляющий центр базы должен был располагаться в ее пространственном фокусе. Я понимал, что в поиске лифтов или лестниц следует бежать вглубь, оставляя портал строго за спиной. Там, в сумрачной глубине тоннеля, наверное, уже собрался для атаки дежурный караул. Поджидающие меня пираты даже представить не могли, как страстно я жаждал этой встречи. Я снова чувствовал себя шкипером рейдера, патрульным месилой, бойцовым сгустком энергии, пронзающим тьму. Больше всего я жалел, что не могу сменить станнер на бластер. Констабуларий простил бы мне временное помрачение сознания. Подобные сбои всегда сходили с рук патрулям. Но я сам решил на этот раз сохранить всех для допроса.

Оставив юношу валяться в проходе до конца судного дня роя, я рванул по тоннелю вперед. Безликие стены транспортного пути были покрыты напылением, испускающим слабый жемчужный свет. Я мчался сквозь полумрак, отчаянно вертя головой в попытке сориентироваться в пространстве. Громкий топот моих башмаков, отдающийся эхом в безлюдной пустоте, должен был поднять даже мертвых. Но пока никого не было. Видимо, осознав ситуацию, пираты готовили где-то ловушку или рубеж обороны.

Я проскочил первый перекресток. Мелькнули узкие фонари лифтов и уходящая вверх спиральная лестница. Я взлетел по ней на следующий этаж. Драконья полость! Сколько у них уровней? Куда бежать?! Больше всего я опасался выстрела в спину. Овальные двери молча провожали меня, смыкаясь сзади, как остатки прорванного заслона. Где ж они, дьявол?! Давайте, паскуды! Вот он я! Сам пришел!

Но за выходящими в коридор дверями царила тишина. Угроза висела в воздухе, отравленным дымом стлалась по полу. Есть! Ноздри уловили знакомый уже запах нагретого песка. Я наудачу пальнул туда из станнера. Дальше! Дальше! Кто-то пока еще невидимый бежал где-то неподалеку. Выстрел! Мимо! Вот он – из бокового коридорчика! На! Скрючившееся тело отвалилось к стене. Дальше! Взвыла наконец на высоких нотах где-то далеко сирена. Дальше! База гудела, оживая. Быстрее! Вперед!

Коридор вдруг уперся в тупик. Черт! Хоть бы один указатель! Я развернулся и бросился назад. И тут на меня навалились. Это была ловушка! Я не заметил изменения освещения и вылетел в широкий колодец. Взгляд ошеломленно ухватил высокое пустое пространство, ограниченное несколькими ярусами балконов. На балконах меня уже ждали. Там было не меньше пяти человек. Кретины! В таком широком колодце попасть в меня они могли только сдуру. Тем более – из своих детских пукалок!

Я метнулся в сторону, уходя от первых разрядов, прыгнул влево, ведя широким захватом станнера сверху вниз и сметая всех, кто оказался от меня справа, а потом упал на бок и, перекатываясь, снял тех, кто торчал на балконах слева. Пол вокруг был усеян горелыми пятнами и дымился, но меня даже не задело. Второй раунд тоже остался за мной. Кто б только сказал, сколько их впереди?!

Еще перекатываясь, я включил антиграв и резко взлетел, пронзая задом пустое пространство над полем сражения. В пылу схватки я слишком сильно вдавил регулятор мощности, и меня бросило под самый потолок. Зато отсюда стал виден большой коридор, идущий на предпоследнем уровне параллельно тому, по которому я только что бежал. Окинув взглядом разбросанные на всех ярусах колодца тела, я снова удивился, что ярлы этого роя одеты во что попало, и нырнул в обнаруженный проход. Вместе с теми, кто встретился мне по дороге, я выбил уже семерых или восьмерых. Судя по всему, в резерве оставалось столько же. Их численный перевес позволял надеяться, что они будут сражаться, а не удирать.

Сирена давно уже пела общий сбор, но коридор был пуст, и мне оставалось только гадать, где меня ждут и что готовят. Зажатые в угол подонки могли пойти на все. Впрочем, теперь так легко, как на "Горностае", я им не дамся. Я теперь битый. Распоротый. Больше я свою грудь подставлять не намерен. Второй раз ее уже не склеить.

Антиграв нес меня слишком медленно, и я, влетев в коридор, снова выключил его, предпочитая передвигаться на своих двоих. Сюда тоже выходило множество дверей, но я, не задерживаясь, бежал прямо. Я точно знал, что стоит мне отвлечься, и я – труп. Я очень надеялся, что в конце этого коридора обнаружу либо тинг-зал, либо центр контроля. Если здесь снова окажется тупик, ярлы второй раз успеют организоваться для атаки, и мне придется туго. Но за свою жизнь я повидал много разных станций, форпостов и баз и знал, что большие коридоры не могут вести в никуда.

И я не промазал. Коридор свернул, и я вылетел к перегораживающей его двери, в центре которой красовалось изображение космического корабли. Я понял, что это матка роя – весьма небольшая, судя по величине отражателя. Дверь, безусловно, была заперта. Боясь подставиться, я перевел бластер на струю и, спрятавшись за угол, прожег стальной лист по краям. Я еще не довел луч с правой стороны до конца, как дверь качнулась и со страшным треском ввалилась внутрь. Едва увидев, что она падает, я бросился вперед и, грохоча подошвами по еще горячему металлопласту, ворвался в окаймленный контрольными панелями и выключенными почему-то экранами зал.

Похоже, здесь были все оставшиеся в активном состоянии обитатели базы. Их было шесть или семь человек, одетых в белые балахоны с плотно облегающими голову капюшонами. Больше всего они смахивали на киборгов, обслуживающих атомные реакторы. Вбежав, я по инерции выпалил из станнера, но в последнюю секунду, не увидев ни одного дула, чуть поднял раструб, и луч ушел вверх Опасаясь выстрела в спину из коридора, я шатнулся влево и прижался спиной к стене.

– На пол!!! – дурным голосом заорал я. – Ложись! Всех пожгу, гады! Ложись, кому сказал!

И тут я заметил Таш.

Она потрясение смотрела на меня, слегка приоткрыв рот, и глаза ее, когда-то прозрачные, были белыми от страха. Я вдруг увидел себя со стороны, в рваном камуфляжном анораке, с подтеками крови на шее и на щеке, с грязными волосами, клочьями торчащими из-под съехавшего набок амортизатора. Я был даже не страшен. Я был безобразен. Об этом мне сказали тонкие ноздри Таш, нервно подрагивающие на длинном породистом лице.

Взгляды наши встретились. Многократно усиленная биоизлучателем жуткая смесь боли и ненависти, тоски и презрения выплеснулись ей прямо в лицо.

Тварь!

Мне показалось, что я выплюнул это слово, хотя зубы мои были так стиснуты, что я, если б даже и захотел, не смог бы открыть рот.

Таш отшатнулась, словно от удара, сделала шаг назад и закрылась рукой.

И тут я почувствовал опасное сгущение информационных полей. Что-то мелькнуло в углу, и, не успев даже осознать, что происходит, я мгновенно взмахнул станнером. Выработанные за годы дозорной службы рефлексы не подвели меня и на этот раз. Ярл, попытавшийся поднять лучевик, еще валился на задетого тем же выстрелом соседа, а я уже прыгнул к упавшей трубке и наступил на нее ногой. Приходя в себя, я ударил скорчившегося на коленях второго ярла ребром ладони по шее и, когда он размазался по покрытию, снова закричал на классическом гэлакси тем, кто остался на ногах:

– Ложись, суки! Я – череп четырнадцать сорок пять! Кто дернется – прожгу кадык! Все арестованы по единым законам ойкумены.

Однако никто не пошевелился. Их было четверо: двое мужчин и две женщины. Плохо различимые в своих одинаковых балахонах, они продолжали стоять, прижавшись друг к другу, глядя на меня широко раскрытыми глазами и игнорируя финишную команду. И тогда я почувствовал, что моя левая рука начинает жить самостоятельной жизнью. Повод! Это был тот самый долгожданный повод, которым я мог воспользоваться. Передо мной стояли людские выродки, галактические отбросы, бандиты, а может быть, маньяки, пытающиеся изуродовать судьбу целой страны. И мышцы предплечья стали непроизвольно сокращаться, поднимая бластер от бедра.

У меня даже дух перехватило от бешеного позыва сбросить удавку и, сорвавшись, пожечь их тут же, прямо в центре контроля. Сразу всех. И в первую очередь – Таш! "Стой! – приказал я руке, тихо обмирая, словно увидел призрак. – Да стой же ты, дьявол!" Сжав зубы, я ударил по ней раструбом станнера и, почувствовав боль, опомнился.

– Ложись! – рявкнул я, разом зверея и делая шаг вперед. – Последний раз говорю! На «три» буду стрелять! Раз!

Теперь я закричал почему-то по-керстянски. Однако это подействовало, и все четверо дружно, как кегли, повалились на пол прямо перед центральным пультом. Что-то, легко зазвенев, подкатилось под лежащее в углу кресло, один из упавших тихонько ойкнул, отчетливо запахло озоном, и наступила тишина, прерываемая лишь далеким зовом сирены.

Я подошел и остановился рядом, следя, чтоб ни один ублюдок не цапнул меня за ногу. Все четверо лежали ничком, уткнувшись в серо-голубое покрытие, и, глядя в их круглые затылки, я вдруг почувствовал, как грудь мою распирает восторг. Я победил! Я одолел их. Я совершил невозможное и один захватил базу роя, Теперь все они были в моей власти. И Таш, и парализованные ярлы, и сраный их командор. Все!

Я смотрел на узкую, обтянутую тонкой тканью спину Таш, на худенькие, остро торчащие лопатки, на безвольно разбросанные ноги в уютных башмачках, и в душу медленно заползало сводящее скулы желание наступить на эту спину ногой и сломать Таш, как последней гадине, хребет. Я знал, что такое желание позорно и вызвано бессилием, но голову повело, как от хорошей порции айи, и, чтоб отогнать сумасшествие, я заскрипел зубами и изо всех сил затряс головой.

Быстро обыскав лежавших мужчин, я отодвинулся, чтобы не подставиться под выстрел из коридора, и начал допрос. Несмотря на победу, я сильно нервничал – и нервничал не без оснований. Время мощно работало против меня. Сейчас, в эти минуты, где-то в извивах полутемных проходов крались уцелевшие ярлы, и крались они либо сюда, либо к четырехмеркам, выводящим в бескрайние леса диких материков Керста.

Я поднял ногу и ткнул ботинком самого ближнего. К счастью, это оказался мужчина.

– Ну! – проревел я над его головой. – Колись! Где ваши отходники? Сколько всего ярлов на базе? Быстро! Мне за тебя ничего не будет!

Он упрямо молчал. И я, осознав, что теряю темп, вспорол бластером перед его носом кусок покрытия.

В воздухе резко запахло паленым. Лежащая рядом Таш дернула головой и скосила глаза.

– Что, сука! – обозлился я, с трудом сдерживаясь, чтоб не схватить ее за волосы и не сунуть пару раз рожей в пол. – Довольна?! Ты этого хотела?

– Я… не понимаю, – пробормотала Таш по-керстянски с паузами, похожими на всхлипы. – Что ты… говоришь?

– Не понимаешь?! – взорвался я, резко оборачиваясь к ней. – Врешь, сука! Ты все понимаешь! Это я не понимал, что ты нюхачка. И Чара с Принцепсом тоже, дураки. А ты как раз хорошо все понимала. И теперь ты ответишь. На Земле быстро определят планету, где тебе некого будет натягивать.

– На… каком Земле?

– На нашей! У нас пока одна Земля.

– Я… не знаю… Земля.

– Не знаешь! – изумился я. – Ты – киборг? Тебя клонировали здесь? Со стертым прошлым?

– Киборг?..

– Тут что-то не так. – Мужчина, которого я ударил ногой, повернул голову. – Мы не знаем, что такое Земля… или Земле. Как верно?

– Земля, – машинально ответил я, озадаченно пытаясь понять, что он имеет в виду. – Солнечная система. Как это не знаешь? Ты что, в школу не ходил?

– Ходил. Первый раз слышу.

– Как это первый раз?! – от возмущения я снова перешел на гэлакси. – Ты в какой дыре вырос, выкидыш?

– Я не понимаю этого языка, – спокойно сказал мужчина. – Ты из недавно вошедших диких? Будь осторожнее с оружием. Наши смерти тебе счастья не принесут,

– Ваши смерти?! – Я задохнулся, – Сейчас я вызову патруль и отправлю вас в констабуларий. На суде вы как раз сможете поговорить о жизни и смерти.

– Я все равно не понимаю. – Мужчина недоумевающе смотрел на меня. – В чем ты нас обвиняешь? И что такое "констабуларий"?

Он попытался перевернуться на бок.

– Лежать! – рявкнул я. – В чем я вас обвиняю? Во вмешательстве в дела неприсоединенной планеты. В организации захвата материнского государства. В действиях, приведших к развалу экономики и к человеческим жертвам. Мало?! Думаю, суд вам отвесит сполна.

– Мы не вмешивались в дела Керста. Мы не организовывали захват государства. И мы не разваливали его экономику. Ты чего-то напутал, ласковый. Дай мне подняться, и я тебе покажу экспедиционное задание.

– А! – сказал я саркастично. – У вас, значит, была экспедиция. С научными целями?

– Нет, мы… – Он вдруг перешел на другой язык, которого я не знал.

– Говори на гэлакси! – перебил его я. – Или по-керстянски. Я не могу знать все наречия ойкумены

– Я не говорю на твоем языке. А в керстянском нет нужных слов.

– Как это ты не говоришь на гэлакси?!

– Я не знаю, что такое "гэлакси".

– Общий язык… – Я вдруг растерялся. – А как же вы летаете?

– Откуда ты, ласковый? Общий язык – катара. И связь с маяками по всей Галактике на катара.

Меня словно кипятком обдало. Я растерянно прислонился к пульту.

– Нет, погоди, – сказал я обмирая. – Я чего-то не понял. Это где это общий язык – катара?

– Везде. Во всей цивилизованной части Круга.

– Какого круга?

– Как какого? – Мужчина попытался пожать плечами, но лежа у него это плохо получилось. – Большого.

В ушах у меня отчаянно шумело, и воздух перед глазами слегка поплыл.

"Спокойно, – сказал я себе. – Главное – холодная голова. Иначе можно сильно влететь".

Я глубоко вздохнул.

– Значит, Большого Круга, – повторил я. – А ты о нем первый раз слышишь?! Я сделал вид, что не заметил иронии.

– Ты можешь определить по небу Керста, где он находится?

– Конечно. Между кустами Котла и Бабочки, Ожерелья и Двойного Хвоста. Все это – Большой Круг.

Мне вдруг стало нечем дышать. И уши заложило так, что я почти перестал воспринимать внешние звуки Я отчаянно сглотнул. Ойкумена располагалась прямо на противоположной стороне сферы. В том направлении, что мне назвали, мы только начали продвигаться

– Значит, – переспросил я, – это семидесятые градусы склонения и двухсотые прямого восхождения?

– Похоже, ты разбираешься в навигации.

Он снова попробовал меня уколоть. Но мне сейчас было не до обид. Я быстро обернулся и вгляделся в пульт. Возле индикации и у клавиш были выдавлены незнакомые мне значки. И сам дизайн пульта был достаточно необычным. И лучевиков я таких никогда не видел…

Я вдруг осознал, что все, кого я положил на пол, были чем-то неуловимо похожи друг на друга. Возможно, ястребиным разрезом прозрачных глаз. Или формой носа. А может быть, удлиненным овалом лица. Сейчас, когда они лежали ничком, я не мог проверить свои смутные ощущения. Но то, что все они были одной расы и раса эта отличалась чем-то особенным, я знал точно. Может быть, именно поэтому мне так долго пришлось искать в первую ночь ключик к Таш…

Все кирпичики вдруг легко подошли друг к другу сложившись в стройную и четкую конструкцию. И когда я собрал их воедино, у меня едва не оборвалось сердце. Я понял, с кем свела меня судьба. Контакт – вот что сейчас произошло здесь! Контакт с неизвестной до сих пор, могущественной, высокоразвитой цивилизацией. Цивилизацией, освоившей область, ничуть не меньшую, чем земная ойкумена. Четвертой гиперпространственной цивилизацией Галактики.

Контакт!

Событие, затрагивающее судьбы всего человечества.

Здесь, в Пограничье, на маленькой курортной планетке, пересеклись сферы распространения двух гуманоидных популяций. И пересеклись самым неожиданным и трагическим образом. Если бы мне раньше сказали, что встреча с братьями по разуму может оказаться такой горькой, я бы не поверил. Земной патруль накрыл банду Большого Круга. Лишившись при этом половины своего состава.

"Видишь, Юк, кого мы поймали! – мысленно обратился я к Юкире, чей носитель, возможно, висел здесь же, в углу. – Все оказалось не зря! Только лучше б мы с тобой поменялись местами. На этот раз была моя очередь".

– А ты сам кто такой? – заинтересовался мой собеседник, в котором я уже угадал командора. И зашевелился, подтягивая ноги к животу. Похоже, до него тоже начало доходить. Теперь, обуреваемый любопытством, он неосознанно пытался подняться.

Я подоспел как раз вовремя – когда командор встал на четвереньки. От резкого тычка башмаком в ребра он свалился обратно. Бандиты всегда остаются бандитами, к какой бы цивилизации они ни принадлежали. В момент захвата они для тебя не более чем дерьмо.

– Лежать – загремел я, ругая себя за утрату бдительности. Минуту назад меня можно было брать голыми руками. – Ты мне еще не ответил! Где четырехмерки?!

– Четырех… что?

– Четырехмерки!

– Я не знаю этого слова.

– Ходы, – нетерпеливо пояснил я. – Наружу. Через четвертое измерение.

– У нас нет таких ходов.

– Я проверю. Отвечать быстро! Сколько людей на базе?

– Ты не имеешь… Я еще раз дал ему по ребрам.

– Мои полномочия ты проверишь после!

– Всего четырнадцать…

– Ага! – сказал я удовлетворенно. – Я снял как раз восьмерых.

– Ты убил их?! – истерично закричала Таш. Я презрительно скривил губы.

– Не суди по себе, крыса! Это твой спорт. Что ты предложила за меня Чаре? Пост Принцепса?

– Ты все время цепляешь нам всякую дрянь! – возмутилась Таш. До этого она говорила не поднимая головы. Сейчас же она приподнялась на локте, яростно сверкая глазами. – То мы экономику разрушаем, то убиваем кого-то. Пока что на нас напал ты! И ты за это ответишь!

– Отвечу, – согласился я. Полученная информация несколько успокоила меня. Теперь, прежде чем вызвать патруль, я мог позволить себе пару минут публичной полемики, – За все отвечу. И вы ответите. За внедрение в правительство и разрушение экономики Керста. За организацию через Чару военного переворота. За массовую гипнопедию. За развязывание гражданской войны. Единственное, что я прощу тебе, – это покушение на мою жизнь. Я сам виноват, что позволил себя обмануть.

– Я не обманывала тебя! Я сама испугалась, когда поняла, что ты чужой!

– И испугавшись, натравила на меня Чару!

– Я не натравливала на тебя Чару!

– Но ты же была с ним прошлой ночью!

– Ну и что?! Мне нужен был пропуск. Для Кейги. На ГЭС в верховьях Ачейко. Мы вообще не говорили о тебе!

– Я не понимаю, – подал с пола голос командор. – Какое развязывание гражданской войны? Какой переворот?! Мы – историки, журналисты. Мы делаем это… запись. Только в образах. Чтоб можно было смотреть. Это наше экспедиционное задание. Я могу показать. А вот ты что здесь делаешь?!

– Запись?.. – изумился я. – Журналисты? Ну, тогда я оминотов развожу.

– Но мы ведь и вправду журналисты, – включилась вдруг, нервно всхлипнув, молчавшая до того женщина. – Неужели не видно? Я из Окьяда Сайяб. Кейга! Покажи ему наше предписание. Пусть прочтет!

– Журналисты?

Я все не мог поверить.

– И журналисты, и учителя, и ученые. Мы готовим пособие. Учебный материал. Здесь очень интересно. В нашей истории такого не было.

Мир рушился. Я стоял, безвольно свесив руки, беспомощно глядя в раскрывшуюся у ног бездну моей ошибки.

Таш не сдавала меня Чаре и не охмуряла Принцепса. Она снимала кино. Учебный фильм.

– Значит, не вы свели чистильщиков и "волчат"?

– Мы не сводили их…

– И не вы навязывали правительству тупиковые решения?

– Мы не навязывали никаких решений.

– И Чару к власти толкали не вы?

– Я же говорю: не мы.

– И ты готов прямо сейчас вскрыть ваш архив?

– Конечно!

Мой блуждающий взгляд, скользнув по стенам, остановился на Таш.

– А как же гипнообработка?.. – растерянно пробормотал я, уже понимая, что услышу в ответ.

– Какая гипнообработка?! – искренне изумилась Таш. – Ты это о чем?

Почти теряя сознание, я сел на пол.

Хребет Дракона! Я видел, что никто из них не врет. Они действительно прилетели из своего Круга делать фильм. Про то, что происходит в этой необычной стране. Про то, как, стремясь к миру и процветанию, она неуклонно катится в пропасть. Сама по себе.

– Но это ведь невозможно! – обратился я к командору. – Неэкономическое поведение не может быть таким массовым. Даже коллективный психоз никогда не охватывает всех поголовно. Кто-то всегда "против". А здесь все были "за". – Я перехватил внимательный взгляд второго мужчины и повернулся к нему. – Я сам видел это. Я жил среди них. Все бежали, как натертые. Радостно разрушая все вокруг.

– Оказывается, возможно, – сказал командор. Закряхтев, он начал неторопливо вставать, опираясь ладонями о пол. – Люди все могут. Именно поэтому мы здесь.

Я сидел, привалясь к опорной стойке ближайшего пульта, и пусто глядел в слабо светящуюся стену перед собой. Перед глазами медленно проплывали разноцветные пятна, а в ушах гремели трубы и ревел океан.

Могут.

Люди, оказывается, все могут.

Единство, помноженное на энтузиазм.

Именно тогда люди могут все.

Зал качался, как палуба надводного корабля. Кругом с шумом двигались, переговариваясь на странном языке, белые призраки. Слабо попискивал под чьими-то пальцами получающий команду пульт.

Легкие шаги приблизились ко мне, но я даже не вскинул глаз

Услышанное было таким громадным, что никак не могло уместиться у меня внутри.

Сами! Без вмешательства извне…

Кто-то коснулся обтянутого анораком плеча, и тогда я медленно поднял голову. Экраны внешнего обзора были теперь включены, и на них отчетливо вырисовывался снежный склон Чекуртана, далекая линия гор и большая луна, сияющая, словно корона, прямо над головой склонившейся ко мне Таш.

– Вставай, – сказала она, и я увидел протянутую мне руку. – Хватит сидеть. Налить тебе скруша, советник? Похоже, нам есть о чем поговорить…

Content

Игорь Дубов
Распоротый