Роберто Хорхе Пайро

Женитьба Лаучи

Его прозвище «Лáуча»[1] – кличка, а не имя, данное при крещении, – подходило к нему как нельзя лучше.

Росту он был маленького, щуплый, пугливый, прыткий; не лицо, а острая мордочка, над губами щетинились редкие, чахлые усики; блестящие, выпуклые, как бусины, черные глаза, почти без белков, дополняли сходство, еще более разительное из-за покатого узкого лба и выгоревших, мышиного цвета волос.

Кроме того, никто не помнил его настоящего имени. Лаучей звали его еще на родине, во внутренней провинции; кличку Лауча ему давали повсюду, куда только ни забрасывала его лихая судьба. Лаучей назвали его в Буэнос-Айресе, едва лишь он прибыл в город, причем так и не выяснилось, кто первый дал ему это прозвище; Лаучей называли его и стар и млад в течение тридцати одного года – с пятилетнего возраста до самой смерти, настигшей его в тридцать шесть лет…

Он рассказал мне о самом захватывающем приключении в своей жизни, и на этих страницах я попытался воспроизвести рассказ в том виде, в каком его услышал. К несчастью, Лаучи уже с нами нет, и он не сможет Поправить меня, если я в чем-нибудь ошибся, но смею заверить, что я ненамного уклоняюсь от истины.

I

Так вот, сеньор, после того как я несколько лет прошатался по провинциям Тукуман, Сальта, Жужуй и Сантьяго, промышляя то игрой в фортунку, то торговлей вразнос, нанимаясь то пеоном, то школьным учителем, одним словом, зарабатывая на свою собачью жизнь чем бог пошлет, после того как поколесил по городам и деревням, по имениям и сахарным заводам, всегда нищий, всегда оборванный, иной день без куска хлеба и всякий день без сентаво в кармане, я вдруг вообразил, что, пожалуй, лучше мне будет в Буэнос-Айресе, а уж хуже мне нигде не могло быть, потому что в этих провинциях нечего ждать такому человеку, как я, без гроша за душой, не слишком ученому, не слишком сильному… да и не слишком уж большому охотнику до работы… И так мне это втемяшилось, что решил я во что бы то ни стало уехать и начал делать сбережения, откладывая по сентаво, – это я-то, который никогда денег не берег! – пока не набралось у меня достаточно на дорогу… то есть ровно столько, сколько нужно, и ни сентаво больше.

Не стану рассказывать, на какие только ухищрения я не пускался, чтобы собрать эти денежки: можете сами вообразить, ну а если нет, тоже не беда. Главное, что в один прекрасный день устроился я в поезде – ясно, в третьем классе, тогда еще для собак билетов не продавали, – добрался до Центральной Аргентины, побывал в Кордове и из Росарио отправился в Кампану на рейсовом пароходе. Так оно было дешевле… В Кампану тогда прибывали все пароходы, идущие по Паране, а уж оттуда я думал доехать до Буэнос-Айреса поездом.

Высадился я в Кампане со всем своим багажом, а его только и было что грубошерстный домотканый пончо, весь в ярких полосах – я его еще в Тукумане выиграл в кости у одного пеона из Катамарки; ему этот плащ выткала жена бог знает сколько лет тому назад…

Все мои денежки, увы, разлетелись до последнего сентаво, ведь надо было и поесть, и стаканчик выпить в дороге. Вот и очутился я в Кампане с пустым кошельком, так что добраться до Буэнос-Айреса мог, лишь заложив или продав какую-нибудь одежку… А что у меня было, кроме пончо?… Вы, поди, думаете, что все это никакого отношения не имеет к моей женитьбе? Но потерпите малость… Нищета – старуха с норовом, она вертит человеком, как ей только на ум взбредет. Меня она довела до неудачного брака, сами увидите…

II

Так вот, брожу я из лавки в лавку, раздумывая, как бы мне спустить пончо, а на полученные денежки купить билет, и ничего-то у меня не выходит – нет охотников на мой товар.

– Такие пончо здесь не носят, – говорит один.

– Мне их и так девать некуда, – говорит другой.

– Проваливай со своим старьем, – заорал, разозлившись, какой-то галисиец, у которого в лавке только и были что ржавые гвозди, не иначе от Ноева ковчега.

Наконец какой-то лавочник дал мне четыре песо.

Билет третьего класса от Кампаны до Буэнос-Айреса стоил тогда не то полтора, не то два песо, а не пять, Как в нынешние времена. Так что в конце концов я устроился неплохо благодаря славному катамаркскому пончо… Но проклятая судьба, которая преследует меня всю мою жизнь, захотела, чтобы, пока я торговал своим пончо, поезд укатил, не дождавшись меня… Часов, видите ли, у меня не было, а если бы и были, все равно не мог же я уехать без билета и без денег.

Хуже всего, что в те времена ходил только один поезд в день, и пришлось мне заночевать да и закусить на постоялом дворе, где останавливались погонщики, перегонявшие скот к солильне, – там теперь холодильники и бойни. Вся эта история влетела мне в полтора песо, и опять я оказался в затруднении. Не везет, да и только!

Вечером я отойти не мог от стола, за которым погонщики дулись в мус. Руки у меня так и чесались, но они играли крупно, ставка – пять песо, представляете! А я мог поставить только половину, ясное дело… Однако нет худа без добра, остались все мои денежки при мне.

На другой день притащился я на станцию еще за полчаса до отхода поезда… и на этот раз не упустил его. Но… не зря говорил я о своей собачьей судьбе!… Сошел я на каком-то полустанке выпить стаканчик, а когда хватился, поезда уже и след простыл.

Нет-нет, вы не смейтесь: ничего веселого тут нет, тем более что в вагоне ехал со мной хороший пассажир – у него была при себе бутылка можжевеловой настойки высшего качества (не то что нынешняя), и всю дорогу мы то и дело прикладывались к ней… Но это еще полбеды! Дело в том, что на этой проклятой станции Бенавидес не было в ту пору ни одной живой души.

Вернулся я опечаленный в харчевню против вокзала, где сидел раньше. Знаете, такой захудалый кабачок – несколько бутылок с сомнительными напитками, засохший местный сыр, заплесневелый мармелад из айвы, полдюжины колбас да батарея консервных банок.

Завел я беседу с хозяином, и мы сразу стали друзьями. А когда я поднес ему стаканчик – у меня оставалось еще несколько сентаво – и поведал обо всех своих бедах и злоключениях, он сказал, что на фермах по всей округе нужны поденщики для уборки маиса и меня наверняка наймут, если только я не слишком несговорчив и не боюсь весь день торчать на солнце, чтобы заработать песо. Я, по совести сказать, рожден для работы в какой-нибудь конторе. Люблю сидеть в тени сложа руки! Но голод не тетка… В тот же день нанялся я к одному фермеру из округа Кончас, где находится станция Бенавидес, и отправился в Пилар убирать маис.

Что вам сказать! Через два дня, изжарившись на солнце, я совсем отощал и потерял последние силы. Получил я плату за два дня от своего фермера – как истый гринго, он, понятно, обсчитал меня на несколько сентаво – и двинул в Белен, до которого было рукой подать, на поиски более подходящего местечка. Там-то и началось веселье… или, вернее, продолжилось, потому что началось-то оно гораздо раньше…

В Белене я не стал засиживаться. Меньше чем через неделю я уже брел куда глаза глядят, минуя деревни, фермы и поместья и все больше удаляясь от Буэнос-Айреса, как будто никогда за всю свою жизнь туда и не собирался. Будь проклята эта собачья судьба, которая несет человека куда попало, словно ветер соломинку.

III

Однажды утром сижу я в каком-то захолустном кабачке и убиваю время, попивая парагвайское винцо. Разговорились мы с хозяином. Оба мы помирали от скуки: я у него был единственный клиент, и он сидел без дела, навалившись животом на стойку и подперев Руками заспанное лицо. У меня опять-таки не было работы и только несколько сентаво в кармане… А все оттого, что я терпеть не могу, когда мною командуют, и не желаю надрываться, как мул…

– Куда ведет эта дорога? – спросил я, между прочим, у кабатчика, указывая левой рукой в сторону тянувшегося на юг проселка, – в правой я держал стакан.

– В Паго-Чико. Прямехонько до железнодорожной станции Паго… Лиг шесть до нее будет…

Я что-то слышал об этих местах, и вдруг меня разобрала охота отправиться туда просто так, из прихоти: в конце концов, не все ли равно, где работать, а вкус у можжевеловой настойки везде одинаков. Но так как лошади у меня не было и не предвиделось, а топать на своих двоих мне никак не улыбалось, то я и спросил у хозяина, не завернет ли сюда какая-нибудь попутная повозка или арба.

– Нет, друг, не надейся, – отвечал он, – по этим дорогам возили раньше шерсть в Буэнос-Айрес; но вот уж с год, как никто сюда не заглядывает, все теперь ездят поездом.

– Черт побери, дружище, вот досада!

– Ах, да! – воскликнул тут же хозяин. – Совсем забыл, брат! Тебе просто везет – не сегодня-завтра должен проехать здесь парень, который развозит от городского магазина товары по всем харчевням, стоящим на дороге в Паго.

– Ну и что?

– А то, что развозчик тебя захватит, если сумеешь с ним поладить.

– Еще бы не сумею! Непременно дождусь его, ведь мне как раз и хотелось посмотреть Паго-Чико. Большой город, да?

– Порядочный.

– И есть там конторы и лавки?

– Ну конечно!

– Вот и прекрасно!

И остался я там, попивая один стаканчик за другим вместе с хозяином – славным, прижившимся в наших краях галисийцем. Но вот вдали на холме показалось темное пятно и, постепенно увеличиваясь, стало приближаться к нам по зеленому лугу.

– Видишь? – спросил меня хозяин. – Знаешь, что это?

– Знаю, повозка. Теперь дело за тем, чтобы развозчик взял меня…

– Об этом не беспокойся. Он малый добрый, услужливый, и если только ты ему понравишься, он для тебя все сделает…

Хотя денежки у меня были на исходе, я, в надежде на успех, все же купил в дорогу колбасы, сыру, галет, сигар, спичек и… пожалуй, больше ничего… Впрочем, я как будто спросил еще две кварты вина…

Тут подъехал развозчик и после нескольких стаканов и веселой беседы охотно согласился прихватить меня, как это и предполагал хозяин.

Парень молчаливостью не отличался, я тоже никогда не страдал этим грехом; и беседа завязалась сразу же, как только мы отъехали от кабачка, тем более что нам было чем поддержать ее.

Ехал он налегке, кони были хорошие, а темнело поздно, так что мы рассчитывали в тот же день попасть в Паго-Чико.

Я рассказал ему о своей жизни; он мне – о своей, с того самого времени, как приехал из Испании: всегда за прилавком, даже в праздники, и вот теперь его назначили развозчиком, и мотается он как неприкаянный по дорогам, трясется на своей повозке по два, по три дня без отдыха. Когда он узнал, что я ищу работы, он сказал:

– Если будешь работать не за страх, а за совесть, я знаю, что тебе подойдет. Ссажу-ка я тебя за одну лигу от Паго-Чико, в харчевне доньи Каролины, там ты свое не упустишь.

– Отлично, дружище! Я ведь мастер на все руки, особенно когда в кармане пусто, как сейчас…

– Видишь ли, донья Каролина ищет себе подходящего помощника… Но она тонкая штучка, и, может статься, уйдешь ты от нее не солоно хлебавши… Но и это не беда. Так или иначе, работу ты найдешь; оттуда Рукой подать до имения Торрес, а там всегда пеоны нужны.

Мы позавтракали, не останавливая неторопливо трусивших лошадей. Потом я вздремнул, но вскоре проснулся от толчков на ухабах; мы снова принялись болтать, курить и потягивать винцо. Наконец к вечеру мы добрались до места и вылезли из повозки.

IV

Дом был довольно большой, в лавке шла торговля всякой снедью, одеждой и другими товарами. Тут же находилось нечто вроде бара, отделенного от лавки внушительной железной решеткой. Перед стойкой не видно было ни столиков, ни скамей, ни даже стульев, так что ни местным жителям, ни приезжим негде было засиживаться, и, пропустив свой утренний или вечерний стаканчик, они отправлялись дальше.

Зашли мы в помещение и по ту сторону решетки увидели женщину лет тридцати, – после я узнал, что ей было тридцать четыре, – довольно красивую, высокую, белолицую, с черными волосами и темными глазами. Когда она ответила на наше приветствие, я сразу же понял, что она итальянка.

– Донья Каролина, – заявил развозчик, – тут со мной один парень из чужих мест, которому не повезло в жизни; он ищет работу, вот я и сказал ему, что здесь может что-нибудь подвернуться. Как вы думаете?

– Конечно, – подтвердила женщина, внимательно ко мне приглядываясь, – пусть останется. Сегодня или завтра должен приехать кто-нибудь из имения Торрес… Наверняка его наймут…

– А вы как, донья Каролина? Почему бы вам не взять его к себе в помощники? Парень он проворный, вам как раз подойдет.

– Ах, мне! – сказала итальянка, вздохнув. – Мне уж не нужно. Я передумала.

– Не беда, – вмешался я, – все равно я тут останусь, подожду, пока приедут из Торрес. А пока что дайте-ка нам два стакана вина, да получше, а то я помираю от жажды, да и приятель мой не откажется.

Мы выпили вина, – оно оказалось неплохим, – и развозчик простился с нами, ему нужно было торопитьЯ остался ждать и, чтобы убить время, принялся осматривать дом. Лавка была точно такой, как ей и полагалось: множество бутылок, консервные банки на полках, висящие под потолком колбасы и окорока, сыр и айвовый мармелад на витрине прилавка и тут же длинные карамельки, черствый хлеб и галеты.

Было здесь немало и скобяного товара: уздечки, тесаки, ножи, ножницы для стрижки овец, топоры, тазы, кастрюли и целая гора чугунков, а по другую сторону решетки красовались, как в заправском магазине, клубки шпагата, ситец, перкаль, пончо, рубахи, косынки, штаны, индейские плащи, нитки, стеклярус, красные и голубые платки и еще всякая всячина.

Гальпон[2] походил на просторный, крытый железом сарай. Комнатка в глубине, очевидно, служила спальней донье Каролине. Примерно в десяти варах, в углу патио, обнесенного забором, стоял гальпон поменьше, внутри которого не было решительно ничего, кроме сделанного из железного обода очага, полного холодной золы; не было там ни кроватей, ни скамей, хотя именно в этой хибарке и находился «удобный ночлег» для проезжих. Какому-нибудь сельскому жителю, привыкшему спать, положив седло под голову, это, может, и годилось, но я без постели не мог обойтись, и подумал я, что туго мне придется, если эти люди из Торрес задержатся.

Меня очень удивило, что, кроме доньи Каролины, ни в гальпонах, ни во дворе никого не было видно, По огороженному проволокой выгону бродили пять-шесть овечек да облезлый соловый жеребец, с виду очень старый и смирный, на котором, верно, ездила донья Каролина.

Во дворе висела баранья туша, сплошь облепленная мухами, – остальные, менее удачливые, тучей роились вокруг. Но напрасно я озирался по сторонам: нигде никого.

«Как только живет бедная женщина в таком одиночестве? – думал я. – Собаки ее не защитят: любой бродяга прикончит их, а потом и ее, и оберет все до победней нитки… Она, видно, неробкого десятка!… Разве вот проезжий остановится здесь переночевать по дороге в город…»

Меня начала интересовать эта итальянка. Вернувшись в дом, я спросил у нее:

– Простите, мисия Каролина, вы живете одна во всем доме?

– Да, – ответила она, – если не считать старика, который сейчас пасет свиней там у ручья. Он-то и помогает мне немного.

– Черт побери, сеньора! И вы не боитесь жить совершенно одна, так далеко от города? Ведь старик едва ли может вас защитить.

– Да, верно, бедняга очень стар!… И хотя у меня есть ружье и я умею стрелять, порой бывает страшновато… Вот почему я и думала поселить у себя кого-нибудь, кто помогал бы мне в торговле… но что поделаешь!

После этих слов она посмотрела на меня очень серьезно, очень внимательно и умолкла.

– Почему же вы этого не сделали? – спросил я.

– Э! Почему, почему!… Охотников много, да мне никто не подходит… Больше пятнадцати песо в месяц я платить не могу… А на это, хоть я даю еще ночлег и харчи, соглашаются только такие, что уже никуда не годятся.

Тогда я спросил не то всерьез, не то в шутку:

– Ну, а я как, тоже никуда не гожусь?

– О, вы нет! – сказала она, глядя мне прямо в глаза.

– А если так, то вам ведь говорил мой друг развозчик?…

– Да, но сказать все можно, а потом…

– Так знайте, сеньора, что касается меня, я готов служить вам не то что за такую плату, но и за гораздо меньшую… Я устал бродить по свету… Беда в том, что у меня нет рекомендаций… В Паго я никого не знаю, кроме развозчика.

Донья Каролина снова пристально взглянула на меня, будто хотела прочесть мои мысли. Я, конечно, не красавец, но есть во мне что-то… что-то привлекательное, особенно для женщин. Смеетесь? О!… Если бы я только рассказал вам… Во всяком случае, донье Каролине я показался достаточно симпатичным, потому что она тут же сказала:

– Если дело только за рекомендациями, не беспокойтесь, вы не похожи на дурного человека, скорей наоборот! Но какая корысть вам в этом месте, если даже пеоном на плантации вы заработаете не меньше двух-трех песо в день?

Я объяснил ей, что житель я городской, а не деревенский и что не очень-то мне по вкусу работать на ветру и на солнце, как приходилось работать, спасаясь от голодной смерти, с тех пор как я пустился на поиски счастья, потеряв все, что имел раньше. Рассказал, будто в Буэнос-Айресе коварный друг интригами выжил меня с выгодной должности, а сам занял мое место, и что потом искал я своей доли, кочуя по внутренним провинциям, но неудачи преследовали меня, и теперь вот приходится возвращаться на родину, чуть не протягивая руку за подаянием. Одним словом, наговорил ей с три короба, а она слушала с большим интересом и сочувствием, разок даже как будто прослезилась…

В это время забежали двое возчиков выпить по стакану вина, и я вышел во двор.

Возчики торопились и тут же поехали дальше. Донья Каролина кликнула меня.

– Ну что ж, – сказала она, – если хотите, попробуйте, поживите здесь несколько дней.

– Да что тут пробовать! Если останусь здесь, так уж на всю жизнь! – произнес я с восторгом.

– Как знать!… Одним словом, плачу я вам теперь пятнадцать песо, а потом… если дела пойдут хорошо… в общем, там видно будет… Я дам вам кое-какую одежду, еда у вас всегда будет, а спать можете в гальпоне, возьмите себе несколько подстилок и пончо, чтобы укрыться.

Я так и заплясал от радости.

V

Уже вечерело, когда я снова вышел во двор и увидел там старика свинопаса, который вернулся домой с заходом солнца. Сидя у порога гальпона на бычьем черепе, он посасывал сигару, а в открытую дверь виден был жарко пылавший в очаге огонь и густые клубы дыма, скрывавшие от глаз даже стены.

– Отдыхаем, земляк? – спросил я, чтобы завязать разговор.

– Так и есть, приятель, – охотно отозвался старик, – покуриваю, пока вода закипит да мясо поджарится. Не желаете ли зайти, выпить зелененького мате[3]?

– С удовольствием, дружище дон…

– …Сиприано, к вашим услугам, – откликнулся старик. Он держал в руке окурок сигары и то и дело поглядывал на него, словно сокрушаясь, что сигаре скоро придет конец.

Мы вошли в гальпон. В очаге ярко пылали сырые дрова, рассыпая искры и источая густой, едкий до слез дым; у самого огня кипел огромный, черный от копоти чайник, рядом стояла внушительная деревянная коробка с листьями мате. На огне жарился кусок мяса, очевидно, отрезанный от висевшей во дворе туши, тут же стоял кувшин с соленой водой. Сарик любил жить в свое удовольствие. Он втащил в помещение бычий череп, я уселся на другом черепе, и мы принялись попивать мате и вести неторопливую беседу,

– Откуда же вы прибыли, дружище? – спросил дон Сиприано, поднося мне чашечку горького мате. – Ведь вы не местный, не правда ли?

– Нет, я не местный, но скоро стану им, – ответил я.

– А, вот это хорошо. А где думаете работать, если не секрет?

– Думаю, здесь. Буду помогать хозяйке.

– Вот и отлично! А то некому бедняжке помочь с тех пор, как скончался ее муженек… вот уже чуть не год прошел… Женщина не должна оставаться одна, раз уж походила в парной упряжке… Как бы ловка она ни была, а с мужской работой ей не управиться.

Я не сразу понял, что хотел сказать старик, но намек был достаточно ясен. Протерев слезившиеся от дыма глаза, я ответил, посмеиваясь:

– Одна!… Не так-то уж она одинока, если вы с ней.

– Сдается, дружище, дым вам глаза выел и вы не идите, что сделали со мной годы… А если бы мы топили овечьим пометом и курили дорогой табак, вы бы сразу увидели, что я уже стар и вам не помеха.

Я рассмеялся. А старик, помолчав немного, снова завел разговор о хозяйке.

– С тех самых пор, как похоронили ее муженька, царствие ему небесное, донья Каролина ни на кого не смотрит, – к ней и не подступиться! Молодой женщине, – а она ведь еще молодая, – ясное дело, чего-то не хватает! И хоть она и работящая, и встает ни свет ни заря, а вести торговлю ей одной не под силу, бедняжке…

Он отхлебнул мате и продолжал:

– И добрая она, хозяйка… Бывало, еще при покойном муженьке тут такое шло веселье и угощение… А сейчас она подбирает всех бездомных щенков и возится с ними, как с детьми… Я тут ни в чем не нуждаюсь, а ведь я хилый старик, который и глотка воды-то не стоит… И она всем делает добра много, в округе нет ни одной хижины, где бы ее не любили и не благословляли.

– Да это клад, а не хозяйка, я бы здесь, кажется, на всю жизнь остался.

Старик поглядел на меня с усмешкой, зажег сальную свечу и продолжал:

– Знаете, что вам нужно сделать? Поведите с ней приятный разговор, окажите ей внимание… Вы, сдается мне, парень неглупый и годитесь на большее, чем гнуть спину на работе, а ей, бедняжке, нужна компания… Послушайте старика, который много повидал на своем веку, делайте, как он советует, и все у вас пойдет хорошо… А теперь давайте-ка повернем вертел да польем мясо рассолом, пусть дожаривается потихоньку… Вот увидите, жаркое будет на славу! Для этой работы я еще гожусь.

Я достал нож и огляделся, где бы поточить его, размышляя о словах дона Сиприано, которые задели меня за живое. Неужели придет конец моим злоключениям и я заживу спокойно, честной жизнью: хорошая жена, всегда лишний песо в кармане, нетрудная, приятная работа, стаканчик вина, когда вздумается, вкусная еда, мягкая постель…

– Сколько их приходило наниматься, а она еще никого не выбрала, – продолжал дядюшка Сиприано. – И раз уж она захотела вас испытать, значит, дело наполовину сделано. Действуй смелей, парень!

Я только собрался ответить, как услышал, что донья Каролина зовет меня.

– Эй, молодой человек, эй! Подите-ка сюда.

Она еще не знала моего имени.

Я вышел из гальпона и направился к лавке.

– Нет-нет, – крикнула донья Каролина, – идите через патио, мы с вами поужинаем здесь, у меня в комнате, за столом.

На столе красовались чистая скатерть, два прибора, горка тарелок, хлеб с салом, свежий сыр, открытая банка сардин и блюдо с орехами и изюмом.

– Чем богаты, тем и рады, – сказала она, – вы уж извините, разносолов у нас тут нет.

– Что вы, сеньора! – возразил я. – Видели бы вы, какие лепешки я ел все это время или поджаренный маис, которым кормят в северных провинциях, вы бы так не говорили. А сколько дней я довольствовался, бывало, одной галетой и глотком агуардьенте[4], a случалось и без галеты…

– Бедняжка! – вздохнула донья Каролина; она загрустила, и на глазах у нее выступили слезы, совсем как у меня в дымном сарае. – Но теперь у вас будет все, что нужно. Слава богу, еды нам хватает…

В этот вечер, по крайней мере, на столе всего было более чем достаточно. Поели мы знатно: суп с вермишелью, сардины, мясной салат, жаркое, сыр, изюм, орехи и еще всякая всячина, так что под конец я уж отказался от еды и занялся второй бутылкой того вина, которое мы попробовали с развозчиком…

А какие беседы вели мы за ужином, с каким удовольствием улегся я в своем сарае, как сладко спал эту ночь на ворохе подстилок и чисто вымытых овечьих шкур… И даже на простынях!

VI

Поднялся я с рассветом и, вооружившись метлой, принялся подметать пол в лавке и в сенях, пока мисия Каролина спала, запершись в своей комнате.

Вдруг она появилась передо мной, выхватила у меня из рук метлу, словно рассердясь на что-то, и сказала:

– Эта работа не для вас! Идите-ка лучше в лавку, приведите в порядок бутылки, а потом… Писать вы умеете?

– Как же, сеньора! И почерк у меня, я сказал бы, недурной.

– Вот и хорошо! Раз так, перебелите мне приходо-расходную книгу.

– Слушаюсь, сеньора, сделаю все, что прикажете. Но мне и подмести нетрудно; да я, если вам угодно, все три дела успею сделать, утро ведь длинное.

– Нет-нет! Идите в магазин, а я скоро приду и помогу вам.

Ну как? Что вы на это скажете? Сдается, первый Удар был нанесен неплохо, а?

Пошел я в лавку, закусил там получше и побольше, чем обычно, и принялся разбирать и расставлять бутылки. По большей части это были поддельные ликеры из Паго-Чико и другое мерзкое пойло. Тут пришла мне в голову мысль, которая принесла впоследствии немало пользы. Покончив с бутылками, я нашел новую книгу и принялся переписывать в нее счета из засаленной и захватанной грязными руками старой книги, сплошь исписанной неразборчивыми каракулями и покрытой кляксами и помарками. Почерк у меня всем на диво, и я уже подходил к концу, когда появилась мисия Каролина. Увидев мою работу, она обомлела от восторга, а может, и от страху, как бы я не вздумал уйти. Чтобы еще больше поразить ее, я тут же сказал:

– Знаете, сеньора, что мне пришло на ум? Я, видите ли, умею сам фабриковать отменный коньяк, делать две четверти вина из одной, подделывать можжевеловую, полынную и анисовую настойки да еще смешивать высший сорт мате с низшим, так что комар носа не подточит, – вот мы и могли бы всем этим здесь заняться. И заработаете вы гораздо больше, чем сейчас, когда вам приходится дарить денежки этому мошеннику, ликерщику из Паго-Чико.

Мисия Каролина широко раскрыла глаза, усмехнулась, но согласилась не сразу.

– Это, наверно, очень трудно! И столько всего нужно…

– Не бойтесь, сеньора; я обойдусь немногим!

– Все равно сейчас еще рано, а там посмотрим. Время у нас есть!

Но я уже завоевал ее благосклонность, и она слегка оперлась о мое плечо, чтобы еще раз взглянуть на великолепно переписанную книгу.

Дела мои шли так хорошо, что завтрак оказался еще лучше, чем давешний ужин, – кроме обычной похлебки, была курица с рисом, лепешки, маисовая каша с молоком и варенье из айвы. Хозяйка не поскупилась.

Итак, началась у меня веселая, сытая жизнь: выпивки, застольные беседы с посетителями, карты, кости, пение под гитару и поездки на целый день в Паго верхом на соловой кляче.

– Развлекайтесь, развлекайтесь, – говорила мисия Каролина. – Молодым все в охотку, лишь бы работа шла хорошо.

По правде сказать, говорила она не совсем так. Как известно вам, она была итальянка и потому произносила: в окотку, корошо… Но какое это имело значение? Важно то, что я развлекался и веселился, не зная забот. Так не все ли равно, как она говорит? Я умею хитрить, когда захочу, – о, думаете нет? – но предпочитаю действовать прямо…

Ну так вот: увидев, что дела идут хорошо, начал я обхаживать свою итальянку. Довольно долго я этим занимался, но никак не мог выбрать момент для объяснения, да к тому же побаивался, как бы она не сбросила меня с седла… Но однажды вечером я подумал: «Друг мой Лауча (я и сам привык называть себя Лауча), друг мой Лауча, рано или поздно, а надо начинать», – так я и сделал.

Когда мы кончили ужинать, я, улучив момент, сказал ей:

– Значит, с тех самых пор, как вы овдовели, мисия Каролина, вы живете одна-одинешенька?

Я произнес это дрожащим от волнения голосом, поглядывая на нее как бы украдкой.

– Да, вот уже больше года! – со вздохом ответила она.

Я не упустил случая:

– Вот жалость, такая молодая, – и добавил почти шепотом: – и такая красивая.

Донья Каролина и вправду была недурна собой: высокая, дородная, как раз в моем вкусе, – возможно, потому, что сам я такой низкорослый и щуплый.

– Что поделаешь! Такова жизнь! – снова вздохнула она, сделав вид, что не расслышала последних слов. – Одна-одинешенька я и умру, кому я нужна такая старая и безобразная?…

Итальянка как бы возразила на мой комплимент, но вместе с тем весьма ловко открыла путь к достижению моей цели… да и своей тоже.

– Сеньора! – воскликнул я с жаром. – Вам живется лучше, чем мне, а не то – простите меня за дерзость – я бы сил не пожалел, чтобы сделать вас счастливой и заставить позабыть о покойном муженьке… Знайте, что вы мне понравились с первого взгляда, а теперь я люблю вас всей душой.

Донья Каролина склонилась над тарелкой, но есть не стала и неуверенно, словно опасаясь, что я приму ее слова всерьез, произнесла:

– Не будем больше говорить об этом.

Я замолчал. Незачем было лезть из кожи вон, да к тому же мне выгоднее было притвориться несмышленым. В конце концов она заговорила первая:

– Расскажите мне что-нибудь о себе, о своей жизни. Вы знаете, мне очень нравится вас слушать.

– Жизнь моя до сих пор была так горька, мисия Каролина!… Одни беды и злоключения… Я много страдал и не хотел бы докучать вам своими воспоминаниями…

– Ну не надо, – чуть опечалясь, согласилась донья Каролина. – Я не хочу, чтобы вы снова загрустили. Но теперь-то кончатся ваши несчастья, – добавила она, сразу оживившись, – ведь не всю жизнь вы останетесь у меня в услужении… Вы человек работящий, хотя и любите поразвлечься… Я сделаю вас своим компаньоном; а в этой лавчонке можно неплохо заработать. Сами видели: каждый вечер в кассе набирается тридцать, а то и тридцать пять песо, да сколько еще я отпускаю в кредит. А если к тому же вы сами будете составлять напитки – главная прибыль ведь идет от них, – мы будем зарабатывать гораздо больше.

– Разумеется, сеньора! – поддакнул я с невинным видом.

– Скажите мне, что для этого требуется, я дам вам денег, и вы сами поедете в Чивилкой или даже в Буэнос-Айрес, если надо, и все привезете…

– Ах, сеньора Каролина, меня даже слеза прошибла от вашей доброты. Поверьте, я не какой-нибудь неблагодарный.

И я притворился, будто отираю слезы небесно-голубым шелковым платком, который получил от нее в подарок еще в первые дни и хранил всегда чистым и выглаженным. Затем я продолжал:

– Ладно, сеньора! Завтра же утром отправлюсь в путь, если вам угодно, а двухсот песо за глаза хватит и на поездку, и на все необходимые смеси и составы. Через год вам не придется покупать у этого мошенника ничего, кроме соды и пива.

– Очень хорошо! Завтра и отправляйтесь.

Увидев, как у нее заблестели глаза, я хотел было пододвинуться поближе, но тут же засомневался: кто ее знает, вдруг встанет на дыбы…

Я, конечно, не очень смышлен… Но все-таки не настолько!

VII

В тот же вечер я привел в порядок и наладил все необходимое для будущего производства и был очень любезен со своей итальянкой, что, как я заметил, отнюдь не доставило ей неудовольствия. Ах, да! Совсем забыл! Она мне еще сказала:

– У вас нет никакого капитала, а в это заведение вложен капиталец в несколько тысяч песо. Будем считать, что половина принадлежит вам, чтобы не было у нас в дальнейшем никаких недоразумений.

Я ушел предовольный к себе в гальпон и улегся в постель; но хоть и была она очень мягкой, почти всю ночь я провел без сна, не смыкая глаз и ворочаясь с боку на бок.

Едва лишь рассвело, я вскочил как встрепанный и живо приготовился к отъезду; затем выпил чашечку-другую черного мате вместе со старым Сиприано; он ночевал тут же, в сарае, на сваленном в углу тряпье. С ним мы уже стали совсем друзьями. Когда я, не помня себя от радости, рассказал ему о предложении хозяйки стать ее компаньоном и о своей поездке, он ответил очень серьезно:

– Смотри, земляк, веди себя в городе осторожно. Не то твое жаркое сгорит, не успев изжариться. Ты хитер, но женщины еще хитрее. Будь осмотрителен и никогда не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

Я притворился, будто не понимаю, рассмеялся и подлил ему мате, который мы заваривали по очереди. Выпив последнюю чашку, я собрался ехать.

– До скорой встречи, дружище дон Сиприано.

– Счастливого пути, парень. Смотри не задерживайся. А то неповоротливому волу… сам знаешь…

Я распрощался с итальянкой, которая со слезами на глазах три или четыре раза пожала мне руку, сел на уже оседланную соловую клячу и доехал черепашьим шагом до харчевни, рядом со станцией Паго-Чико. Там я устроил своего почтенного одра, а сам присел выпить стаканчик-другой, благо еще оставалось время до поезда…

В Буэнос-Айресе я купил этикетки с названиями и марками самых разнообразных напитков, пробки, сургуч, металлические крышечки, разные эссенции и несколько бутылей самого крепкого агуардьенте – все, что требуется при производстве ликеров. Не забыл я также анилиновой краски для придания нужного цвета и всяких трав и снадобий. Кроме того, на всякий случай я приобрел «Справочник по производству ликеров» и, памятуя о добрых советах дядюшки Сиприано, без промедления вернулся в Паго-Чико и тут же направился в «Польвадеру», как называлось известное вам торговое заведение.

Не стану рассказывать, как приняла меня донья Каролина, но смею вас заверить, что неплохо… Нет! Что касается этого, нет! До этого еще дело не дошло…

Итак, на следующий же день принялся я составлять свои зелья, и вскоре у меня были готовы анисовая, можжевеловая и вишневая настойки, коньяк и даже вермут. Затем я разбавил все имеющееся в запасе вино (оставив лишь несколько бутылей для собственного употребления), подлил туда побольше агуардьенте, добавил немного анилиновой краски и из каждой четверти сделал две, как и обещал своей итальяночке. И еще помню, что, воодушевленный успехом, я изобрел даже новые ликеры или, вернее сказать, новые цвета; так получился у меня голубой персик, можжевельник желтый; как золото, апельсиновый битер зеленого и красного цвета и еще необычайно сладкий ванильный ликер нежно-фиолетового оттенка, которым погонщики любили угощать своих невест, ценя его за крепость, а особенно за красивый цвет.

Результаты были великолепные, посетителям изготовленные мною напитки нравились больше, чем настоящие, возможно, оттого, что они были крепче. И, спрашивая их, они всегда говорили:

– Эй, парень! Стаканчик того, что пьет хозяин!

Каролина была на седьмом небе. Однажды она мне сказала:

– Вы, не хвастая (она произносила: квастая), говорили, что у вас золотые руки, ведь мы заработали кучу денег. И… скажу откровенно… Мне нужен был именно такой корошиймолодой человек, как вы… Теперь, когда я вас узнала получше… я могу обещать… что мы будем счастливы во всех отношениях…

Все последнее время я с ней о серьезных делах не говорил, только смотрел на нее глазами недорезанного барана и всячески льстил ей, а сам думал про себя: «Теперь-то уж ты сдашься! Теперь ты сдашься, клянусь жизнью!» – уверенный, что ей от меня не уйти. Все же, прикидываясь простачком, я спросил, чтобы подразнить ее:

– А что вы хотите этим сказать, сеньора: «счастливы во всех отношениях»?

Итальянка смутилась и, зардевшись, ответила:

– Сегодня вечером, когда запрем лавку, мы обо всем поговорим… Тогда я вам объясню…

Я готов был скакать на одной ножке от радости.

И в самом деле… Когда мы поужинали, я запер дверь магазина – она запиралась снаружи – и вошел в дом со двора. Каролина ждала меня.

– Так что же вы хотели сказать… – начал я осторожно, чтобы не спугнуть ее.

Но в этих тонкостях уже не было нужды.

– Ладно, потолкуем, – сказала она с деловым видом. – Прежде всего говорите начистоту… Вы на мне женитесь?

Я хотел ответить, но Каролина прервала меня.

– Я уже стара и нехороша собой, – продолжала она, пуская в ход кокетство, которое сейчас мне только смешно, – но я очень люблю вас, и, как я вам сегодня сказала, мы можем быть счастливы во всех отношениях… Дело только за тем, чтобы обвенчаться, а если нет – ни-ни!

Я никогда и не помышлял об этом, но, увидев, что итальянку на мякине не проведешь, сделал радостное лицо.

– О, мисия Каролина! Ни о чем другом я и не думал. Жениться на вас! Да это счастье! – воскликнул я.

Она так и просияла от удовольствия, потом прослезилась и горячо пожала мне руку.

– Ну и отлично, – сказала она. – А теперь я дам вам денег, и, если вам это удобно, отправляйтесь завтра же в Паго-Чико и купите все, что нужно для свадьбы, чтобы мы могли обвенчаться как можно скорее после оглашения…

И, словно желая еще больше привлечь меня, она сообщила, что лавка – это только часть ее состояния, а есть у нее еще поблизости небольшая усадебка, которую она сдает в аренду каким-то баскам, и денежки в Итальянском банке, в Буэнос-Айресе, и еще кое-что, о чем я узнаю в свое время.

– Да если бы вам негде было голову приклонить, мисия Каролина, – ответил я, весьма довольный этим сообщением, – я бы все равно женился на вас хоть сию минуту! Завтра же еду в Паго, делаю покупки, договариваюсь со священником, нахожу свидетелей и заказываю себе приличный костюм, не могу же я венчаться в отрепьях.

И, обхватив ее талию, словно собираясь пуститься в пляс, я воскликнул:

– Увидишь, малютка, как мы будем счастливы!…

Но хотя это дело мне весьма улыбалось, мне все же было несколько стыдно перед родней, до которой обязательно дойдет слух о моей женитьбе, ведь, в конце концов, я не без роду и племени, хотя и беден, как церковная мышь… И тут мне в голову пришла блестящая мысль.

– Послушай, душенька, – сказал я ей без обиняков, – ты все-таки вдова, а я чуть помоложе тебя, и за душой у меня, кроме того, что ты мне даешь, нет и ломаного гроша, так не лучше ли не дразнить гусей: ты ведь знаешь, какие все завистники и сплетники, особенно в Паго-Чико. Давай-ка обвенчаемся, но без всяких праздников и веселья, для веселья нас двоих хватит…

– А как же? – спросила она, немного встревожившись.

– Послушай! Договоримся со священником Папаньей, чтобы обойтись без оглашения. Он придет к нам сюда, обвенчает нас, кто-нибудь из соседей или дядюшка Сиприано с какой-нибудь твоей подружкой будут свидетелями, а потом, когда все уже станет известно и привычно, мы, если уж придет нам такая блажь, можем сыграть свадьбу, и никто над нами не будет смеяться, да и сплетен никаких не услышим…

– Делай как хочешь! – сказала наконец итальянка, развеселившись вдруг, как спущенная с привязи собачонка. – Раз нас будет венчать священник и благословит нас при свидетелях, все остальное не важно. Делай как хочешь!

VIII

Ну так вот, сеньор! Воспользуюсь случаем и расскажу вам про священника, это и впрямь забавно. Уж на что я видал виды, а и то рот раскрыл от удивления.

Священник этот был неаполитанец, скрытный и себе на уме. Жил он в Паго недавно, но, по слухам, уже успел разбогатеть и собирался вскоре вернуться на родину. Разбогатеть! Скажите на милость, как может разбогатеть священник в захолустном городишке, хотя бы его осыпали подаяниями и заваливали свечами для святых угодников, а сам он поступал бы, как ризничий в церкви Эстрельской богоматери: «Половина мне, половина ей»? Я даже не верил, да и многие не верили, что отец Папанья настоящий священник; просто был сн отъявленный негодяй, мошенник монах, каких даже я не встречал, гуляя по белу свету; а я-то повидал их всяких – и хороших, и обыкновенных, и совсем негодных… Но такого, как этот, нигде не попадалось!…

Был отец Папанья маленького росточку, пузатый, носатый, волосы с проседью, а руки мохнатые и когтистые, словно лапы у ястреба, только потолще, ясное дело! Сутана вся в пятнах, щетина не брита по многу дней – вот грязный был неряха! Не знаю, замечали ли вы, что есть люди, которые будто никогда не бреются; Кто их знает, как у них получается, что борода никогда не отрастает?…

А крестить или венчать он ездил по деревням на буланом жеребце, таком же грязном и обросшем, как он сам. В городе его видели редко, он ходил только в церковь служить обедни или заутрени, или как их там еще. Лавочники из Паго говорили, будто он ни на что гроша медного не тратил, да еще продавал кур и цыплят, которых таскали ему богомольные ханжи. Вечно он плакался на свою нищету, а сам чуть не лопался от жира. И чего только о нем не рассказывали!… Не раз жаловались на него архиепископу, не помню уж по какой причине, но архиепископ и бровью не повел, а священник Папанья по-прежнему хозяйничал в своем приходе и продолжал венчать, крестить, служить обедни и проповедовать. Слышали бы вы его проповеди! Со смеху можно было подохнуть… Плел какую-то несусветную чушь, да еще наполовину на неаполитанском наречии, потому что он и по-итальянски толком не говорил. Когда я пришел потолковать с ним, он сидел в ризнице за грязным столом, скрестив руки на животе, выпиравшем как огромный круглый сыр.

– Что скажете? – спросил он.

– Я пришел, сеньор священник… пришел… потому что хочу жениться…

– Отлично! Отлично! Плата десять национальных песо… Все так женятся… За объявление, за оглашение плата вперед… А невеста здешняя?… Э!… всего десять песо, сущие пустяки!

– Постойте, постойте, сеньор священник!… А если я хочу – как бы это сказать? – обойтись без оглашения…

– Тогда тридцать!

– И чтобы вы обвенчали нас в доме невесты…

– Тогда шестьдесят… меньше не возьму.

– О, об этом не беспокойтесь, сеньор священник, получите вы шестьдесят песо… А когда вы сможете нас обвенчать?

– Когда угодно… А кто пострадавшая?

– Кто… как вы сказали?

– Невеста!…

– Ах, вот что! Донья Каролина, вдова, знаете? Из харчевни «Польвадера».

– Ну что ж, ну что ж…

И священник замолчал, как бы задумавшись. Потом встал, посмеиваясь, подошел ко мне и, ухватив меня за лацкан куртки, сказал шепотом, словно боясь, что его услышат, хотя в ризнице никого не было. Ах, да, наверно, никто из вас по-неаполитански не понимает, так что я буду его слова передавать по-испански.

– А вы хотите венчаться по-настоящему?… С записью в церковной книге?

Сначала я ничего не понял и смотрел на него, вытаращив глаза.

– А почему вы так говорите? – спросил я наконец.

– Почему? – ответил этот плут бесстыжий. – Потому что есть такие молодцы, которые хотят обвенчаться, но так, чтобы не было об этом записи в книге… Тогда я пишу свидетельство на отдельном листке и даю им на сохранение. И тогда… но вы никому не расскажете, а?

– Да что вы, отец мой!

– По правде?

– Вот вам крест святой!

– И тогда, если женщина окажется хорошей женой, они свидетельство берегут; а если плохой – могут порвать его и уйти куда глаза глядят, а женщина ничего и сделать не может, каково?… У меня есть разрешение на такие браки, но о нем никто знать не должен, потому что это церковная тайна… Только это встанет подороже, чем простое венчание…

Как же, было у него разрешение, у этого мошенника! Все это он выдумал, чтобы «сделать дело в Америке» и набить поскорее карман, хотя бы сам потом угодил прямехонько в ад; так его разбирало желание вернуться на родину и уплетать там свою поленту и макароны.

Однако, по правде сказать, через минуту я подумал: а ведь неплохо бы обвенчаться таким манером, хотя никогда, а тем более в ту пору, я и не помышлял о том, чтобы обмануть мою добрую, ласковую италь-яночку… В конце концов я был не так уж виноват – это дьявол священник искусил меня. А так как деньги жалеть не приходилось, ведь у Каролины их было достаточно, то я, рассудив, что это будет очень полезная предосторожность, сказал священнику:

– А в этом случае какова плата, отец Папанья?

– Триста песо.

– А нельзя ли немного дешевле, – спросил я, потому что поторговаться всегда можно.

– Ни на сентаво!… И еще вы должны будете поклясться перед господом богом и пресвятой девой, что никому ничего не расскажете, пока я буду еще здесь в «этой Америке»!…

– Воля ваша, отец мой, не могу я дать столько! И ни платить, ни клясться не буду! – добавил я, чтобы заставить его уступить.

Он слегка струхнул и принялся меня уговаривать, похлопывая по плечу. Но никто из нас не хотел сдаваться, и долго еще шла у нас торговля. Подумайте только, о чем мы торговались! И сейчас еще, как вспомню, так перекрещусь… Наконец, когда мы дошли до полутораста песо, я сказал:

– Ладно, заплачу и поклянусь, – и хлопнул его по животу; я уж совсем потерял к нему уважение. И было от чего!

Тут я вытащил пачку, которую дала мне Каролина, и начал считать. Видели бы вы глаза этого монаха! Он словно проглотить хотел все деньги!

Когда я протянул ему сто пятьдесят песо, он вцепился в них своими ястребиными, черными от грязи когтями, пересчитал и проверил еще раз. Приподняв сутану, он стал засовывать деньги поглубже в карман панталон, словно боясь, что они убегут от него.

А как он в них вцепился! Сжимает их, а сам весь трясется, словно в припадке. Никогда я ничего подобного не видел… Успокоившись немного, он сказал:

– Ладно, теперь пойдем, надо вам принести клятву.

Он повел меня в церковь через дверь ризницы, велел стать на колени перед главным алтарем и с важным видом произнес:

– Клянетесь ли вы господом богом, святым причастием и пресвятой девой никому ничего не рассказывать о том, как я вас обвенчал, пока я буду жить в Паго-Чико и в Америке?

– Клянусь, – громко ответил я.

– Положите руку на Евангелие и на крест и клянитесь еще раз!… И если вы нарушите клятву, черти будут преследовать вас на земле и поджаривать на медленном огне на том свете!…

Я положил руку, как он велел, и поклялся еще раз.

– Ладно! Теперь встаньте, скажите, когда вы хотите венчаться, и можете идти.

– Сегодня четверг. В понедельник вечером вам подходит?

– Извольте! В девять часов удобно?

– Очень хорошо… а нам не надо исповедоваться?

– Э… что исповедоваться, что не исповедоваться!… для такого венчания необязательно!…

IX

Можете себе представить, с каким удовольствием я отправился делать покупки к свадьбе, хотя денежки, выданные мне Каролиной, заметно поубавились. Я истратил все, что осталось, и вдобавок взял кое-что в кредит, пообещав от имени итальянки уплатить через два-три месяца; хозяин охотно поверил мне в долг, так как в Паго уже знали о том, что я стал совладельцем харчевни, и многие болтали, будто итальянка моя любовница. Злые же языки у людей!…

В понедельник, как было договорено со священником, мы обвенчались. Посажеными родителями были дядюшка Сиприано и одна придурковатая мулатка, которая жила в своей хибарке неподалеку от харчевни и всегда ходила босиком и в красном головном платке.

Каролина вырядилась в черное шелковое платье с воланами, набросила накидку, которая, открывая уши, завязывалась под подбородком, и надела драгоценности: тяжелые золотые подвески, качавшиеся по обе стороны ее круглого красного лица, и огромный медальон с портретом покойного муженька. Потом она вставила в этот медальон мой портрет…

Священник приехал на своем лохматом буланом жеребце; один, без служки, кончил всю свою тарабарщину в две минуты, велел всем подписаться на брачном свидетельстве, подписался сам и, выйдя со мной во двор, незаметно сунул мне бумагу. Потом взобрался на своего одра и затрусил по дороге в город, крикнув на прощание: «Э! желаю счастья!…»

Он не остался ужинать, как ни просила его Каролина, хотя обжора он был известный, – видно, боялся, чтобы в Паго ничего не заподозрили о фальшивом браке.

Однако с собой он увез жареного цыпленка, бутылку кьянти и еще кое-что…

Каролина, которая знала в этом толк, устроила знатный ужин, и мы все четверо – я, она, дядюшка Сиприано и мулатка – уселись пировать. Ну и веселье же было!… Старик присосался к вину, как голодный младенец к парному молоку. Мулатка тоже не отставала. Каролина слегка подвыпила, ну а я… и говорить не стану! Под конец дядюшка Сиприано принялся за персиковый ликер и, изрекая без умолку поговорки и советы, так накачался, что пришлось нам втроем отнести его в гальпон…

– Бывает, бывает… – всхлипывая и шатаясь из стороны в сторону, бормотала пьяная мулатка.

Ее тоже сразу развезло, она едва держалась на ногах, так что пришлось оставить ее ночевать. Наутро она рассказала Каролине свой сон: ей снилось, будто ангел спустился с неба, чтобы благословить нас, а это верный знак, что мы будем очень счастливы. И еще ей приснилось, что мы подарили ей несколько курочек и разную одежду… Ну и хитрая же мулатка!…

Каролина расчувствовалась, потому что ночью я лицом в грязь не ударил, – смейтесь, смейтесь! еще бы, поохотившись за ней столько времени! – и в самом деле подарила мулатке курицу и какое-то тряпье, да еще несколько песо в придачу, так что та осталась предовольна, глаза и зубы у нее так и сверкали.

Я догнал ее уже за воротами и наказал никому не говорить о нашей свадьбе – это, мол, дело секретное.

– А кому мне говорить? – отвечала она. – Я скоро и вовсе уеду из Паго!

И в самом деле, через два месяца она исчезла.

Но подумать только, какая незадача! Так было все хорошо, и вдруг, бац, все веселье нам испортили. В этой жизни ничего до конца не удается.

Солнце уже поднялось высоко, а дядюшка Сиприано, которого мы накануне мертвецки пьяного снесли в гальпон, все не показывался.

Поначалу мы не обратили на это внимания, но вдруг Каролина спрашивает:

– Ты не видел старика?

– Нет, а ты?

– И я нет.

– Погнал, верно, свиней к ручью.

– Ты что, не видишь? Свиньи заперты в хлеву, уж не случилось ли чего с ним?

– Просто не проспался еще. А впрочем, пойдем взглянем.

Пошли мы в гальпон, и что же? Лежит старый Сиприано на спине, лицо синее, всего словно судорогой свело и совсем холодный, окоченел уже. Перепуганная Каролина принялась трясти и растирать его, но какое там – бедный старик отправился к праотцам. Тут итальянка залилась слезами, как Магдалина.

– Да что с тобой, душенька, чего ты так разливаешься? – спросил я.

– Потому… потому что дядюшка Сиприано был такой добрый! И еще…

– А еще что?

– Еще, мне кажется, это принесет нам несчастье. Подумать только, в первый же день после свадьбы – покойник в доме!…

– Да не будь же такой глупой, – рассердился я. – Дядюшка Сиприано был совсем старый и в любой день мог ноги протянуть… Все это ерунда, а потом, знаешь… мертвые молчат!… Вспомни, на все воля божья, и не плачь так, дурочка!

Ее немного успокоили мои слова, но расстроилась она сильно, все время потом чего-то боялась и грустила. Все женщины одинаковы, вечно у них предчувствия!

Отправился я в город, сообщил властям. К вечеру прибыли комиссар Варавва, полицейский врач – доктор Кальво – и двое солдат. Писали что-то без конца, приставали к нам с расспросами, как все это случилось, а потом увезли дядюшку Сиприано на повозке в город, чтобы там его вскрыли и дознались, отчего он помер. Я остался с Каролиной, которая еще больше перепугалась и загрустила.

– Станут теперь потрошить беднягу!… Вот несчастье!… Maldetta sorte![5]

И снова она начала рыдать.

– Ай-ай, такая большая и такая глупенькая!… Хватит, мисия Каролина, плакать, точно грудной младенец, – пошутил я. – Дядюшка Сиприано и не почувствует, как его будут полосовать. Хватит! Попробуем-ка немного развлечься. Мертвые живым не помеха. Молись за него сколько хочешь, но давай все-таки поужинаем, да получше!

Как по-вашему, правильно? Правильно!

Каролина немного успокоилась и принялась готовить ужин. Заперев харчевню, мы поели. Я попытался развеселить Каролину, рассказывал ей разные истории и даже пел; потом мы улеглись спать пораньше… А после похорон дядюшки Сиприано, который, как выяснилось, умер своей смертью, началась у меня привольная, развеселая жизнь.

Друзья, – а их у меня завелось немало, – налетели в «Польвадеру», словно мухи, и я принимал их как нельзя лучше. Каролина едва успевала стряпать и прибирать в доме. А мы, чтобы убить время, играли в карты и кости, то и дело прикладываясь к рюмкам. Кроме того, мы развлекались петушиными боями и даже устраивали танцы в патио.

За игру в кости и за петушиные бои комиссар, – который дал мне разрешение, хотя во всей провинции азартные игры были запрещены, – брал с меня по-божески; так что все у меня пошло бы отлично, не приди мне в голову блажь самому начать крупную игру.

А так как я всегда проигрывался, Каролина начала ворчать:

– Говорила я, когда мы увидели беднягу Сиприано мертвым, что это принесет нам несчастье! Вот дело и обернулось плохо! О святая мадонна!

От постоянной воркотни и слез просто покою не стало. У итальянки оказался собачий характер. Она все хотела взять надо мной верх, и ссорились мы без конца. Только где ей было со мной справиться! Так и не удалось ей походить в моих штанах, они мне самому годились!… За каждый скандал я платил с лихвой: напивался, куролесил, пуская в ход все наши винные запасы!

По совету одного дружка я велел, хоть итальянка и бесновалась, хорошенько выровнять участок дороги перед самой «Польвадерой», пока он не стал гладким, как бильярдный стол. И по воскресеньям стал устраивать там скачки, тоже с разрешения комиссара Вараввы, который частенько сам наведывался к нам за денежками, говоря, будто хочет предотвратить беспорядок и драки.

Видели бы вы, какое шло веселье! От посетителей отбою не было, выпивки и пирушки продолжались с утра до ночи, деньги в кассу так и лились, а я и развлекался, и в то же время о деле не забывал.

Но однажды купил я гнедого скакуна, и тут-то пришла моя погибель…

Проклятая судьба преследовала меня без передышки. Бросаю кости, – раз! – обязательно проигрываю. Играю в мус – всегда кто-нибудь сбросит карты первый – и плати! В труко – просто дьявольщина какая-то – партнеры меня так обведут, что отдам банк, имея тридцать три на руках. Попробую крапленую колоду – мне в ответ пустят крап почище, а если выйду из себя, наверняка в пух и прах продуюсь. Петухам моим, если они сами не умирали, приходил конец в первой же стычке. «Ну и не везет же тебе, дружище!» – говорили мне обычно приятели. Просто проклятие какое-то, ну а я, понятное дело, все больше распалялся и, думая только о том, как бы отыграться, ничего вокруг не видел, словно разъяренный бык. По одной ягодке можно целый виноградник оборвать, так и мои песо улетали один за другим, словно на крыльях. Но у меня была надежда: мой гнедой конек, красавец с тонкими ногами, длинной шеей и маленькой головой. Стройный, подтянутый, резвый на диво и добрый, как наш соловый! Я сам задавал ему корм, мыл его и чистил скребницей и каждое утро готовил к скачкам где-нибудь подальше от дома, так чтобы никто не мог меня увидеть. И на всех пробежках, которые мы тайком устраивали вместе с несколькими моими друзьями, гнедой показывал себя великолепно. Какой конь! Теперь никому не удастся у меня выиграть.

Каролина, видя, что деньги растекаются, как вода из рассохшейся бочки, скандалила пуще прежнего.

– Кватитс меня! Да ты промотал все, что я своим трудом заработала, накал ты этакий! – кричала она, плача от ярости.

Когда у меня лопалось терпение, я начинал орать еще громче:

– Отвяжись! Чертова перечница! Не мешай мне, а то плохо тебе придется! Заткни глотку! Слышишь?… Не замолчишь – сама пожалеешь.

Вот тогда-то я и вспомнил о брачном свидетельстве, которое дал мне священник, но у меня и в мыслях н было бросить ее, бедняжку!…

Она пробовала прятать деньги, но разве было тако место, где бы я не нашел их, если мне хотелось сыграть в кости или перекинуться в картишки! Каролина, видя, что я слежу за ней, сперва кричала и ругалась, а потом только плакала, забившись в угол.

– Разве я из-за денег! Разве из-за денег! Я плачу потому, что ты не любишь меня и не думаешь о будущем.

– Перестань, душенька, – говорил я тогда, тронутый ее слезами. – Вот увидишь, я отыграюсь. Не огорчайся, глупенькая! Мы еще будем счастливы!

– Ах мадонна, мадонна, – вздыхала итальянка. Едва только я убедился, что мой гнедой в хорошей

форме, я приготовился нанести решающий удар. Я уже говорил вам, что прятал своего скакуна в тайном месте и что о нем знали только двое или трое друзей; они рассчитывали крупно выиграть на его резвых ногах и никогда бы меня не выдали.

И вот в воскресенье утром я растрепал и кое-как подстриг гнедому гриву, нацепил на его хвост репьи и куски засохшей грязи и в конце концов добился того, что он стал похож на жалкую клячу с галисийской фермы. Потом я надел на него старое седло и договорился с одним пеоном из имения Торрес, которому хорошо заплатил, чтобы тот к началу скачек подъехал на моем коне к харчевне.

– Сегодня я скачу на гнедом, – сказал я Каролине.

– Ах, оставь, – вздохнула она. – Скачи не скачи, все равно! Игра погубит тебя.

– На этот раз я наверняка выиграю! Гнедого не узнать, его примут за старую клячу, и вот увидишь, сколько денег мы загребем.

– Обещай мне, по крайней мере, – попросила итальянка, воспользовавшись моим хорошим настроением, – обещай, что если и на этот раз проиграешь, больше уж ты никогда не будешь играть.

– Вот, – сказал я и, сложив из пальцев крест, поцеловал его. – Клянусь!

X

Ну что я могу вам сказать! Начал собираться народ, в «Польвадере» было битком набито, как на площади Паго-Чико в день Двадцать пятого мая[6]. Прошло несколько скачек. Публика уже изрядно разгорячилась, когда подъехал пеон на моем гнедом.

Среди других был там некий Контрерас, он крепко надеялся на своего серого в яблоках скакуна, – резвый конь, что и говорить, но все же не бог весть какой. С моим жеребчиком не сравнить.

Контрерас был злющий как черт и отчаянный драчун; он вел только крупную игру; где он брал деньги, для всех было загадкой. Говорят, ему давал их этот мошенник, нотариус Ферейро, с тем чтобы Контрерас защищал его от политических противников… Вот он и стращал их, пуская в ход что попало, – и дубину, и кинжал, и топор…

– Славный у тебя конь, – сказал я, избрав Контрераса своей жертвой, потому что он был человек азартный, а это мне и нужно было. – Жаль только, слишком раскормленный!

– Раскормленный? Ты что, шутишь? Он просто в теле, дружище, и может с кем угодно потягаться, хотя он долго был в пути и устал с дороги…

Вот врун! Я-то знал, что он уже целую неделю держал коня на отдыхе в Паго-Чико, готовясь к скачкам.

– Ну, – возразил я, чтобы подзадорить его, – когда уж начинает брюхо расти…

Он засмеялся, плохо скрывая свою ярость.

– Брось заливать, земляк! Чтобы рассмотреть его брюхо, тебе придется очки надеть. И какой бы он ни был, а хотел бы я увидеть красавчика, который рискнет потерять сто песо.

Вокруг нас начали собираться любопытные.

– Да этого толстобрюхого, – сказал я, посмеиваясь, – я на любой кляче обскачу.

– Слыхали? На какой, интересно?

– Да вот хоть на этом шелудивом гнедом. Одолжишь мне его, земляк?

– Почему бы нет? – согласился пеон, который привел гнедого. – Скачи, если хочешь.

Контрерас внимательно оглядел коня, похлопал его по спине, заставил немного пройтись.

– Не такая уж это кляча, как кажется, – сказал он. – Меня не проведешь. Впрочем… все равно я обскачу ее!

– Ставка сто песо?

– Пусть так!

– Ставлю!

– Ставишь? Берегись, кум! – проворчал он, злобно сверкнув глазами.

Чувствуя, что спор грозит перейти в драку, я молча расседлал гнедого, надел на него узду и подседельник, снял куртку, жилет, повязал голову красным платком и приготовился.

Игроки в азарте увеличивали ставки. Многие, ничего не подозревая, ставили вдвое против моего гнедого. Я соглашался на все; мои друзья, посвященные в проделку, тоже не отставали.

Мы должны были пройти две куадры. Раздалась команда, и мы помчались во весь дух. Мой конек стал обгонять противника – сначала на голову, потом на шею, потом на полкорпуса, – попробуй потягайся с ним! Контрерас скакал позади, изо всех сил нахлестывая своего коня. Видно было, что серый совсем выдохся, но Контрерас словно ослеп от ярости…

Уверенный, что скачка выиграна, я стал придерживать гнедого, чтобы не показывать его настоящую резвость, он и так уже на корпус вырвался вперед. И вдруг Контрерас, будь он неладен, чуть не загнав коня, поравнялся со мной, его серый на скаку задел моего гнедого, – тот, упав на передние ноги, сбросил меня через голову, а серый пулей промчался до самой черты. Проклятие!

Хорошо еще, что я упал удачно, но видели бы вы, какая тут поднялась заваруха! Крики, ругань, судью чуть на части не разорвали… Засверкали ножи, и, не вмешайся Варавва, дело кончилось бы плохо.

Контрерас возвращался спокойным шагом, весьма довольный собой. А я не помнил себя от ярости.

Когда он поравнялся со мной – вместе с другими я уже стоял перед харчевней, держа в поводу захромавшего гнедого, – я не сдержался и крикнул:

– Ах ты, негодяй! Обманщик бесстыжий! Ты толкнул меня, сукин сын!…

Он соскочил с коня, и в его руках сверкнул клинок. Отпрянув назад, я тоже выхватил нож.

Сказать по правде, мне такие дела не по душе. Я низкорослый, силенок у меня немного, да и ножом не слишком ловко орудую. Но негодяй вывел меня из себя, народ сбежался посмотреть на драку, и мне ничего не оставалось, как принять бой.

Он нанес мне два удара кинжалом, которые я с грехом пополам отразил.

– Давай, давай ближе, не трусь! – насмехаясь, кричал Контрерас, размахивая ножом и стараясь меня подзадорить.

Я уже взмолился святой деве, видя, что дела мои плохи и злодей вот-вот пырнет меня, как вдруг с воплями и криками прибежала совсем обезумевшая Каролина и, уж не знаю как, должно быть, осмелев от отчаяния, вырвала у него нож.

– А вы, крабрецы, бросили его, бросили! – кричала она собравшимся зевакам.

Пастухи принялись разнимать нас, и вот тут-то и появился комиссар Варавва. Я, пожалуй, сделал глупость, что ничего не рассказал ему о гнедом, и он поставил на серого… Беда одна не приходит!

Контрерас и большинство зрителей утверждали, что серый выиграл честно, что гнедой – кляча и упал потому, что слаб на ноги и для скачек не годится… Судья надрывался от крика; никто его не слушал, так же как меня и моих друзей.

– Пусть решит сеньор комиссар! – закричали вдруг несколько человек.

– Правильно!… Правильно! – подхватили все, кто ставил на серого.

И этот мошенник Варавва изрек приговор:

– Скачки правильные. Выиграл Контрерас!

Против силы не попрешь.

– Но, сеньор комиссар, – начал было я.

– Замолчи, бесстыдник! Плати лучше добром.

И пришлось заплатить без разговоров. Так уплыли последние припрятанные денежки… а с ними и вся выручка из кассы!…

Каролина смотрела на меня, вытаращив глаза. И то сказать, дело было нешуточное.

– Душенька моя! – сказал я. – Я тебе жизнью обязан.

– Да-да! – отвечала она, чуть не плача. – Только не играй больше, Кристом-богоммолю тебя, не играй!

– Уж будь спокойна!

Тут я начал наполнять стаканы и сам принялся пить, чтобы залить свое горе. Что поделаешь! Можжевеловая настойка бросилась мне в голову, и я давай всех зазывать. Самое время для гостеприимства!

– Эй, землячок, бери, пей все, что хочешь!

И я снова наполнил стаканы…

– Что вам угодно выпить, друзья?

Каролина совершенно взбесилась.

– Ma!… Ma!… – начала она, заикаясь от ярости.

– Хозяйка маму вспомнила, – сказал один из гостей.

– Хоть маму, хоть мадонну, никто ей не поможет! – возразил другой.

Дальше у меня в голове все перепуталось. Помню только, что все пели и плясали, а я раздавал еду и питье, какие только были в доме.

Так нашей харчевне пришел конец. Зато и повеселились!

На следующее утро я очнулся в канаве под забором. Должно быть, я и спал там, но почему я выбрал именно это ложе, сам не знаю.

Итальянка заперлась у себя в комнате и ни за что не хотела открывать. Потом она мне говорила, что проплакала всю ночь напролет. Когда я наконец уговорил ее открыть дверь, она принялась так рыдать и умолять меня образумиться, что я совсем растрогался. Я пообещал ей, что больше этого не будет и что теперь я стану работать как вол, чтобы вернуть все, чего мы лишились, и даже думать забуду об игре, петушиных боях и скачках.

– Ведь я обязан тебе жизнью! – воскликнул я. – Если бы не ты, Контрерас распотрошил бы меня, как курицу!

Но человек предполагает, а бог располагает…

А что, собственно, из этого? Сдается мне, нечего ужасаться по пустякам… Не я первый забыл о хороших обещаниях, уступив соблазну. И не последний, надо полагать… Все люди таковы, сеньор. И даже самый примерный, если только он не лицемер, признается, что не раз забывал о своих добрых намерениях и предавался делам более приятным.

Это неизбежно. Только одни умеют вовремя остановиться или, живя в свое удовольствие, так ловко прикидываются тихонями, что никто им и слова не скажет. А другие играют и напиваются в клубах, не вызывая никаких толков, или дерутся на дуэли чуть не на глазах у полиции, или делают то же, что я, если не похуже, но им все сходит с рук, и никто с них шкуру не сдирает…

В общем, что говорить! Страсть к плутовству и к игре опять захватила меня, а так как при этом я еще и выпить не дурак, то все, кому не лень, обманывали меня, как младенца. И вот, после того как уплыли все припрятанные денежки, дошло дело и до Каролининой усадьбы. Ну и скандал же разразился в тот день. Поверите ли? Итальянка мне так исцарапала все лицо, что несколько дней я ходил полосатый, как зебра…

– Смотри, Каролина, – крикнул я в сердцах. – Ты сама не знаешь, что делаешь! Придет день, пожалеешь!

Я хотел было выложить ей, что мы не женаты, да сообразил, что в ярости она откажется подписать нужную мне бумагу да еще выгонит меня из харчевни.

– Если бы я только знала! – кричала итальянка. – Если бы я знала! Porca la…[7]

Она просто волосы на себе рвала. Но делать нечего, подписала…

Не скрою, что все песо из Итальянского банка отправились по той же дорожке! Осталась одна харчевня… но в ней было пусто, хоть шаром покати… ни бутылки, ни бочонка. Позабыв обо всех своих бесчинствах, я не раз ломал голову, куда все это к черту девалось, пока не додумался, что, с тех пор как Каролина только и знала, что рыдать да бесноваться понапрасну, она забросила хозяйство и все пустила по ветру…

Тогда я сам взялся за дело. Накупил всякого добра в кредит и кое-как стал налаживать торговлю… Но не тут-то было. Можжевеловая настойка, карты, кости, петушиные бои – и снова на нас посыпались горы счетов и исков. Альгвасил только и делал, что ходил из Паго в «Польвадеру» и обратно. Теперь уж не на что было надеяться, даже гнедой не мог помочь, он повредил себе ногу во время падения. Тут-то я и вспомнил поговорку дядюшки Сиприано: «Кому нужен вол, который не пашет?»

Неудачи преследовали меня всю жизнь. Почему бы могли они оставить меня сейчас?

Когда Каролина поняла, что мы разорены, что для расплаты с долгами надо продать харчевню и что у нас не осталось ни гроша, она подняла страшный шум. Господи Иисусе! И вспоминать не хочется!… Мало того, что она мне все лицо разодрала, она схватила палку и давай колотить меня по спине… Это меня-то!… Палкой!…

Тут, делать нечего, вытащил я нож, разумеется, лишь затем, чтобы припугнуть ее, только тогда она оставила меня в покое. Никогда раньше не видел я ее в таком бешенстве!… Глаза вытаращила, на губах пена! Тигрица, да и только…

– Негодяй! Бандит! Вор!… Так-то ты помнишь, что я тебе жизнь спасла? Отдай мои деньги, birbante, саnаglia![8]

Как вы думаете, мог я позволить, чтобы она ругала меня и била, как сопливого мальчишку?

– Послушай, Каролина, – сказал я, не выпуская ножа из рук, – я ухожу, и навсегда, понимаешь? Ты мне надоела!

Она переменилась в лице, но продолжала кричать и поносить меня.

– Что? Ты хочешь уйти? Святая мадонна! Бросить меня без гроша и без крыши над головой, негодяй ты бессовестный, вор! Так нет же, per Dio![9] Я здесь козяйка, а ты мой муж и будешь работать вместе со мной.

Я так и покатился со смеху.

– А кто тебе сказал, что я твой муж? Ничего подобного! Ты просто моя любовница.

– Врешь, негодяй.

– Ах, вру? Можешь спросить у священника и узнать у него…

– Священник Папанья…

– Да твой неаполитанец еще месяц назад убрался на родину mangiare macaroni[10]… Пойди-ка спроси у нового священника, есть ли запись о твоем браке в церковной книге?…

Она смотрела на меня, широко открыв рот, боясь поверить моим словам, и вдруг поняла, что это правда… Перепуганная, растерянная, обезумевшая, она бросилась бегом из дому. Я видел, как она зашагала по дороге в Паго, простоволосая, в домашнем платье… Наверняка пошла проверять.

Тут я выгреб из кассы несколько завалявшихся там монет, оседлал гнедого, и… поминай как звали! Свидетельство отца Папаньи я изорвал в клочки, уж я-то знал, что за это преследовать не станут… Что? Вас огорчает такой пустяк?… Но подумайте хорошенько, – сами увидите, ведь так было гораздо лучше и для меня… и для Каролины…

Слыхал ли я что-нибудь о ней? Да. Вчера узнал, что она отлично устроилась: работает сиделкой в больнице, в Паго.

Примечания

1

По-испански «лауча» значит мышь, проныра.

2

Гальпон – барак, здесь: сельский дом.

3

Мате – парагвайский чай, излюбленный напиток аргентинцев.

4

Агуардьенте – тростниковая водка.

5

Проклятая судьба! (итал.)

6

Двадцать пятое мая – национальный праздник аргентинцев, день майской революции 1810 г., положившей начало освободительной борьбе против Испании.

7

Итальянское ругательство.

8

Мошенник, негодяй! (итал.)

9

Бог мой! (итал.)

10

Есть макароны (итал.)

Content

Роберто Хорхе Пайро
Женитьба Лаучи

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Примечания