Виктория Токарева

Маша и Феликс

* * *

Феликс был очень весёлый, как молодой пёс. В нем жила постоянная готовность к смеху, к авантюрам, к греховному поступку, к подлости и подвигу одновременно.

В зависимости от того — кто позовёт. Позовёт идея — пойдёт на баррикады. Позовут деньги — пойдёт на базар перепродавать женские колготки. Сейчас это называется бизнес. А раньше — фарцовка. Раньше за это могли посадить.

Мы познакомились на семинаре, который назывался «Молодые таланты». Я считалась талантом в сценарном деле, а он — в режиссуре. Начинающий режиссёр из Одессы.

Феликс подошёл ко мне в первый день и предложил свои услуги, а именно, сходить на базар, снять кино по моему сценарию, жениться, сделать ребёнка. Однако — не все сразу. Надо с чего-то начинать. И Феликс начал с главного.

Семинар размещался в большом доме отдыха. Вечером, когда я вернулась с просмотра в номер, — увидела в своей кровати тело. Я зажгла свет и обнаружила Феликса.

Его одежда валялась на полу. Одеяло было натянуто до подбородка. В глазах стояло ожидание с примесью страха: что будет?

У меня было два варианта поведения:

1. Поднять крик типа «да как ты смел»…

2. Выключить свет, раздеться и юркнуть в объятия Феликса — весёлого и красивого. Нам было по двадцать пять лет. Оба — любопытны к жизни, оба не свободны, но в какую-то минуту об этом можно и забыть. Просто выпить вина любви. Опьянеть, а потом протрезветь и жить дальше с хмельным воспоминанием. Или без него.

Я выбрала третий вариант.

Я сказала:

— Значит, так. Я сейчас выйду из номера, а через десять минут вернусь. И чтобы тебя здесь не было. Понял? Иначе я приведу Резника.

Резник — руководитель семинара. И запоминаться в таком качестве Феликсу было бы невыгодно. Феликс должен был просверкнуть как молодое дарование, а не провинциальный Казанова.

Я гордо удалилась из номера. Вышла на улицу.

Ко мне подошла киновед Валя Нестерова — тоже молодое дарование. Она приехала из Одессы, как и Феликс.

Они хорошо знали друг друга.

— Что ты тут делаешь? — удивилась Валя.

— Ко мне в номер залезли, — поделилась я.

— Воры? — испугалась Валя.

— Да нет. Феликс.

— Зачем? — не поняла Валя.

— За счастьем.

— Вот жопа…

Валя считала Феликса проходимцем, одесской фарцой. И влезть в мой номер — полное нарушение табели о рангах, как если бы конюх влез в спальню королевы. Дело конюха — сидеть на конюшне.

Постояв для верности двадцать минут, я вернулась в номер и легла спать. От подушки крепко пахло табаком.

Я любила этот запах, он не помешал мне заснуть.

В середине ночи я услышала: кто-то скребётся. Я мистически боюсь крыс, и меня буквально подбросило от страха, смешанного с брезгливостью.

В окне торчала голова Феликса. Я вздохнула с облегчением. Все-таки Феликс — не крыса. Лучше.

Я подошла к окну. Открыла раму. Феликс смотрел молча. У него было очень хорошее выражение — умное и мужское.

— Иди спать, — посоветовала я.

— Но почему? — спокойно спросил он. — Ты не пожалеешь. Я такой потрясающий…

— Пусть достанется другим.

— Кому? — не понял он.

— Кому этого захочется…

Мы говорили в таком тоне, как будто речь шла о гусином паштете.

Он ни разу не сказал мне, что я ему нравлюсь. Видимо, это разумелось само собой.

— Иди, иди… — Я закрыла раму, легла спать.

Феликс исчез и больше не возникал. Видимо, тоже устал.

* * *

На другой день мы встретились как ни в чем не бывало. Он не извинился. Я не напоминала. Как поётся в песне: «Вот и все, что было»…

Семь дней семинара прогрохотали, как железнодорожный состав. В этом поезде было все: движение, ожидание, вагон-ресторан и приближение к цели. Наша цель — жизнь в искусстве, а уже к этому прилагалось все остальное.

После семинара все разъехались по домам. Я в Москву, в семью. Феликс — в Одессу. Наши жизни — как мелодии в специфическом оркестре, каждая звучала самостоятельно. Но иногда пересекались ненадолго. Он не влиял на меня. Но он — БЫЛ. Существовал во времени и пространстве.

* * *

Сейчас он в Германии, в белых штанах. А родился в Одессе, сразу после войны. Может быть, не сразу, году в пятидесятом, у одной очень красивой артисточки. Красоты в ней было больше, чем ума. И много больше, чем таланта. Если честно — таланта ни на грош, просто белые кудряшки, высокая грудь, тонкая талия и синие глазки, доверчиво распахнутые всему миру.

Есть такое выражение: пошлость молодости. Душа заключена в совершённую форму, как в красивую коробочку, и обладательница такой коробочки постоянно этому рада. Улыбка не сходит с лица. Если что не так — капризничает, машет ручками. Если так — хохочет и тоже машет ручками Постоянно играет. В молодости так легко быть счастливой. И она счастлива. В неё влюбляется молодой еврей. В Одессе их много, но этот — широкоплечий и радостный — лучше всех.

Сталин когда-то выделил евреям Биробиджан. Может быть, это был Ленин. Но дело не в том — КТО, а в том — ГДЕ. Биробиджан — у черта на рогах, там холодно, темно и неуютно. Евреи — народ южный, теплолюбивый.

Они расселились в основном в Киеве и Одессе — жемчужине у моря. Можно понять.

Принято считать, что евреи — хорошие семьянины.

В основном это так. Но наш еврей оказался исключением из правила. Он родил мальчика Феликса и смылся довольно быстро. Куда? К кому? История об этом умалчивает. Скрылся — и все.

Актриса — её звали Валя — и маленький Феликс остались вдвоём. Без средств к существованию. Единственное, что было у Вали, — сыночек. А у Феликса — мама. И это все. Не мало. Но если больше ничего — ни денег, ни профессии…

С Вали быстро сошла пошлость молодости, а потом и молодость сошла, и тоже быстро. Есть женщины, которые умеют выживать, умеют бороться — как та лягушка, которая упала а сметану и сбила масло. Не утонула. Валя была из тех, которые тонут. Идут на дно. Она умела быть милой, нежной и любящей. Не мало. Но мало.

Они с Феликсом жили в шестиметровой комнате, научились голодать. Когда очень хотелось есть — ложились спать.

У Вали время от времени появлялась работа — сопровождать лекции. Например, если тема лекции: «Чехов и борьба с пошлостью» — она читала монолог Нины Заречной или монолог Сони «Ах, как жаль, что я некрасива». Однако Валя не забывала про свои глазки и кудряшки, и Соня в её исполнении получалась довольно жеманная.

Но поскольку на лекции приходило не больше десяти старух, то все это не имело никакого значения: ни Чехов, ни его борьба с пошлостью, ни актриса в стареньком штапельном платье.

Валя получала за эту работу очень маленькие деньги.

Их хватало на три дня в неделю. Остальные дни полагались на волю Божию. Бог даст день, даст пищу.

Один трудный день сменял другой. Жизнь двигалась медленно и мучительно, но каким-то образом проскочила быстро.

Все кончилось для Вали инсультом. Феликсу тогда шёл двадцать первый год. Он досрочно вернулся из армии и сидел возле парализованной матери. Она стала его ребёнком.

Феликс её мыл, кормил и любил безмерно. Валя была молода для смерти, ей было жаль себя, но ещё больше жаль Феликса, и она хотела умереть, чтобы освободить его для жизни. Но Феликс не хотел ничего для себя — только бы она жила, дышала и смотрела. Даже такая она была ему дороже всех мирских радостей.

Они смотрели друг на друга — глаза в глаза. Валя отмечала, что Феликс вырос очень красивым, две крови смешались в нем в нужных пропорциях. Он был черноволосым — в отца и синеглазым — в мать. Он был способным — в отца и добрым — в мать. И не важно, что его отец когда-то сбежал. Главное он все-таки сделал — оставил сына.

Этот незримый отец постоянно присутствовал в жизни Феликса. Бросив его физически, он оставил в наследство отчество «Израйльевич», и это отчество сильно осложняло Феликсу жизнь. Почему бы папаше не сбежать вместе с отчеством. Феликс ненавидел отца — не за отчество, конечно. А за свою маму. Она должна была прожить другую жизнь.

* * *

Маше исполнилось семнадцать лет. Она жила в доме напротив на первом этаже и постоянно торчала в окне, следила за Феликсом своими глазами, тёмными, как переспелая вишня. Ждала, когда он появится. И Феликс появлялся, и шёл под её взглядом красуясь, особой походкой хищника. Он знал, что она смотрит, коротко кидал свой взгляд в её окно. Они натыкались глазами друг на друга, Маша цепенела, будто получала разряд тока, и в панике бросала занавеску. Занавеска отсекала её от Феликса.

Этих нескольких секунд хватало Маше на целый день.

Она ходила под напряжением. И чтобы как-то разрядиться, доставала контрабас и играла.

Маша училась на первом курсе музыкального училища. Она хотела поступать на отделение фортепьяно или в крайнем случае скрипки, но все места оказались заняты.

Был высокий конкурс, много блатных. Маша оставалась за бортом музыки. Чтобы не терять времени, поступила в класс контрабаса — там был недобор. Маша надеялась, что со временем перейдёт на скрипку. Но потом передумала. Контрабас ей понравился — устойчивостью и мощностью звука. Одно дело упереть инструмент в землю, другое дело держать вздёрнутым на весу. Маша была человеком основательным. Она полюбила контрабас, делала успехи и участвовала во всех городских конкурсах.

Феликс и Маша были из одного сословия. Машины родители — из простых, — так это называется. И мама Феликса, хоть и актриса, — тоже не из сложных, полудеревенская девушка. И не полети она, как бабочка, на жёлтый свет актёрской жизни — все бы сложилось более логично.

Умирать в сорок с небольшим — неестественно, душа не готова к уходу. Это было так мучительно. Настоящий ад. Душа и плоть сцепились воедино, кричали: «Нет!»

Среди ада Феликс подошёл к Маше. Спросил:

— Ты что сегодня делаешь?

— Иду на день рождения, — растерялась Маша.

— Когда?

— В семь. А что?

— Возьми меня с собой.

Маша раскрыла рот для ответа, но Феликс её опередил:

— Я зайду за тобой в полседьмого.

Феликсу надо было выжить. Он ухватился за Машу.

Они не были знакомы. Вернее, они не были представлены друг другу. Но они были друг другу даны.

В половине седьмого Феликс зашёл за Машей. В квартире, кроме неё, никого не было. Феликс решил воспользоваться этим обстоятельством — он никогда не был застенчивым. Он стал целовать Машу, она растерялась, обомлела. Не встретив отпора, Феликс пошёл до конца — зачем останавливаться на полпути, и он овладел ею — на ходу, стоя в проёме между дверей.

У Маши не было никакого опыта. Она решила: может, так и надо? Она не постояла за себя, она ему доверилась.

Когда все закончилось, Феликс застегнул свои брюки, одёрнул на ней платье, и они отправились на день рождения.

На праздничном столе было много винегрета, холодца, фаршированных перцев, рыбы под маринадом. Блюда — дешёвые, но очень вкусные. На них шло мало денег, но много труда.

Феликс ел и пил самогон, который все называли «рудяковка» по имени хозяина дома. Феликс хмелел и поглядывал на Машу, которая сидела возле него с веточкой акации в волосах. Эту веточку он сам сорвал с дерева — как бы отметил событие: потерю невинности.

Маша ничего не ела и не пила. Она сидела бледная, растерянная, с цветком в волосах. А Феликс смотрел на неё и понимал, что эта её покорность и жертвенность не могут быть использованы им. Поматросил и бросил — не пройдёт, хоть он и служил во флоте и именно так и поступал в подобных случаях:

Если бы Маша сопротивлялась, заманивала его в свою паутину, уточняла бы перспективы, требовала клятв и уверений — он меньше бы отвечал за неё. Это было, бы война равных хищников. А так — черноглазая лань с веточкой в волосах. И все.

* * *

Мама умирала долго. Ад все продолжался.

Маша делала все, что было нужно. И ей не жаль было ни одной минуты, потраченной на маму Феликса. Маша любила Феликса и готова была заплатить за своё счастье чем угодно: бессонными ночами, физической работой. И никогда, даже наедине с собой, она не желала Вале скорейшего ухода. Наоборот. Хоть на день, но продлить эту мучительную, уже никому не нужную жизнь.

Валя умерла. И Феликс умер вместе с ней. Окаменел.

Жизнь и смерть — это два конца одной палки. В Маше зародилась новая жизнь. Она оказалась беременна. Ребёнок — от Феликса, а значит, и от Вали. Но Феликсу это виделось так некстати. Впереди — институт, студенческая пора, никаких денег, да ещё и орущий ребёнок в придачу.

Но что же делать, если ребёнок уже в ней. Он же не сам туда запрыгнул.

— Если ты сделаешь аборт, я на тебе женюсь, — пообещал Феликс.

Ребёнка было жалко, но Маша подчинилась. Она привыкла подчиняться беспрекословно.

Феликс женился, как обещал. Сделал одолжение. Услуга за услугу. Её услуга — аборт. Его услуга — законный брак, потеря свободы в молодые годы.

Но Маша не заостряла внимания на таких мелочах, как своё здоровье. Для неё главное — Феликс. Вот он рядом, можно на него смотреть сколько угодно, до рези в глазах. Можно его понюхать, вдыхать, только что не откусывать по кусочку. Можно спать в обнимку и даже во сне, в подсознании быть счастливой до краёв, когда больше ничего не хочешь. И ничего не надо, он был ей дан, и она приняла его с благодарностью.

Когда кто-то один так сильно любит, то другому только остаётся подчиниться. И Феликс подчинился. С большим удовольствием, между прочим…

* * *

Через год Феликс поступил в Московский институт кинематографии, и они переехали жить в Москву. Маша перевелась в училище имени Гнесиных, и её, как это ни странно, — приняли.

Сняли комнату в центре Москвы, на Арбате. До института кинематографии далеко, а до училища близко. С ними в квартире поселился ещё один студент — Миша, художник по костюмам. Совершенно сумасшедший. У него была мания преследования, и он постоянно уходил из дома. Возвращаясь, спрашивал: приходили за ним или нет?

Стипендии не хватало. Машины родители присылали поездом из Одессы домашнюю колбасу, лук и перцы.

Жили впроголодь, но Феликс привык голодать. Когда очень хотелось есть, он выпивал пол-литровую банку воды, и голод как-то размывался.

Художник Миша — Божий человек. Рисовал в основном костюмы начала века. Особенно ему нравились шинели. Когда Маша видела на его листах удлинённых красноармейцев в удлинённых шинелях — понимала, что это в самом деле красиво, но не имеет ничего общего с реальной жизнью. В жизни — приземистые пыльные солдаты, плохо кормленные и во вшах.

Миша — эстет. Он был нежен, женственно красив, имел какие-то претензии к своему носу. Пошёл и сделал пластическую операцию. Нос стал короче, но кончик носа не приживался, грозил отвалиться. Миша объяснил, что ему сделали трансплантацию бараньего хряща, а нужно было взять хрящ от свиньи, потому что у свиньи много общего с человеком.

Маша и Феликс посоветовали Мише полечиться в нервной клинике и даже договорились с главным врачом.

Миша поехал в больницу на автобусе, но посреди дороги ему показалось, что пол автобуса сейчас провалится и он упадёт под колёса. Миша заметался, стал кричать.

Автобус остановился.

Миша куда-то пропал. Его не было два месяца. Потом он появился — тихий и толстый. С одутловатым лицом. Его чем-то накололи. Миша выздоровел и стал неинтересен. Из него как будто что-то ушло. Тот, сумасшедший и тонкий — он был тревожный и талантливый.

И невероятно красивый, даже с усечённым носом. Но этого, адекватного, — они тоже любили. Миша был слабый, требовал заботы. Маша и Феликс чувствовали за него ответственность, как за ребёнка, которого они не родили.

Мысль о загубленном ребёнке стала посещать их все чаще. Конечно, это был не ребёнок, даже не эмбрион, — всего лишь клетка. Но через какие-то девять месяцев это был бы целый человек, их сын или дочка. А они в здравом уме согласились на убийство и ещё были рады, когда все удачно прошло.

— Давай сделаем ребёночка, — произнёс однажды Феликс.

С одной стороны, ребёночек был некстати, а с другой стороны — ребёнок кстати всегда. Женщины рожали на войне и в окопах. А тут все-таки не война и собственный угол. Пусть не собственный, но все равно — целая комната в коммуналке.

В эту ночь они впервые за долгое время отдавались друг другу безо всяких предосторожностей и опасений, с весёлыми прибамбасами. Пусть ребёнок будет весёлый, как Феликс. Над ними сияли любовь, нежность и свобода. И благодарность за полное доверие. Маша и Феликс ощущали свою парность, как пара ног — левая и правая.

Можно, конечно, жить и с одной ногой, но очень неудобно. Друг без друга они — калеки.

* * *

Маше очень нравилось училище. У неё был восхитительный педагог — пожилой еврей. Он ставил ей руку, развивал технику. Маша бегло читала с листа, приносила к уроку половину партитуры, на что другим требовался месяц.

Педагог часто заболевал — у него была гипертоническая болезнь, и тогда Маша ездила к нему домой.

Педагог и его жена Соня жили в пыли, как две черепашки в песке. Они не замечали пыли и грязи, поскольку у них были другие жизненные приоритеты. Для них не важно, что вокруг, а важно — что в них: их ценности и идеалы.

Маша — девушка с хохлацкой кровью, была чистоплотна, как все хохлушки. Она физически не могла существовать в такой запущенной берлоге. Первые дни она терпела, но когда освоилась, — набросилась на уборку засучив рукава. Она отодвигала кровати и шкафы, доставала оттуда шары пыли, как перекати-поле. Мыла окна, ножом отскабливала затвердевшую грязь с полов и подоконников.

Соня и Яша — так звали педагога — не замечали беспорядка. Но когда оказались в чистоте, то с восторгом заметили, что так гораздо лучше. Оказывается, чистота — это не то, что вокруг и вне тебя. Оказывается, это взаимодействие человека и окружающего пространства. И если улучшается пространство, то меняется и взаимодействие, и сам человек.

— Маша, когда вы появляетесь в доме — как будто солнышко пришло, — сознавалась Соня.

Яша и Соня — бездетная пара. Они переносили свою родительскую любовь на кота и на Машу. Помимо любви, Соня дарила Маше свои вещи, которые ей надоели, как она говорила. Но это были новые дорогие платья и обувь. Просто они берегли Машино самолюбие. Кое-что перепадало и Феликсу: вельветовая рубашка с погончиками.

* * *

Феликс надевал вельветовую рубашку и шёл в институт. Их режиссёрский курс объединяли с актёрским для курсовых работ. Режиссёры ставили, актёры играли.

В актрисы шли самые красивые девушки страны. Принимали самых талантливых. Так что перед Феликсом возникли самые красивые и талантливые. Он даже не знал, что бывают такие. Просто не представлял. Особенно Дина.

Рядом с ней все остальные девушки казались жалкой поделкой. Она была высокая, белая, высокомерная, с кошачьим разрезом зелёных глаз. К Дине было страшно подойти. Феликсу казалось, что она его лягнёт, как копытом.

Репетировали пьесу Артура Миллера. Дина играла героиню — наркоманку, прообраз Мэрилин Монро. Видимо, любовь Миллера к Монро была самым сильным потрясением его жизни. Пьеса — странная, как будто стоишь на оголённых проводах.

Феликс работал с полной отдачей. Сводил счёты с прошлым. Когда-то он был хуже всех — нищая безотцовщина. Теперь — лучше всех. Он ещё покажет, на что он способен. Он доставал из Дины Мэрилин Монро. Они понимали друг друга: Дина — Феликса, и Дина — Мэрилин. В них срабатывал один и тот же механизм: порок и чистота, и тяга к разрушению. Добро и зло. Бог и Дьявол — в одном человеке.

Феликс сам одуревал, как от наркотика. Ему хотелось беспрестанно репетировать, искать… В какую-то минуту он обнял Дину, прижал. Он рисковал быть убитым её копытом, но она, как ни странно, не ударила и не оттолкнула. Все произошло мгновенно, страстно, на полу, на жёстких досках, к тому же ещё могли войти. Страх и опасность обостряли чувства.

За первым разом последовал второй, потом третий — и разразился роман. Феликс и Дина ходили взявшись за руки. Вместе ели в столовой, не разлучались. Феликсу казалось, что Маше нет места в его жизни. Какая Маша…

Но он приходил домой. Маша его вкусно кормила и гуляла перед сном. Привычно молчали или беседовали, проговаривая свой день. Им была интересна каждая деталь, каждая подробность жизни другого. Например, Феликс пугался, когда узнавал, что Маша попала под дождь, а потом полдня провела в мокрых туфлях. Какая ещё Дина?

Бред какой-то…

По ночам они зачинали своего ребёнка. А утром Феликс уходил в институт и видел Дину — такую сильную, самодостаточную. Начиналась другая жизнь, в которой он любил Дину.

Феликс хотел, чтобы Дина всегда была рядом, но не ВМЕСТО Маши, а ВМЕСТЕ с Машей. Он любил обеих, Такой он был гаремный человек, как петух в куриной стае.

Он — самый пёстрый и наглый. А они — вокруг него. Он бы их любил, каждую по-своему, и за каждую отвечал: добывал червяка и мял, чтобы несли яйца. Все, как положено.

Откуда в Феликсе была эта гаремность? Может быть, таким петухом был его отец Илья Израйлевич? А может быть, отец ни при чем. Он сам такой, Феликс. В этом его самоутверждение и самореализация.

Дина ждала от Феликса поступков типа развода с женой, официального предложения руки и сердца. Но Феликс тянул, медлил, ни на что не решался. Дина стала нервничать, в ход пошли спиртные напитки и скандалы.

Это стало утомительно и не по карману. Феликс переместил свои интересы с Дины на Зину. А пока Зина разобралась, что к чему, Феликс окончил институт и защитил диплом, С отличием.

Он мог бы остаться в Москве, но захотел вернуться в Одессу. Там — море. А здесь его нет.

Когда Феликс ходил по центру Одессы, он знал, что можно сесть на любой вид транспорта, и тот за полчаса привезёт к морю. Можно встать у кромки и смотреть, как дышит море — параллельный мир, со своей жизнью внутри, зависимостью от Луны. Может быть, море влюблено в Луну, в этом причина приливов и отливов.

А здесь, в Москве, среди каменных домов, он спохватывался иногда: а где же море?.. Потом вспоминал, что его нет. И становилось так грустно…

* * *

Феликс и Маша вернулись в Одессу. Началась новая взрослая жизнь, Феликс искал и не мог найти нужный материал для своего первого фильма. То, что ему нравилось, — не принимали. А то, что предлагали, — фальшиво, неинтересно, воротило с души. Но надо было жить, есть, на что-то опираться. Феликс опирался на Машу.

Маша пошла работать в музыкальную школу, преподавала сольфеджио.

Контрабас стоял в углу, в чехле. Как-то не пригодился. В симфонический оркестр не просунуться, евреи брали только своих. Был ещё один путь — стать любовницей дирижёра. «

Но Маша этот путь даже не рассматривала.

Кроме симфонического оркестра, оставалась эстрада, вокально-инструментальные ансамбли. Но Маша и эстрада — две вещи несовместные. К тому же туда тоже брали только молодых мужчин.

Маша, в результате, преподавала сольфеджио в музыкальной школе и делала это тщательно и хорошо. За что она ни принималась — все у неё выходило хорошо.

По-другому Маше было не интересно. Когда халтуришь, время идёт медленно. А когда выкладываешься, время бежит весело и быстро. И в результате — хорошее настроение.

Но вот детей не получалось. Не получалось — и все.

Что-то замкнуло после первого аборта.

Феликс стал задумываться о своём сиротстве. И принял решение: он разделит судьбу Маши. Если она не родит, они будут бездетной парой. Жить друг для друга.

Других детей, рождённых не от Маши, он не хотел.

Кончилось тем, что Феликс и Маша завели собаку и назвали её Дуня. Людей делили на две категории: тех, кто любит собак, и тех, кто к ним равнодушен.

Жизнь катилась по накатанной дороге.

* * *

Валя Нестерова вышла замуж за алкоголика и переехала в Москву. В период, свободный от запоев, алкоголик писал дивную музыку. Он был композитор. Так что Валя вышла замуж за музыку и за Москву.

Маша ходила на работу, преподавала музыкальную грамоту, содержала семью. Приносила из магазина сумки с продуктами, готовила еду мужу и собаке. Была занята с утра до вечера. Уставала.

Феликс страдал от отсутствия детей и работы. На страдания уходил весь день.

У меня ничего не менялось. Я писала и печаталась.

И чего-то ждала. В толстом журнале вышла моя повесть.

Журнал попал в руки Феликса. Он прочитал и тут же решил — это именно тот материал, который ему нужен.

Феликс сосредоточился для борьбы и пробил мою повесть. Тогда было в ходу именно это слово: пробил. Как кулак пробивает стену: усилие, риск, синяки, возможны даже переломы. Но иначе не получалось. Такое было время.

Феликс пробил мою повесть, и я прилетела в Одессу для заключения договора на сценарий.

Феликс встретил меня, отвёз в гостиницу. Оглядел номер и тут же сообразил: хорошо бы с автором прокрутить блиц-роман. Это может пойти на пользу делу. Зная привычки Феликса, я объяснила, что никакой пользы от блиц-романа быть не может. Только вред. К тому же я приехала за делом, а не за его прыгучестью.

Я не люблю никакого хлама ни в доме, ни в душе, ни в отношениях, ни в своих страницах. Я вычёркиваю лишние слова, выкидываю лишние вещи. И тем более не вступаю в лишние отношения.

Феликс перестал приставать. Сел в угол. Почему-то расстроился. Меланхолия шла ему больше, чем напор.

Синеглазый и темноволосый, он походил на Алена Делона.

— Знаешь, чем отличаются умные от дураков? — спросила я.

— Чем? — Феликс поднял голову.

— Умные умеют отличать главное от второстепенного. А дураки нет. Для дураков все главное. Или все второстепенное.

Феликс стал соображать: какое это имеет к нему отношение.

— Главное — снять хороший фильм, — объяснила я.

— А любовь, ты считаешь, — не главное? — с презрением спросил он, — Все вы, писатели, одинаковые. От вас чернилами пахнет.

На том и порешили: отодвинуть любовь ради дела…

Но если быть точной: никакой любви не было. Иначе её так просто не отодвинешь.

Я относилась к Феликсу снисходительно и никогда не забывала, что он «жопа», — по определению Вали Нестеровой. Сам Феликс тоже имел низкую самооценку. Он говорил о себе: «Я — одесская фарца». Он иногда скупал у моряков партию женских колготок, потом продавал втридорога. Тогда это называлось «фарца» и спекуляция. Сейчас — бизнес. Тогда за это сажали, сейчас — вое государство на разных уровнях скупает и продаёт.

Забегая вперёд, хочу сказать, что я недооценивала Феликса. И он сам себя тоже недооценивал. Он снял очень хороший дебют по моей повести. И это стало началом его восхождения.

А тогда… Стояло лето. Феликс пригласил меня домой на ужин. К моему приходу Маша надела сарафанчик на лямочках. Накрыла стол. Я запомнила краски: зеленое, фиолетовое, красное. Перцы, помидоры, баклажаны. Золотистая корочка поросёнка. Все это было так красиво, что жалко разрушать.

Маша в сарафанчике — милая, большеглазая, трогательная, как телёнок. Красота всегда несёт в себе агрессию. А Маша — на другом конце агрессии: сама скромность, покорность и чистота. И Феликс возле неё становился совсем другим. И было невозможно себе представить, что он может шуровать за её спиной. Что ТОТ — гаремный, и этот — моногамный, — один и тот же человек.

В тот вечер были приглашены гости. Феликс и Маша угощали меня не только едой, но и своими друзьями. Я их не запомнила. Только помню, что мы танцевали, топоча, как стадо, и смеялись без видимых причин. Было весело от вина, от молодости и от того, что все впереди.

Здоровые организмы, как хорошие моторы, несли нас вперёд без поломок.

К ночи гости разошлись. Маша послала Феликса прогулять собаку. Мы вышли втроём: Феликс, я и собака.

— Она тебя так любит, — сказала я со светлой завистью.

— Ну и что? — спокойно возразил Феликс. — С тобой хоть поругаться можно, А эта только любит — и все.

Скучно.

Собака вырвалась и исчезла во тьме.

— Дуня! — кричал Феликс в темноту и метался. — Дуня! — Потом подошёл ко мне, проговорил в панике:

— Машка меня отравит…

Через полчаса Дуня откуда-то вынырнула. Феликс ухватил её за ошейник, и мы вернулись в дом.

— Феликс боялся, что вы его отравите, — сообщила я Маше.

Маша подняла свои глаза-вишни и ответила безо всякой иронии:

— Нет, я бы его, конечно, не отравила. Но если бы Дуня пропала — это несчастье.

Я почему-то смутилась. Я поняла каким-то образом: то, что происходит вне их дома, надо оставлять за дверью, как грязную обувь. Не вносить в дом. Здесь — герметичное пространство, как в самолёте. Или стерильная чистота, как в операционной.

* * *

Настал день моего отъезда.

Феликс и Маша пришли меня проводить. Феликс извинился, что не сможет поехать в аэропорт. У них с Машей назначен приём к врачу.

— А что случилось? — спросила я.

— Внематочная беременность, — легко объяснил Феликс.

— Как это? — поразилась я.

Маша смотрела перед собой в никуда. Вид у неё был потусторонний. Внематочная беременность — это почти гарантированное бесплодие плюс операция, боль и неизвестность.

— Районный врач определил, — сказал Феликс. — Но мы записались к хорошему специалисту.

— А когда он определил? — не поняла я.

— Вчера.

— О Господи… — выдохнула я.

Ещё два дня назад мы танцевали, топотали. А на другой день жизнь Маши перевернулась на 180 градусов, в сторону ночи и черноты. Вот уж действительно: все под Богом ходим…

Феликс заносил мои вещи в такси, давал напутствия по сценарию. Особенно его волновал конец, потому что конец — делу венец. История к концу должна набирать обороты. Может быть, есть смысл убить главного героя, поскольку исторически его миссия как бы кончилась. В новом послеперестроечном времени ему нет места. А с другой стороны, американцы всегда избегают плохих концов. Должен быть свет в конце тоннеля. Хэппи энд. Зритель должен уйти с чувством надежды и справедливости.

Маша стояла чуть поодаль — такая грустная и одинокая. Поведение Феликса на фоне её трагедии выглядело как предательство. Какой финал, какое кино, когда жизнь рушится. Придуманный герой его волновал больше, чем живая, страдающая Маша.

— Мы опаздываем… — тихо напомнила Маша.

— Ничего, успеем, — отмахнулся Феликс.

* * *

Они успели. Феликс оказался прав.

Более того, их жизнь снова повернулась на 180 градусов, лицом к солнцу и счастью. Беременность оказалась нормальной. И даже определялись сроки: шесть недель.

Это значило, что через семь с половиной месяцев у них должен появиться ребёнок. Первый. А через какое-то время — второй.

Какое счастье… Боже мой, какое счастье… Бог погрозил Маше пальцем, но не наказал. Бог добрый. И жизнь тоже — с хэппи эндом, как американское кино.

Маша и Феликс возвращались от врача с чувством надежды и справедливости. А главное — тишина в душе.

Они шли тихим шагом, чтобы не расплескать тишину и глубокую удовлетворённость. По дороге купили молодую морковь и антоновку. Для витаминов. Теперь они ничего не делали просто так: все для ребёнка. Маша была вместилищем главного сокровища. Иногда Феликсу казалось, что она рискует: поднимает тяжёлую сумку или стирает перегнувшись. Тогда он цепенел от ужаса и искренне жалел, что не может сам выносить своего ребёнка.

* * *

Через семь с половиной месяцев родился здоровый мальчик. Назвали Валентин, в честь мамы, сокращённо Валик.

У мальчика были глаза-вишни и белые волосы. Он походил на пастушонка. В нем текла одна четверть еврейской крови. Феликс был далёк от человеческой селекции.

Люди — не фрукты, и он — не Мичурин. Но присутствие другой, контрастной крови — всегда хорошо. Феликс любил разглагольствовать на эту тему.

Маша отмахивалась, не слушала его измышления. Она очень уставала.

Тем временем Феликс закончил нашу с ним короткометражку. Ему дали снимать большое кино.

Жизнь, как корабль, — выходила в большие воды.

Феликсу в ту пору было тридцать пять лет. Маше — двадцать восемь. Впереди — долгая счастливая жизнь.

Прошлое Феликса опустилось в глубину его памяти.

Но не забылось. Феликс знал, что никогда и ни при каких обстоятельствах он не бросит своего сына. Он не желал никому, а тем более сыну пережить то, что когда-то пережил сам: отсутствие мужчины в доме, постоянное ощущение своей неполноценности, нищету, комплексы бедности, боль за маму, её зрелые страдания, женское унижение и то, как эта боль отдавалась в душе мальчика.

В результате всего — низкая самооценка. Они с мамой — неполная семья, как кастрюля без крышки, как дверь без ручки. И для того чтобы поднять самооценку, Феликс барахтался, цеплялся, и в результате к тридцати пяти годам выплыл в большие воды. Его жизнь — как большой корабль, на котором играет музыка и слышен детский смех.

* * *

Все случилось через пять лет, когда Феликсу исполнилось сорок, а Маше — тридцать три. Грянул гром с ясного неба.

Этот гром назывался Нина. Редактор его последнего фильма.

Они постоянно разговаривали. Феликс не приставал к Нине — не до того. Были дела поважнее: сценарий.

Нина считала, что сценарий не готов. Его надо выстраивать. Главное — это причинно-следственные связи. Что происходит на экране и ПОЧЕМУ?

Феликса тянуло на поиск новых форм, на авангард. А Нина считала, что все это мура и провинция. Должна быть чеховская простота. Сюжет: проститутка встречает офицера. Он переворачивает её представления о жизни. А она сеет сомнения в его идеи и устои.

Почему он с ней пошёл? Совершенно непонятно. Он не тот человек, который пойдёт с проституткой. Значит — надо придумать. Сценарий — это фундамент и каркас. Если не сцеплено — все повалится.

Феликс и Нина все время разговаривали, проговаривали, мяли, разминали. Они встречались утром на работе.

Время летело незаметно. Вместе обедали в буфете — и не замечали, что ели. После работы расходились по домам, и Феликс звонил из дома. Феликсу казалось, что без Нины он беспомощен, как ребёнок без матери. Если она его бросит — он не сможет двинуться вперёд ни на сантиметр. Он вообще не понимал: а где она была раньше?

Оказывается, была… Странно.

Наконец сценарий готов. Все ясно; почему героиня занимается проституцией. Почему офицер с ней пошёл. И за всем этим — разрушенная страна и трагедия маленького человека, потерявшего почву под ногами.

После сценария — актёрские пробы. Феликс и Нина делали это вместе. Репетировали, просматривали материал.

Феликс чувствовал себя увереннее, когда Нина находилась рядом — невысокая, строгая, как учительница. Феликс мучился, метался, сомневался. А Нина — все знала и понимала, как истина в последней инстанции. Они были, как лёд и пламень. Один только пламень все сожжёт. Лёд — все заморозит. А вместе они пробирались вперёд, связанные одной цепью.

* * *

Наступил Новый год. Решили встретить в ресторане. Феликс пришёл с Машей, а Нина — с другом, капитаном дальнего плаванья. Феликс с удивлением смотрел на капитана. Ему было странно, что у Нины существует какая-то своя личная жизнь. Он воспринял это как предательство.

На Нине было вечернее платье с открытыми плечами и бриллиантовое колье, которое, как выяснилось, подарил ей отец — главный прокурор города. Этот папаша держал многие ниточки в своих руках и многих мог заставить прыгать, как марионетки.

Феликс был подавлен и раздавлен. Он увидел Нину совершенно в другом качестве: не скромную подвижницу, а хозяйку жизни с любовником-суперменом и папашей — всесильным мафиозо. А Феликс думал, что Нина — его личный блокнот, который можно в любую минуту достать и почерпнуть нужную информацию.

Феликс почувствовал себя жалким мытарем, а Машу — женой жалкого мытаря — унылой и монотонной. Вспомнились стихи Корнея Чуковского: «А в животе у крокодила темно и пусто и уныло, и в животе у крокодила рыдает бедный Бармалей».

Со дна души всколыхнулись привычные комплексы.

Он хуже всех. Рождён ползать. А рождённый ползать, как известно, летать не может.

Феликс молчал весь вечер, а потом взял и напился мертвецки. Капитан на плечах отнёс его в машину, как мешок с картошкой.

Дома Феликс описался. И это был логический финал: вот он в моче, как в собственном соку. И это все.

Маша стащила с Феликса всю одежду и оставила спать на полу. Ночью он проснулся — совершенно голый, на жёсткой основе, и не мог сообразить: где он? В морге?

Он умер? Феликс стал искать глазами маму, но все было, как на земле: комната, детские игрушки. И Маша, которая цедила ему из банки рассол от солёных огурцов.

Рассол втекал в него спасительной влагой. Феликс поднялся и пошёл в душ. Вода омывала тело, возвращала к жизни. К жизни без Нины. Феликс стоял, зажмурившись, и плакал.

Этап РАЗГОВАРИВАТЬ окончился. Начался новый этап: СМОТРЕТЬ. Он смотрел на Нину и смотрел, как будто позабыл на ней свои глаза. Он вбирал в себя её лицо во всех ракурсах: в профиль, фас, три четверти.

Маленькое изящное ухо, привычный изгиб волос, столб шеи, на которую крепилась маленькая, как тыковка, головка. А сколько в этой головке ума, юмора, Феликс смотрел на Нину и бредил наяву, шевелил губами.

Нина замечала, но никак не реагировала. Каждый человек вправе смотреть, если ему нравится. Это было поведение самоуверенной женщины, привыкшей к тому, что на неё смотрят, желают, мечтают, Когда Феликс вспоминал о капитане, и более того — представлял в подробностях, — он наполнялся тёмным ветром ярости и торопился уйти, чтобы не нагрубить Нине, не сказать что-то оскорбительное.

Фильм тем временем перешёл в монтажно-тонировочный период. Феликс сидел в монтажной комнате, приходилось задерживаться допоздна. Маша давала ему с собой бутерброды и бульон в термосе. Не задавала вопросы и не возникала. Она верила Феликсу безгранично. И сама была предана безгранично. У неё не было других интересов, кроме семьи. И времени тоже не было. После работы забирала ребёнка из детского сада и как рыба билась в сетях большого хозяйства: убрать, постирать, приготовить. Работала в две смены: утром на работе, вечером дома. У неё был свой сюжет и своё кино.

Феликс и Нина тем временем сидели в монтажной. Они, как чётки, перебирали каждый сантиметр плёнки. Урезали длинноты. Потом им казалось, что они сократили слишком много — исчез воздух. Возвращались обратно.

Когда выходили на улицу покурить, с удивлением смотрели на поток людей, совершенно равнодушных к кинопроизводству и монтажу. Оказывается, существовала другая, параллельная жизнь, как у рыб.

* * *

Однажды вечером Нина пришла в монтажную. Феликсу показалось, что от неё пахнет капитаном. Он тут же замкнулся и сказал:

— Ты мне мешаешь…

— Я на минуту, — спокойно ответила Нина, глядя на изображение.

«Почему на минуту? — насторожился Феликс. — Куда она торопится?»

— Вот тут у тебя затянуто. Это надо выбросить, — предложила Нина.

— Где?

— Начни прямо с реплики: «У тебя есть револьвер?»

Феликс отмотал плёнку, стал смотреть эпизод.

« — У тебя есть револьвер? — спросила проститутка.

— Есть, а что?

— Застрелись.

— Почему?

— Чем так жить, лучше застрелиться.

— Но я люблю свою жизнь.

— Потому что ты не знаешь, как плохо ты живёшь…»

Шёл текст сценария, но Феликсу казалось, что это про него.

Он повернулся к Нине и сказал:

— Если ты не уйдёшь, то ты пожалеешь.

— Не пожалею.

Нина смотрела прямо и бесстрашно.

Он её обнял. И умер. И долго приходил в себя после отсутствия.

Нина тоже молчала.

— О чем ты думаешь? — спросил Феликс. Он ожидал каких-то главных слов. Но Нина сказала:

— Ты меня убьёшь.

— Не убью. Говори.

— Я придумала, чем надо закончить сцену. Они должны отдаться друг другу. У нас он уходит. А это не правда.

— Но офицер другой человек, — возразил Феликс.

— Так в этом все и дело.

Феликс поднялся и отошёл к монтажному столу. Нина тоже поднялась, они начали отматывать плёнку. Включились в работу, не замечая того, что они голые.

Работа была впереди любви. Вернее, так: работа входила в любовь. Это было состояние наполненности до краёв, когда больше не умещается ничего.

— Надо переснять сцену, — подсказала Нина.

— Вызываем на завтра артистов, — распорядился Феликс, вправляя рубашку в джинсы.

Он одевался и понимал: они спасли фильм. Во всяком случае, сильно улучшили. Какое счастье…

* * *

Настало лето. Нина ушла в отпуск и уехала с отцом на дачу. У них была своя дача на морском побережье.

Фильм входил в заключительную стадию. Шла перезапись.

Феликс устал. Ему хотелось отдохнуть от Нины, от студии, от тяжёлого груза раздвоенности. Ему хотелось вернуть душу в семью, уделить время сыну.

Он рано приходил домой, ложился спать. Потом шёл гулять с сыном и собакой. Все было замечательно. Но не хватало кислорода, как на большой высоте. Покой и красота, но дышать нечем.

Однажды утром Феликс встал и начал собирать рюкзак.

— Ты куда? — спросила Маша.

— К Нине, — ответил Феликс. — На дачу.

— Надолго?

— Не знаю.

— Тогда возьми деньги.

Маша вынесла ему весь семейный бюджет. Она не хотела, чтобы Феликс ел прокурорские обеды.

— А вы? — растерялся Феликс.

— Я выкручусь, — пообещала Маша.

Ей в голову не приходило, что у Феликса могут быть иные задачи, кроме творческих.

* * *

Феликс ехал на электричке, потом шёл пешком и оказался в посёлке, где жила Нина. Номера дома и улицу он не знал. И, как чеховский герой из «Дамы с собачкой», — выяснял: где тут дача главного прокурора. Ему доказали высокий сплошной забор. Он стоял перед забором. Залаяла собака, но не шпиц, как у Чехова, а бультерьер, собака-людоед.

Вышла Нина — загорелая, в шортах. Не удивилась, как будто ждала. Потом пошла к отцу и сказала, что Феликс будет жить у них в доме, в гостевой комнате.

— Кого ты из меня делаешь? — спросил прокурор.

— Я его люблю, — коротко объяснила Нина.

Отец разрешил.

Феликс поселился как жених. Было очевидно, что без серьёзных намерений он не посмел бы поселиться в сердце семьи хозяина края.

* * *

Феликс вставал рано, уходил на рыбалку. Приносил большой улов.

В летней кухне качался пол. Феликс переменил лаги и перестелил пол.

Ночью они с Ниной купались под низкими южными звёздами. Какое это было счастье…

Однажды утром Нина сказала:

— Отец хочет с тобой поговорить. Поднимись к нему в кабинет.

Феликс испугался. Он понял, что его вызывают на ковёр. Это тебе не Дина и Зина в проёме между дверьми.

Придётся отвечать. Но возможен и другой вариант: ему покажут своё место и отберут Нину. Кто он? Нищий творец. И кто она? Принцесса, захотевшая поиграть в простую девчонку. Как в итальянском фильме.

Прокурор сидел в просторном кабинете, за просторным столом и сам был просторный, очень русский, мужиковатый. Смотрел профессионально-пристально.

Феликсу показалось, что ещё пять минут, и на него наденут наручники.

— Я знаю, что вы женаты и у вас сын, — коротко и ясно проговорил прокурор.

Феликс молчал. Все было правдой.

— Я не хочу, чтобы моя дочь путалась с женатым Человеком.

Феликс молчал. Он бы тоже не хотел, будь он на месте прокурора.

— Я не возражаю, если вы войдёте в нашу семью. Я вам помогу. У вас будет зелёная улица.

Феликс не понял, что такое зелёная улица. Поднял глаза.

— Я вас не покупаю. — объяснил прокурор. — Просто я больше всего в жизни люблю мою дочь.

— Я тоже люблю вашу дочь, — отозвался Феликс. И это было единственное, что он сказал.

Его любовь к Нине была совершенно другой, чем к Маше. Машу он любил сверху вниз, снисходя. А Нину — снизу вверх, возвышаясь.

Вечером они сидели у моря. Феликс сказал:

— Опомнись. Я — одесская фарца.

— Нет… — тихо ответила Нина.

— Если хочешь, я разведусь и мы поженимся…

Нина заплакала, от счастья и от стыда за своё счастье. Феликс тоже заплакал от торжественности минуты.

Но вдруг вспомнил про капитана.

— А где капитан? — спросил он.

— В дальнем плаванье.

— В каком смысле?

— В прямом. Он же капитан.

— А он вернётся?

— А нам-то что?

— Пусть возвращается. Или тонет. Это уже его судьба, которая не имеет к нам никакого отношения. Все прошлое должно быть отринуто. Начинается новая жизнь, как новое кино со своим сценарием.

* * *

Феликс приехал в Одессу и, прежде чем явиться домой, завернул на базар, купил разной еды. Все же он ехал домой.

Когда открыл дверь и вошёл — увидел Машу, лежащую посреди комнаты, совершенно пьяную.

Его не было десять дней, и все эти десять дней она пила и не ходила на работу. Ребёнок топтался вокруг матери и не знал, что ему делать. Все это время он питался хлебом и водой. Как в тюрьме.

Феликс застыл. Как она узнала? Ей сказали? Или она почувствовала?

Феликс увидел фотографии киногруппы, разбросанные по столу. Фотограф, работавший на картине, снимал рабочие моменты, жанровые сцены из жизни группы и даже заключительный банкет. На всех фотографиях Феликс смотрел на Нину, а Нина на Феликса и между ними протянут невидимый провод под напряжением. Даже посторонний-глаз видел это напряжение, именуемое СТРАСТЬ.

Маша все поняла. И вит реакция. Она глушит себя до полного бесчувствия, потому что если что-то почувствует, умрёт от боли. Водка вместо наркоза. А Феликс — хирург. Он приехал, чтобы вырезать её душу. И при этом хочет, чтобы операция прошла без последствий.

Валик подошёл к отцу и поднял к нему бледное личико.

— Папа! — тихо воскликнул он. — Ну сделай что-нибудь. Я больше не могу…

Феликс оттащил Машу в ванную с холодной-водой.

Потом накормил Валика. Он ел, глядя вниз. В его маленьком мозгу крутились какие-то тяжёлые мысли.

Маша очнулась, но есть не стала. Феликс уложил её спать. Впервые за десять дней она спала на кровати. Маша ни о чем не спрашивала. У неё не было сил, чтобы думать и чувствовать.

Ночью Феликс почувствовал, что умирает. У него млело сердце и казалось: сейчас остановится. Холодели руки и ноги.

Он вызвал «скорую помощь». Его отвезли в больницу, и он, таким образом, скрылся от обеих женщин.

Феликс попросил врача, чтобы к нему никого не пускали. Врач тоже предпочитал покой для своего пациента.

У Феликса была плохая электрокардиограмма: предынфарктное состояние.

В эти дни ко мне позвонила Валя Нестерова. Она дружила со многими одесситами, и с Ниной в том числе. Я поняла, что это звонок-разведка.

Нина хотела что-то понять и засылала разведчиков.

— Привет, — поздоровалась Валя. — Ну как ты поживаешь?

— Тебя ведь не я интересую, — отозвалась я.

Валя замолчала. Напряглась.

— Он соскочит, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю Феликса.

— Он сделал предложение. Поехал разводиться. И пропал с концами.

— Это называется: сбежал через клозет, — подытожила я.

Валя тяжело замолчала. Она понимала; ей придётся нести плохую весть в дом прокурора.

— А ты как поживаешь? — спросила Валя. Ей было неудобно сразу прощаться.

— Как всегда, — ответила я.

Я всегда жила примерно одинаково. Работала. И чего-то ждала.

* * *

Феликс вышел из больницы и через полгода уехал в Германию. По программе Коля. Гельмут Коль — рослый и корпулентный человек, оказался крупным во всех отношениях. Он решил хотя бы частично искупить вину немцев перед евреями.

Вот тут сгодился папаша Феликса — Илья Израйлевич. Сгодились его отчество и национальность. Хоть какая-то польза от человека. И как оказалось, — не малая.

Феликс и его семья поселились в красивейшем городе Мюнхен — столице Баварии, неподалёку от пивной, где Гитлер начинал свою карьеру.

Правительство предоставило льготы, по которым можно было не просто существовать, а жить, вкусно есть и даже лечиться. После пустых прилавков перестроечной Одессы немецкие супермаркеты казались страной чудес.

Маша первым делом пошла на курсы немецкого языка. Параллельно подрабатывала, убирала у богатых немцев. Такая работа стоила десять марок в час. Чтобы получить сто марок, Маша трудилась десять часов подряд. Как в спортзале. Без отдыха и с нагрузкой.

Феликс в это время был занят тем, что страдал. Он тоже страдал без отдыха и с алкогольной нагрузкой. Маша его не дёргала. Она согласилась бы работать и ночью, только бы Феликс был рядом, даже такой — депрессивный, небритый, постоянно курящий.

Главная радость — Валик. Он пошёл в школу и делал успехи. Быстро заговорил по-немецки и даже внешне стал походить на немца. Вписался.

* * *

Однажды Маша раскрыла газету и прочитала, что в симфонический оркестр требуется контрабас. Открыт конкурс.

Маша пошла и записалась на конкурс. А чем черт не шутит…

Но черт с его шутками не пригодился. Маша переиграла всех претендентов. В её руках была сила, а в звуке — гибкость. И все эти показатели никак не вязались с её обликом робкого телёнка.

Дирижёр Норберт Бауман провёл собеседование и отметил с удовлетворением, что русская — точна, как немка. В ней есть талант и качество, как говорят немцы — квалитет. От неё шла хорошая энергетика.

Машу взяли в оркестр.

* * *

Это был симфонический оркестр на радио. Государственный канал. Были ещё частные каналы и частные оркестры, но государственный считался престижнее и стабильнее. Человек, который получал такое место, мог считать себя обеспеченным до пенсии.

Маша стала зарабатывать большие деньги. Может быть, для немцев это были не очень большие, но для Маши — астрономические. Этих денег хватало на все: на медицинскую страховку, на обучение Валика, на оплату жилья. И ещё оставалось. Стали подумывать о собственном доме.

Маша хотела дом с бассейном.

Боже мой, могла ли она, полудеревенская девчонка, мечтать о собственном доме с бассейном и гаражом! А ведь все это, если подумать, дал Феликс: семью, сына, а теперь и Германию — красивую, налаженную страну.

Постепенно образовались друзья. Но дружила Маша не с немцами, а с русскими. Русских в Баварии было пруд пруди. После перестройки русские распространились по Европе, несли сюда свои таланты и криминальные наклонности. Говорили даже, что русская мафия оказалась круче, чем итальянская. Русские привыкли идти впереди планеты всей.

Однако для дружбы времени не оставалось. Машин день был расписан буквально по минутам. Утром — репетиция.

Днём она готовила обед своим мужчинам и отдыхала перед концертом. Вечером — запись. После работы — ванна и сон. Маша дорожила своей работой и следила за тем, чтобы быть в форме; есть в одно время и засыпать — в одно время.

Но у Феликса была манера — приходить к Маше перед сном и рассуждать о вечном. Маша слушала его недолго. Вернее, даже не слушала. Не вникала в слова, чтобы не забивать себе голову ненужной информацией… Потом объявляла:

— Все. Я сплю.

И тушила свет.

* * *

Феликс завис во времени, как муха в глицерине.

Он ностальгировал по Нине, по Родине, по русскому языку, по работе, по себе, по всей своей прежней жизни.

Он был как дерево, у которого перерубили корни. Однако сердце выдержало. Не разорвалось. Для того чтобы не повторить ошибку отца, он буквально зачеркнул свою жизнь. Единственное оправдание такой жертвы — Валик.

Сын. Он получил иную жизнь, иную участь. И в будущем ему не придётся выбирать: Россия или Германия. Валик будет гражданином мира, где захочет, там и будет жить.

В двадцать первом веке земной шар станет всеобщей коммуналкой: комната справа — Азия, комната слева — Европа.

* * *

Маше исполнилось тридцать девять лет. Был день её рождения. Феликс забыл, а Норберт помнил. И пригласил в ресторан.

Маша собиралась в ресторан; У неё были очень красивые вещи. Феликс появился в дверях и стал рассуждать о том, что немцы дали миру: музыку и философию, Бетховена и Ницше. Но у них нет и никогда не будет русского иррационализма, а значит, русской души, воспетой Достоевским.

Маша никак не могла взять в толк, зачем немцам русская душа. Она торопилась и слушала вполуха. Её ждал Норберт. Если разобраться, то с Норбертом у неё гораздо больше будущего. Феликс висел, как гиря на ногах. Стряхнуть эту гирю Маша не решалась. Но терпеть было утомительно.

Она подняла голову и попросила:

— Отстань, а?

Эпилог

Нина вышла замуж за капитана.

Феликс приехал в Москву, чтобы найти работу. Снять кино. В Германии его талант не пригодился, А больше он ничего не умел. Просто сидеть и философствовать — лучше застрелиться.

Москва изменилась. Здесь тоже появились продюсеры, как на Западе. И, как на Западе, все упиралось в деньги. Преодолеть идеологический барьер было проще, чем сегодняшний — рублёвый. Но Феликс понимал, что нужно преодолеть, Собрать волю в кулак — и пробить.

Феликс приехал в Москву и зашёл ко мне. Просто поздороваться.

Я открыла ему дверь, держа на руках трехмесячную внучку. У внучки выкатывались старые волосики, а на темени выросли новые и стояли дыбом.

— Волосы, — растроганно проговорил Феликс.

Я хотела дать ему девочку в руки, подержать. Но передумала. От Феликса плотно пахло табаком. Феликс тоже дёрнулся взять её у меня, но решил, что он недостаточно стерилен. Остался стоять, глядя на ребёнка нежно и со слезами.

Феликс больше не был весёлым. Все, что случилось, — подломило его. Но не сломало. Он стоял как дерево, которое пустило дополнительные корни.

Мы молчали, понимая друг друга без слов. От той минуты, когда он торчал в моем окне, до этой минуты — прошла целая жизнь.

— Ну, как ты? — спросила я.

— Не знаю. А ты?

— Как всегда.

В моей жизни, кроме детей и замыслов, не менялось ничего.

Content

Виктория Токарева
Маша и Феликс

* * *

Эпилог