Ярослав Зуев

Расплата. Цена дружбы

Винсенту и Федору

Глава 1

ВОЙНА

Нина Григорьевна Шарова увидела свет в городе на Неве, 6-го марта, пятьдесят четыре года назад. На календаре значился 1940-й, почитаемый китайцами годом Дракона. Название он оправдал сполна, выдавшись тревожным, кровопролитным и тяжелым. Впрочем, а каким еще быть второму году Мировой войны?

Весь предыдущий, 39-й, мир трясло, будто больного в лихорадке. Погромыхивало то тут, то там, в воздухе явственно ощущался привкус стремительно надвигающейся большой грозы. Японцы бесчинствовали в Китае. Итальянцы захватили Абиссинию, а фюрер Адольф Гитлер, успевший проглотить Австрию с Чехословакией так легко, будто те были сосисками из пивной, угрожал растерянной Европе.

Впрочем, от Дальнего Востока Гитлер был все-таки далеко. Будущая мама Нины, Соня Журавлева, проживала в общежитии Хабаровского медучилища № 2, готовясь вот-вот сделаться дипломированной медицинской сестрой. Она как раз сдавала выпускные экзамены, когда на Дальнем Востоке полыхнуло. Разразился конфликт с японцами на пограничной реке Халхин-Гол. Соню, в составе отдельного медсанбата, перебросили в район боев. Впрочем, нет худа без добра, потому как жизнь в любых условиях пробивает себе дорогу. Просто кому-то везет, а кому-то нет, что ни коим образом не меняет общей картины. Тысячи людей расстались на Халхин-Голе с головами, Соня же встретила суженого. Тридцатилетний капитан ВВС Григорий Шаров командовал эскадрильей новейших истребителей «Чайка», приданных войскам комкора Жукова. Он был старше Сони на десять лет, впрочем, по тем временам, такая разница никого не смущала. Военные котировались нарасхват. В общем, Халхин-Гол свел будущих родителей Нины с той великолепной легкостью, с какой Провидение манипулирует человеческими судьбами. Там они полюбили друг друга, там же, в стоге сена неподалеку от полевого аэродрома, зачали будущую Нину. Тут, на Дальнем Востоке, они отпраздновали офицерскую свадьбу так, как умеют только летчики. Свидетелями выступали боевой товарищ жениха Женя Романов (ему через неделю предстояло погибнуть, врезавшись в склон сопки Нурен-Обо) и единственная подружка невесты Надежда. Надю тоже ждала смерть, только под Сталинградом в январе сорок второго. Роль посаженого отца невесты играл командир авиаполка майор Бухвостов. У Ивана Терентьевича впереди была Золотая Звезда Героя за тридцать два сбитых гитлеровских самолета, проигранный воздушный бой над Ставрополем, плен и расстрел в нацистском концлагере. Впрочем, никто не знает своей судьбы, и, очевидно, это большое благо.

Ожесточенные сражения длились до середины сентября. За их гулом как-то незаметно промелькнуло начало второй мировой войны в Европе. Первого сентября фашисты напали на Польшу, а еще через пару дней Англия и Франция объявили рейху войну. Не успело отзвучать эхо над окопами Квантунской армии, как Красная армия на Западе ударила полякам в спину. Польша перестала существовать.

В первых числах октября Шаров убыл к новому месту службы, в Ленинградский военный округ. Они поселились в просторной комнате многолюдной коммуналки в самом сердце Питера, окнами на Аничков мост. Дом был старинным, а соседи приятными.

Мужа Соня видела редко, Шаров неделями пропадал на службе. Назревало «нападение» «белофиннов», и Советский Союз готовился к «обороне», дел у комэска было по горло.

Где-то на пятом месяце беременности Соню стал одолевать токсикоз. Ее беспрестанно мутило. Приступы были столь острыми, что Соне казалось, будто она скоро умрет.

В середине осени СССР «освободил» страны Балтии. А тридцатого ноября «белофинны» таки напали. Капитан Шаров отправился в служебную командировку задолго до вероломного «нападения». Вестей от него не поступало.

После тяжелейших боев на Карельском полуострове Красная Армия все же вышла к линии Маннергейма. Потери были чудовищными. Газеты о них, конечно, не сообщали. Слухи же циркулировали вовсю, вопреки не дремлющему НКВД, хватавшему болтунов для последующей отправки в концлагеря.

В феврале войска Северо-Западного фронта начали самоубийственный штурм глубоко эшелонированной обороны финнов, и финские пулеметчики, говорят, сходили с ума от устроенной ими же кровавой бойни. И, все же линия обороны была прорвана, финны откатились к Выборгу.

Ничего этого Соня Шарова, по счастью, не знала. Она мучилась неизвестностью, ложась в первый ленинградский роддом, но неизвестность была привлекательней реалий. Через пять дней Соня родила девочку.

В Питере было пасмурно в то утро. Стояла отвратительно промозглая погода, какой старожилов, впрочем, не удивишь. С низкого свинцового неба падал снег напополам с дождем, заставляя редких прохожих задирать воротники пальто и плащей. Пронизывающий ветер нес с залива холодную водяную взвесь, хлестал по унылым камням мостовой и серым громадинам зданий. В роддоме же на Большом проспекте было тепло и сухо. В те времена на отоплении больниц никому и в ум бы не пришло экономить. Батареи работали на всю катушку.

– Почему он молчит? – свой голос доносился со стороны и казался чужим. Во время родов Соня охрипла. – Почему он молчит?

– Кто это, он? – старшая медсестра приняла младенца и встряхнула с невозмутимостью, свойственной медикам и палачам. Нахлебавшийся околоплодных вод ребенок разразился громкими протестующими воплями. – Кто это, он? Девочка у тебя. На вот, посмотри.

– А горластая-то какая. – Добавила акушерка. Соня без сил откинулась в кресле и опустила веки, увенчанные длинными красивыми ресницами. Тело усеяли бисеринки пота, грудь тяжело вздымалась. Будущую Нину ополоснули под краном, отчего она развопилась еще громче. Соню перетащили на каталку, положив на живот грелку со льдом.

В конце недели капитулировала Финляндия. А еще через пару дней роженицу с малышкой выписали. К огромной радости Сони, стоило ей выглянуть за порог, как прямо под крыльцом остановилась черная «Эмка».[1] Шаров на ходу выскочил навстречу жене. В длинной офицерской шинели, с большущим букетом роз он смотрелся если не прекрасным принцем из сказки, то уж, по крайней мере, героем мелодрамы с благополучным концом. Соня прижалась к мужу, всхлипывая. Он целовал ее волосы.

Вот… – сказала Соня, и заплакала. Слезы были от счастья. Уже в машине, утершись платочком, она заметила на его петлицах майорские шпалы вместо кубарей.[2]

– Тебя?…

– После, – улыбнулся Шаров, держа Нину трепетно и одновременно неловко. В точности, как большинство молодых отцов.

* * *

Нинка росла крикливой, как мальчишка, хорошо набирала вес и, на счастье родителей не болела.

В апреле сорокового гитлеровцы оккупировали Данию и Норвегию, в мае Бельгию и Голландию. Государства старой Европы валились перед победоносной свастикой, как опереточные декорации на хорошем ветру. Немецкие надводные рейдеры и волчьи стаи адмирала Деница орудовали в Атлантике так успешно, что грозили Британии потерей торгового флота.

После падения Бенилюкса немцы ударили через Арденны, и Франция рухнула в одночасье. В середине июня Париж пал к ногам победителей, а неделей позже фюрер принял ключи от Франции в том самом железнодорожном вагоне, в каком тридцать три года назад был подписан протокол о капитуляции Германии.

Пока в небе Британии разворачивалась ожесточенная «битва за Англию», Советский Союз прихватил Бесарабию и Буковину.

Поздней осенью Нина, сжимая мамин палец, сделала первые неуверенные шаги. Соня прослезилась в умилении. Голову Нинки мягкий, как у птенчика, пушок. Она научилась внятно говорить «мама» и «папа». Прочие слова пока поддавались расшифровке с трудом.

Шаров фактически перешел на казарменное положение, заглядывая домой, как солнце в юрту эскимоса, и у Сони, далекой в этот период от политики, начало складываться впечатление, что жизнь все больше напоминает пружину, сворачиваемую какой-то злой и неодолимой силой.

Новый 1941-й год она встречала с дочуркой. Григория срочно вызвали в часть. В девять она уложила маленькую Нинку в кроватку. Малышка обыкновенно засыпала под Лермонтова: «По синим волнам океана, лишь месяц сверкнет в небесах, корабль одинокий несется, несется на всех парусах». Когда дочка затихла, Соня всплакнула немного, глядя на елочные шарики, переливающиеся в отблесках гирлянды, купленной Шаровым по случаю в военторге. Елку они наряжали вместе. Праздновать довелось порознь.

Соня слышала, как за стеной веселятся соседи. Ее, правда, приглашали к столу, но она вежливо отказалась: Спасибо огромное, но Нинка моя немножко температурит. Я лучше с ней посижу.

* * *

В первых числах марта Шаров получил назначение на Украину, и выехал к новому месту службы. Авиаполк базировался западнее Луцка, совсем недалеко от границы. Аэродром представлял из себя обыкновенное грунтовое поле, под дождем превращавшееся в болото. Жили солдаты и командиры во времянках. Соня с Ниной пробыли в Ленинграде еще около месяца, пока Шаров обустраивался и принимал дела.

В апреле война разгорелась в Африке. Чуть позже Гитлер напал на Югославию, а в мае германский дредноут «Бисмарк» задал перцу британцам, метким огнем поразив линейный крейсер «Худд». А на следующие сутки и сам отправился на дно после жестокого неравного боя.

В общем, война бушевала, все ближе подбираясь к границам СССР. Это, если от лукавого говорить, потому что череда кровавых конфликтов, в какие беспрестанно ввязывался Союз, мало чем отличалась от войны. В отечественном кинематографе принято изображать предшествовавшие двадцать второму июня дни чуть ли не сплошным праздником, где под детский смех кружатся в вальсе влюбленные парочки. На самом деле, это не совсем так. К лету экономика перешла на работу в режиме военного времени, заводы штамповали оружие, которое никто не собирался перековывать на орала. За опоздание на службу полагался срок, широко использовался детский труд, а армия начала мобилизацию. В общем, когда меч наточен и вынут из ножен, пора кого-то рубить.

Соня и Нинка поселились в военном городке, кое-как обустроенном на скорую руку. Шаров снова дневал и ночевал на аэродроме. В часть прибыло пополнение летчиков, примечательное тем, что пилоты поголовно были сержантами. Соня поинтересовалась у Шарова, к чему бы это, но тот только руками замахал.

– А… – и выругался, помянув нехорошую женщину.

Нина, между тем, научилась ловко передвигаться на своих двоих, и у Сони прибавилось хлопот. На секунду отвлечешься, и дочка уже Бог весть где. Ох, и шустрая. Глаз да глаз.

Соня договорилась покупать парное молоко в деревне и, конечно, брала в походы Нинку. Обеим нравилось бывать на природе. К чему торчать под домом, слушая кудахтанье командирских жен, напоминающих бестолковых клуш, когда на дворе июнь. Дни погожие, вокруг поля колосятся, до горизонта. От реки свежестью веет. Кузнечики стрекочут, лягушки на мелководье квакают, стрекозы над зарослями барражируют. Постелишь прихваченный из дому плед, устроишься в тенечке, воздух сеном пропах. И цветами полевыми.

Впрочем, походы на природу недолго оставались незамеченными. Как-то, по возвращении в городок, Соню окликнула жена политрука. Комиссаршу в гарнизоне побаивались, как тройку НКВД.[3] И, было за что.

– Куда это ты, милочка, шастаешь?

– А что?

– Что значит что?! – глазки комиссаршы превратились в амбразуры. – Кто разрешил по окрестностям бегать? В городке места мало? Чтобы больше никаких походов. Ишь, расскакалась. Шныряет туда сюда! – Комиссарша заковыляла прочь, не удосужившись выслушать жалкий лепет про то, что она, Соня, де, комсомолка, активистка, и Ворошиловский стрелок. Такие Родину не предают. Это другие предают, которые нехорошие.

Под бараком обескураженную Соню поджидала соседка по квартире, жена капитана Головлева.

– Не связывайся с ней, – шепотом посоветовала капитанша. – В прошлом году начштаба полка забрали. Сама понимаешь, куда…

Соне не требовалось объяснять. Она была советским человеком.

– Ну, вот, – продолжала соседка, воровато оглянувшись по сторонам, – а его жене с двумя детишками, как членам семьи врага народа предписание: в двадцать четыре часа, чтоб из части вон. А куда деваться? С двумя спиногрызами и без ломаного гроша в кармане.

Соня затаила дыхание.

– Днем, ясно, никто и пикнуть не посмел, а ночью бабы собрались, сходили к ней, колхозом. Вещички раскупили. Ей, все одно, ни к чему. А деньжата пригодятся. В дорогу собрали. По-человечески. А эта лахудра, – капитанская жена исподтишка кивнула в спину медленно удалявшейся комиссарши, – баб выследила, по фамилиям переписала, и стукнула, куда положено.

Соня легко представила последствия. Ее отца, работавшего с Серго Орджоникидзе,[4] арестовали в тридцать седьмом, и их с мамой спасло только то, что он давно бросил семью, увлекшись молоденькой секретаршей. Вскоре мама умерла от лейкемии, и чаша, какую заставляло хлебнуть НКВД, проехала мимо чудесным образом.

* * *

В ночь на двадцать второе Шаров вечером вернулся домой, пообещав, что воскресенье непременно проведет с семьей.

– На природу выберемся, – сказал майор, целуя Соню в висок, – с утра. А сегодня… – он взял ее за ягодицу.

– Я тебе воды нагрела… искупаешься.

Около четырех утра Шаров приподнялся в полумраке на локте. Голова спросонья казалась чугунной.

– Соня, – позвал Шаров хрипло, – ты слышишь?

Жена, пробормотав нечто невразумительное, перевернулась на другой бок. Зевнув, Шаров сбросил одеяло и, шлепая босыми ступнями, вышел на полутемное крыльцо, прихватив по пути пачку «Казбека». Смял мундштук и закурил, прислушиваясь к нарастающему гулу.

«Что за ерунда, все-таки? Откуда такая силища прет?!» — Теперь сомнений не было. С запада надвигался многоголосый хор авиационных моторов, накатывая волнами и нарастая с каждой минутой. Пока Шарапов ломал голову, откуда это возвращаются наши, светлеющее небо усеял плотный рой серебристых точек, а гул перешел в рев. Он так и остался стоять, приоткрыв рот и вцепившись в перила, когда к реву прибавился омерзительный вой, издаваемый стабилизаторами при пикировании.

– Не понял, – пробормотал майор, роняя папиросу. – Елки-палки…

Соня, в спальне, потянула на себя одеяло, особенно привлекательное по утрам. Совсем неподалеку ухнуло так, что посыпались стекла. Нинка немедленно проснулась и захныкала. Соня уселась на постели, безумно тараща глаза. Дверь распахнулась, в комнату влетел Шаров.

– Одевайся!

– Что? – пролепетала Соня, прикованная тяжестью в мочевом пузыре. – Что это, Гриша?!

– Война.

Рядом снова бабахнуло. С потолка посыпалась штукатурка. Нина заревела навзрыд.

– Собирай документы, деньги и вещи! – не своим голосом завопил Шаров. Он прыгал по комнате на одной ноге, пытаясь просунуть вторую в галифе. Пока, без особого успеха. Соня, как чумная, заметалась, не зная, за что хвататься. Мысли путались. Шаров, совладав с галифе, натянул через голову гимнастерку.

– Где фуражка?

– Я не знаю! – взвизгнула Соня.

– А, черт с ней! – он босиком нырнул в сапоги. Накручивать портянки было некогда. Это грозило нехилыми мозолями впоследствии, с другой стороны, до мозолей еще требовалось дожить.

– Планшет?! – надрывался Шаров, а пол вибрировал, как при землетрясении. Бомбы рвались без перерыва. Понятие «ковровое бомбометание» еще не вошло в военные справочники, но то, чему подвергся городок, не отличалось в лучшую сторону. Воздух пропах гарью, камни и комья барабанили по стенам. В осиротевший проем окна с визгом влетел осколок и прошил ковер с медведями. С полок посыпалась посуда.

«Сервиз жалко, – совершенно некстати подумала Соня. Шаров рванул к выходу.

– Ты куда?! – взвыла Соня, понимая, что сейчас он исчезнет. И выкручивайся, как знаешь, сама.

– На аэродром! Бери паспорт, Нинку и к штабу.

– Почему к штабу?! – закричала Соня, но он уже бежал по двору. Она метнулась за ним, Нинка из кроватки заголосила. Вернувшись в дом, Соня сунула паспорт и метрику в карман, выудила деньги из шифоньера. «Куда же их засунуть?!» Лифчик показался самым подходящим местом. «Ой, Боженька!» — повторяла про себя Соня, хотя коммунисты отменили Бога. Подхватив орущую Нинку, она выскочила на улицу.

Бомбежка, к счастью, прекратилась. Городок заволокло дымом. Во многих местах бушевали пожары. Люди метались, как в преисподней. Кто-то орал от боли. Соня перешагнула через чье-то тело, с ужасом осознав, что тому не хватает головы.

Спотыкаясь о битые кирпичи и обломки досок, она побежала к штабу. Там царила неописуемая неразбериха. Кто-то из командиров выкрикивал команды, часто бестолковые, но их, так или иначе, никто не исполнял.

– Аэродром горит! – орали из толпы. Поглядев на запад, Соня увидела чудовищное, на полгоризонта зарево. Отсветы адского пламени играли в облаках.

– Аэродром утюжат, сволочи! – сказал боец с окровавленным лицом. Соня закачалась и едва не упала.

* * *

Полуторка доставила Шарова к аэродрому. В кузове набралось человек десять летчиков и механиков. Трое из эскадрильи Шарова, остальные соседские. Шаров оказался старшим по званию, справа очутился капитан Головлев, прочие были лейтенантами и сержантами.

– Война? – спросил капитана Шаров. Головлев повел плечами. Полуторка выскочила на летное поле и клюнула носом, уткнувшись в глубокую воронку. Пилоты с проклятиями полетели друг на друга. Капитан выплюнул зуб. Кто-то сломал руку и закричал жалобно, как ребенок.

– Вот, б-дь! – выругался капитан, вытирая окровавленный рот. – Тебе чего, повылазило! Смотри, б-дь, куда едешь!

Шаров заглянул в кабину. Водитель не подавал признаков жизни, уткнувшись лбом в рулевое колесо.

– Готов, – сказал из-за плеча капитан.

– Ты сюда посмотри! – Шаров взял капитана за локоть. Аэродром представлял жалкое зрелище. Новейшие истребители ЛАГГ-З, стоявшие скученно, как солдаты в строю, крыло к крылу, горели, словно спички в коробке. Пламя перебегало с одного самолета на другой, как огоньки по новогодней гирлянде.

– Как по лесенке, по елке, огоньки взбегают ввысь, – пробормотал Шаров. Это была детская считалочка, которой Соня пыталась обучить Нинку. «Как они там? Господи, хорошо, хоть городок больше не бомбят». Глухо ухали бензобаки пылающих истребителей.

– Ах, ты ж, мать честная! – присвистнул капитан. Только сейчас Шаров заметил, что ноги Головлева обуты в ношенные домашние тапки.

Победоносное вторжение в Европу, к какому готовились «сталинские соколы», закончилось, так и не начавшись. Война грянула согласно иному сценарию, не предусмотренному секретными планами операции «Гроза».[5] Теперь ей предстояло стать Великой Отечественной. И еще Народной. Очевидно, исходя из количества народа, которому судьба была лечь в сырую землю.

Задыхаясь от копоти, Шаров, капитан и совсем зеленый сержантик побежали к чудом уцелевшим самолетам на самом краю летного поля. Шаров первым взобрался в кабину. Головлев отстал, в своих тапочках.

– От винта! – заорал Шаров. Двигатель взревел, выплевывая не догоревшее топливо. Через минуту он был в воздухе. Заложил вираж, с набором высоты. Картина на земле ужасала. Летное поле испещрили лунки от бомб, отчего оно напоминало облюбованную кротами поляну. Неподалеку пылал склад ГСМ. Дым подымался вертикальным столбом, как титаническая колонна из апокалипсиса наяву.

– Ад, – пробормотал атеист Шаров, смахнув пот со лба. Клочья дыма хлестали по фонарю и проносились мимо, рассыпаясь призрачными надеждами на победу в начавшейся войне.

Вслед за Шаровым в небо взмыл ЛАГГ «зеленого» сержанта. Истребитель капитана Головлева угодил при разбеге в вырытую фугасом воронку, сделал сальто, и, рухнув на кабину, взорвался, разбросав вокруг ошметки дюраля и дельта-древесины. Издали взрыв показался короткой вспышкой перегоревшей электролампы, полыхнувшей, чтобы погаснуть насовсем.

– Эх, пацан, – Шаров отвлекся на секунду. «Разве можно подготовить пилота за паршивых три месяца? Кто это вообще придумал?»

Радиосвязь между самолетами отсутствовала. Как только второй истребитель пристроился ведомым, Шаров развернул ЛАГГ на запад, вдогонку уходившим налегке «Юнкерсам».

– Будем карать гадов, – сквозь стиснутые челюсти процедил Шаров, и жажда мести вытеснила из души страх и сомнения. О Соне он в тот момент не думал. Соня оставалась на земле.

* * *

Брошенная на произвол судьбы, она торчала у штабного барака. Как ни странно, он почти не пострадал от бомб. Фугасы перекопали плац, и агитплакаты с бодрыми физиономиями красноармейцев выглядели списанными из тира мишенями. Несколько бомб угодили в командирское общежитие, пробив жестяную крышу и разорвавшись на первом этаже. Барак сложился как карточный домик, похоронив под обломками обитателей. Из-под руин молили о помощи, вскоре крики прекратились.

Хотя бомбы и обошли штаб, это не меняло общей картины. Штаб остался без полка, как голова без конечностей и туловища. Что и доложил его начальник командиру.

– Ни единого целого самолета, товарищ подполковник. Все, к чертям собачьим, сгорели.

– Хотя бы кто-то взлетел? – спросил комполка с надеждой.

– Неизвестно, Артем Иванович. Таких данных у меня нет.

– А что у тебя вообще есть?! – крикнул комполка, хватаясь за седые виски, словно крестьянин на пепелище, увековеченный в мраморе Чижовым. «Расстреляют меня, – не без оснований предполагал командир. – За такое головотяпство и на два «Красных Знамени» за Испанию не посмотрят, и поощрениями от самого Ворошилова подотрутся. Просрал полк. Ох, б-дь…»

Пока он пребывал в прострации, бойцы подвезли на двуколке воду. Стихийно образовалась цепочка. Вода в огоне превращалась в пар, и горело еще сильнее, чем прежде. Командир стоял и смотрел в одну точку.

Соне стало страшно. Она крепче притиснула Нинку. Дочка охрипла от крика и теперь надсадно кашляла. Гарь ела глаза.

«Ну, и куда теперь? – думала Соня. – Может, домой вернуться, пока все не образуется?» — Как едва ли не каждый обыкновенный человек она еще верила в то, что все вскоре встанет на свои места, подтянутся наши, и надают «поджигателям войны» по мягкому месту. Потому как «…несокрушимая, родная армия…» из популярной в войсковых частях строевой песни кому угодно Кузькину мать покажет, причем на его же территории. Бесноватому Фюреру в том числе.

– Твой где?! – крикнула в ухо соседка, жена капитана Головлева. Она уже около четверти часа была вдовой, хотя пока об этом не знала. Капитан догорал в ЛАГГе, спрессованный между бронеспинкой и мотором.

– Григорий на аэродром поехал, – сказала Соня. – А твой!

– Значит, с моим вместе. Юрка сразу туда рванул. Сапоги дома забыл.

– Сапоги? – переспросила Соня, и тут, через гул и шипение пожара, через крики солдат и командиров донесся сухой треск выстрелов.

– Что это? – сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

– Где? – переспросила капитанша. Ее слегка контузило при налете, и слух не восстановился вполне. – Стреляют?! Где стреляют?!

Темп стрельбы нарастал. Теперь ее услыхали и другие люди. Повернули головы в сторону выстрелов, став похожими на героев известной картины Карла Брюллова «Последний день Помпеи». А потом с околицы долетел металлический лязг десятков, если не сотен, гусениц.

– Танки! – истошно завопил кто-то. Люди бросились врассыпную.

– Без паники! – крикнул начштаба и дал пару выстрелов в воздух. На фоне нарастающего грохота его пальбу навряд ли кто услыхал. Соне почудилось, что они с Нинкой остались одни. Что все давным-давно убежали, а у нее ступни прилипли к земле. Как в кошмарном сне. Затем известковая стена одной из казарм обвалилась и, в поднявшемся облаке пыли Соня увидела танк. Его хищный бронированный корпус казался свинцово-серым, люки были задраены, а за башню зацепилась сетка металлической солдатской кровати. Потом она отвалилась. Башня сделала пол-оборота. Ствол пушки дрогнул и изрыгнул пламя. Грохот долетел до Сони через секунду и она, на мгновение, оглохла.

– Что ты стоишь, дура?! – капитанша потащила Соню за угол. – К лесу! К лесу бежим!

Соня помчалась со всех ног, прижимая Нинку к животу. Женщины пронеслись улочками обреченного военного городка. Дальше простиралось поле, а метров через пятьсот начиналась березовая роща с вкраплениями сосен и осин. Позади не утихала стрельба. Немецкие танки остановились, пропустив вперед пехоту. Солдаты караульного взвода и отдельные летчики отстреливались из-за домов, но были в считанные минуты сметены. Летчики сильны в облаках, а пехота – царица полей. Одна из танковых рот отклонилась, чтобы покончить с аэродромом. Танки таранили лбами беспомощные на земле истребители, довершая учиненный бомбардировщиками разгром. А затем, обогнув городок с востока, замкнули кольцо окружения.

Командир истребительного полка, пара офицеров и дюжина бойцов засели в штабном бараке, пылающем с четырех сторон. Когда их осталось только трое, а патроны и гранаты вышли, раненый в обе ноги командир поблагодарил подчиненных за службу и истратил последний патрон на себя. Старлей и старшина, не сговариваясь, шагнули из руин, задрав руки.

Соня и капитанша подбегали к опушке, когда сзади хлестнул пулемет. Капитанша, охнув, повалилась лицом в траву. Соня тоже упала, едва не раздавив Нинку. Над головой провизжали трассеры. Стрелок фашистской бронемашины выпустил по беглянкам десяток пуль и повел стволом дальше, удовлетворенный проявленной меткостью. Фигурки исчезли в колосящейся ржи. Соня, лежа, обернулась к капитанше, и прикрыла ладошкой рот.

– Ой, Господи, – всхлипывала она, по-пластунски пробираясь к лесу. Ребенка пришлось волочить, как рюкзак. Нинка, естественно, зашлась в плаче. – Заткнись, дура! Заткнись!

Вскоре они были под спасительной сенью деревьев. Ощупав ребенка и убедившись, что руки-ноги целы, Соня пошла через чащу. Не соображая, куда. Лишь бы подальше от фашистов.

Под внезапным сокрушительным ударом любой армии приходится несладко. Красная не стала исключением. Войска откатывались неорганизованными потоками, спонтанно огрызаясь на напирающих фашистов. Штабы утратили связь и управление, царили неразбериха и паника. Противник прочно владел инициативой. Танковые клинья рвали наспех организуемую оборону. В небе господствовало Люфтваффе.

* * *

Около шести утра, 22 июня, по раздолбанному проселку, километрах в сорока от границы, катила советская полуторка, выкрашенная в цвет хаки. Водила, новобранец с лицом десятиклассника, крепко держался за баранку, не спуская глаз с дороги. Справа от водителя сутулился командир, ерзая ягодицами по лавке.

– Давай, Снижко, давай! – подгонял время от времени командир. – Жми! Пока они нас тут не захлопнули, как крыс в мышеловке.

– Жму, товарищ старший лейтенант, жму!

Положение было отчаянным. Немецкая моторизованная колонна, судя по издаваемому рыку, двигалась параллельным курсом, только немного южнее, постепенно забирая к северу, и вопрос состоял в том, успеют ли они прорваться к своим или наткнутся на немецкие бронемашины. Последнее означало либо смерть, либо плен, а в плен красноармейцам сдаваться не положено, а командирам тем паче. Как там выдумали в ЦК, русские не сдаются, так что ли?

– Жми, бля!

– Да жму я, товарищ старший лейтенант! Жму!

В кузове на ухабах подскакивали трое одетых в хаки мужчин. Один был богатырского телосложения артиллерийским старшиной с перевязанным кровавой тряпкой лбом, двое других из Лубянского ведомства. Молодой, кареглазый чекист с лицом хорька носил на небесно голубых петлицах по два командирских кубаря сержанта Государственной безопасности. Второй был при шпалах армейского полковника, соответствовавших званию капитана ГБ.[6] Старший из чекистов буквально исходил потом. Жидкость катила по его круглому, словно тыква лицу градом, лысый как колено череп лоснился от влаги. Капитан ГБ раз за разом снимал фуражку, промокая лысину батистовым платочком с вензелями.

«На конфискациях, видать, добыл, – с неприязнью думал артиллерийский старшина, но, язык, естественно, держал за зубами. – Башка плюгавая, как у Гришки Котовского.[7] Такой только солнечные зайчики пускать, в глаза врагам мировой революции», – его собственная, перевязанная кровавой тряпкой, гудела колоколом, а удары пульса отдавались в висках. Война застала старшину на марше. Его артиллерийский гаубичный полк скрытно, под покровом ночи выдвигался к границе, когда на рассвете был неожиданно атакован фашистами. Немецкие танки выскочили из стелющегося по земле тумана, круша артиллерийские тягачи и давя гусеницами лафеты гаубиц. Солдаты и командиры падали под кинжальным пулеметным огнем. И десяти минут не прошло, как от полка остались одни рожки да ножки, как некогда бабушка старшины говаривала. Выжившие кинулись наутек. Немцы их не преследовали.

В лесу старшина отбился от своих, после контузии он несколько раз терял сознание, и вероятно, его посчитали мертвым. Так он, по крайней мере, полагал. Ранним утром старшину милостиво подобрала в кузов полуторка. Старший лейтенант, порученец командира танковой дивизии, возвращался с передовой в штаб. Война подкараулила его в пути. Теперь старлей психовал, сомневаясь, что найдет комдива в пункте назначения. Судя по несмолкающей канонаде, бои шли несколько восточнее. Это говорило о быстроте продвижения немцев и о том, что они вот-вот очутятся в окружении. Если уже не очутились.

Не успела полуторка приютить старшину, как дорогу заступили двое. Один энергично замахал руками, второй, для верности, вытянул из кобуры «Маузер» и дал пару выстрелов над кабиной. Водила нажал на тормоза. Старлей еле успел выставить руки, и потому не расквасил нос. Старшина в кузове повалился на пол, ударившись многострадальной головой о борт. Из глаз посыпались искры, сразу возобновилось кровотечение.

– Чтоб ты, курва, сдох! – выкрикнул в сердцах старшина.

– Какого черта?! – завопил из кабины старлей. – Что вы себе позволяете, товарищи?!

– Закрой поддувало! – низкорослый капитан ГБ заскочил на подножку полуторки. – Кто такие? Документы! Живо!

Разглядев знаки различия ГБ, старлей прикусил язык.

– Машина порученца командира двенадцатой танковой дивизии, – доложил за старлея водитель. – Направляемся в штаб дивизии.

– Тебя не спрашивают! – рявкнул капитан. – Бумаги давай!

Артиллерийский старшина в кузове затаил дыхание, надеясь, что ГэБисты не расслышали пожелания подохнуть. «Кажись, я не громко сказал?»

Мельком просмотрев бумаги, капитан, было, собрался занять место старлея в кабине.

– Еще долбанут, из кустов… – заметил сержант ГБ. Это скорректировало планы. ГэБисты полезли в кузов.

– Ты кто такой? – спросил капитан через минуту. Старшина, приложив ладонь к кровавым бинтам, представился.

– Дезертир, б-дь?

– Никак нет, товарищ капитан государственной безопасности.

ГэБист смерил старшину взглядом, потом оглянулся на рев немецких танков за деревьями, совсем неподалеку и, очевидно, решил, что с допросом разумнее повременить. Немцам голубые околыши до лампочки. Даже наоборот, как для быка красная тряпка.

– Давай, трогай! Потом разберемся.

Приблизительно до половины седьмого полуторка продиралась через сосновую чащобу. Деревья стояли стеной, в воздухе пахло смолой и мхом. Картина была бы мирной, если б не канонада и рев неприятельской бронетехники. Капитан ГБ, вслед за старлеем, начал подгонять водителя.

– Гони, давай! Ты что, б-дь, заснул?! В плен собрался?! Дезертир, б-дь?!

Водитель сквозь зубы выругался:

– Час от часу не легче.

Ближе к семи лес стал перемежаться редколесьем. Чувствовалось, что опушка не за горами. «Тут-то все и решится», – нутром почувствовал старшина. Неожиданно водитель опять резко затормозил. Тройка в кузове посыпалась друг на друга кубарем.

– Какого буя?! – завопил младший ГэБист. При падении он разодрал щеку. – Ах, черт, кровь… кровь…

«Мало, – подумал артиллерийский старшина. – Жаль, что ты себе, курва, брюхо не распорол. До кишок».

– Заткнись! – рявкнул сержанту капитан. – Боец?! – последнее относилось к водителю. – Что, немцы?! Немцы впереди?!

– Баба, товарищ капитан, – оправдывался Снижко. – Женщина, то есть. С дитем. Прямо под колеса выскочила, дура!

– Какая баба?! – осатанел старший ГэБист. – Какая, б-дь, баба?!

– А вот, товарищ капитан государственной безопасности.

– Товарищи! – задыхаясь, сказала Соня Шарова. Родные! – она всхлипывала от счастья.

– Кто такая? – заскрипел капитан. Нараставший металлический лязг действовал ему на нервы.

– Шарова Соня… ой, Софья Платоновна. Жена майора Шарова из такого-то истребительного…

– Документы! – перебил капитан. Соня осеклась.

– Документы?

– Ага. Документики есть, гражданка? – капитан протянул руку.

– Должны быть… – пролепетала она, дрожащей рукой ощупывая карманы. Нинка здорово стесняла движения. – Сейчас… куда же я их засунула?… – пока она оправдывалась, пятеро мужчин в хаки смотрели на нее молча. – Понимаете? Нас на рассвете разбомбили. Я только за ребенка, и тут танки! А Григорий… Григорий на аэродром понесся. – Чувствовалось, что она вот-вот заплачет.

Сержант ГБ скорчил недоверчивую гримасу, и артиллерийский старшина испытал пугающе сильное желание поглядеть, каково будет его лицо, когда в пузо воткнется трехгранный штык. Под влиянием этого наваждения старшина стиснул винтовку Мосина ладонями, которыми только подковы гнуть. На счастье, капитан ГБ смилостивился.

– Ладно, лезь сюда. Успеем с тобой разобраться.

Старшина отложил винтовку.

– Давайте мальчонку, барышня.

Сержант ГБ посмотрел на старшину с интересом.

– Это девочка, – сказала Соня. Капитан, бывает и такое, подал женщине руку. Лишь бы тронуться быстрее. Соня перевалилась через борт.

В семь утра с запада послышался гул авиационных моторов, и вскоре в небе показались самолеты. Не менее полусотни бомбардировщиков в сопровождении истребителей прикрытия. Самолеты перли на восток.

– Немцы, – сказал старшина. Гэбисты сразу забеспокоились.

– В лес сворачивай! – приказал лысый капитан. Снижко крутанул рулем, и они въехали под разлапистые ели. Порученец комдива выругался. Старшина сплюнул через зубы. Ветви забарабанили по машине. Сержант ГБ опрометчиво выставил голову и схлопотал смолянистой метелкой по физиономии.

– Ты это специально устроил? – крикнул сержант, стуча по кабине. – Смотри, куда прешься, идиот!

– Посмотрите, товарищи! – воскликнула Соня.

Образцовый строй гитлеровских бомбардировщиков сломался. Один самолет, издали казавшийся крохотной серебристой точкой, свалился в самую середину фашистских порядков. Сухо застучали скорострельные авиационные пушки. В небе началась свистопляска.

* * *

Когда Шаров обнаружил очередную группу фашистских самолетов, топлива оставалось минут на пятнадцать, боекомплект пушки был на исходе, а система охлаждения дышала на ладан. ЛАГГ скверно слушался рулей. Шаров из кабины видел пробоину в левой плоскости, оголенные лонжероны и, сквозь них, землю далеко внизу. ЛАГГ и без повреждений был невероятно капризен в управлении, заслужив у летчиков дурную славу и мрачное прозвище «лакированный гарантированный гроб».

В первом же бою Шаров потерял ведомого. «Прыгай!» – кричал майор, провожая сорвавшийся в штопор ЛАГГ. Но, летчик остался за штурвалом. Гибель ведомого больно зацепила Шарова. Хоть была не первой и не последней в списке, открытом к заполнению на заре.

Оставшись в одиночестве, Шаров вернулся к аэродрому, рассчитывая пополнить боезапас и заправить полные баки. Найти аэродром не составляло труда, столбы дыма служили великолепным ориентиром. На околице военного городка Шаров увидел длинную колонну бронемашин.

– Не понял?! Это что за техника?!

На втором заходе колонна ощерилась огнем. Перебросив сектор газа, Шаров свечой взмыл к облакам. Заложил вираж. Снизу стучали зенитные пулеметы, впрочем, не причинив истребителю вреда.

– Соня, – прошептал Шаров и заплакал. – Нинка! «Господи?! Что же делать?! Сесть? Это наверняка плен. Или смерть. Это предательство!»

«Может, они уже мертвы?» – у жасная догадка вошла в голову, как раскаленное шило в пенопласт. «Все кончено. Кончено. Точка».

Шаров оглянулся на городок, но тот затянуло дымовой завесой. Теперь оставалось только мстить, потому что месть – последнее утешение. О смерти Шаров не думал. Ему было плевать.

Высотомер показывал 3500 метров, и было очень холодно, когда он заметил очередную бомбардировочную группу. Полсотни «Хенкелей» шли свиньей, плотно, словно тевтонские рыцари из учебника истории. Чуть выше держались истребители прикрытия. Шаров принял решение атаковать фашистов и биться до смерти, потому как победой, при таком численном превосходстве противника и повреждениях, которые уже имел ЛАГГ, не пахло даже в принципе. Майор ее и не искал. Шаров мечтал о смерти.

Забравшись на четыре тысячи метров, он камнем свалился в самую гущу гитлеровцев. Немцы не ожидали нападения. В то утро советские истребители им не докучали, догорая на земле.

Первые же снаряды угодили в цель. Один бомбардировщик, задымив, с воем понесся к земле.

– Готов! – вопил под колпаком Шаров, выбирая штурвал на себя. Немецкие истребители, опомнившись, ринулись на перехват. Трассеры оцарапали небо под самым хвостом ЛАГГа. Разминувшись с «Мессерами» на встречных курсах, майор снова атаковал бомбовозы, встретившие его плотным заградительным огнем. ЛАГГ дважды тряхнуло, как автомобиль на колдобине. Он одновременно нажал гашетки орудия и четырех пулеметов. Ближайшему «Хенкелю» снесло фонарь под фюзеляжем, и стрелка выбросило за борт вместе с какими-то обломками. А потом и сам бомбардировщик, вспыхнув, переломился напополам. Секунда, и Шаров проскочил сквозь немецкий строй. Небо стало чистым. Только синева без дна и фронт облаков у горизонта.

– Держитесь, гады! – кричал майор, сваливаясь в пике, чтобы оторваться от наседающих «Мессершмидтов». Он опоздал на какую-то секунду. Самолет дернулся, как больной в зубоврачебном кресле. Полетели куски плоскостей. Шаров налег на штурвал, но не тут-то было, видимо, заклинило тяги. Мотор захлебнулся. ЛАГГ, вращаясь, устремился к земле.

* * *

Пассажиры полуторки застонали в один голос, когда изрешеченный противником ЛАГГ исчез за кромкой леса.

– Отлетался парень, – пробормотал старшина. – А здорово он им всыпал…

– Задал перцу! – с восхищением добавил старлей. Он целиком вылез из кабины и теперь стоял на подножке.

– Поехали, давай! – приказал капитан ГБ.

– Может, летчика поищем? – предложил артиллерийский старшина.

– Трупов, б-дь, не видел? – оскалился сержант ГБ.

– Может, он живой?

– Как же, живой!

Артиллерийский старшина повел плечами. Плечи были широкими, богатырскими.

– Отставить разговоры. Поехали. – Приказал капитан ГБ.

К полудню тропа вывела грузовик из леса. Впереди раскинулась широкая, заболоченная пойма реки. Посреди топей возвышалась дамба, ведущая к узкому и высокому мосту. И мост, и дамба были забиты отступающими частями. Войска накатывали волнами. Вражеских самолетов, к счастью, видно не было, зато следы их визитов попадались на каждом шагу. Берег реки был перепахан вдоль и поперек, у моста колесами кверху валялся армейский грузовик, несколько подвод с вывернутыми оглоблями и лошадиные трупы. Нечего было даже думать прорваться через мост на машине. Первыми слезли ГэБисты. И затерялись в толпе, не попрощавшись. За ними из кузова выбрался старшина. Соня с ужасом подумала, что сейчас снова окажется одна.

– Давай, помогу. – Артиллерист, обернувшись, протянул руку. Дальше придется пешкодралом…

– Спасибо вам. – Она прослезилась. Это его смутило.

– Чего уж там. Держись рядом. Видишь, экая давка образовалась.

Обстановка на переправе осложнялась с каждой минутой. Войска накапливались на западном берегу, но, где-то посередине произошел затор. Задние напирали на передних. Вскоре люди стояли плечом к плечу, плотно, как патроны в обойме.

– Уф, – отдувался старшина, заслоняя Соню с Нинкой торсом. Благо, торс был, как у медведя. – Ух, стой, куда прешь, твою мать, не видишь, баба с дитем. Гляделки дома забыл? А ну, отвали, пока башку не отвернул!

Кто не был в раскачивающейся, подобно гигантскому маятнику, толпе, тому не понять охватившего Соню ужаса. Дышать стало тяжело. Со всех сторон навалились тела. Толпа казалась единым, противоестественно большим организмом, движущимся неведомо куда и зачем.

– Если фрицы нагрянут, – прохрипел слева старшина, – плакали наши дела.

Кто-то отчаянно закричал, придавленный к металлическим ограждениям. Кто-то сомлел, и его немедленно растоптали. Пара человек прыгнули в реку и со шлепками скрылись под водой.

– Я больше не могу! – хрипела Соня, чувствуя, что тонет в толпе, как в трясине. Ноги не касались земли, это было удивительно, но, сил удивляться не осталось. Чудовищные песочные часы встали намертво.

– Дите давай! – старшина подцепил Нинку за шиворот и поднял над лесом голов. Если бы он был среднего роста, ребенок наверняка бы погиб. Но, старшина был гигантом. Через секунду Нинка сидела на его могучей холке, как наездник на боевом слоне. Толпа, дрогнув, медленно пошла вперед.

– Нинка?! – крикнула Соня.

– В порядке Нинка. Держись!

Если пару минут назад Соне казалось, что она погребена заживо, то теперь ее подхватил поток. Стремительный и чрезвычайно опасный. Несколько раз ноги подворачивались, а жизнь повисала на волоске, но, сильная рука старшины поддерживала ее на плаву, готовую исчезнуть навсегда.

– Держись! – заклинал артиллерист. – Упадешь, затопчут!

За несколько метров до моста они увидели отделение тяжелых танков КВ.[8] Широченные гусеницы и массивные борта машин были заляпаны грязью, скрывавшей опознавательные знаки. Видимо, танки проделали долгий марш. Механики-водители выглядывали из люков. Несколько танкистов спустились с брони, пытаясь навести на мосту порядок.

– А ну, осади! – командир в промасленном черном комбинезоне размахивал над головой пистолетом. – Осади, мать твою! Кому сказал?!

– Пошел ты! – огрызались из толпы. Но, все же, большинство были рады самозванным регулировщикам. ВЛАСТЬ ВАЛЯЕТСЯ НА ЗЕМЛЕ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА НЕ СУЛИТ ВЫГОД, ПОЧЕСТЕЙ И БЛАГ. ЭТО ИМЕННО ТЕ РЕДКИЕ МОМЕНТЫ, КОГДА ОНА МОЖЕТ ПОПАСТЬ В ДОСТОЙНЫЕ РУКИ.

– Расступись! – орал танкист. Из-под сдвинутого на затылок танкошлема выбился огненно рыжий вихор. – У второго пролета грузовик застрял. В реку его, к чертовой матери!

С запада долетело несмелое пока жужжание, вроде комариного писка. По толпе пронесся стон.

– «Юнкерсы», – прошептал Старшина. – Ну, все, приплыли.

* * *

Когда пробка начала рассасываться, к переправе подкатила кавалькада черных легковых «Эмок». Разъяренный толстяк с комкоровскими ромбами[9] напустился на рыжего танкиста с такой злобой, словно считал того повинным не только в заторе, но и в катастрофическом начале войны. Старшине и Соне было плохо слышно издали, но слова «саботаж», «трибунал» и «к стенке» достигли их ушей. Танкист не полез за ответом в карман. Обстановка не способствовала чинопочитанию. Задницы удобнее лизать в кабинетах. На передовой у них какой-то иной вкус. Комкор схватился за пистолет.

– Пристрелю собственною рукой! – орал он. Из «Эмок» вывалила свита. Все были взвинчены до предела. Никто не попытался удержать руку комкора. Рев авиамоторов уже не походил на комариный писк.

– Дождались, – выдохнул старшина. – Плавать умеешь, родная?!

– Что делать?! – она вытаращила глаза.

Первые бомбы угодили в реку, выбив многометровые фонтаны. Потом одна или две попали в насыпь. Комья земли полетели в разные стороны. В двух шагах от Сони раздался взрыв матов, а затем прозвучал выстрел, показавшийся не громче хлопка в ладоши. Обернувшись, она увидела рыжего танкиста, упавшего перед комкором на колени. Рыжий хватался за живот, из которого толчками брызгала кровь. На его чумазом лице читалось недоумение. Не страх, не злоба, а именно недоумение: «Как же так? Как же так?» Комкор отступил на шаг, пряча «ТТ» в кобуру.

– Поехали, быстро!

– Убил, – сказал танкист, и ткнулся лбом в проселок.

Комкор со свитой успели забраться в «Эмки», когда двигатель головного КВ выплюнул из кормы мощную струю выхлопных газов. Танк с лязгом развернулся на пятачке. Не успела Соня открыть рта, как первая «Эмка» исчезла под гусеницами, смявшими легковушку, будто яичную скорлупу. Перекатив через то, что только что было машиной, танк раздавил вторую. Лишь стекла брызнули, когда со скрежетом порвалась крыша. Третья «Эмка» пробовала улизнуть задом. Сорока пяти тонная махина легко настигла виляющую из стороны в сторону легковушку. Едва гусеницы прищемили капот, «Эмка» встала на дыбы. Передние колеса исчезли, задние взлетели над дорогой. Соня в ужасе разглядела белое лицо водителя. Злополучный комкор сидел рядом с вытаращенными глазами и открытым ртом. В следующее мгновение танк взобрался на крышу «Эмки», и для ее пассажиров война закончилась. Как и все остальное.

– О, Господи! – всхлипнула Соня, остолбенев. Немцы методично утюжили переправу. Красноармейцы прыгали в реку, ища спасение в воде.

– Лежать! – крикнул старшина и дал Соне подножку. Падая, она ушибла локоть. Потом они скатились в кювет. Крупнокалиберные пули забарабанили по насыпи, подняв пыльные фонтанчики там, где они только что стояли. Бомба врезалась в дальний пролет моста, металл подался со стоном, и конструкция как бы нехотя осела в воду. Взрывная волна растрепала Сонины волосы.

– Танк в реку провалился! – кричали откуда-то сверху.

– Надо отсюда тикать! – сплевывая песок, сказал старшина. Подняв голову, Соня обнаружила, что он накрыл Нинку телом, словно щитом. – Видишь те заросли камыша?!

Штурмовики пошли на боевой разворот. Это предоставляло шанс спастись. Не исключено, что последний.

– Ну-ка! – старшина поставил Соню на ноги. Самой бы ей не подняться. – Бегом марш!

Обе прикрывавшие мост зенитки исчезли. Только из воронок вился дымок, да валялись горы стрелянных гильз. Мост горел в нескольких местах. Главный пролет обрушился.

– Не могу! – скулила Соня.

– А ты через «не могу»!

Немецкие самолеты пошли на второй заход.

– Сейчас вмажут! – предрек старшина. – На, держи дите!

Соня обняла Нинку, решив, что он сейчас убежит. Вместо этого, старшина подхватил их на руки: – Ух, е-мое! Вы что, гантели глотали?!

Пока Соня удивлялась способности шутить за пол шага от смерти, старшина, пыхтя как паровоз, понесся к камышам с двумя ношами в руках. Благо, сила в нем была необыкновенная.

* * *

Они расположились на ночлег в поросшей густым кустарником балке. Было зябко, после купания. Нинка расчихалась. Старшина нарезал ветвей, соорудив некое подобие шалаша. Соня заикнулась о костре, но он и слышать не захотел.

– Заметят. Засекут, и пиши пропало.

– Так ведь немцев не слышно, – возразила Соня. Было, действительно, противоестественно тихо. Только листва колыхалась на ветру, да сова ухала неподалеку. Солнце скрылось за соснами, в лесу темнеет быстро.

– Не немцы, так местные, – покачал головой старшина. – Местные похуже немцев будут.

Соня выразила недоумение, но он отвернулся, дав понять, что разговор окончен. Выудил из вещмешка кусок сала с кулак, и положил на расстеленную поверх шинели тряпицу. Добавил краюху ржаного хлеба и соль в полотняном мешочке. Повертел в руках железную банку мясных консервов, как бы колеблясь, открывать или нет. От таких разносолов Сонин живот изменнически заурчал. Усмехнувшись, старшина принялся стругать сало тонкими аккуратными ломтиками.

– Жаль все-таки, что костра нет, – посетовала Соня. – Я б дочке супчик сварила. Чтобы не всухомятку.

– Давай до завтра потерпим, – он отложил нож. – А там, даст Бог, к своим выйдем.

Соня напоила Нинку из пузатой солдатской фляги, напилась сама, протянула старшине.

– С водой у нас не густо, – констатировал тот, делая большой глоток. – Надо будет где-то набрать.

– Я ей сала дам, – сказала Соня, отодвигая банку тушенки. – Пускай будет про запас. А то, вдруг мы завтра наших не найдем…

После скромного ужина Соня убаюкала дочку, уложив спать на шинели старшины, расстеленной поверх еловых веток. Шинель была большой, хватило и лечь, и укрыться. Под мирное сопение Нинки, Соня и сама скоро прикорнула. После суток мытарств шинель казалась периной.

– А вы? – сквозь дрему спросила Соня.

– Ты спи, – откликнулся старшина. – Я покараулю. – Вооружившись кисетом и папиросной бумагой, он ловко свернул козью ножку. Чиркнул зажигалкой. Запах курева щипнул Сонины ноздри, и это было последнее прикосновение реальности.

Сон оказался подстать действительности. Соне приснился Шаров. Его истребитель падал, объятый пламенем. Шаров хотел сорвать фонарь, но замки заклинило намертво. «Попробуй этим!» – крикнула неизвестно каким образом очутившаяся в кабине Соня. И протянула банку тушенки из вещмешка старшины. «Молодец!» – Шаров совсем не удивился Соне. И тут же хлопнул себя по лбу: «Ах, черт. Парашют-то у нас один на двоих». «Как один?» – испугалась Соня. Шаров отстегнул лямки: «Возьми». «А ты?» – всполошилась она. «Обо мне не думай. – Шаров подтолкнул ее к краю пропасти. – Выкручусь. Не впервой». Соня категорически отказалась. «Нет, нет и нет!» Ему пришлось сдаться: «Ладно. Давай по-другому». Парашют снова оказался на нем. Он заключил Соню в объятия. «Держи меня крепко-крепко». «Держу, Гриша, держу». Они вместе соскользнули с крыла. Соня сцепила пальцы замком, лбом вжавшись в отворот летчицкой куртки. Воздух свистел в ушах, а чувство падения захватило целиком, вытеснив куда-то все прочие. «Осторожно!» – предупредил Шаров, выдергивая кольцо парашюта. Над головами хлопнула парусина. Обоих сильно встряхнуло. Соня хотела облегченно вздохнуть, когда вспомнила о Нинке: «Гриша?! Мы же Нинку забыли!»

Ей стало так страшно, что она, закричав, очнулась, задыхаясь, как пловец, вынырнувший с большой глубины.

«Господи, это же просто сон».

Впрочем, облегчение было не долгим. Сон рассыпался, как туман, оставив Соню в реальности, которая тоже смахивала на кошмар. Картины вчерашнего дня встали перед глазами, такие страшные, что она бы с радостью усомнилась в том, что они творились наяву. То она металась по городку, а на голову сыпались бомбы, то бежала по полю, а фашисты стреляли в спину. То задыхалась на мосту, где рыжий танкист снова и снова падал на колени перед комкором, умирая несчетное число раз.

«Пожалуйста! Я больше не хочу».

Лес в предрассветных сумерках затаился, полный призрачных теней. Над зарослями клубился туман, укутывая подножия вековых сосен, величественных, словно колоннада античного пантеона. Нинка закашлялась из-под шинели, укрывавшей ее с головой. Кашель был сухим, тревожным. Отодвинув тяжелый воротник, Соня пощупала лоб ребенка. Потом поискала глазами старшину. Артиллерист спал, устроив голову на здоровенном кулаке. Его тело в сумерках походило очертаниями на вывернутый из земли корч. Соня обняла дочурку и попыталась уснуть.

* * *

Весь следующий день они не столько шли, сколько крались, держась чащи. Каждое редколесье вызывало опасения, каждая просека дышала опасностью, каждая пустошь пугала, заставляя делать крюк за крюком. Немецкие танки давно ушли вперед. Дороги были перегружены пехотой, марширующей за танковыми клиньями. Пару раз Соня и старшина прятались в кустах, наблюдая движение войск. Старшину поразило обилие лошадиных упряжек. Лошади тянули подводы с амуницией, волокли орудия и полевые госпиталя.

– Кто бы про высшую расу трепался, – шипел он из укрытия. – Монголы засраные.

Соне было безразлично, трактора у завоевателей, или лошади с верблюдами. «А хоть бы и боевые слоны». Ее куда больше заботила Нинка. Дочь кашляла без перерыва. Из носу текли сопли. «Ей бы горячего чаю с медом и калиной, да горчичники на спину».

Ночевать снова пришлось в лесу. Для стоянки старшина подобрал хорошо защищенный от чужих глаз укромный овражек, опять соорудил постель из ветвей и шинели. С тревогой покосился на Нину – к вечеру у той подскочила температура. Девочка надсадно кашляла.

– Сейчас хвороста на костер соберу.

Через час в импровизированном очаге трещал огонек. Старшина помешивал ложкой густой кулеш, сваренный из тушенки, сала и крупы.

– М-м-м, – он снял пробу.

– Господи. Что бы я без вас делала… – пробормотала Соня, глядя в костер. Языки пламени, весело потрескивая, лизали березовые поленья. Идущий из котелка запах приятно щекотал ноздри. Пахло исключительно аппетитно. Днем им случилось пробираться огородами, и старшина не оплошал, прихватив зеленого луку, немного молодого картофеля, морковь и петрушку. А потом они набрели на кусты дикой малины. Плоды еще не дозрели, но старшина все равно нарвал, сколько смог.

– Вечером чайку заварим, – пояснил он. – А то, ишь, разбухикалась, понимаешь.

Первым делом Соня накормила Нинку. Девочку лихорадило, но Соня исхитрилась таки дать ей добрый десяток ложек.

– Держи чай. Смотри, не обварись. Кипяток. – Кружка у них была одна на троих.

Соня укачала дочку, и, только потом, они сами плотно поужинали. Когда показалось дно, старшина вымакал остатки ломтем. Крякнул.

– Уф, хорошо. – Прислонившись к сосне, он закурил. – Надо бы за водой сходить. Тут, неподалеку, вроде как ручей шумел.

– Не уходите. Вдруг кто заявится…

На протяжении дня они несколько раз видели разрозненные группы красноармейцев, пробиравшихся через дебри на восток. Соня хотела пристать к первой же встреченной ими группе, но старшина не разрешил.

– Не стоит, сестрица. Ни к чему они нам. От немца они не защита. Сами улепетывают, как зайцы. Ты что, не видишь? Провианта у них нет, а если что и имеется, навряд ли с нами поделятся. Еще и наши крохи подметут. Вот и вопрос – на кой ляд они нам сдались? Помереть вместе?

– К своим пробиться вместе легче, – возразила Соня. Все-таки, она была комсомолкой, а праведный советский гражданин, – создание на редкость общественное. В коммунистическом понимании общественности, разумеется.

– Куда уж легче, – засомневался старшина. – У нас двоих, да еще с дитем, есть шанс проскользнуть, а у них, – он махнул в направлении скрывшихся среди кустов красноармейцев, – никаких нет. Для силы их мало, а вот для мишени в самый раз. Согласна?

– Нет, – сказала Соня. У нее не укладывалось в голове, как это можно скрываться от своих. Дикость какая-то. Но, за последние дни она привыкла доверяться чутью попутчика. Нет, так нет.

Старшина подбросил хвороста. Он специально подобрал палки посуше, чтобы поменьше чадили. Огонь завораживает взгляд, как и море. Какое-то время оба молчали. Старшина крутил в руках пилотку с эмалированной красноармейской звездой.

– О чем вы задумались, Харитон Петрович? – тихонько спросила Соня. Старшина отложил пилотку и сосредоточенно потер переносицу. Вздохнул.

Да вот, думаю, не пора ли треугольники[10] спарывать?

– Какие треугольники? – растерялась она.

– С петлиц…

– Зачем?! – Соня вытаращила глаза.

– Затем, – старшина показал на восток.

– Я не понимаю?

– А ты ушки-то открой. И сразу поймешь.

Соня прислушалась, как было велено. Сопение Нинки в полуметре. Противный писк комаров над головой. Что-то их сегодня многовато. Ну, конечно же, неподалеку родник. Шорохи лесные из чащи. То ли мышки, а может ежики. В лесах живности полно.

– Ну? – он невесело усмехнулся. Соня пожала плечами:

– Ничего… звуки разные, лесные.

– А канонаду слышишь?

– Ах, это…

Низкие, рокочущие раскаты доносились с востока и были едва уловимы. Как будто гроза бушевала, только далеко, за линией горизонта.

– То-то и оно, – старшина потянулся за кисетом. Табаку там оставалось на донышке. – Верст за сто палят. Немец-то все дальше уходит. Вот такая петрушка.

– Наши скоро его остановят, – неуверенно начала Соня.

– Могли бы, давно б остановили. И на плечах противника, так сказать, перенесли боевые действия на вражескую территорию. Это я тебе Боевой Устав пересказываю. – Внезапно его охватил гнев. – Трепачи проклятые! Шапками закидаем! И от тайги до Британских морей, Красная Армия всех сильней… Как же. В беге, видать! Так бежим, только пятки сверкают. Не угонишься, без мотоциклетки.

– Что вы такое говорите?! – в ужасе спросила Соня.

– Правду, – сказал артиллерист. – Ты не дрожи, тут ОГПУ нет. А было бы… – старшина погладил винтовку. Соня проглотила язык.

– Я вот что думаю, – в полголоса продолжал старшина, – кто-то там чего-то напутал. – Он ткнул пальцем в небо, видимо, подразумевая кремлевских небожителей. – Кто-то прошляпил, как всегда. – Он показал на восток, – это, понимаешь ли, разгром. А отдуваться знаешь, кто будет? Кого крайним назначат?

Соня потрясенно молчала.

– А нас с тобой и назначат. И таких, как мы. Людей простых, то есть. Понимаешь? Нам теперь кровью отхаркивать. До седьмого пота отдуваться. Не согласна?

Соня стала мрачнее тучи.

– Вот и вопрос, – добавил старшина угрюмо. – А не пора ли с обмундированием расставаться? Пока, понимаешь ли, не поздно. – Он снова взялся крутить в ладонях пилотку с ярко красной звездой.

Если бы с неба сошел Архангел Гавриил, это бы меньше потрясло Соню. Старшина, двое суток бескорыстно опекавший ее и девочку, в одночасье оказался чужаком. Врагом, умело маскировавшимся под личиной друга, чтобы ночью, в глухом лесу, продемонстрировать волчий оскал.

«То-то он к нашим пристать не хотел! – с опозданием дошло до Сони. – Как же я раньше не догадалась?! Он же враг! враг! враг!»

Штампы, заколачиваемые в голову с колыбели, и культивируемые впоследствии на протяжении всей жизни до гробовой доски, заблокировали мозг, как глисты желудок. Соня подумала о бегстве, но, куда денешься от костра, подле какого спит дочурка, в его же, врага, шинели. Вот если бы у Сони был пистолет. Но, пистолета, по счастью, не было.

– Что надулась? – осведомился старшина. – Небось, дезертиром меня считаешь? Так? Врагом народа и все такое? – свернув козью ножку, он глубоко затянулся.

– Беда в том, сестрица, что при таких пирогах моя красноармейская форма нам только во вред. Швабы сцапают, к стенке поставят. Местные поймают, и на березу. У тех вообще разговор короткий.

– Что вы такое говорите?! – не выдержала Соня. – Наши, советские люди?! Зря вы на них напраслину возводите!

– Как же, ваши. – Он прищурился через трескучий костер. – Да с чего ты, сестрица, взяла, что они ваши? А?

– Мы их от гнета белополяков освободили, – отчеканила Соня. Ей даже думать не потребовалось. Просто всплыл соответствующий слоган с агитплаката, – от эксплуатации избавили.

– Так им и расскажешь, когда петлю на шею наденут.

– Да за что в петлю?!

– За что, у голубых фуражек спроси. Это они тут с тридцать девятого лютовали. – Старшина швырнул окурок в пламя. Соня открыла рот, намереваясь обвинить попутчика в измене и вероломном предательстве, когда он неожиданно спросил:

– У тебя что, никого в семье не сажали?

Соня, на ходу, осеклась. Вспомнила отца. Хоть и бросившего ее с мамой, но тем не менее родного. Отец сгинул в лагерях, получив «Десять Лет Без Права Переписки». Народная молва эту зловещую «переписку» совершенно справедливо отождествляла с расстрелом. Соня правду об отце хранила в глубокой тайне. Они некогда с Шаровым договорились молчать о нем, как рыбы. «Не помню, не знаю, не видела. В детстве бросил, и полная амнезия, – поучал Соню герой Халхин-Гола. – Даст Бог, пронесет. А всплывет, не приведи Господи, тогда такую политику гни – слыхала, что враг, и давно отреклась. И вовсе он мне не отец».

– Никого? – немного удивился старшина. – Ну, а у меня, Сонюшка, всю родню вывели. Батю, мамку, дядьев с тетками, брата. – Старшина сжал кулак. Костяшки громко хрустнули. – Брата!

Соня не проронила ни звука. А что ей было сказать? Лицо старшины омертвело.

– А знаешь, за что?

Она покачала головой.

За то, что казаки. И все. Я, чтоб ты знала, с Кубани. Такие места у нас там… сказка, а не места. Реки быстрые, луга зеленые. Житница всей России. К жатве колосья тугие, к земле клонятся. А виноград? А молоко? А сметана? Ложку воткнул, и стоит. Чистое масло. – Старшина перевел дух. Поворошил угли палкой, свернул новую самокрутку. – Так вот все и было, пока Иосиф, вражина проклятая, коллективизацию свою не устроил. Понаехали в станицу ЧОНовцы,[11] и весь урожай изъяли. Кто вякал, с собой уволокли. Брательник с вилами на них кинулся. – Рука с «козьей ножкой» задрожала. – Говорят, в расход его пустили, в Ставрополе Там у них расстрельный подвальчик был. В здании краевого НКВД.

– А родители? – пролепетала Соня.

– На них даже пуль не тратили. Зерно забрали, скотину угнали – хуже татар, честное слово. Вот они с голоду и померли. Вся станица, считай, вымерла.

– А вы?

Старшина потупил глаза. Долго вглядывался в костер, будто рассчитывая в нем прочитать ответ.

– Батя меня из дому выгнал, – выдавил он, наконец. – Иди, говорит, Харитон, в армию. Только так спасешься. Вот я и пошел. Вот и служу антихристам окаянным, что всю мою семью переморили. Вот и живу, с этим. – Старшина отвернулся. Они долго молчали, а потом Соня отважилась на вопрос.

– Если вам Советская власть столько зла натворила, почему же вы со мной возитесь? Не выдали врагам? Не бросили там, на переправе?!

Старшина поглядел на нее с неподдельным изумлением.

– Ты чего городишь? Ты-то тут причем? Ты что, Советская власть?

– Я жена красного командира.

– Что с того?

Повисла неловкая тишина.

– И надо же такое ляпнуть, от бабы с дитем малым отвернуться. Мне до твоего супруга-командира никакого дела нету. Ты это запомни.

Соня улеглась к Нинке. Потрогала лоб.

– Как она? – спросил старшина.

– Есть температура.

– Надо бы цивильное раздобыть. Доктора Нинке сыскать. Да от этого добра избавиться, – он погладил винтовку. – Конечно, если на наших нарвемся, могут и шлепнуть, как дезертира, – продолжал старшина, то ли советуясь с Соней, а скорее размышляя вслух, – только сдается мне, нам пока больше немцев следует опасаться. Красным покамест не до трибуналов, поди. Нынче у красных весь упор на ноги.

* * *

Весь следующий день они с тупым упорством шагали на восток. По широкой дуге обогнули Острог и вброд пересекли Горынь. Городишко оказался набит немецкими войсками до состояния «яблоку негде упасть». Старшина долго молчал, разглядывая с опушки скопление людей и техники.

– Эка они забегали, – сказал он, наконец. – Что-то у них стряслось, видать.

– Что? Что у них стряслось, как вы думаете? – Соня прижимала Нинку к груди. Ребенок громко кашлял.

– Кто их разберет, – покачал головой старшина. – Только ты приглядись во-он к тем, с собаками. Сдается мне, не вояки они. Каратели, скорее. Эсэсовцы.

– Кто?! – побелела Соня, представив двухлетней давности плакат, изображавший фашистского солдата в виде настоящего исчадия ада. Черный угловатый силуэт в каске со свастикой ощетинился заляпанным кровью штык-ножом. Потом, правда, партия, очевидно, взяла контргалс, изобличающие фашистов плакаты исчезли со стен Ленинских уголков, и даже из «хита сезона», жизнерадостной песенки Френкеля «Если завтра война», как корова языком слизала куплет, упоминающий гадину фашиста.

– СС?! – встревожилась Соня.

– Точно. – Старшина протянул бинокль, снятый накануне с мертвого пехотного майора. На тело майора они набрели в сумерках. Оба и бровью не повели. Трупов на пути попадалось множество, и они привыкли к ним, насколько это возможно. Старшина деловито обыскал мертвеца, но ничего ценного не обнаружил. Единственным стоящим трофеем оказался добротный полевой бинокль. – На, погляди.

– Нет. Не хочу.

– Как бы на облаву не нарваться… – Старшина почесал затылок. Каратели сновали туда-сюда, овчарки лаяли, норовя сорваться с поводков. – Давай-ка ноги уносить. Пока не поздно.

Опасения старшины подтвердились угрожающе быстро. Вскоре беглецы неслись по лесу, подгоняемые нарастающим собачьим лаем и гортанными окликами загонщиков. Соня задыхалась. Нинка ехала на могучем загривке старшины, который на бегу пригибался, чтобы не смахнуть ребенка веткой.

– Что они к нам прицепились?! – Соня была на грани истерики.

– Не к нам, сестрица! Кто-то их раззадорил, а мы за компанию вляпались.

Лай преследовал по пятам, отдаваясь эхом со всех сторон. Вскоре дорогу преградила поросшая ряской речушка. Скорее, даже, широкий ручей в обрамлении по тропически густых зарослей. Старшина, не колеблясь, шагнул в воду, сразу провалившись по пояс.

– Ух, студеная! – он попер против течения, похожий на небольшой буксир. Соня болталась в кильватере. Вода ей доставала до груди. Вскоре она окончательно выбилась из сил.

– Брось меня! – взмолилась Соня.

– Еще чего удумала, дура! – фыркал, как кит, старшина. Едва они не чувствуя ни рук, ни ног, выползли на берег среди кустов, «поймают, так и будет», думала Соня, теперь ей стало наплевать, как совсем рядом разорвалась граната. Звук был глухим и мощным, почва под беглецами дрогнула. В воздухе просвистели осколки. Жалобно завизжала овчарка, немецкие голоса затараторили наперебой. Все это длилось считанные мгновения. Вслед за взрывом в лесу загремели выстрелы.

* * *

Диверсионная группа НКВД, возглавляемая лысым, как колено капитаном ГБ, выполнила поставленную задачу точно и в срок. Немцы сами облегчили спецназу работу, не обеспечив тылы надежным прикрытием. Сказались и неразбериха первой недели войны, и опасно растянувшиеся коммуникации. Штабы не поспевали за рвущимися на восток частями, тылы очутились черт знает где. Это создавало немало проблем со снабжением действующих частей. Здорово выручали запасы, брошенные Красной Армией у границы.

Спецгруппа была сколочена буквально накануне и насчитывала восемнадцать человек, вооруженных гранатами и новейшими пистолетами-пулеметами Дегтярева. Кроме этого достаточно грозного стрелкового оружия группа получила пять ручных пулеметов и три противотанковых ружья. А еще в состав группы вошли два подрывника, так что каждый боец тащил на себе взрывчатку. Поскольку пополнять боезапасы предполагалось в бою (действовать-то предстояло в немецком тылу), бойцы были перегружены оружием, и на провианте пришлось сэкономить. Впрочем, какой смысл набивать желудки, если идешь на верную смерть. Спецгруппа легко пересекла линию фронта (тем более, что никакой четкой линии не было) и решительно взялась за дело. За неполные сутки спецназовцы подорвали два железнодорожных моста, перебили отряд германских фуражиров, и без единого выстрела вырезали три десятка немцев, расположившихся на ночь в селе. На рассвете 24-го диверсантов поджидала настоящая удача. Под кинжальный огонь пулеметчиков угодила штабная немецкая колонна. Спецназовцы закидали головной и замыкающий бронетранспортеры гранатами, а мечущихся между горящими машинами штабных офицеров перебили, как куропаток. Раненный в ногу немецкий полковник сдался в плен вместе с парой уцелевших солдат. Рядовых прикончили на месте, полковника увели с собой.

– Потом потолкуем по душам, – пообещал капитан ГБ седому сухопарому полковнику с двумя рыцарскими крестами на мундире. – Что за чертовая жара, – добавил он, снимая фуражку, чтобы промокнуть лысый, словно колено, череп. – Лейтенант?!

На зов командира явился лейтенант ГБ со смуглым кавказским лицом.

– Машины обыскать и сжечь. В темпе, давай, Швили. – Фамилия лейтенанта была Палавандишвили, но капитан, чтобы не ломать языка, обходился окончанием. Лейтенант пробовал качать права, но капитан его живо обломал: – Ты мне, Швили, не кочевряжься. Если есть мнения, то одно мое, а остальные неправильные.

Оставив машины пылать на просеке, спецназовцы углубились в лес. Пленник шагал в середине группы, бесцеремонно подгоняемый, когда руками, а когда и прикладом.

Едва до немецкого командования дошло, что в тылу действует диверсионная группа, оно приняло адекватные меры, бросив против спецназовцев полнокровный пехотный полк. Леса прочесывались квадрат за квадратом. К полудню прибыла зондер-команда СС, и вскоре спецгруппа была зажата с фронта, тыла и флангов. Трезво оценив создавшееся положение, командир решился принять бой. Но, сначала он созвал военный совет, состоявший из лейтенанта грузина и армейского старлея со значком парашютиста на груди. У разведчиков каждый имеет право высказаться. Это незыблемое правило соблюдается с чисто военным педантизмом.

– Надо с боем к своим пробиваться, – предложил старлей-парашютист. – Ударим внезапно всеми средствами.

– Я бы прэдлажил раздэлытса на мэлкые группы и дэйствоват по обстановкэ, – убеждал Палавандишвили. – Всэм отрядом не прарвемса. Ныкакых шансов нэт.

«И так, и сяк, труба, – думал капитан, слушая доводы подчиненных. – Ни единого шансика. Если уж в кольцо взяли, – амба! А они взяли. Умеют, сволочи, воевать по уму».

– Если хорошо ударим, – стоял на своем десантник, – то наши с той стороны, – он указал на восток, – выступят навстречу. Тогда…

«Эх, десантура, – размышлял капитан, упершись взглядом в скрещенные серебряные парашюты, – Мечтал, видать, на Мюнхен с парашютом сигать, а довелось по родной земле на животе ползать. Эка все обернулось… и плен нашему брату не светит. И думать нечего. Или немцы, или наши, а поставят к стенке, как пить дать…

– Принимаем бой, – решил капитан, выслушав мнения командиров отделений. – Покажем гадам, где раки зимуют.

Лицо Швили вытянулось, десантник только крепче сжал цивье пистолета-пулемета.

– Занять круговую оборону, – распорядился лысый ГэБист. – Покажем фрицам Кузькину мать.

Спецгруппа оказала отчаянное сопротивление карателям. Вопрос выжить не стоял. Ни прорваться, ни победить бойцы разведгруппы не рассчитывали, фантазеров среди них не было. Плен означал скорую расправу, а потому оставалось умереть, прихватив на тот свет максимальное количество врагов. Неравная битва длилась около получаса. Благодаря фактору внезапности спецназовцы получили некоторое превосходство. Немцы, опомнившись, подтянули резервы, прижав диверсантов к маленькой лесной речушке. Сражение вышло коротким, яростным и кровопролитным. Никто не просил пощады, и никто ее не давал.

Когда потекли последние минуты, дважды раненый капитан ГБ лично застрелил пленного немецкого штабиста. Гранаты к тому времени вышли. А когда был выпущен последний патрон, старлей-десантник повел спецназовцев в рукопашную. Очередь из автомата угодила в плечо капитану ГБ, он выронил «Маузер» и полетел вниз головой в реку. Старлей и еще трое бойцов схлестнулись с эсэсовцами. Через минуту все было кончено.

* * *

Пока диверсанты сражались и умирали, старшина и Соня, не смея даже вздохнуть, лежали среди прибрежных ив. Ничего другого им не оставалось. Немецкие голоса то накатывали, то отдалялись. Гитлеровцы тщательно прочесывали лес. Только к четырем пополудни фашисты убрались восвояси, и беглецы выбрались из убежища. Мокрые, замерзшие, с отекшими руками и ногами.

– Фух, пронесло, – старшина, в который раз прислушался. – Обсушиться бы. Уж больно мне малютка не нравится. Доктора ей надо.

К вечеру они набрели на довольно крупное село. Долго лежали у околицы, старшина не отрывался от бинокля.

– Кажись, тихо. – В конце концов решил он. – Ладно. Давай, так. Я пойду на разведку, а ты подожди тут. Может, обмундирование на провиант сменяю, еды принесу. А даст Бог, так и фельдшера какого найду. – Он поднялся во весь свой немалый рост. Оперся на винтовку, казавшуюся в сравнении с ним обрезом.

– Эх, – вздохнул старшина, – ноги в кровь стер. Ну, да не беда. Заживут. Пошел я, Соня. – С этими словами он побрел к селу, прихрамывая на левую ногу, и, как на костыль, опираясь на ружье. Соня осталась ждать, привалясь спиной к старой осине. Нинку она держала на коленях. Вечер выдался погожим, теплым, а картина раскинувшегося в долине села была до того мирной, что не верилось, будто совсем неподалеку свирепствует война, свистят пули, и льется кровь. За опушкой простирался луг, на котором спокойно паслись коровы. Дальше виднелись огороды, очерченные линией садов. Соломенные крыши прятались среди фруктовых деревьев. Украина – страна садов. Над крышами висело красноватое на закате солнце, отражавшееся в глади широкого озера, отчего село немного напоминало косу, протянувшуюся сквозь океан.

– Окунуться бы. – Тело было липким, под ногти забилась грязь. Волосы сбились уродливыми космами. Два дня кросса никому не проходят даром. «И разит от меня, наверное, как от козы». Проследив, как сделавшаяся совсем крохотной фигурка старшины исчезла за живыми изгородями, Соня сбросила верхнюю одежду, развесив сушиться на соседних ветках. А потом вернулась к Нинке, следовало заняться ребенком.

Тени становились все длиннее, в воздухе зазвенела мошкара. Комары заявились на ужин. Одежда просохла. Старшина не объявлялся. Ожидание утомило Соню еще хуже физической работы. Усталость последних дней взяла свое. Нинка, на коленях, затихла. «Вроде бы температура спала», – успела подумать Соня, прежде чем отключиться.

Ее разбудили отчаянные крики со стороны села. Сознание возвращалось по кускам. Мысли путались. Уши работали, а глаза еще нет. На коже выступила испарина. Проснувшись примерно наполовину, Соня обнаружила, что по-прежнему сидит под осиной. Тело казалось чужим, мышцы одеревенели и затекли.

– Господи, где я? – это было первым, что пришло в голову. Потом она посмотрела в долину. Село по-прежнему напоминало косу, только цвет океана из синего стал фиолетовым. Но, теперь не казалось мирным. Группа одетых в штатское мужчин волокла вдоль неровных штакетников человека в зеленой армейской униформе. Руки служивого были вывернуты кверху и крепко связаны. Соня, в ужасе, узнала старшину. Приглядевшись к мужикам, она у нескольких увидела обрезы. Кто они были, просто крестьяне, или какой-то, наспех сколоченный отряд самообороны, оставалось разве что гадать. Да это и не имело значения. Старшина угодил в беду, вот что было главным.

Он отчаянно упирался, а мужики не скупились на тумаки, пиная его, по чем попало. И он, и они кричали, но слова долетали на опушку обрывками. Комары и те жужжали громче. На околице старшине удалось вырваться. Все таки, он был силен, как бык. Оттолкнув ближайшего конвоира, боднув второго, и сбив по дороге еще двоих, старшина понесся к лесу. Матерясь на все лады, мужики припустили за беглецом. Глядя на старшину, Соня снова почувствовала себя участницей кошмара наяву. Бежать с заведенными за спину руками ему было чрезвычайно тяжело. Старшина ежесекундно рисковал потерять равновесие и грохнуться на землю. Но, этого не случилось. Более того, он далеко опередил преследователей. Покрыв половину расстояния, отделявшего его от опушки, где, словно истукан, торчала Соня, старшина неожиданно замедлил бег. Покачнулся из стороны в сторону, как бы в нерешительности, и, внезапно изменив направление, круто забрал в другую сторону. Преследователи встретили маневр новой серией воплей.

– Быстрее, ну же, быстрее! Давай, милый! – беззвучно шептала Соня. А потом бичом хлестнул выстрел. Старшину будто толкнули между лопаток. Он сделал с полдесятка судорожных скачков и растянулся ничком на пашне. Почти сразу вскочил, и зашагал, раскачиваясь, как пьяный. Снова ударил выстрел. Старшина упал. Он еще полз какое-то время, почему-то теперь к селу, похожий издали на раздавленного подошвой муравья, когда преследователи обступили его. Обрез выстрелил в третий раз.

Когда со старшины стягивали сапоги, Соня отвернулась, попятившись в заросли. До нее не сразу дошло, что она торчит во весь рост на опушке, и стоит мужикам с обрезами обернуться, как ее песенка будет спета. К счастью для Сони, они были заняты сапогами. Соня повалилась на землю. Подхватила Нинку и, обдирая колени, поползла в чащу леса.

* * *

Она шла до полуночи, не выбирая дороги и, очевидно, давно заблудившись. Человеку свойственно бродить по кругу, принимая во внимание тот факт, что одна нога на самую малость короче другой. Когда последние силы растаяли, Соня улеглась в мох. Котелок, спички и остатки продуктов остались на злополучной опушке. Фляжку она обронила в лесу. С гибелью старшины она утратила не только надежду выбраться к своим, но и вообще, последнюю надежду. Вокруг не было ни души.

Под утро ее разбудили холод и гул ожесточенной канонады. Пальба доносилась с востока. Ухало довольно громко, но лес скрадывал звуки, как качественная промокашка влагу.

Соня поднялась с превеликим трудом, двигаясь, как сомнамбула. Подняла Нинку и, не глядя ни по сторонам, пошла неведомо куда, лишь бы не сидеть на месте.

После обеда деревья расступились, открыв обширную пустошь. Тусклое закатное солнце еле пробивалось сквозь подымавшиеся от земли жирные, насыщенные копотью шлейфы. По перепаханному гусеницами и воронками полю ползали стальные коробки, выкрашенные в хаки двух разных оттенков. Время от времени они изрыгали пламя, укутываясь пороховым угаром. Коробок было необычайно много. Некоторые из них горели, некоторые валялись кверху траками. Ничего подобного Соне никогда не доводилось видеть. Ничего подобного никогда ранее не случалось. Грандиозное встречное танковое сражение в окрестностях Ровно,[12] свидетелем которого невольно стала несчастная Соня, до сих пор не имеет аналогов в истории.

* * *

Ранним утром она услыхала вдалеке шум, издаваемый марширующими войсками. Он напоминал рокот прибоя. И все же это были люди. Соня устремилась к ним. Она шла довольно долго, пока не очутилась на дороге.

По разбитому тракту сплошным потоком шли немецкие войска. Пехота, бесконечными, серыми колоннами, держалась правее. Танки и автомобили двигались слева. Пыль стояла столбом. Наверное, нечто подобное наблюдали наши пращуры, свидетели вторжения монголов.

Соня поплелась вдоль обочины, оглушенная топотом тысяч сапог. Никто не обращал на нее внимания, и постепенно ее охватило удивительное ощущение, будто все творящееся наяву, на самом деле происходит за гранью реальности. Обочина представилась ей бесконечным морским берегом, а войска разгулявшимся под вечер прибоем. На море Соне побывать не довелось, но она видела его в кино.

– У фрау неприятности? Могу ли я предложить помощь? – Соня вздрогнула, когда чья-то твердая рука придержала ее за локоть. Говорили по-русски, но, с сильнейшим акцентом. Обернувшись, она увидела немецкого офицера в светло-серой полевой форме. «Вот и все», – подумала Соня. Ярко голубые глаза из-под кепи смотрели дружелюбно и свидетельствовали об обратном:

– Фрау нуждается в помощи?

Трое попутчиков офицера дожидались в открытой армейской машине, выкрашенной причудливой маскировкой. «Будь, что будет», – решила Соня, протягивая Нинку офицеру:

– Моя дочка. Нина. Она умирает. «Что ты творишь?! Сейчас он разобьет ей голову о пятнистый борт своей машины. Это же фашист!»

Офицер сдернул с руки перчатку. Коснулся потного лобика Нины. Его лицо выразило понимание.

– Mein Got…

– Она горит. – Соня покачнулась от усталости и волнения.

– Попрошу фрау со мной. Нужен доктор. Госпиталь. Schnell. – Офицер взял Соню под локоть, и помог взобраться на подножку.

* * *

К концу июня группа армии «Центр» отсекла одиннадцать дивизий Западного фронта на Белостокском выступе. Командование фронта поплатилось за разгром головами, но положения это не выправило. В августе разгорелись небывало кровопролитные бои под Ельней. Потери Красной армии оказались чудовищны и напрасны. Враг, вместо Москвы, ударил на Киев. В боях под Ельней, кстати сказать, сложил голову отец Сергея Украинского.

На юге события складывались не менее драматично. В районе Луцка произошло невиданное танковое сражение. Советские танки вводились в бой прямо с марша, обеспечение снарядами и топливом оставляло желать лучшего. В результате более трех тысяч советских танков остались гореть на полях Волыни, а немецкие танковые клинья вышли к Кировограду и Умани. Вскоре все правобережье от Черкасс до Херсона оказалось в руках гитлеровцев. Одиннадцатого немцы подошли к Киеву со стороны Бучи и Гостомеля, но наткнулись на отчаянное сопротивление советских войск, засевших в Киевском УРе.[13]

Дзоты на краю соснового леса над широкой долиной Ирпеня – немые свидетели тех боев. Стоит выехать в те места, и немного побродить среди сосен, как вы обязательно на них наткнетесь. Исковерканные прутья арматуры тронуты ржавчиной, но бетон так же крепок, как в сорок первом. А вот окопы давно обвалились, и похожи на старые шрамы, затянувшиеся, но не исчезнувшие совсем. Они тоже там.

Киевский гарнизон, курсанты и ополченцы встали насмерть на рубежах города. Жестокие бои шли в Голосеевском лесу, Жулянах, и урочище Пирогово. Когда стало очевидным, что штурм проваливается, наступающие на Москву части были срочно переброшены под Киев. Пять советских армий очутились в котле.

В ноябре германская первая танковая армия захватила Сталино, а затем и Ростов. На севере группа армий «Центр» на расстояние выстрела подошла к Москве. Завязались упорные бои за столицу Советского Союза.

* * *

Ничего этого Соня не знала, очутившись в Смеле, где немцы разместили один из многочисленных полевых госпиталей. Голубоглазый Зигфрид, оказавшийся начальником штаба германского танкового батальона, договорился с главным врачом, и Нинку определили в палату. Добиться этого было не просто – под Киевом разгорелись бои, и раненые поступали непрерывным потоком. На третий день пребывания в госпитале танковый полк Зигфрида выступил на юг.

– Перебрасывают в Крым, – улыбнулся Зигфрид, заскочивший на минуту попрощаться. – Ливадия, Коктебель, Ласточкино гнездо.

Соня не знала, что сказать. Вражеские сапоги топтали родную землю, и Зигфрид был в тех же сапогах. С другой стороны, не повстречай она его, Нинки уже не было бы на свете.

Пожелав Соне удачи и потрепав малышку по щеке, Зигфрид покинул палату и навсегда ушел из жизни Сони и Нины Шаровых, как до того из нее ушел старшина. Один был простым русским солдатом, нахлебавшимся от родной власти, второй германским офицером с важной приставкой «фон» в фамилии. Соня запомнила обоих.

С первого дня пребывания русской девочки в госпитале медперсонал нещадно гнал оттуда Соню. Женщину выпихивали во двор, на нее сыпалась нецензурная брань, но она упорно возвращалась. Деваться ей было некуда, да и оставить дочку она не могла. Промаявшись день, где попало, Соня на ночь пробиралась в палату. В начале июля она взялась стирать солдатское тряпье, драить полы коридоров и палат. В конце концов, главврач, почесав седой затылок, махнул рукой.

В сентябре госпиталь перебрался в Киев. Нинка к тому времени выздоровела. Врачи и медсестры привыкли к Соне. Ей даже выделили каморку при госпитале, большего Соне не требовалось. Не все же рождены подпольщиками.

Киев встретил гитлеровцев напряженно. Без хлеба-соли, но и без гранат. Власть переменилась даже как-то буднично.

В декабре Соня, освоив немецкий, приступила к обязанностям медсестры. Клятва Гиппократа не предусматривает разделения пациентов на красных или красно-коричневых. О прочем она старалась не думать.

* * *

К январю сорок второго линия фронта протянулась с севера на восток, через европейскую часть СССР. От блокированного Ленинграда до устья Дона, впадающего в Азовское море. В середине рождественской недели года советские войска перешли в наступление по всему колоссальному фронту. Под Вязьмой завязались кровопролитные бои.

Григорий Шаров дрался в небе над Харьковом. Вместо ЛАГГА он получил более мощный и живучий «Ла-5».[14] Эскадрилья Шарова билась с исключительным мужеством, но битву за Харьков Красная армия проиграла.

Весной началось хорошо подготовленное немецкое контрнаступление. В Крыму разразилась катастрофа, закончившаяся падением Севастополя. Юго-Западный фронт рухнул. Немцы прорвались на Кавказ. Часть местного населения осталась верна Советской власти, часть встретила немцев, как избавителей от коммунистического гнета. В конце лета завязались бои в предгорьях Большого Кавказского хребта. А, чуть позже за Сталинград. Там сразу сложилась критическая обстановка. 28 июля был подписан печально известный приказ № 227 «Ни шагу назад», узаконивший штрафные батальоны, заградотряды НКВД и массовые расстрелы на месте.

В последних числах ноября советские войска окружили под Сталинградом шестую армию генерал-полковника Паулюса. Гитлер неистовствовал. Рейхсмаршал Геринг клялся обеспечить снабжение группировки с воздуха. В небе развернулись яростные воздушные бои.

Истребители Героя Советского Союза подполковника Шарова сражались насмерть, чтобы не допустить авиатранспорты к городу. В канун Нового 43-го года Шаров был сбит над Калачом на Дону, покинул пылающую машину, и вскоре вернулся в строй. Первого февраля группа из двадцати советских «Ла-5» столкнулась с «Мессершмидтами». Снаряды германской авиационной пушки навылет прошили фюзеляж «Лавочкина», ранив Шарова под лопатку. Подполковник вышел из боя, дотянул до линии фронта и чудом посадил самолет.

В госпитале у него появилось время. Даже больше, чем ему бы хотелось. Как это часто случается после ранения, волной нахлынули воспоминания. Словно боль после выхода из наркоза. Не то, чтобы он раньше не думал о семье. Но, в горячке боев переносить гнетущую неизвестность было легче. Он каждый миг рисковал жизнью, терял друзей и убивал врагов. Это служило своеобразным противоядием. Теперь Шаров наверстал упущенное. За неимением ответов вопросы грызли его поедом, он чувствовал, что сходит с ума.

Едва начав ходить, он попытался разыскать семью. Что либо узнать было практически невозможно. Полтора года войны перекроили до неузнаваемости границы, оторвав миллионы от родных очагов. На фоне всеобщего горя личное казалось каплей в море, но, именно эта капля жалила в самое сердце.

Вернувшись в полк в конце весны, Шаров продолжил безуспешные поиски. Тем временем, близилась Курская битва. Авиаполк прибыл под Харьков, от которого до Киева меньше часа лету.

Впрочем, Соне Шаровой, пожалуй, не следовало радоваться этому обстоятельству. Ее судьба ныне была неразрывно связана с оккупантами. Соня, бывало, долго не могла уснуть, прислушиваясь к сонному бормотанию Нинки, и раздумывая о том, каково оно, ее будущее? Истинное обличье арийцев открылось Соне еще в сорок первом. Народная поговорка гласит, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Впрочем, порой случается и так, что чем меньше видишь, тем лучше спишь. Но, Соня своими ушами слышала многоголосый вой, несшийся из глубоких балок Бабьего Яра над верхушками Кирилловского сада. Госпиталь располагался на Лукьяновке, а квартира неподалеку, в двух шагах. Леденящие кровь крики и пальба с тех пор карябались в окна каждую ночь, как бы Соня их не закупоривала, вопреки ставням и пробкам в ушах. Люди давно погибли, а их стоны звучали в голове, словно проклятый яр жил там кошмарной, совершенно не зависимой от нее жизнью. Впрочем, пулеметные очереди не стихали. Военнопленные отфильтровывались в Сырецком концлагере и ликвидировались без сантиментов в яру. Благо, он чрезвычайно вместителен. Никаких конвенций касательно пленных ни гитлеровцы, ни сталинисты не признавали, и жизнь человека на оккупированных территориях не стоила ломаного гроша.

«Я предала Родину ради нее, – твердила Соня, отбрасывая шелковистый локон со лба спящего ребенка. – Если бы не немцы, моя Ниночка умерла». Впрочем, Соня не тешила себя иллюзиями насчет способности коммунистов входить в чье-либо положение, а уж тем более разводить нюни. Штамп «предатель Родины» был фактически гарантирован, а это значило, что мосты сожжены, и теперь ее путь с Вермахтом. Победа германского оружия означала жизнь, поражение неминуемую расплату.

* * *

На рассвете пятого июля началось грандиозное сражение на Курской дуге. Немцы впервые массово применили тяжелые танки «Тигр» и «Пантера». Битва сразу приняла необычайно ожесточенный характер. Когда германское наступление выдохлось, навстречу гитлеровскому бронированному кулаку двинулись две танковые армии Резервного фронта. Чудовищное столкновение произошло около деревни Прохоровка, сделав ее известной на весь мир. В воздухе тоже было жарко. Новейшие истребители «Фокке-Вульф-190» сражались с советскими «Яками» и «Лавочкиными». Около четырех тысяч германских самолетов остались гореть на земле. Потери советской авиации были не менее впечатляющи.

К осени фашисты отошли за Днепр. Четвертого ноября войска Первого Украинского фронта, форсировав Днепр у Лютежа, вышли к протянутой через лес трамвайной линии Киев-Пуща-Водица.

Пятого ноября с утра небо затянула сплошная облачность, похожая на ковер во время очистки снегом. Тучи висели так низко, что, казалось, задевали крыши. Влажность была как в тропиках, только без присущего экватору тепла. Ветер пробирал до костей. Разбитые танками и самоходками дороги превратились в непролазное месиво.

– В такую погоду все плохо, – бурчал Шаров, карабкаясь в кабину «Лавочкина». Борт истребителя украшали тридцать две красные звездочки, по количеству сбитых самолетов. Когда подполковник захлопывал колпак фонаря, медали на груди мелодично зазвенели. Шаров взял за правило летать на задания с наградами, а их за два года накопилось порядочно, отчего мундир напоминал иконостас.

Над Лютежем к истребителям присоединились штурмовики. Самолеты легли на боевой курс. Пронеслись над Святошино. Внизу показался прямой, будто весло, Брест-Литовский тракт, ведущий в самое сердце Киева, как гигантская транспортная аорта.

Через минуту Шаров разглядел сигнальные ракеты, которыми танкисты полковника Шутова обозначили передний край. «Илы» с ревом устремились в атаку, сбрасывая реактивные фугасы на парк политехнического института, где засели гитлеровцы. Истребители держались выше, готовые отразить нападение с воздуха. «Мессершмидты» не заставили долго ждать.

* * *

Пока части Вермахта ценой неимоверных усилий сдерживали рвущиеся к центру танки, тылы эвакуировались в неразберихе.

Соня Шарова, старшая медсестра хирургического отделения городской больницы, ранее трудившаяся в немецком госпитале, не находила себе места. В который раз выглянув из окна, Соня обнаружила забитый грузовиками двор. Солдаты без передышки грузили ящики. Накрапывал дождь. Воздух вибрировал от непрерывной канонады. Бой, разгоревшийся накануне на окраинах, неумолимо перемещался к центру. Минувшей ночью ухало так, что проснувшаяся Нинка разрыдалась. Соня только вернулась с дежурства, и успокаивала дочурку, как могла. Потом, под аккомпанемент ураганной артподготовки взвыли тысячи сирен. Это было так страшно, что у Сони подкосились ноги, и она позабыла даже о Нинке. Советские танки наступали при включенных прожекторах – вариант «психической» атаки в эру бензина и пороха.

По слухам, к утру красные заняли хутор Нивки и Куреневку.

– Конец гансам, – сказал сосед по подъезду, пристально глядя на Соню. Видимо, его интересовала ее реакция. В ответ она нацепила самую непроницаемую маску, какую только могла. Выбор был: эвакуироваться с немцами или оставаться в городе, уповая на то, что повезет. Город большой, в нем недолго затеряться. Тем более, что работала она не в Гестапо.

В последние дни Соня много думала о Шарове. Она каким-то образом знала, что муж жив, вопреки двум годам войны. Никаких фактов, естественно, не было, но это не сказывалось на уверенности.

Раненые с позиций поступали сплошным потоком. Соня валилась с ног. Ближе к обеду настал конец. Выстрелы трещали под окнами. Поток раненых иссяк. Видимо, их некому стало носить с передовой, а может, и сама передовая исчезла.

Охрана госпиталя разбежалась. Во дворе, уткнувшись в забор, стоял тупорылый немецкий грузовик. Штурмовики со звездами на плоскостях, утюжили западный скат бульвара Шевченко. Немецкие войска, отстреливаясь, отступали по Красноармейской на юг, к Корчеватому.

Отбросив сомнения, Соня бегом пересекла бульвар. С запада, фыркая дизелями, поднималась колонна «Тридцать четверок». Втяув голову в плечи и держась стен, она побежала домой, на Лукьяновку.

* * *

Ранним утром шестого ноября генерал армии Ватутин доложил в ставку ВГК об освобождении Матери городов русских. Москва отвечала артиллерийским салютом.

Через неделю Соня Шарова была арестована офицерами контрразведки СМЕРШ, и вскоре очутилась в прокуренном кабинете. Лысый, как колено, главный майор ГБ, отдуваясь, приступил к допросу. Хотя было прохладно, майор потел, время от времени промокая влагу видавшим виды носовым платком. Лицо следователя казалось знакомым на том уровне памяти, который принято связывать с наваждениями. Обстоятельства мешали собраться с мыслями. Плешивая голова уводила воспоминания по ложному следу, в довоенный Ленинград. Соня с мужем сидела в кинотеатре, тысячу и один раз пересматривая советский бестселлер, от которого Шаров был без ума. Соне больше нравились пирожные в фойе, пропитанные лимонным сиропом. Но, так или иначе, теперь чертов «Григорий Котовский» сбивал с толку, и не давал сосредоточиться.

Пока Соня грезила, главный майор, пошелестев страницами из скоросшивателя, строго поинтересовался, как она докатилась до дна. Соня, встрепенувшись, взялась за историю двухлетней давности о том, как их городок разбомбили в ночь на двадцать второе, как она бежала через леса среди всеобщего бегства, и как ее малютка заболела.

– Значит, пошли на службу осознанно и добровольно, – констатировал главный майор. – Так и запишем… – и одарил Соню ничего не выражающим взглядом. Соня разрыдалась. На майора слезы не подействовали. Он давно приобрел иммунитет. – Плакать раньше надо было. До того, как в фашистские подстилки записалась.

Соня пробовала возразить, и даже доказать, что не ее перевязки и инъекции привели гитлеровцев на Волгу. Это было ошибкой, впрочем, ничего не меняющей.

– Грамотная? – полюбопытствовал майор. – Учтем. – Он неожиданно вскочил: – Ты, б-дь, фашистов выхаживала, чтобы они потом наших стреляли! А теперь еще и буром прешь! Ну, будет тебе, б-дь, бур!

– Я, товарищ следователь, – оправдывалась Соня, – в госпитале у доктора Мельниченко работала…

– У кого? – прищурился майор. Соня, спеша и оттого сбиваясь, выложила бывшую святой правдой историю.

Осенью сорок второго началась массовая депортация населения на принудительные работы в Германию. Гитлер планировал вывезти около полумиллиона одних молодых женщин. Девушками, понятно, затея не ограничивалась. Дела, правда, продвигались туго, население игнорировало повестки, уклонистов ловили и силком впихивали в вагоны. Немцы прозвали операцию «Охотой за черепами». Путь ост-арбайтерам предстоял неблизкий и очень опасный. Его выносили не все. Выживших ожидала каторга за миску баланды.

Пока Соня рассказывала, как она, будучи медсестрой у доктора Мельниченко, строчила справки о трудовой непригодности, о всевозможных липовых инвалидностях и выдуманных травмах, с тем, чтобы уберечь молодежь от фашистской неволи, майор тер нос, промокал лысину, и, в свою очередь силился вспомнить, где же подследственную видел. О том, что они когда-то встречались, говорили его опыт и наметанный глаз. У хорошего опера фотографическая память на лица, а главный майор полагал себя опером весьма и весьма незаурядным. Но сколько он не тужился, все было напрасно. Столько лиц промелькнуло перед глазами, никакой памяти не хватит. Начав войну под Раввой-Русской, на границе, он вместе с армией проделал чудовищно тяжелый путь. Сначала сдавал города, один за другим, пятясь на восток, потом медленно полз вспять, на запад.

– И я во всем этом доктору помогала, – донеслось до него через стол. Майор приподнял бровь. Подследственная утерла слезу.

– Доктора Мельниченко фашисты повесили. – Отчего не повесили вас?

– Он… он… – Соня закрыла лицо руками. Майор, продув мундштук, закурил папиросу, подумав о семье, около полугода, как обнаружившейся в Челябинске. Жена и сынишка эвакуировались вместе с семьями других сотрудников НКВД. В пути эшелон бомбили, пассажиры прыгали с насыпи и прятались по кустам. В Восточной Сибири жене майора довелось хлебнуть лиха. Жить пришлось в скудно отапливаемом бараке, вкалывая на Челябинском танковом в три смены. Выходные, возвращенные было народу в канун войны, с ее началом отменили. Оборудование стояло буквально в чистом поле. Сначала смонтировали технологические линии, а уж потом занялись стенами и крышей.

Продовольственная карточка не так утоляла голод, как позволяла держаться на плаву, со скрипом сводя концы с концами. Жена майора записалась в доноры, а паек отдавала малолетнему Борьке. Пока не упала в обморок у станка. Зимой она заработала пневмонию и, только чудом выкарабкалась.

Навестить семью майор не смог, а вот аттестат перевел, в данной ситуации оказавшийся тем самым кругом из пробки, которого при кораблекрушении хватает не всем. С аттестатом жизнь приобрела несколько иной оттенок. А когда он выхлопотал жене с сынишкой жилье, стало вообще терпимо.

Но, как не хлебнула жена майора, испытания оккупацией ей проходить не пришлось. В отличие от Сони. Потому одна его и выдержала, а вторая нет.

* * *

В канун нового сорок четвертого года Соня Шарова получила десять лет лагерей по приговору спецколлегии облсуда, именуемой также Особым совещанием, изобретение которого есть безусловное коммунистическое ноу-хау.[15]

В январе разыгралось кровопролитное Корсунь-шевченковское сражение, и заснеженные равнины Правобережья оказались устланы телами павших солдат и грудами развороченной бронетехники. Война решительно обернулась вспять. В феврале советские войска взяли Ровно и Луцк.

Полковник Шаров и его истребители дрались с истребителями Четвертого воздушного флота Люфтваффе. Места были знакомыми, тут довелось начинать войну. Шаров часто думал о Соне. Но, она исчезла, как изображение с экрана, не оставив ни следа, ни зацепки. Мысли о ней приносили боль, почти не притупившуюся со временем.

Состояние Шарова не было секретом для Вики Семеновской, его фронтовой «жены». Капитан медицинской службы Семеновская прибыла в авиаполк еще накануне битвы на Курской Дуге. Она была жгучей брюнеткой с привлекательной фигурой и толковой головой. При виде доктора летчики облизывались, как коты на сметану, но Вика была недоступна, положив глаз на командира. Его историю она, конечно же, знала. Ну, и что с того, таких были тысячи. На первых порах он даже не глядел в ее сторону, но, вода, говорят, точит камень. В особенности, если внутри «камня» такая звенящая пустота, какую ни заполнить спиртом и пустыми надеждами, а безвестность, поглотившая семью, очень похожа на небытие.

* * *

Армия с боями продвигалась на запад, освобождая от фашистов города, села и веси. А за армией, в виде титанического невода, шли части МГБ. Ловись рыбка большая и маленькая. И рыбка, конечно, ловилась, причем целыми косяками, и чем дальше, тем больше. В Восточную Сибирь, на бескрайний Север потянулись теплушки под конвоем. Их пассажиров ждал ненасытный Гулаг, попасть в который гораздо проще, чем вырваться.

В вагонзаке Соня пересекла лежащую в руинах страну. Этап насчитывал полтысячи человек. Камеры красноярской пересыльной тюрьмы и без него оказались забиты, как вагоны метро в час пик. Люди попадались разные. Хватало и зажиточных с виду, пригнанных, очевидно, с Запада. Блатные, эта «белая косточка» лагерей, безнаказанно шерстили «предателей», добывая себе на чифирь и водку, а тюремному начальству дорогие импортные шмотки.

Пересыльная тюрьма работала по принципу гигантского насоса, проглатывая арестантов, чтоб протолкнуть на дальние пересылки согласно каким-то неведомым, под грифом «Секретно» планам. В этих мутных разношерстных потоках было запросто затеряться и пропасть. Что и произошло с Соней. Она сгинула навсегда.

* * *

Нинку определили в детдом, и она росла там, ничем не отличаясь от тысяч других мальчиков и девочек, оставленных войной без родителей.

Летом сорок четвертого Шаров был сбит над польским городом Сандомир, благополучно посадил самолет на брюхо, но, был накрыт артиллерией гитлеровцев. Поле прилегало к переднему краю.

Пока он лежал в госпитале, советские войска перевалили Карпаты, заняв Румынию и Болгарию, Прибалтику и Белград, осадили Будапешт и угрожали Восточной Пруссии.

Когда в январе сорок пятого полковник Шаров вернулся в строй, воздушные сражения развернулись в небе Германии. Немцы применили новейшие реактивные истребители, но ничто уже не могло спасти «тысячелетний» рейх. Война в Европе подошла к завершению.

* * *

Поздней весной сорок пятого Нина Шарова переболела свинкой. Болезнь протекала тяжело, с медикаментами обстояло не густо, рацион был убогим, а девочка сильно истощена. Только к июлю Нина пошла на поправку. Летом детей вывезли в пригород, на оздоровление.

В августе американцы, впервые в мировой истории применив ядерное оружие, стерли с лица земли Хиросиму и Нагасаки.

Шаров с Викой прибыли в Москву. Полковника перевели в резерв. Вика Семеновская, уволившись в запас, устроилась на работу в поликлинику. Они поселились на Садовом кольце, у ее родственников. Шаров изнывал от бездействия. Чтобы не сидеть в четырех стенах, он уходил из квартиры с Викой, провожал бывшую фронтовую, ныне гражданскую жену на службу, а затем бродил по городу. Дни стояли погожие, хоть, потихоньку, холодало.

В канун нового сорок шестого года Шаров получил назначение в Прикарпатский военный округ. Вика, как настоящая жена, последовала за ним на Украину. Впрочем, переезд ее не обрадовал.

– Надо было в Академию проситься, – они сидели в купе. Вагон покачивался на ходу, как шхуна. Время было к вечеру.

– Без лапы? – Шаров вооружился щипцами, чтобы отломить кусок от слитка сахарина, похожего на небольшой сталактит. – Тебе положить?

– Великовский без лапы обошелся. – Вика жестом отклонила предложение.

– Великовский без мыла в задницу залезет. А я пас. Извини.

– Просто ему на семью не наплевать!

Шаров пожал плечами, и, подумав о Соне, принялся вращать ложкой в стакане. Кусок сахарина болтался на дне, растворимый, как кремень.

– Мало по гарнизонам намотались? – Вика извлекла из дорожной сумки кольцо настоящей домашней колбасы. Ее запах кружил голову. Шаров потер руки, решив, что не время ссориться. Потянулся за беленькой.

– Будет тебе. И так, считай, повезло. Кругом сокращения… Командармы корпусами командуют. Комбриги полками. И еще спасибо говорят. Я ни чем не лучше других. Это еще благо, что не в отставку…

– Зря ты себя недооцениваешь. – Вика поджала губы. – Окружающие чувствуют это. И катаются на тебе.

– Брось.

– Сиди теперь в Черновцах.

– А что в них плохого?

– На себя плевать, так хоть обо мне бы подумал! О моей диссертации, в конце то концов. – Вика писала диссертацию, рассчитывая защититься в грядущем году. Не то, что бы Шарову была безразлична будущая ученая степень гражданской жены. Но, он все чаще думал о Соне.

– Не стоило ради меня идти на такие жертвы. Осталась бы в Москве…

– И это твоя благодарность?! За все эти годы?! Мало того, что ты меня в дурацкое положение ставишь… – это был «больной» вопрос для обоих. Эра фронтовых жен канула вместе с войной. Статус надо было менять. Или расставаться. Вика последнего не хотела. Шаров толком не знал. Домашняя колбаса осталась не тронутой в окружении стаканов. Шаров зажмурился, прислушиваясь к стуку колес.

* * *

Поздней весной сорок шестого года Вика Семеновская забеременела.

«Значит, так тому и быть», – решил Шаров, и судьба, словно в насмешку, впервые принесла весточку о Соне.

В первых числах июня Шаров был вызван к комдиву. Они были старыми приятелями, еще с Курской Дуги.

– В общем так, Гриша, – не стал тянуть резину комдив. – Мы люди военные. Прямые. Есть информация, – пытливый взгляд из-под кустистых бровей, – о твоей Соне.

Шаров задохнулся в глубоком трофейном кресле.

– О Соне?! Что ж ты молчишь?!

– А ты погоди радоваться.

– Не понял? – осекся Шаров. – Жива?

– Жива-то жива, Гриша. Но… – и комдив выложил историю ее падения и последовавшей затем расплаты.

– Как, пособница?!

– А вот так, Гриша. – Комдив выудил из-под стола графин, наполнил граненые стаканы до краев. – На-ка, выпей.

Шаров проглотил водку, показавшуюся сгоряча водой.

– Тут такое дело, – подался вперед комдив. – Информация из особого отдела армии пришла. Свояк там сидит. Мы с ним так определились, чтоб эту беду в папку, и под сукно. Понял меня?

Шаров опустил глаза.

– Ты, вроде, с женщиной проживаешь?

Шаров густо покраснел.

– Ну так и женись, понял? Военврач. Награды правительственные. – Генерал хлопнул Шарова по плечу. – Женись, давай, и точка. А то развел в полку, черт знает что…

– А о дочке моей есть у твоего особиста сведения? – спросил Шаров хрипло. В горле пересохло. Генерал смерил его взглядом.

– Давай еще выпьем.

– Это не ответ, Ваня.

– Не ответ, – согласился генерал, и потер загривок. – Жива твоя Нинка. Но, я б тебе не советовал…

– Где она? – перебил Шаров.

– В детском доме, где еще… – генерал протянул сложенный пополам лист бумаги. – Вот адрес. Заранее выписал. А насчет женитьбы – я серьезно.

– Я, вроде, женат, – проговорил Шаров мрачно.

– Была война, – делая ударение на каждом слове, проговорил комдив. – Понял, да? Люди погибали. Пропадали без вести, без счета. Ты понял меня?!

Шаров сунул бумажку с адресом в карман. Генерал, проследив за его движениями, вздохнул понимающе и невесело.

– Тут из Академии разнарядка пришла. Два места на дивизию. Сам понимаешь, самых из самых, приказано… Я сразу тебя наметил. Так что, ты взвесь хорошенько. На трезвую голову. А то ведь как получается, можно одну запись в личное дело сделать, а можно другую. Тебе выбирать…

В середине лета Григорий и Вика расписались. Новоиспеченная супруга предпочла оставить девичью фамилию. Шаров возражать не стал. Свадьбу отметили по-домашнему, в узком кругу. Приглашенный в качестве почетного гостя комдив порадовал молодых «царским» подарком:

– Сдавай, Григорий, полк. В Москву поедешь. В Академию. Вот как.

Перед самым отъездом Шаров выхлопотал командировку в Киев. Так, по крайней мере, гласила надпись в проездных документах. Вика хотела составить ему компанию, но полковник решительно отказал, вследствие чего они потом долго не разговаривали. Чем занимался в Киеве Шаров, не задержавшись в штабе округа и получаса, в точности неизвестно. Вернувшись в Черновцы мрачнее тучи, он без проблем сдал полк, распрощался с сослуживцами и отбыл с супругой в Москву. Учиться в академии имени Фрунзе.

Викин животик, заметно округлившийся, выпирал из-под летнего платья. Вика была довольна, в Москве у нее было полно подруг среди медиков. Да и вообще, в столице рожать спокойнее. Шаров держался подчеркнуто ласково, хоть и ходил, как в воду опущенный. Вика его не донимала. Вика прикидывалась слепой.

* * *

В сорок седьмом Нина Шарова пошла в первый класс. Григорий как раз готовился к выпускным экзаменам. Академический курс он проходил ускоренно, и, вышло так, что первые Нинкины уроки совпали с его экзаменами. По времени, но не по месту. Жили они все равно, что в разных измерениях, будто в двух противоположных уголках вселенной, разделенных миллиардами парсеков. И не могли пересечься.

Окончив Академию, Шаров привинтил на мундир белый академический ромб со звездой и отправился служить в Белоруссию, в штаб Западного военного округа. Выхлопотал квартиру в центре Минска и зажил более или менее сносно, в относительном достатке и комфорте, какие большинству граждан страны-победительницы и во сне не могли присниться. Не самый маленький служебный оклад и внушающий уважение продпаек оградили его семью от разразившегося вскоре голода. Люди снова умирали прямо на улицах, как было некогда в коллективизацию. Но, Шаровы жили на острове посреди океана слез. А по берегу шел забор.

Служба потекла размеренно, без былых довоенных авралов, замешанных на милитаристских психозах ala: Окропим весь мир красненьким. Шаров ходил в штаб и обратно, Вика с удовольствием осваивала профессию домохозяйки. Кто сказал, что она этого не заслужила? Излишки провианта выменивались Викой на одежду у, говоря по-советски, субъектов «черного» рынка. Когда в желудке переваривается мясо, можно подумать о моде. Модные устремления госпожи Семеновской причудливо уживались с натуральным обменом, свойственным шалашам неандертальцев. Вику это не смущало, а новые кофточки, пальтишки и сапожки не наводили на мысли о беде, постигшей миллионы соотечественников. В самые критические периоды Шаров отослал пару переводов в Киев, и это было все, на что он сподобился. Внутренний цензор, который, как правило, привередливей внешнего, не дремал. «Добиваешься, чтобы вопросы пошли?» Он даже заготовил, на всякий случай, историю о дочери павшего смертью храбрых товарища, которую, мол, поклялся поддерживать. Трогательная по сути сказка была не готова выдержать мало-мальски серьезную проверку МГБ, но Шаров надеялся, что до этого не дойдет. Пару раз полковник порывался переговорить с женой об удочерении Нинки, но, в конце концов, похоронил идею в душе рядом с могилой, принявшей память о Соне. Теперь душа напоминала кладбище, которое Шаров окроплял водкой. Вика предпочитала не вмешиваться. К чему досаждать человеку, который и без того на пути к правильным выводам. Чтобы потом быть крайней? В общем, она была мудрой женщиной.

* * *

Некий внутрисоветский либерализм, навеянный освободительным походом в Европу, после войны быстро пошел на спад. Сажать стали даже гуще, чем прежде. Болтовню о побежденных, живущих много лучше освободителей, следовало немедленно прекратить.

В 53-м скончался Сталин, и Берия выпустил на волю уголовников. Страну захлестнул вал кровавых преступлений, но, чего не сделаешь для введения чрезвычайного положения. Вскоре, правда, Берия был отстранен, арестован и расстрелян, но объявленная им амнистия понаделала много бед. Судьба слепа, и, когда тыкает перстом, то, скорее, стреляет по площадям. В феврале 54-го грабители подкараулили Вику Семеновскую в парадном, и она рассталась с шапкой, шубой и жизнью, потому что кому-то из урок не терпелось махнуть заточкой. После похорон Шаров «сел на пробку», как сухогруз на мель. Чтобы присматривать за шестилетним Владленчиком, довелось нанять домработницу.

* * *

В октябре пятьдесят седьмого маршала Жукова поперли со всех постов. В армии начались сокращения.[16] Угодил «под топор» и Шаров, приказ об увольнении в запас подоспел аккурат на день рождения. Для полковника, дожидавшегося генеральских лампасов, это стало катастрофой. Предстояло обустраиваться на гражданке, разыскивая новые точки опоры, а он их не видел, и не хотел искать. Ни на авиационном заводе, ни в ГВФ, у него с первых же дней не заладилось. Покойная Вика наверняка бы сказала, что, поскольку он нацепил маску «обижен на всех», то и отношение окружающих соответственное. Впрочем, окружающие были ему до лампочки, а жизнь превратилась в интервалы между запоями, и чем короче они становились, тем лучше чувствовал себя полковник.

В шестьдесят первом Гагарин полетел в космос. Шаров забрал Владлена из школы, определив в Суворовское училище. Идея лишить пацана детства родилась в редкую минуту протрезвления. Детство детством, а будущее, очевидно важнее. Военное училище не худший выбор в стране победившего милитаризма, а казарменное положение сопоставимо с домом, где зрелище ежевечернего отцовского пьянства наступает с регулярностью программы «Время». Раскаяние, случающееся после попоек, протекает особо остро. В общем, Шаров принял правильное решение.

Четырнадцатилетнему Владлену не хотелось одевать сапоги. Мальчишке нравилась геология, тем более, что уже пошла подыматься волна, которой к середине шестидесятых было суждено вознести эту нелегкую и далекую от романтики профессию на совершенно иной качественный уровень, подарив слегка отогретой Хрущевской Оттепелью стране образ бородатого, пропахшего костром добряка в штормовке и с неразлучной гитарой. Честного советского работника, но, еще, самую малость, и бунтаря, впрочем, не совсем ясно, против чего. Как бы там ни было, Геолог казался много привлекательней пограничника с овчаркой или сталевара за партой вечерней школы, и им многие заболели. Возникновение Геолога пришлось тем более кстати, следовало достраивать БАМ, возводившийся при Сталине стараниями зэков. К кнуту добавился пряник.

В шестьдесят четвертом, сразу по свержении кремлевскими заговорщиками Хрущева[17] полковник в отставке Шаров, кавалер множества оплаченных кровью наград, отправился в гараж, планируя заняться ремонтом автомобиля. Гараж был капитальным, со смотровой ямой по периметру и добротными бетонными перекрытиями. В свое время его возвели за счет военного ведомства силами целого взвода солдат, с применением цемента, используемого для бетонирования ДЗОТов.

Как показали впоследствии соседи, полковник выкатил из гаража «ЗИМ», полученный на последнем году службы. Задрал капот и до обеда возился с мотором. Как и когда он оступился и упал в яму, свидетели показать не могли. Шаров сломал шейные позвонки и умер мгновенно. Экспертиза показала, что в тот день он был трезв, как стекло.

Глава 2

НИНА ШАРОВА

Ничего этого Нина, конечно, не знала. Она росла в детдоме, и не помнила ни отца, ни матери. Зато частенько представляла обоих. И еще, они приходили к ней по ночам. Мама в образе сказочной феи, отец непременно офицера. Родители любили Нинку во сне, она отвечала взаимностью. Бывало, они отправлялись на пикник, или купались в море. Море Нинка видела на картинках, и они влекли ее как прибой. Все было здорово и весело, если бы не одно обстоятельство. Нинка слышала и смех, и голоса, она почти ощущала прикосновения теплых, заботливых рук, но не могла разглядеть лиц. Лица расплывались в воображении, неуловимые, как мысль, которая есть, и в то же время недосягаема. Они не желали прорисовываться, упорно оставаясь смутными улыбающимися пятнами. И она ничего тут не могла поделать.

Правда, у нее было воспоминание, относящееся то ли к сорок пятому, то ли к сорок шестому году, настолько хрупкое, чтобы скорее казаться плодом воображения. Вроде как она возилась в песочнике, рядом с другими сиротками, когда к площадке подошел офицер. Воспитательница подозвала Нинку, подвела к офицеру и отступила в сторону. Дальнейшие события оставили только крохотную, но яркую зарисовку: вечером того дня каждому выдали по полплитки шоколада и, очевидно, появление таинственного офицера каким-то образом увязывалось со столь диковинным пиршеством, случившимся после ужина. Вот, собственно, и все.

* * *

В пятьдесят седьмом Нина окончила школу с золотой медалью, открывавшей двери любого вуза, будь то мединститут, политех или университет. Нину тянуло в медицину. Проблема состояла в том, что лучшая подруга Алка Гринштадт собралась обучаться на финансиста. Экономическое поприще не привлекало Нину, но дружба в юности не абстракция. Юность наивна и потому чиста. Нина предпочла дружбу призванию, и подала документы в НарХоЗ. Летом подруги были зачислены на дневное отделение. В институте они сидели за одной партой, в общаге заняли соседние койки.

Студенческие годы – едва ли не самый счастливый период жизни, если, конечно, вам удалось протолкнуться в студенты. Вы молоды и здоровы, а потому беззаботны, даром, что ваш желудок частенько пуст, а в карманах гуляют сквозняки. Ну и пусть. Деньги – дело наживное.

Большинство сокурсников Аллы и Нины жили в семьях, имея за спинами подготовленные родителями тылы. Подруги же на этом свете были одиноки, как два атолла посреди океана, что наделяло их определенной свободой, свойственной перекати-полю, но, от того, не представлявшейся менее заманчивой. Впрочем, среди студентов встречались и отпрыски колхозников, благо, Хрущев отменил сталинское крепостное право. Последних насчитывалось немного, и перекати-полями они не казались.

Между тем, на дворе стояла Оттепель. В уродливом средневековом анклаве, каким была выстроенная Сталиным империя, веяли ветры перемен. Новое руководство страны, убрав самых одиозных соратников Вождя, кого мирно, а кого через трубу крематория, взялось за давно назревшие реформы. Вскоре, правда, выяснилось, что переделать унаследованную боевую колесницу во что-нибудь удобоваримое сложнее, чем перековать мечи на орала. Но, Нинка об этом не задумывалась, опьяненная приходом невиданной доселе свободы. Ей не довелось увидеть воочию международный фестиваль молодежи и студентов, потрясший Москву в 57-м. Но, его продолжали упоенно обсуждать, потому что волны того действа расходились по стране, всколыхнувшейся после полярной ночи. Ослабленные, как вирусы под солнечными лучами органы, на скорую руку переименованные в КГБ, валились с ног в безуспешной попытке проконтролировать невиданное по размаху событие.

Спохватившиеся «реформаторы» ринулись заворачивать отпущенные было гайки, штампуя один драконовский указ за другим. То об уголовной ответственности за валютные операции, то вообще за хранение валюты, то о борьбе с расплодившимися будто саранча тунеядцами. Бульдозеры давили выставки картин, а танки восстания в восточной Европе. Стало очевидно, что как только смирительная рубашка ослабела, пациент попробовал вырваться. «Забыли, видать, 37-й? – бросил Хрущев по этому поводу. – Так мы напомним!».

* * *

В шестьдесят втором Нина очутилась на производственной практике в Новочеркасске, где своими глазами видела кровавую бойню, устроенную войсками демонстрантам. Добросовестно изучая в институте марксизм-ленинизм и другие науки того же пошиба, Нина усвоила взгляды классиков на экономические требования трудящихся, почитавших последние оппортунизмом, то есть отходом от идеалов классовой борьбы. Это, естественно, в мире капитала. «Что же бы предприняли войска, – думала Нинка, огородами возвращаясь в общежитие, – если бы демонстранты требовали политических перемен, а не колбасы и хлеба в магазинах?»[18]

После расстрела в Новочеркасске, еще не просохли кровавые лужицы на мостовой, как КГБ не замедлил с арестами, выявляя и ликвидируя зачинщиков. Ах, это волшебное слово «зачинщик», с поразительной быстротой ссучивающее запуганный властями народ.

Вскоре Нина покинула онемевший Новочеркасск. Практика подошла к концу. Киев встретил ее желтеющими кронами каштанов и тонким запахом прелой листвы.

* * *

Когда в октябре шестьдесят четвертого товарищ Хрущев погорел стараниями товарища Брежнева сотоварищи, Нина уже трудилась экономистом. Подруга Алка к тому времени выскочила замуж и обзавелась потомством. День падения дядюшки Хрю (так Алка втихаря прозвала Хрущева) запомнился Нине на удивление четко, в виде некоего имплантированного в голову образа. Нина приехала навестить Алку, сидящую в законном декрете. Подруги отправились погулять. Ребеночек спал в коляске, низкой, словно болид Формулы-1.

– Черт знает что! – возмущалась Алка, пока подруги шли по Щербакова. Кругом высились пятиэтажные новостройки, а только-только приживившиеся саженцы напоминали воткнутые в почву стрелы. Во дворах жужжали циркулярки, рабочие прямо по месту мастерили двери. – Белого хлеба днем с огнем не найдешь. Пока с коляской не припрешься, булки не выпросишь!

– Да тише ты… – одергивала подругу Нина. Она не раз слышала, что за подобные разговоры можно шутя лишиться прописки. – Чего ты орешь? Хочешь в каталажку?!

– Довели страну до ручки! – не сдавалась Алла, отчего Нинку обуял порыв нырнуть за ближайший угол.

В обед ТАСС передало экстренное сообщение о внеочередном Президиуме ЦК. Хрущева отстранили от власти.

– Туда ему и дорога, волюнтаристу чертовому! – делилась впечатлениями Алла. Нинка поспешила уйти. После полудня хлебные магазины наполнились пшеничным хлебушком, и Нинка констатировала, что нехитрый фокус, рассчитанный на выхолощенное беспрерывной селекцией сознание совков, вступил в финальную стадию. Еще Нина подумала, что, возможно, фокус предназначался для самих фокусников. Кому, в конце-то концов какая разница, что там подумают сограждане бараны. Их мнение никому не интересно.

* * *

В шестьдесят пятом Нина неожиданно для самой себя влюбилась и вышла замуж. Вообще-то была она девушкой серьезной, рассудительной. Недаром Алка любила повторять, что мол, мы, детдомовские, тертые калачи. Но тут Нинку обуяла страсть. Виной всему была Алка. Это она, следуя врожденной женской склонности к сводничеству, познакомила Нину с Олегом Капониром, мастером спорта, интеллектуальным и обаятельным красавцем, обладателем фигуры античного героя и такой белозубой улыбки, что любой американский киноактер наверняка бы лопнул от зависти. Олег был одноклассником ее мужа, Алика.

– Хватай парня, пока бесхозный, – шипела Алка, прополаскивая посуду после вечеринки. Мужчины прохлаждались на балконе. – Такие на дороге не валяются. Ты погляди, какой видный. А родители? Родители знаешь у него кто?!

От таких разговоров Нина багровела, как вареный рак.

– Да я…

– Да ты слепая, если не заметила, какими он на тебя глазами смотрел. Хватай, пока я, ей Богу, своего Алика ради него не отшила!

Но, что бы там не молола подруга Алка, Нина сама чувствовала, как голова кругом идет. В общем, они с Олегом, очевидно, нашли друг друга. Такое, как правило, чувствуется сразу, хоть, порой, и не влияет на последствия. Свадьбу сыграли в ресторане отеля «Москва». С таким поистине купеческим размахом, что воспитанная в пуританском духе Нина была несколько оглушена.

– Ох, Нинка, и подфартило тебе! – трещала Алка, естественно, избранная свидетельницей.

* * *

После бурной брачной ночи, стоившей Нине девственности, молодые отправились в свадебное путешествие. Лоснящаяся, как сапог хорошего солдата «Чайка» доставила их в аэропорт. Все для Нинки было внове. И крутой трап, по которому они поднялись на борт серебристого лайнера, и элегантные стюардессы в небесно-синей униформе.

«Наверное, это просто сон, – думала Нинка, боясь вот-вот пробудиться, а за плексигласом иллюминатора проплывали белые, словно снег облака. Земля проступала кое-где в виде подернутых дымкой пятен, отчего сверху казалось, будто смотришь на дремлющую под сугробами речушку с редкими прорехами полыней.

В аэропорту города-курорта Нальчик их встречала угольно черная «Волга» с хромированными бамперами и оленем на капоте. Водитель-кавказец с ветерком доставил молодых в чудесный загородный дом, показавшийся Нинке дворцом арабского халифа из сказок Шахерезады.

– Мы тут будем жить?!

– А то. – Олег самодовольно улыбнулся. – Это дачка старинного папкиного приятеля, а он, между прочим, второй секретарь крайкома. Передохнем, пару дней, и отправимся дальше, когда надоест.

Нинка подумала, что посреди этой роскоши, возле журчащего во дворе фонтана, под налитыми виноградными гроздьями, или в тени такого роскошного сада, который и Мичурина бы заставил проглотить язык, ей и за тысячу лет не надоест. Но благоразумно смолчала.

Хочу тебе Кавказ показать, – сказал Олег, и Нина подумала, что это будет здорово. Так и вышло. Нина увидела Пятигорский провал, у которого Бендер обирал «лохов», наладив тот вид бизнеса, что достигнет апогея при Березовском и Абрамовиче. Они посетили нарзанные источники, навеивавшие Лермонтову «Кавказского пленника» или «Мцыри». Побывали в Домбае, и Нинка впервые прокатилась на канатке, а на память купила шерстяную шапочку с кисточкой, которую называли «домбаевкой». Многое у нее в эту поездку случилось впервые. И величавый двуглавый Эльбрус, и Военно-Грузинская дорога, и погруженный в облака Казбек. Тбилиси поразил Нину уютными узкими улочками и гостеприимными, улыбчивыми горожанами. Фуникулер поднял молодоженов на Мтацминду,[19] а от открывшегося вида захватило дух. Затем они пересекли Колхиду, и выбрались на Южный берег Кавказа. Здесь их тоже встретили и опекали вездесущие друзья свекра.

– У твоего отца что, по всему Союзу друзья?

– А ты как думала? Такой он человек.

Отец Капонира был человеком не маленьким, занимая пост ответственного сотрудника ЦК Украинской компартии.

– Как ты вообще на такую нищету запал? – поинтересовалась Нина. Они сидели на берегу сказочно красивого озера Рица, полоща ступни в изумрудной водичке. Роскошь, в какую Нина угодила нежданно-негаданно, заставляла чувствовать себя Золушкой. А это, в свою очередь, пробуждало иронию. Не совсем уместную и темного цвета. Рождавшееся на подсознательном уровне тотчас же выливалось через рот.

– Это ты к чему? – Олег на ходу осекся.

– Так, ни к чему. – Отвернулась Нинка.

– Мне скрывать нечего, – его голос дрогнул. – мои родители такие, как есть. Я не виноват, что из верхушки. Родителей не выбирают, впрочем, мои меня устраивают. И тебя, полагаю, тоже. – Нинка открыла рот, но Олег еще не закончил. – Ты права, они были категорически против моего выбора. И настойчиво переубеждали, поверь. Безуспешно, как видишь…

– Какой же ты храбрый! – фыркнула Нинка.

По возвращении из круиза их ждала собственная благоустроенная квартира на улице Свердлова, обставленная по последней тогдашней моде. Особенно Нинку поразила тахта, казавшаяся приземистой, словно спортивная машина. В гостиной стояло чудо современной радиотехники, ламповая радиола «Эстония», смахивающая на сундук Билли Бонса. Ручки настройки, цвета слоновой кости, каждая величиной со стакан, производили подобающее впечатление, а шкала радиоволн вмещала такой внушительный перечень городов, что впору браться за географический атлас. Проигрыватель грампластинок в верхней части радиолы предполагал две скорости вращения. Олег сразу нашел последнему новшеству применение, слушая записи партийных съездов и буквально покатываясь со смеху. Нинка неодобрительно пожимала плечами.

* * *

В шестьдесят шестом она родила сына. Роды были тяжелыми, вопреки целому табуну врачей, собранных всесильным свекром. Нелюбимая невестка не помешала старшему Капониру должным образом побеспокоиться о наследнике. Появившийся на свет мальчуган оказался болезненным и невезучим. Он здорово не добирал в весе, к тому еще заработал диспепсию. Из роддома Нину увезла правительственная «Чайка», свекор снова оказался на высоте. Извечно недовольная свекровь по этому торжественному случаю даже изобразила улыбку, что само по себе воспринималось, как подвиг.

Рождение продолжателя рода Капониров с подобающей помпой отметили в ресторане. Нинка на мероприятии не присутствовала. Младенец подхватил отит, ей было не до застолья. Свекор предлагал нанять няню, но Нинка наотрез отказалась.

Олег возвратился из ресторана под утро, Нина закатила истерику, держа сынишку на руках и безрезультатно пытаясь укачать. Пьяная болтовня мужа распалила ее до белого каления, и, впоследствии, они долго не разговаривали.

Следующая размолвка не заставила долго ждать. Олег, видимо с подачи матери, вознамерился назвать сына в честь деда – Ростиславом. Нине это имя не нравилось. На ее взгляд, оно было еврейским, а евреев она недолюбливала, на каком-то неосознанном, генетическом уровне. В конце концов, она уступила. Но, отступить, не значит забыть. Нина ничего не забывала.

* * *

Будь Капониры спартанцами, у Ростика не было бы ни малейшего шанса. Младенец без перерыва болел. Нина не отходила от сына, выматываясь, как сталевар у мартена. По прошествии многих лет тот ранний период материнства казался ей невероятно длинной непрерывной ночью, в продолжение которой она только и делала, что нянчила ребенка на руках, поила молочной смесью из бутылочки, а он давился, кашлял и горел. И плакал, плакал без перерыва.

Справедливости ради следует признать, что свекор держался молодцом, помогая то врачами из четвертого управления Минздрава, призванного лечить номенклатуру, то лекарствами, о каких простые социалистические смертные не могли даже мечтать, потому как не знали об их существовании. Свекровь же не таила чувств, приезжая раз в две недели, чтобы сделать внуку дежурное «уси-пуси». Этим «уси-пуси» ее забота ограничивалась. «Тожемне, бабушка», – скрипела зубами вынужденная помалкивать Нинка.

Олег, которому отец выхлопотал безбедное местечко в спорткомитете, пил и гулял в полном соответствии с должностью. Семья его почти не интересовала. Он беспрерывно болтался «по заграницам» в составе всевозможных номенклатурных делегаций, подвигая советский спорт к новым мировым достижениям. Дома объявлялся наскоками, проявляя к сыну поразительное, с точки зрения Нины, безразличие. «Да чего ты бесишься? – удивлялся Олег, извлекая из безразмерного гроссовского чемодана всевозможные западных безделушки, по части которых он имел «пунктик». – Я же для нас всех стараюсь». Нина, не без оснований полагала, что диковинный кассетный магнитофон «Грюндиг», величиной со средних размеров мыльницу, даже в комплекте с не менее миниатюрным усилителем, вряд ли заменит Ростику отцовскую заботу, но лучше так, чем вообще никак. Нинка первое время оценивала чрезмерное увлечение супруга западным ширпотребом, как некую мещанскую блажь, и только позднее отнесла к разряду «манечек», которые не лечатся медицинскими препаратами. Чуть позже Олег начал закладывать. Не попивать, от случая к случаю, а именно пить, что, в принципе, целиком отвечает логике. Это было уже серьезно и требовало немедленного вмешательства. Нина попробовала бороться, противопоставив состоянию «под шафе» истерики.

Олег только кивал в ответ, а потом надолго исчез. Перепуганная Нина, продержавшись с неделю, забила тревогу. К делу подключился всесильный свекор, и вскоре выяснилось, что Олег преспокойно проживает у другой женщины, в нескольких кварталах от дома. Свекор лично поехал к сыну, выволок за грудки, (перепуганная сожительница забаррикадировалась в ванне), и, в три минуты доставил домой. В машине отец дал волю гневу:

– Говнюк поганый! – орал он на пределе связок. – Чучело задрипаное! Шуры-муры развел?! Опозорить меня хочешь?! Я тебе покажу, членом туда, членом сюда! Я тебе, сучий кот!..

Олег, в деталях изучивший отца-начальника, помалкивал в тряпочку, зная, что гнев сильных миро сего страшен поверхности для излияния, и чем шероховатей края, тем ужасней последствия. Поскольку Олег молчал, ярость Ростислава Капонира вылилась через эту немоту, как жидкость в воронку. На пороге квартиры старший Капонир приутих. Их встретила бледная, словно смерть, Нина. Ей как раз удалось укачать малыша, и она приложила палец к губам. Свекор понимающе кивнул. Олега она не удостоила даже взглядом.

С тех пор, как беглый муж был водворен домой, будто крепостной на барщину, между ним и Нинкой воцарилось глубокое отчуждение, напоминающее холодную войну. Они спали в разных постелях. Нинка горела огнем, полагая, что он избегает ее нарочно. Демонстративно брезгует, что ли, и от того бесилась все больше и больше. Он же просто потерял к ней интерес. В общем, супруги жили в условиях негласного бойкота, от чего Нинка со временем стала чувствовать себя Эдмондом Дантесом, похороненным заживо на улице Свердлова. Забота о болезненном сыночке занимала все ее время, и она была почти образцовой матерью. Но, ее тянуло в мир, которого она была временно лишена.

– Пойдем мы с тобой в ясли, – говорила Нина Ростику, а тот радостно улыбался в ответ, жуя соску и пуская слюни. – Да. А то я, знаешь, совсем дома отупею. Ты уж меня извини.

Олег решение Нины проигнорировал. Видимо, ему было безразлично. Зато свекор примчался, как на пожар, пустившись в уговоры, благожелательные, но настойчивые.

– Ну, какая надобность, а? Деньги не проблема, ты же знаешь.

– Дело не в деньгах, Ростислав Иванович…

– Ты же сама говорила, что, мол, болезненный…

– Клин клином, – отмахнулась Нинка, хотя сама так не думала.

– Ты это брось, клин клином…

И все же, Нине удалось убедить свекра, что роль затворницы отыграна до последнего акта.

– Ладно, – смирился он, – будь по-твоему, дочка. Уговорила.

Меньше всего Нине хотелось, чтобы к обязанностям бабушки приступила свекровь. Свекрови этого тоже не хотелось, и это был первый и последний случай, когда устремления обеих женщин совпали. Еще свекор предложил нянечку, но Нина настояла на яслях:

– Пускай ребенок в коллективе растет.

Как только Ростик очутился в лучших яслях города, свекор подыскал Нине работу:

– Ты у нас по финансовой части? Тут место есть, в банке. Неплохое.

«Ну, что же. Банк, так банк».

Периодическое вмешательство свекра в свою карьеру (негласное и весомое), она ощущала на протяжении нескольких последующих лет. На службе с нее не то, чтобы пылинки сдували, но и обидеть, никто не смел. И продвигалась она не стремительно, но легко. Рывки чреваты падениями, а поступательное движение залог успеха. Летом свекор выбивал для Нины и внука самые престижные путевки на море, так что экзотические названия вроде Гагры, Сочи или Пицунды не были для нее пустыми звуками. В семьдесят первом году они с Ростиком совершили круиз по Средиземному морю, с заходом в Афины, Венецию, и Марсель. В Египте Ростик катался на верблюде, а Нина смотрела на пирамиды Гизы и не верила собственным глазам.

* * *

В семьдесят втором Ростик пошел в школу. Первый раз в первый класс, как тогда принято было говорить. Ему даже посчастливилось звонить в звонок, чему он был невероятно рад. Из вынесенного во двор проигрывателя «Аккорд» неслась песенка про Наташку-первоклашку, ставшая очень популярной:

Сегодня Наташка

Уже первоклашка,

Уже ученица она.

И знает об этом

Вся Родина наша.

И знает об этом

Вся наша страна…[20]

Свекор прослезился, и пошел в черную «Волгу» за платком. Олег же уже привычно отсутствовал. Он вообще редко появлялся в семье. Нина давно смирилось.

После занятий свекор заехал за внуком, выдернул с работы Нину, и повез в ресторан «Одесса», где был заказан банкетный зал. Первое сентября надлежало отметить.

– Как у тебя с Олегом? – спросил свекор под вечер. Спиртное сделало свое дело. Товарищ Капонир закурил, что случалось редко и по большим праздникам.

– Никак, – без обиняков призналась Нина.

– Вот и я гляжу, что никак. – Он потрепал Нину по плечу, покосился на тезку внука, закашлявшегося от дыма, и ушел травиться на балкон. Проводив его задумчивым взглядом, Нина отметила, что со спины свекор выглядит стариком. Ничего подобного раньше не замечалось, а напротив, он хорохорился, рассчитывая, по-видимому, молодцеватым видом отпугнуть годы, которые, в любом случае, не обманешь. Нине захотелось впервые в жизни обнять его, потому что он и вправду сделал немало. Но, она сдержалась, не обняла.

* * *

В канун нового семьдесят третьего года в гости завалилась Алка. Подруги не виделись тысячу лет. Алка расплылась, добавив лишних килограммов тридцать, от чего выглядела готовой натурщицей для какого-нибудь современного Кустодиева.[21]

– Ну, ты и даешь… где столько сала нагуляла?

– В Гаване, – томно отозвалась Алка. – А что, разве плохо смотрится? Кубинцы, между прочим, без ума. Маленькие и худые предназначены для работы, а большие и красивые для любви. Лучше погляди, какой загар.

Нина согласилась, что загар ничего себе. Тропическое солнце и океан не купишь в солярии. Впрочем, Нинкина сослуживица Наталия, отдыхавшая летом на даче, добилась сопоставимых результатов.

– Ну, принимай гостей. – Алка шагнула в комнату, колышась безразмерными телесами. Глядя на ее бюст, Нинка успела подумать о дрожжевом тесте, из которого пекут калачи. – Что ты топчешься в дверях, не проехать, не пройти? – Нина с улыбкой посторонилась. Вслед за Алкой в квартиру зашел ее муж Алик. Он тоже загорел, как негр, но, в отличие от жены, похудел.

– А где Олег?

– В командировке. – Нина неопределенно махнула рукой, и отправилась собирать на стол. На днях она отоварилась в распределителе ЦК, так что холодильник был забит под завязку. На столе появились апельсины, доступные согражданам разве что в канун Нового года, да и то, если крупно повезет, настоящие португальские сардины, ведерко исландской селедки, кусок ветчины и, наконец, бутылка хорошего грузинского вина. Алка так и ахнула:

– Опачки. А ты тут нормально пристроилась. И заграницу ехать не требуется.

– Да, уж. Ладно, лучше давайте, рассказывайте, как там Куба?

После окончания Энергетического факультета Алик сделал успешную карьеру, в скором времени очутившись в Главке, из которого улетел на Кубу, помогать братскому кубинскому народу развивать социалистическую индустрию и, в частности, энергетику. Гавана встретила советских товарищей ослепительным солнцем на безоблачном небе, пенистым прибоем и высотками фешенебельных отелей, возведенных, между прочим, империалистами.

– Кубинцы просто замечательные, – болтала за столом Алка. – Такие гостеприимные. И радушные. Все время улыбаются.

– Только работать не хотят, – вставил пять копеек Алик.

– Что есть, то есть. Им бы в теньке прохлаждаться, да на гитарах бренчать. Зато на белых баб падки… На руках готовы носить. Одно слово, кабальеро… – добавила Алка, одарив супруга уничижающим взглядом.

– И воюют по всей Африке, – понизил голос Алик, когда они опрокинули по чарке. – В Анголе, Намибии, Родезии и, Бог знает, где еще. Как говорится, во имя мира и социализма.

Тише ты, – цыкнула Алка. – А, вообще, хорошо там, конечно. Как в сказке. А если бы наших не было…

– То есть? – не поняла Нина.

– То есть особый отдел. Следят, сама понимаешь, чтобы ЦРУ не завербовало.

– Это везде так. – Нина усмехнулась, вспомнив строчку Высоцкого:

Перед выездом в загранку

Заполняешь кучу бланков.

Это еще не беда.

Но в составе делегации,

С вами едет личность в штатском,

За – все – гда…

– Каждую субботу к особисту, – скорчив неподражаемую гримасу, сказала Алка. – И, сиди, пиши, кто что говорил, какие анекдоты рассказывал, или… В общем, что говорить, сама не девочка.

– И ты писала?

– А ты, как думаешь? Протест в ООН заявила.

Алик шмыгнул на кухню.

– Алик, небось, к сигарам в Гаване пристрастился? – сказала Нина, меняя неприятную и опасную тему. В НарХозе она была активисткой, комсоргом группы, а потом и членом бюро факультета. Там же ей предложили стать доверенным лицом КГБ. Это было обыкновенным делом. С улицы в КГБ не брали, зато Комитет пополнял ряды комсомольцами. Ряды были безразмерны, пополнение требовалось постоянно. Желающих тоже хватало.

– Что ты! Их курить невозможно, если в затяжку. Он на «Столичных» подвисает. Или на «Экспрессе», в худшем случае.

– Вообще-то, я к «ВК» привык, – подал голос из кухни Алик. – Их еще «Вечным кашлем» называют.

– Вечным кайфом, – поправила Алка.

– Или так.

– С такими ушами в органы сам Бог велел. Все, Алик. Иди кури. – Алка выставила супруга жестом. – Не видишь, мы с Нинкой о своем, о бабьем, говорим.

– Как у тебя с Олегом? – поинтересовалась Алка, когда Алик послушно прикрыл дверь. Нинка не стала ничего скрывать. Выложила все, как есть. Подруги, обнявшись, всплакнули. Алик, заглянувший, было, на кухню, снова ретировался.

– Ладно, – в конце концов вздохнула Нинка. – Мы ведь с тобой, тертые калачи. Детдомовские.

– А мы с тобой, брат, из пехоты! – подхватила Алка.

А летом лучше, чем зимой, – подпела Нина, растирая слезы по щекам. «Белорусский вокзал» произвел впечатление на обеих, песню про высокую цену Победы крутили по телевизору и радио постоянно.[22]

– А кофе лучше чая, – пропел Алик, снова появляясь в амбразуре двери.

– Кому что по душе, – согласилась Нинка. – Тебе индийский или бразильский?

– Ого!

Гости засиделись допоздна, благо, идти домой было недалеко, центр Киева относительно компактен. Нина с Ростиком проживали на Свердлова, а Алик и Алла на Рейтарской, из чего вытекает, что извечные жилищные проблемы, стеснявшие граждан СССР с рождения Союза и до развала, никоим образом не касались верхушки, упорно с этими проблемами боровшейся. Родители Алика переселились на Русановку, в новый дом с улучшенной планировкой, возведенный для героических тружеников Совмина, кузнецов наших нетленных побед.

* * *

В начале семьдесят четвертого Алик и Алла взлохматили чековые сбережения, появившиеся в итоге четырехлетнего проживания на Кубе, приобретя в инвалютном магазине новейший «Москвич-2043», белый как снег, с квадратными фарами и габаритами, в которых угадывались отголоски американского дизайна пятнадцатилетней давности.

– Шик! – восхищалась Алка.

– Хотя я бы предпочел «Жигули». – Алик застенчиво улыбнулся. Приемистая лайба, спортивная. И половина деталей итальянские.

В апреле семьдесят четвертого года скоропостижно скончался Капонир-старший. Вскоре после похорон семья Олега и Нины окончательно развалилась. Впрочем, от нее давно оставалась жалкая оболочка, державшаяся на банальном страхе Олега перед отцом. Нина к такому обороту событий была готова, и не испытала ничего, кроме облегчения.

Олег убрался из дома, поселившись у какой-то женщины. Вслед за сыном из жизни Нины и Ростика ушла свекровь, их отношения тихо увяли, как теплолюбивый куст в октябре. Нина с Ростиком жили в достатке. Каждое лето ездили в отпуск по профсоюзным путевкам, правда, уже не в Пицунду, и не в Картахену. Ростик рос мальчиком примерным, учился на «хорошо» и «отлично», редко огорчая Нину Григорьевну. Правда, по-прежнему часто хворал, а все попытки Нины закалить его по разным методикам, как правило, заканчивались ОРЗ. Несколько раз Нина определяла сынишку в спортивные секции, благо, спортшколы процветали, и работали бесплатно. Ничего хорошего и из этой затеи не получилось. В плавательном бассейне Ростик мерз, непременно зарабатывая насморк, на катке упал, и схлопотал сотрясение, а после первого же занятия в группе Самбо при «Динамо», куда она устроила его через знакомых в ГУВД, с ним случился приступ аппендицита. Прыгая через коня в секции легкой атлетики, Ростик ушиб копчик и долго впоследствии лечился в клинике. После этого Нина плюнула – пускай будет, как будет. Спортсмена из Ростика не вышло.

Впрочем, у него бывали увлечения, обещающие, рано или поздно перерасти в страсть. В пятом классе Ростику подарили масштабную модель самолета. Склеивать было сложно. Обыкновенно, первые шаги в подобных затеях ребятам помогают делать отцы. Ростику с отцом не повезло, зато моделирование буквально очаровало. Пластмассовые фрагменты постепенно складывались в эстетически безукоризненные модели, и это выглядело настоящим чудом. Правда, на пути к прекрасному он вскоре встретил две непреодолимые преграды. Хронически дефицитную коммунистическую экономику, без скрипа производившую разве что бомбы с патронами, и позицию Нины Григорьевны, оказавшуюся в данном случае решающей. Нина не переносила запаха клея, применявшегося в изготовлении моделей. В те времена дихлорэтан еще не нюхали, как наркотик, но он был точно так же вонюч. Нина вспомнила о болезненных легких и бронхах Ростика, и первая модель оказалась в его жизни последней.

Чтобы хоть как-то заполнить пустоту, Нина определила его на музыку. Не то, чтобы Ростик после учиненного произвола возненавидел скрипку. Просто замена была неполноценной, и главное, ее навязали силой. Ростик исправно посещал занятия, честно пилил струны смычком с упорством дауна, доводя преподавателя до инфаркта, а Нину Григорьевну до нервного тика. В общем, Паганини из него тоже не получилось.

* * *

В восемьдесят втором Ростик окончил школу, и настала пора сделать основополагающий шаг, частенько оказывающийся роковым. В какой из ВУЗов податься, Ростик понятия не имел. Что неудивительно, по большому счету. Тот, кто в семнадцать лет знает свое будущее, как расписание школьных занятий, либо безнадежный заучка, либо личность, которая впоследствии чего-то добьется. Ростик симпатизировал истории, главным образом Древнего мира, скопив об этом периоде весьма обширные, хоть и бессистемные знания. Самостоятельно и весьма искусно выполненные иллюстрации легионеров в полной боевой выкладке, катафрактариев[23] и египетских мамелюков украшали стены его комнаты так плотно, что почти полностью заслонили обои.

– Ну, сын, что делать будем? – для проформы поинтересовалась мать. Решение она уже приняла, и они оба об этом знали. Ростик пожал плечами.

– Мне история нравится…

– История, – презрительно фыркнула Нина. – Чтобы сейчас об Университете думать, надо было в школе не лоботрясничать. А с двумя тройками в аттестате…

Ростик в десятом классе действительно разболтался, а выпускные экзамены так и вовсе провалил, учитывая тот факт, что еще в девятом фигурировал среди претендентов на медаль. Виной тому послужила трогательная влюбленность, вызвавшая такую драконовскую реакцию матери, какая напоминала войну, с переходом на осадное положение.

– Хватит с меня твоего папаши! – вопила она на перепуганного до смерти Ростика. – С тем намучилась, а теперь ты начинаешь?!

Оглушенный невиданной вспышкой материнской ярости, Ростик молчал, как партизан на допросе. Упоминание об отце было ударом ниже пояса. После смерти деда Олег Капонир вылетел из спортивно-номенклатурного кресла и теперь промышлял неизвестно чем. До Нины дошли слухи, что он якобы подрабатывает за городом в лесхозе. Еще поговаривали, что он умер прошлым летом. Ростик об этом тоже слышал.

Именно с той поры между матерью и сыном пролегла трещина, хоть предпосылки копились давно. Ростик сдал в учебе, и получил аттестат, ее понимании позорный.

«С таким в университет переться, тысяч пять возьми да положи, – со злостью думала Нина, поглядывая на сына, выводившего авторучкой бессмысленные загогулины в тетрадке. – У меня таких денег нет. А и были бы, ну какая в СССР история? У сына одни гладиаторы в голове, а там съезды и партконференции. Значит, выпрут, и в армию. А армия, это Афганистан». Афганская тема выступала тогда в роли страшилки для всех матерей, вырастивших сыновей призывного возраста. Было чего бояться.

– Ну, и кем ты оттуда выйдешь? – поинтересовалась Нина, имея в виду диплом историка.

– Археологом, хотя бы, – промямлил Ростик.

– Зубными щетками в пыли копаться. – Нина покачала головой. – За сто десять «рэ» в месяц. Это в лучшем случае. Или учителем в школу! Вот здорово будет!

Ростик потупился.

В общем, она сделала выбор, и огласила его, как приговор. Ростислав отправился в НарХоз, где и знакомые из приемной комиссии страховали, и с будущим распределением была полная ясность. Все эти годы Нина медленно, но уверенно карабкалась по служебной лестнице, достигнув не последнего поста в Сдербанке. Сыну она прочила то же самое, прагматичную службу финансиста.

Ростик, как всегда, смирился. Три года он, скрипя зубами, грыз точные науки в НарХозе, который про себя обзывал наркозом. Приходя с работы, Нина, как правило, обнаруживала сына с какой-нибудь исторической книжкой в руках.

– Ну, как дела, сын? – спрашивала она, по обыкновению влетая в квартиру наподобие тропического урагана.

– Нормально, – лаконично отвечал Ростик.

Нина перегружала продукты из сумок в холодильник и становилась к плите готовить. Через час Ростик ковырял вилкой в тарелке.

– Что нового в институте, сын? – наседала Нина. Ответы были стандартны: нормально, нормально, нормально.

– Что ребята не заходят?

– Да так, как-то… – уклончиво отвечал Ростик, который не забыл школьной любви и последовавших затем репрессий. – Занимаются ребята. Не до посиделок.

Нина чувствовала, что сын замкнулся в себе, отгородившись неким невидимым но крепким барьером. Попытки прорваться потерпели провал. Очевидно, время прорывов истекло. Нина подумывала его подкупить, если подобный глагол, конечно уместен. К слову сказать, она никогда не экономила на сыне. Но Ростик остался неумолим.

– Я тебе новую куртку достала. Погляди. Настоящая «Аляска».

– Угу, мама. Спасибо…

* * *

В восемьдесят шестом Нина совершенно случайно узнала, что у Ростика появилась женщина. Гром грянул, что называется, среди ясного неба. Но, чем неожиданнее бабахнуло, тем решительнее реагировала она. Когда же стало известно, что потаскуха, к тому же, замужем, бешенство Нины не имело границ. «Только мерзавка спровадила мужа, как давай хвостом вилять?! А этот лопух возьми, и попадись. Эго же любая окрутит! Дрянь бесстыжая! Но и он тоже хорош. Яблоко от яблони…», – Нина сорвалась с работы, мечтая только о том, чтобы застать сына дома, а застав, вцепилась в него, как фокстерьер в лисий хвост. Ростик, на свою беду, как раз вернулся с занятий, и угодил в самое пекло.

– Ты хоть понимаешь, во что вляпался?! Крест на себе поставить решил?! Вы посмотрите на него, его облапошили, а он рад, как дурак!

Результат предпринятой кавалерийской атаки сказался без промедления. Сын молча собрал вещи и ушел из дома. Нина была так ошеломлена, что даже не попробовала его удержать. Напротив, даже вопила в спину, чтобы выметался к чертовой матери. Он и выкатился, аккуратно притворив дверь. Нина осталась одна.

Вытерпев контрольные несколько дней, в продолжении которых Ростик не объявился, Нина заявилась в общежитие, собираясь учинить грандиозный скандал. Ростика она не застала, зато распутница оказалась на месте. Нина шагнула через порог, опустив голову, словно бык на корриде, а противоестественно высокая девица в спортивных штанах и майке отступила в кухоньку, освобождая будущей свекрови дорогу.

«Ну и каланча, – подумала Нина. – Да она моего Ростика на три головы выше! – Геометрические размеры не сбросишь со счетов. Гнев Нины Григорьевны не спал, но потек в несколько ином русле, заставив импровизировать на ходу. – Если до рук дойдет, – прикидывала она, – плохие мои дела».

Впрочем, не та она была женщина, чтобы остановиться при виде преграды. Еще ниже опустив голову – «Сейчас бодаться начнет», – с ужасом предположила Ольга, Нина перешла в наступление, в вызывающих выражениях осведомившись, как это так у некоторых получается: не успел муж в армию загудеть, как совсем невинные мальчики, из порядочных, между прочим, семей, сманиваются, втягиваются и растлеваются. Язык от ярости заплетался, но Нина высказала, что хотела, то есть гораздо больше, чем следовало говорить. Дылда (именно этим словом Нина окрестила развратницу) спокойно отвечала, что так случается, ничего не попишешь. Мужа она разлюбила, а Ростислава не держит, это его выбор. «Хотя, – добавила дылда, зардевшись, как рябина в сентябре, – Ваш сын мне очень нравится». Нина Григорьевна задохнулась.

– И как себе ЭТО представляешь? – спросила она дрожащим голосом. Дылда как ни в чем не бывало заявила, что Ростик сделал ей предложение, а Валерий, мол, даст развод. Как поняла Нина Григорьевна, Валерием звали обманутого супруга.

– Дайте нам попробовать, – попросила дылда без тени агрессии. – Мы любим друг друга. Что надо еще?

Нина покинула общежитие в смятении, успев мимоходом подметить, что квартирка чисто прибрана, а из кухни тянет будоражащим ноздри запахом приготавливаемого на плите борща. «Или голубцов», – заключила она, подумав, что дылда хотя бы не неряха. Нина миновала холл, и в рассеянности побрела вдоль аллеи. Она не прошла и тридцати метров, как нос к носу столкнулась с Ростиком.

– Здравствуй, мама, – тихо проговорил сын. Нина вздрогнула, как от удара, и от неожиданности широко открыла глаза. Вот так, только вчера жили под одной крышей, деля радости и невзгоды (так, по крайней полагала она), а теперь встретились, словно двое прохожих.

– У нас была? – Ростик смотрел настороженно.

Нина Григорьевна кивнула.

– Зачем?

– Познакомиться хотела, – мрачно сказала Нина, здорово огорченная этим «у нас».

– Познакомились? – даже не с тревогой, а скорее с усталостью спросил Ростик, и погасшая, было, ярость вспыхнула с новой силой. Щеки, по обыкновению, пошли пятнами. Нина глотнула побольше воздуха, собираясь выложить Ростиславу все: помянуть его непутевого бессовестного отца, породившего не менее бестолкового сына, покупающегося на первую же встречную юбку. Досталось бы, естественно, и Ольге, но Ростик взял ее под руку и сказал тихо, но твердо:

– Не говори ничего такого, о чем потом придется жалеть.

– Какого такого? – она опешила:

– Ты сама знаешь.

Нина отступила на шаг:

– На что же вы жить собираетесь? – спросила она уже без вызова, не то, чтобы капитулировав, а, скорее, поменяв тактику.

– На стипендии…

Нина поджала губы.

– …и, я буду подрабатывать.

– Интересно, кем?

– Грузчиком на овощной базе. Там за тонну до рубля платят.

– Грузчиком?! С твоим-то здоровьем?!

– Мама, прекрати.

– Что прекрати?! – взвилась Нина, но сразу осеклась. – «И что мне прикажете предпринять? Кормить его дурацкую семью, которая развалится не сегодня, так завтра? Это какое-то безумие!»

– Я справлюсь, – обнадежил Ростик.

«Если надумаешь эту блажь поддерживать, так уж будь последовательной – посели их в своей квартире. Тем более, что она, между прочим, и его».

«Вот! – вспыхнуло у нее. – Дура я дура! Сразу не сообразила! Каланча чертова к прописке подбирается. Нашла тютю с квартирой на Прорезной, и вперед! Ну уж нет, дудки. Только через мой труп». – Решение было окончательным и обжалованию не подлежало.

– Ну, я пойду? – спросил Ростик, выведя Нину Григорьевну из задумчивости и больно ранив в самое сердце. Она стиснула зубы.

– Тогда, пока?

Глядя, как сын уходит, она запаниковала, как же остановить, и выкрикнула совсем неподходящее:

– А как ты в глаза ее мужу посмотришь, когда он из армии воротится?

Ростик прибавил шагу. Очевидно, у него не было ответа. Или он не хотел продолжать.

– Он тебя прибьет! – крикнула напоследок Нина.

Ростик так и не оглянулся. Дождавшись, чтобы он скрылся в дверях, Нина поплелась восвояси.

«И месяца вместе не проживут», – как заклинание твердила она, и, пока добиралась домой, почти успокоилась.

Надежды Нины на скорое возвращение сына не оправдались. Как и расчеты Ростика на мирный диалог с обманутым супругом, который возжелал сатисфакции. Противопоставить ему оставалось только мужество. Силы были несопоставимы. По рассказам Ольги Ростик знал, что бывший муж здоровяк, каких мало. Только одно дело услышать, второе увидеть, и, наконец, третье, почувствовать на шкуре. Не успел Ростик подумать «Ой-ой-ой», как уже летел в окно, которое вывалил вместе с рамой. Дальнейшее хорошо известно. Ольгу выставили из общежития, Протасова посадили на нары. Прилетев к сыну в больницу, Нина грешным делом подумала, что с тандемом Ростик-Дылда покончено раз и навсегда. Но, не тут-то было. Изгнанные из общежития, словно Адам и Ева из рая, они сняли квартиру на окраине. Ростик изредка навещал мать. Ольга не появилась ни разу. В конце четвертого курса Ростик объявил Нине, что они расписались.

– Что сделали? – поперхнулась Нина.

– Расписались.

– И ты мне даже не сказал?!

– Вот теперь говорю. – Ростик не думал оправдываться. – Мы никому не сообщали. Как только Оля получила развод, поехали в ЗАГС и зарегистрировали брак. Канцелярская процедура, не более.

– Маме бы мог все же сказать, – упрекнула Нина, чувствуя, что свадьбу сына у нее украли. Впрочем, она толком не знала, огорчаться ли по этому поводу. С тех самых пор, как Олег Капонир оставил семью, в мозгу Нины поселилась унылая и навязчивая мысль: теперь она вечно одна, как та медведица из мюзикла Добрынина. Сыну и за папу, и за маму. С годами тоскливое ощущение семейного дисбаланса несколько притупилось, но не исчезло, как протекающая хронически болезнь. Будь то родительское собрание, или районная больница в Скадовске, куда сынишку привезли из пионерлагеря, выпускной школьный бал или томление под аудиторным корпусом, в толпе родителей абитуриентов, Нина всюду была одна. Опекая Ростика вследствие этого сверх меры, балуя и довлея одновременно, Нина Григорьевна еще острее чувствовала одиночество, болезненно морщилась при виде других ребят, у которых отцы, как отцы (они, ребята, видимо лучше моего), комплексовала по этому поводу и щедро передавала комплексы сыну. Как и всякая любящая и заботливая мать, Нина частенько задумывалась о том, какова она будет, избранница сына, мечтала о замечательно вежливой, трогательной принцессе, которой с радостью станет матерью. Но, каждый раз размышляя о свадьбе, Нина не забывала о дисбалансе: родители невесты, будьте добры – туда, родители жениха, простите, мама, прошу, сюда.

– Значит, ты теперь женат!

– Женат, мама.

«Ох, и зачем ты себе на шею ярмо так рано повесил?» — захотелось возопить Нине Григорьевне, но она благоразумно смолчала.

– И… – Ростик в задумчивости потеребил нос. – Я хотел тебе сказать… у нас с Олей будет ребенок.

Нина вытаращила глаза.

– Тебя, похоже, удивляют мои способности? – осведомился Ростик, давая понять Нине, что ее реакция не осталась незамеченной.

– Какой месяц? – выдохнула госпожа Капонир.

– Насчет аборта интересуешься?

– Ты слишком молод.

Ростик кивнул. Иного он от нее не ждал.

Переварив в течение нескольких дней перспективу нежданно-негаданно сделаться бабушкой, Нина купила на базаре творог, кусок вырезки и неподъемный пакет фруктов. В те времена питаться с базара означало крепко стоять на ногах. Супермаркеты еще не родились, а партийных распределителей не хватало даже на избранных. К тому же, они скудели на глазах, по мере ветшания самого Союза. Итак, отоварившись на круглую сумму, Нина отправилась к детям, впервые за долгие годы. Ростик и Ольга встретили ее настороженно, но без злобы. Нина обнаружила скромный быт, и, в то же время образцовый порядок. Округлившийся животик Ольги тянул месяца на четыре, то есть процесс приобрел неотвратимый характер. Нина на ходу приняла решение, что обидные клички типа Дылды или Каланчи отныне предаются забвению. По своему обыкновению, она немедленно приступила к делу, дав понять, что в свете изменившихся обстоятельств Холодная война окончена.

– Значит так, дети, – безапелляционно заявила Нина, – будущему ребенку требуются витамины?

Ольга и Ростик переглянулись, вопрос казался риторическим.

– Есть у вас на это средства?

Ростик было заикнулся, что кое-что кое-где…

– Будешь мне рассказывать, – фыркнула она, и пошла загибать пальцы: – молоко требуется, творог для костей. А откуда взять? И зря ты, Ольга, ухмыляешься. Будешь пренебрегать кальцием, после родов все зубы вывалятся. – Для убедительности Нина пошамкала ртом, точно как столетняя бабуленция. Вышло так комично, что Ольга и Ростик прыснули. Нина и сама расплылась в улыбке. Напряжение пошло на спад.

– Ты когда у гинеколога была? – развивала успех Нина Григорьевна.

– Недели три назад. – Ольга неопределенно повела рукой, мол, а какой толк к ним частить.

– Тоже мне, – возмутилась Нина Григорьевна. – Раз в неделю надо, как минимум. Что тут за поликлиника?

– Хорошая поликлиника, – начала Ольга.

– Да уж, хорошая, – Нина Григорьевна вскочила с места. – Рожать в пригороде собралась?! Ты вообще, где прописана?

Ольга пожала плечами. Это был хороший вопрос.

– Хочешь, чтобы в роддом для инфекционных завезли? Ростик?! А ты гуда смотришь?! Что за инфантилизм, а?! В общем так, – ее тон стал безапелляционным, – Рожать будешь в Октябрьской больнице. Я уже договорилась. И без разговоров! – напряглась она, заметив, что Ростик открыл рот. – Завтра же съездим к гинекологу. Пускай посмотрит.

– Утром пришлю за вами машину. – Продолжала Нина, игнорируя порывающегося вставить пять копеек сына. – Перебираетесь ко мне. У тебя, Ростислав, есть дом, значит, у Ольги тоже.

Оля и Ростик переглянулись. Они не строили радужных иллюзий. Жизнь под крылом деспотичной свекрови напоминала известный политический анекдот советской поры про различия между экскурсией и ПМЖ, касающиеся не только социалистического лагеря. Но, Нина не желала слышать возражений, и они позволили себя уговорить. В конце концов, в жизни молодой четы наступил такой момент, когда любая поддержка не лишняя. В первых числах апреля 1986 года Ольга и Ростик перебрались в центр. Двадцать пятого числа Ольга оформила декретный отпуск, а в ночь на двадцать шестое разразилась Чернобыльская катастрофа.

Поздно ночью случилось ЧП.

Как потом мы узнали из прессы,

Персонал сплоховал и т. п.

И сразило рентгеном Полесье.

Не растут на могилах цветы,

У героев, но это не важно,

Окропит их потоком туфты,

Иногда телевизор продажный…[24]

Впрочем, ни в ту роковую ночь, ни на следующий день народ ничего не услыхал об аварии. Вскормленные КПСС и КГБ масс-медиа молчали, как рыбы. Только-только зародившаяся стараниями Горбачева Гласность захлопнула рот по его же приказу. Другого не стоило ждать. Коммунистический режим держался исключительно на промытых мозгах и абсолютном отсутствии совести, если говорить об общечеловеческом ее понимании. Не совсем ясно, каким смыслом наделял Гласность Михаил Сергеевич, но есть все основания полагать, что случись миру сложиться по сценарию Джорджа Оруэлла, исчезни навеки Западный мир, как бредилось некогда Ленину со Сталиным, и мы бы до сих пор жили в неведении. Удавалось же коммунистам замалчивать не менее масштабные преступления, будь то испытания ядерного оружия на солдатах или исчезновение Аральского моря. Любое злодейство сходило с рук, пока не выплывало на поверхность. Сошло бы и это. Не даром коммунистический лидер Украины Щербицкий с помпой провел очередной первомайский карнавал под мелким радиоактивным дождем. Мог бы, казалось, и плюнуть, хлопнуть дверью, да уйти на пенсию, благо, Горбачев бы его не расстрелял. Но, не из того теста система лепила своих героев. Он не плюнул, не хлопнул, и не ушел, а отбыл номер, и бровью не поведя. На наше счастье первое радиоактивное облако ветры унесли в старушку Европу. Там немедленно забили тревогу.

– Ростик, включи программу «Время», – попросила Нина Григорьевна. Было без пары минут 21:00 и стоял мягкий теплый вечер, какие не редкость во второй половине весны. Нина собиралась посмотреть для проформы новости. Уже и дураку было ясно, что в кривом зеркале правды не разглядеть. На работе циркулировали слухи, один мрачнее другого, а официальные источники информации онемели. Именно это обстоятельство настораживало особенно сильно. Нина Григорьевна сделала пару звонков знакомым начальникам, но их ответы звучали на редкость уклончиво. Это Нине совсем не нравилось, принимая во внимание тот факт, что детей партноменклатуры в срочном порядке вывозили из города. У коммунистов особенное восприятие долга, но, они хотя бы любят своих домашних. В определенном роде это внушает надежды, впрочем, не особенно сильные.

Ростик послушно щелкнул тумблером и плюхнулся перед экраном в кресло. После зрелища известного всей стране циферблата зазвучала набившая оскомину мелодия. Программа новостей вышла в эфир и сладкая парочка дикторов, женщина с лицом мужчины и мужчина с бровями домиком (брови домиком, обязательный атрибут дикторов ЦТ тех лет, вернувшийся в мутировавшем виде стараниями товарища Путина) пошли распинаться о свершениях советского народа под мудрым руководством компартии, и прочее, по длинному списку. А потом прозвучало то, чего Нина Григорьевна опасалась больше всего. Лица дикторов стали скорбно-патриотичными, и они заговорили об аварии на ЧАЭС. Точнее, даже не об аварии, а о мелком ЧП, которое враги Мира и Социализма пытаются раздуть в очередную антисоветскую истерию. На экране появился рисунок из какого-то западного журнала, тут же обозванный дикторами провокацией. Центр композиции занимал зловещего вида череп, мастерски изображенный на фоне силуэта градирен и реакторного цеха, с вырывающимися из-под крыши клубами угольно-черного дыма. Когда дикторы дошли до слухов о тысячах погибших, распускаемых вражескими голосами, Нина Григорьевна схватилась за голову. Любой мало-мальски грамотный совок умел читать между строк, расшифровывая коммунистический новояз таким образом, чтобы отделить зерна от плевел.

Пока дикторы бессовестно лгали (эта ложь именовалась гражданской позицией) чудовищное зеленое свечение через сорванную крышу реактора упиралось в облака, герои-пожарные умирали от лейкемии, а вертолетчики сбрасывали в атомный зев песок. Ничего более мудрого московские академики не выдумали. Возможно, другого рецепта не существовало.

– А у нас в институте говорят, будто в Припяти атомный взрыв бабахнул, – беспечно сказал Ростик, оторвавшись, наконец, от телевизора. На экране картинку самой страшной техногенной катастрофы, какая только случалась в истории, сменил международный блок новостей, рассказывающий, с каким оптимизмом передовое человечество воспринимает нашу Перестройку.

– Какой взрыв? – в комнату заглянула испуганная Ольга.

– Только странно, как это мы его не услыхали? – беззаботно добавил Ростик. До него еще не дошел весь смысл ужасной трагедии, которой теперь аукаться снова и снова, на нашей земле замогильным эхом, отыскивая жертвы в каждом последующем поколении.

– Ты мне прекрати Ольгу запугивать, – одернула сына Нина Григорьевна. – И вообще, хватит языком молоть.

– Ты, прямо наш райком комсомола, – с восхищением сказал Ростик.

– Причем тут комсомол? – не поняла Ольга, в свою очередь усаживаясь на диван.

– Они нас сегодня на факультете собрали, и предупредили, насчет провокационных слухов.

– Так и не распускай, – посоветовала Нина Григорьевна, после чего тот, обиженно фыркнув, отправился на кухню ловить «Голос Америки». Нина проводила исполненным сомнений взглядом кухонного бунтаря, отчего-то припомнив Новочеркасск. Новочеркасск всегда был где-то неподалеку.

– Как вы думаете, это серьезно? – спросила Ольга. Беременные выглядят особенно беззащитно, и Ольга не была исключением, вопреки своим без малого двум метрам роста, крепким рукам и спортивной закалке.

– Не знаю, – вздохнула Нина, предпочитавшая поменьше болтать, и побольше делать. По ее мнению существовало два приемлемых пути. Первый, который подсказывало все существо, состоял в том, чтобы немедленно бежать из города. Затолкнуть детей в вагон и отправить, куда подальше. Только вот куда?

За те несколько месяцев, что Ольга и Ростислав прожили под кровом Нины Григорьевны, она не упустила случая поговорить с невесткой о родителях. Есть ли они вообще. Ольга тогда вначале напряглась, но Нине, поведав историю собственного детства в детдоме, удалось перевести беседу в доверительное русло. За откровенность Нина была вознаграждена рассказом о двух алкоголиках, коротающих остаток жизни в полуподвале на окраине Днепродзержинска.

– И ты с ними не контактируешь?

– Не с кем контактировать. – Глаза Ольги увлажнились. – До второго курса я ездила домой, пару раз, и, знаете, Нина Григорьевна, зареклась. Отец днями не просыхал, мать ему под стать. Я пробовала им помочь, но, по-моему, это невозможно. Они… невменяемые. Тогда я предпочла разорвать отношения. Это было легче, чем наблюдать, как они… – Ольга замешкалась, а потом добавила шепотом, – наблюдать их конец.

В тот вечер Нина решила повременить с расспросами и, обняв невестку, дала ей выплакаться. Да и сама смахнула слезу.

Так что Днепродзержинск в качестве убежища отпадал. Ситуация усугублялась тем, что Ольга не просто была на сносях, а готовилась вот-вот родить. В таком положении колесить по свету было чрезвычайно опасно. Тем более, в компании тюти Ростика, от которого толку как от козла молока. Промучившись с полчаса, Нина взялась за старые телефонные блокноты. А, поколдовав над ними, отправилась к телефону. Ольга вышла на кухню к мужу. Тот сидел за столом и чертыхался, вращая ручку настройки приемника. Из динамиков летел характерный для коротковолнового диапазона треск, перемежаемый обрывками фраз.

– Они говорят, будто на станции крышку реактора снесло, – пересказал услышанную из-за океана информацию Ростик. – Представляешь? Вроде, первое облако улетело в Скандинавию, и у них там дозиметры зашкалило. В Припяти есть жертвы, а уровень радиации много выше нормы. Их глушат постоянно, – добавил Ростик, возвращаясь к ручке. – О! Опять началось. – Голос диктора потонул в вихре помех. Через мгновение из динамиков доносилось только мощное и ритмичное «бу-бу-бу». – Заглушили, – резюмировал Ростик. – Это НАШИ стараются. Ничего. Сейчас перенастроимся.

– Обожди, – попросила Нина Григорьевна. – Значит так, ребята. Я, насчет вас, договорилась. Завтра вы с Ольгой выезжаете в Ужгород. Там у меня старинные знакомые. Рожать, Оля, будешь в Закарпатье.

– Меня из института попрут, – попробовал возразить Ростик.

– Забудь, – отмахнулась Нина. – Я с деканом поговорю.

* * *

Вечером следующего дня они втроем отправились на вокзал. Представившаяся картина, едва они подкатили к главному входу на такси, поражала воображение, словно материализация апокалипсиса. Вокзал напоминал растревоженный улей. Нина подумала о хаосе сорок первого года, хотя ее память базировалась на подсознательном уровне. В живую она, конечно, ничего не помнила. Люди штурмовали вагоны, давка на перронах была невероятная. В воздухе стоял многоголосый рев. Детей просовывали через окна. Толпа раскачивалась, как прилив. Ольге сделалось дурно.

– Ой, Нина Григорьевна, – выдохнула она. – Ой…

– Ростик, а ну, держи ее! – крикнула Нина, сразу оценившая ситуацию.

– Ой, мамочки!

– Товарищ милиционер! – завопила Нина, заметив неподалеку серую фуражку с красным околышем. – Товарищ милиционер?! Сюда!

Карета скорой доставила Ольгу в дежурную больницу. Нина втиснулась в скорую, растерянный Ростик остался у вокзала. Как только Ольгу переправили в приемное отделение, Нина ринулась искать главврача.

Двенадцатого мая 1986-го года Ольга Капонир родила мальчика. Роды прошли успешно. За роженицей и младенцем приглядывали на совесть. Через неделю Нина Григорьевна взяла служебную банковскую «Волгу», и забрала Ольгу с малюткой домой. В квартире их поджидала звенящая чистота. Накануне Нина, мобилизовав Ростика, выдраила полы хлоркой, перестирала занавески и покрывала, а с пылью расправилась при помощи пылесоса. Все окна и форточки были задраены наглухо, как люки на боевом корабле перед боем.

– Ух ты, – пробормотала Ольга, которую после свежести улицы прошиб пот. – Душно-то как.

– Ничего не поделаешь, – Нина Григорьевна не теряла бодрости. – Но, во-первых, милая моя, младенцу сквозняки ни к чему. А, во-вторых, свежий воздух теперь во вред. Такое дело, Чернобыль.

– По радио советуют окна держать закрытыми. – Поддакнул Ростик.

– А дышать чем?

– Лучше ничем, чем ураном-238. – Отрезала Нина. – Воду мы сначала фильтруем, а потом дважды кипятим.

В бездонном голубом небе не было ни облачка. Солнце блистало ослепительно.

– Говорят, облака зенитными батареями расстреливают, – поделилась городскими слухами Нина Григорьевна. – Чтоб, не дай Бог, радиоактивный дождь не выпал. Улицы моют постоянно. Я столько поливальных машин за всю жизнь не видела.

– Говорят, прямо в реактор вертолет упал, – добавил Ростик. – Бросал мешки с песком, и, то ли двигатели отказали, то ли еще что.

– На-ка, выпей, – Нина подала рюмку темно-коричневой жидкости.

– Что это?

– Йод. Надо принимать.

Ольга отхлебнула, поморщившись:

– Фу, гадость!

Гадость – не гадость, а не помешает, – нравоучительно сказала Нина Григорьевна. – Сам профессор Гейл[25] рекомендовал.

Такого шила, какое родилось в Чернобыле, не утаишь даже в коммунистическом мешке. Аварию на ЧАЭС довелось признать, в страну допустили заморских медиков, а из зоны бедствия эвакуировали жителей. Впрочем, границы ее оказались нестабильными. Радиоактивную воду не остановишь ни шлагбаумами, ни постами ДПС. Центральный общесоюзный телеканал продемонстрировал список погибших, «Первыми вступивших в огонь». Список возглавляли фамилии героев-пожарных, обуздавших в ту роковую ночь рвущееся на волю атомное чудовище.

А навстречу, брандспойты в руках,

Наступая по жидкому шлаку,

Не в скафандрах, в простых ОЗК,

Шла пожарная рота в атаку.

ТВЭЛы сплавились мигом, что им?

Смена сделать успела, что надо,

Чтоб десяток-другой Хиросим,

Не разросся из этого ада.[26]

Мало кому тогда приходило в голову, что расчеты Кибенка и Правика лишь открыли бесконечный список жертв катастрофы, конца которому в обозримом будущем не предвидится.

Тридцатикилометровая зона вокруг рукотворного апокалипсиса была официально объявлена районом бедствия. Сотни мобилизованных для эвакуации автобусов потянулись в обреченные города, очутившиеся на гиблой земле. В них пускали только с ручной кладью, да и с той порой доводилось расставаться, на постах дозиметрического контроля зараженные вещи неумолимо изымались. Хуже бывало, когда счетчики Гейгера принимались яростно трещать у одежды или голов беженцев. На подступах к Киеву были развернуты фильтрационные пункты, где следующие из Припяти машины и их пассажиры проходили дезактивацию. Автобусы тщательно мыли, беженцами занимались медики.

– Хорошенькие дела, – сказал в те дни матери Ростик. – Я тут Витьку недавно встретил.

– Какого Витьку?

– Романова, из моего класса. Помнишь его?

Витя Романов был одноклассником Ростика, после школы, с первой попытки поступившим в медицинский институт.

– Это у которого родители врачи? Помню, конечно. А что с ним?

Его в Иванков[27] отправляют. Беженцам помогать. Так он мне по секрету сказал, что им велели закрывать глаза на симптомы лучевой болезни, и всем, кому можно, лепить ОРЗ.

– Кто велел? – подавилась Нина Григорьевна.

– Почем мне знать? Он не сказал. С них, вроде, и подписочку о неразглашении взяли.

– Если он дал подписку, то чего языком как помелом метет?! – разозлилась Нина Григорьевна.

Ростик пожал плечами:

– Не веришь?

Нина побледнела, снова вспомнив Новочеркасск. Шум толпы, и солдат, перекрывших улицы мирного города. В Новочеркасске не было ни империалистов, ни фашистов, так что свалить вину оказалось не на кого. Все сделали так называемые НАШИ, которые, как правило, страшнее чужих.

– Что с тобой, мама? – Ростик взял ее под руку. – Ты – как призрак увидела.

Нина Григорьевна замотала головой:

– Ничего. Болтай поменьше.

Едва крохотному Богдасику (бабушка настаивала на имени Григорий, но оба родителя решительно воспротивились, и она сдалась, затаив обиду) исполнилось два месяца, Нина отправила его в Ужгород, естественно, с мамой и папой.

– Хотя бы до сентября поживете, – говорила она с перрона. Ростик и Ольга махали из купе. – В Закарпатье и воздух чистый, и продукты безопасные.

В Киеве они замучились сомнениями, что съесть, а чего, пожалуй, не стоит. Это был вопрос из вопросов. Лето – пора овощей и фруктов, ударная страда для любителей домашней консервации и время набирать запасы витаминов на зиму. Лето 86-го года стало исключением из правила, потому что вопрос есть или не есть тот или иной продукт, пить пять раз кипяченую воду, а если нет, то где разжиться другой, приобрел ощутимый гамлетовский привкус: быть или не быть.

Помимо проблем с продуктами город будоражили слухи о поразительно дешевых бытовых ценностях, добытых мародерами в Припяти для перепродажи на черном рынке. Поговаривали о кем-то купленном шикарном паласе, после повешения которого на стену у жильцов квартиры махом вылезли волосы. Милицейские патрули стреляли мародеров на месте, но репрессии не меняли картину. Смертоносная контрабанда шла. Личный шофер Нины Григорьевны поведал историю о пригнанной в гараж новой «шестерке», по приближении к которой счетчики Гейгера затрещали, будто сучья в костре. Машину погнали дальше. В места, где дозиметр не стал непременным атрибутом туалета.

В первых числах сентября Ростик, Ольга и Богдасик вернулись домой. Страсти вокруг трагедии на атомной станции понемногу улеглись. Не потому, что она стала безопаснее, или вырвавшаяся на свободу радиация растеряла смертоносную силу. Просто миллионы людей не в состоянии долгие месяцы жить в непрерывном напряжении, словно узники камеры смертников. Народ мало-помалу успокоился, и каждый надеялся, что его пронесет. Не в каждый же окоп попадает по снаряду. Тем более, что облажавшаяся в тысячу первый раз власть сделала все возможное, чтобы засекретить последствия катастрофы. Люди мрут, как мухи, а отчего, пойди разберись.

Осенью 86-го среди полесских болот выросла уродливая громада саркофага, и лучшего памятника семидесятилетнему произволу при всем желании невозможно придумать. Плохо, что доступ ограничен, саркофаг в самом центре закрытой зоны.

* * *

В 88-м году Ростик окончил институт. Диплом о высшем экономическом образовании открывал путь на финансовое поприще. Беда заключалась в том, что на финансы ему было плевать. Ему по-прежнему нравилась история, обреченная быть домашним хобби. До Ростика в полной мере дошло, что значит расплачиваться за неправильный выбор, который к тому же делал не он. Если в институте о буднях бухгалтера он старался вообще не думать (институт – это учеба, то есть, в конце концов, явление временное), то с работой дело обстояло по-другому. Благодаря протекции матери он распределился в планово-финансовый отдел столичного строительно-монтажного треста, и зашагал туда ежедневно с энтузиазмом каторжника, отбывающего наказание в каменоломнях.

– Ох, не могу я! Тошнит меня! – жаловался он жене.

– Ну, зайчик, потерпи. – Уговаривала Ольга.

– Сколько терпеть?! Сорок лет до пенсии?!

– Я тебе нарукавники пошила, – не в лучший момент ляпнула Ольга, не хотевшая ничего плохого.

– Что пошила? – зловещим голосом уточнил Ростик.

– Нарукавники… – промямлила она. – А то… понимаешь, рукава… лоснятся. Я их отстирать не могу.

– Да чтоб они сгорели вместе с тобой, эти проклятые нарукавники! – завопил Ростик. Ольга в ужасе отшатнулась.

У Нины Григорьевны в тот вечер раскалывалась голова, а «пятирчатка» не приносила облегчения.

– Ты что вопишь? – возмутилась Нина. Она морщилась и держалась за виски. Ростик ее состояние проигнорировал.

– Заткни уши ватой!

Разразился чудовищный скандал, в ходе которого стороны не скупились на эпитеты. Ольга пыталась умиротворить ссорящихся, и ей перепало и от Ростика, и от Нины.

– Это я на шее сижу и пальцем о палец не ударяю?! А готовит вам дядя?! Желудки моим борщом набиты, и вы еще смеете куском хлеба попрекать?! И намного я вас объела?!

Конец сваре положил Богдасик. Перепуганный истошными воплями взрослых, он разразился громким плачем. После ссоры участники чувствовали себя опустошенными, и не подымали друг на друга глаз. На следующий день Ольга занялась сбором документов для яслей.

– Куда ты, интересно, собралась? – хмурясь, спросила Нина Григорьевна. Осадок вчерашнего скандала отравил весь день, и она готовилась идти на попятную. Ольга ничего не ответила. Обида по-прежнему клокотала в ней, тем более сильная, что Ольга остро ощущала беспомощность, делавшую ее позицию непримиримой.

– Давай забудем, – предложила Нина.

– Извините, Нина Григорьевна, – дрожащим голосом отвечала невестка. – Вы для нас с Богдасиком много сделали, и я вам искренне благодарна за все. Но, терпеть ваши упреки в куске хлеба… простите, если что не так. – Ольга ушла в комнату. Ростик тенью шмыгнул за ней.

«Пошел вымаливать прощение. Понимаете ли? Слова сказать нельзя! И этот хорош, кашу заварил, а я теперь во всем виновата».

В рекордные сроки пристроив Богдасика в ясли, Ольга пошла в спортклуб «Буревестник». Деньги тренерам платили не ахти какие, но, все же лучше, чем ничего, и Ольга почувствовала себя увереннее. Она засиделась дома. Богдасика из яслей забирали по очереди, но Ольга чаще Ростислава, потому что освобождалась раньше. Нина Григорьевна в очереди не участвовала, обязанности управляющей держали ее на работе допоздна. Потом Ростик потихоньку перевесил ясли на жену. Она какое-то время терпела, пока ее терпение не лопнуло.

– Интересно ты устроился?! Других деток то папы, то мамы забирают, а про нас с Богдасиком можно подумать, что, мол, сирота и мать одиночка!

– Ты же раньше заканчиваешь! – парировал Ростик, у которого завелась неприятная привычка поздно заявляться домой. Он, в последнее время вообще казался загадочным, и был рассеян, что случается с ушедшими в себя людьми. Ольгу это бесило.

– Правильно! – вспыхнула она. – Я раньше всех освобождаюсь, мотаюсь по магазинам с высунутым языком, вожусь с Богдашей, готовлю жрать, а еще вылизываю эту чертову квартиру. Так, может, я и есть одиночка?

– Интересная мысль, – согласился Ростик.

– Бабушки у нас нет, а теперь и папа исчез?! У всех бабушки, как бабушки, с внуками сидят, а у Богдана особый случай, ответственная банкирша, Синий Чулок!

Нина Григорьевна, к несчастью, как раз объявившаяся в дверях, ухватилась за последнюю фразу:

– Что?! Это ты про меня?!

– Вам на внука наплевать.

– Ах, ты… – Нина колебалась с определением, но, в конце концов пошла по минимуму. – Бессовестная. На скамеечке мне вязать?! Устала по магазинам бегать?! По каким, спрашивается?! – По социальному статусу Нина Григорьевна стояла несравненно ниже покойного тестя Ростислава Капонира. Сдербанк, в конце концов, не ЦК. Но, ее положение было достаточно высоким, чтобы пользоваться закрытым распределителем, без которого и про молоко, и про финских кур, и про апельсины можно было смело забыть. Перестройка близилась к завершению, злые языки шутили, что за ней последует Перестрелка, а потом Перепись оставшегося населения. Как бы там ни было, прилавки магазинов были пусты. Богдасик, ставший по милости безмолочной Ольги искусственником, был вскормлен на югославских смесях для малюток, которые в магазинах для простых смертных и искать не имело смысла. К концу десятилетия товарный дефицит стал таким же атрибутом действительности, как красные знамена и портреты Ильича. Чтобы купить обыкновенное молоко, надо было здорово расстараться. На работе у Ростика дефицитные товары распределялись посредством лотереи, предполагавшей шляпу и бумажки с крестиками. В целях торжества справедливости везунчики исключались из следующего розыгрыша, так что счастливый обладатель банки кофе «Пеле» утрачивал шансы полакомиться конфетами. Как-то раз Ростику подфартило ухватить при жеребьевке вошедшие в моду дамские ботфорты, но сотрудницы планово-экономического устроили бунт, исключив мужчин из общего списка. «При чем тут жены сотрудников?!» – вопили бухгалтерши с экономистками, разыгрывая лотерею заново. При втором розыгрыше ботфорты достались Циле Михайловне, ведущему инженеру ПЭО, рост которой не превышал полутора метров. Местные остряки на следующий же день присовокупили к сапогам подтяжки, исключительно для удобства ношения. С Цилей Михайловной приключилась истерика.

В «Буревестнике» у Ольги тоже изредка случались пайки, индюшачьими крылышками и сигаретами «Ватра», курить которые следовало вертикально, чтобы не высыпался вонючий табак. Все это напоминало блокаду Ленинграда, перенесенную на одну шестую часть суши, а такое было не под силу даже Гитлеру, в лучшие его денечки.

Так что возмущение Нины Григорьевны основывалось не на пустом месте. Кормящей дланью семьи по-прежнему выступала она. Быстро осознав этот непреложный факт, Ольга решительно переключилась на Ростика:

– Совсем совесть потерял. Можно подумать, Богдасик тебе чужой.

– Тебе виднее. – Огрызнулся Ростик.

В конце концов Ольга заподозрила, что у Ростислава другая женщина. Однако это было не так. Как уже известно Читателю, Ростик обрел новую веру. Каким образом он приобщился к кришнаитам, Ольга так толком и не узнала. Впрочем, это не имело значения. Инфицирование было на лицо, болезнь протекала тяжело, чем лечить, оставалось гадать.

– Имя мое Брахмавайвата, – заявил Ростислав, после чего Ольга так и села. Нина Григорьевна пришла на помощь, но она давненько утратила былое влияние. Наличные лекарства оказались дерьмом. Ростик стоял на своем, непоколебимо, как Александрийский столб.

Крещеная матерью в оккупированном Киеве и не ведавшая этого Нина была воспитана в духе воинствующего атеизма, пронизывавшего советскую общеобразовательную систему. Немного модифицированного со времен «Мы церкви и тюрьмы сравняем с землей…», (с тюрьмами приключилась промашка), но, не менее ортодоксального. Табунами батюшек никто не стрелял, как бывало на заре эпохи, ну так и батюшки стали иными, приспособившись к тоталитаризму, как некогда к самодержавию. Злые языки даже болтали, что все они члены КПСС, и, как минимум, половина, стучит КГБ, закладывая собственную паству.

Эти разговоры отвращали от церкви. Но, не от Бога, ни в коем случае. Просто сложился некий водораздел, отсекающий выдуманные людьми религиозные обряды от Бога, к которому обращаешься, когда по-настоящему тяжело, то есть когда больше обратиться не к кому. Нина Григорьевна не знала молитв, что, впрочем, вовсе не мешало молиться. Когда Ростик в младенчестве заболел пневмонией, она находила для Бога такие слова, каких не сыщешь ни в одной шпаргалке. Бог, очевидно, все это слышал тысячи раз, но не отвернулся, и помог Ростику. С тех пор Нина изредка посещала церковь. Стояла, прикрыв глаза, вслушиваясь в баюкающий треск свечей, в застенчивое шарканье ног и вздохи, уносящиеся к сводам, под купол.

То же, что стряслось с Ростиславом, происходило на совершенно другом духовном уровне. Он даже от имени своего отрекся, отказавшись от семьи, отвергнув материальные блага и будущую карьеру с такой страстью, которая, очевидно, отличала христианских отшельников, удалявшихся некогда в подземные катакомбы, и какая нынешним церковным чиновникам, вероятно, не снилась даже в бреду. Слишком много в нынешних церковных институтах финансово-экономических составляющих, карьеризма и канцелярщины, чтобы осталось место для веры.

Глядя в отрешенное лицо сына, Нина вспомнила термин «зомбирование», и это было лучшим, что ей удалось подобрать. А на зомби уговоры не действуют. Они прожили еще какое-то время, Нина и Ольга в ужасе, Богдасик в неведении, а Ростислав (ныне Брахмавайвата) во власти своих, только ему понятных помыслов и чаяний. Долго так продолжаться не могло. Когда Ростик задумал сложить в гостиной алтарь, терпение Нины Григорьевны лопнуло, и она выпроводила сына за дверь.

– Еще и милицию сейчас вызову, чтобы никто из вас не сомневался. – Напутствовала она бывшего Ростика и его братьев по вере. Ростик переселился в монастырь, оставив мать без сына, жену без мужа, а Богдасика без папы.

* * *

Ко времени XIX – й партийной конференции и первого съезда народных депутатов СССР вышли из печати книги Александра Солженицына, Варлаама Шаламова,[28] и многих других. Товарный голод все крепче стискивал в объятиях Родину мирового социализма, зато информационный отсутствовал напрочь. Нина прочла (тут вполне уместен глагол проглотила) Солженицынский «Архипелаг Гулаг». Основным ее чувством после прочтения этой Великой Книги был даже не ужас от открывшегося, а скорее тягостное ощущение обреченности – такая система существовать не должна. Но она же так просто и не уйдет. И нечего ожидать, чтобы на ее зловонных руинах выросло нечто хотя бы отдаленно напоминающее Бенилюкс. А еще у нее было чувство, что книга Солженицына безнадежно запоздала. Опубликуй ее пристойным тиражом в шестидесятые, вместо того, чтобы «вознаграждать» за любознательность лагерями,[29] еще можно было бы что-то исправить. По крайней мере, развал бы не был таким чудовищным. Нина серьезно заболела периодикой, выписывая на работе все, что возможно, и заглатывая, затем, напополам с бутербродами. Возможно, это была пробудившаяся гражданская позиция. А может, стремление заглушить пустоту, оставленную в душе Ростиком.

«Совсем чокнулась, – злилась Ольга, натыкаясь повсюду в квартире на толстые общественно-политические журналы вроде «Знамени» или «Нового мира». – Половину получки на макулатуру выкидывает. Сбрендила окончательно старуха».

Но, Нина Григорьевна не свихнулась. Чувство прозрения, охватившее ее в ту пору (впрочем, как и миллионы соотечественников), было противоречиво. Нину это касалось особо. Детство она провела в детдоме, где условия жизни были исключительно суровыми, что, впрочем, не помешало (даже, наоборот, помогло) войти во взрослую жизнь проникнутой духом коллективизма, гордостью за Советскую Родину, и искренним желанием ей служить. Что-то в этом было спартанское, чем тяжелее жизнь, тем больше гордости за эту тяжесть. Впоследствии, по прихоти судьбы заброшенная в номенклатурный рай, Нина разглядела и иные горизонты. Но, открывшаяся неожиданно пропасть между уровнем жизни одних и других обладателей стандартных серпасто-молоткастых паспортов не превратила Нину в революционерку, эдакую новую Фаю Каплан.[30] Нина без зазрения совести пользовалась всеми вытекающими из своего статуса благами, будь-то первосортные товары из распределителя или санаторные путевки в Ялту. О вопиющих контрастах она предпочитала не думать, отгородившись ширмой с аляповатой надписью «значит, такой порядок». Кстати, это не противоречило одной из основополагающих социалистических заповедей: от каждого по способностям, каждому по труду. Поэтому и Перестройку Нина восприняла двояко. То, что в открытую заговорили о недостатках, она считала в целом явлением положительным. То, что приструнили чиновников, перепутавших свой карман с государственным, тоже представлялось нелишним. Но, по мере того как свет, вырывал из тьмы, окутывавшей нашу историю все новые уродливые картины, у Нины создавалось впечатление, что ничего там, кроме уродства, не осталось. Конфуцианская мудрость гласит, что лишенный прошлого народ не может претендовать на будущее. Нина с удовольствием поинтересовалась бы у Конфуция, каким образом быть народу, у которого за спиной сплошной кошмар. Но, Конфуций, по понятным причинам, молчал.

Между тем коммунистическая идеология сдавала рубеж за рубежом, словно избавляющийся от балласта экипаж дирижабля. Первым за борт во второй раз после 55-го года полетел товарищ Сталин. Пришлось лепить из бывшего дорого вождя эдакого средневекового трансильванского вурдалака, чтобы списать на него всю мерзость из бесконечно длинной ведомости. За Сталиным последовали остальные генсеки, сгоравшие, как элементы бикфордова шнура, и очень скоро дошли до Ленина, этого краеугольного валуна в фундаменте советской политической пирамиды. Стоило посмотреть на Ильича глазами без штор, как выяснилось, что король-то голый.

Этого Нина признать не могла. Переосмысление отечественной военной истории стало казаться глумлением над ветеранами, этими святыми людьми, принесшими освобождение всей Европе. Она искренне возненавидела Горбачева (это он все, проклятый, развалил), полагая «Шестьсот секунд» Невзорова[31] рупором Непреложной Правды, Рижских ОМОНовцев Солдатами Свободы, а Сахарова с Ковалевым агентами ЦРУ. В августе 91-го Нина приветствовала ГКЧП и практически полюбила Янаева,[32] уповая на армию и КГБ, которые наконец-то наведут порядок, очистив общество от разной нечисти. Впрочем, Очищения не получилось, и Союз лопнул, словно мыльный пузырь. Нина, не расставшаяся, как многие прочие, с партбилетом члена КПСС, с надеждой оглядывалась на ряды обновленной компартии Украины. Вообще-то они напоминали шеренги живых мертвецов, вставших из могил по воле злого шамана. Но, только не Нине Григорьевне. Если бы мы смогли прочитать и сопоставить мысли и чаяния Нины Капонир и полковника Украинского в то нелегкое время, то удивились бы, обнаружив, что они идентичны и выражаются одной нехитрой фразой: «Просрали Родину, сволочи».

Глава 3

ПРОТАСОВ или НЕВОЗВРАТНЫЙ КРЕДИТ

5 марта, суббота

– Каждый сейчас под себя гребет, без зазрения совести, и одна Нина мозгами тронулась, – предупредила Ольга Протасова. Они переводили дух после многочасового безудержного секса, напоминающего гонки на выживание. Протасов чувствовал себя бомбой, из которой извлекли взрыватель. Около часа дня он вернулся со стрелки, только чудом не ставшей роковой. Слова бандита из «Черной кошки», озвученные в последней серии «Эры милосердия»: «всех нас когда-нибудь укокошат», слабое утешение, когда это действительно так. Валерий вообще-то не помышлял о сексе, но Ольга как раз вышла из душа, обернутая похожим на платок полотенцем. Протасов его, естественно, сорвал, обрушившись на жену, как голодный медведь на соты. Клин, как известно, вышибается клином. Именно по этому пути отправился Валерий, поставив Ольку, как на допросе, к стене.

– Валера, обои! – вскрикивала Ольга, подбрасываемая могучими толчками. – Обои, обои же жалко! – Ее мокрые ладони елозили по стенке, оставляя темные влажные пятна.

– Жалко, блин, у пчелки! – рычал Протасов. Как только он кончил прямо в нее, они переместились на кровать. Валерий завалил Ольку на спину. Она дышала как водолаз, которому наверху перекрыли шланг. Когда они, наконец, угомонились, часы показывали 17:00. Богдасик был на продленке, он обыкновенно возвращался к шести. Вечером в воскресенье им предстоял визит к Нине Григорьевне, отмечавшей пятидесяти четырехлетний юбилей, и Ольга готовилась представить Валерия банкирше. Первый блин, как известно, комом. Олю это правило не устраивало.

– Имей в виду, она женщина идейная. По нынешним временам заболевание похожее на психоз. Так что веди себя соответственно.

– То есть, как? Совсем без башни? – уточнил Валерий. У него чудовищно разболелась спина, напомнив, что ему давно не семнадцать.

– Совсем. – Ольга погладила живот. Протасов с вялым интересом проследил за этим движением. Больше он, по крайней мере сегодня, не мог. – При коммунистах диссидентам симпатизировала, – продолжала Оля, одернув руку, – а партийных шишек критиковала. Я даже думала, она при Горбачеве в депутаты подастся. Как профессор Черняк, например.

– Круто, – сказал Протасов, представивший Олькину свекруху на трибуне Верховного Совета СССР: «Товарищи! В Нигерии ниггерам не хватает бананов! Их пожрала империалистическая военщина! Позор!»

В свое время все уши мне политикой прожужжала. Что надо делать и как. Лавры Нины Андреевой[33] покоя не давали.

– Это та мудачка, которую от оплодотворения через пробирку перло? – прищурился Протасов.

Оля передернула плечами. Едва разговор коснулся политики, Протасову стало скучно. Политическая риторика действовала на него, как реланиум.

– А ну их на хрен, – зевнул здоровяк. В начале 90-х он заправлял скупкой золота под ювелирными магазинами, а вопросы политического обустройства страны его совершенно не трогали. Тогда казалось, будто именно на улице куются капиталы, в то время как депутаты переводят время, без всякого толку молотя языками. Потом выяснилось, что это не так.

– Не ну! – возразила Ольга. – Не ну. Если хочешь от Нины хотя бы гроша ломаного добиться, то заруби себе на носу, Протасов: она вполне сознательно в обновленную коммунистическую партию подалась, когда большинство нормальных людей выкинуло партбилеты на помойку.

Протасов почесал затылок:

– А какого хрена, в натуре, она там забыла?

– Хочет защищать Родину от воров и казнокрадов, – пояснила Ольга.

– От казнокрадов, значит, – приуныл Протасов.

– Поэтому, – резюмировала Ольга, – когда она про твои видео-двойки «Sony» услышит, так тебя сразу в три шеи и выгонит. Испугаться, Валерочка, не успеешь.

– За что, е-мое? – искренне удивился Валерий.

– А за то, что из-за твоего «Sony» проклятого наши «Славутичи» и «Оризоны» ноги протянули.

– Свобода рынка… – возмутился Протасов.

– Вот и пойдешь погулять, вместе со своей свободой.

– Бред. – Сказал Протасов, и повыше натянул одеяло.

– Бред не бред, а полностью соответствует истинному положению вещей. – Лицо Ольги приняло глубокомысленное выражение.

– Ты о чем думаешь?

– Да вот, вспомнила, как мы с Ниной в девяностом телевизор покупали.

– Вот этот гроб, что ли? – Протасов махнул в сторону торчащего из стенки «Славутича», отразившего последние отечественные достижения в этой отрасли. Не высокие, откровенно говоря.

– Непатриотично, – сказала Ольга.

– Перестанут говно делать, буду патриотом, бля буду. – Торжественно пообещал Протасов. – А пока… Телеку сколько лет?

– Четырех нету.

– А труба уже села. Взять бы ее, и директору с разгону в жопу. Для пользы дела.

Я ради него три месяца в очереди отмечалась. Под «Украиной».[34] Каждый вечер, к девяти на перекличку.

– Малая, ты убивала время.

– Вся жизнь – убитое время.

Протасов хмыкнул. Он не собирался упражняться в софистике.

– Ладно, давай, рассказывай, чем твоей Нинке баки забивать?

– Скажешь, что кредит требуется под производство. Отечественных производителей она обожает.

– Под производство чего? – нахмурился Протасов.

– Чего, сам придумай. Чтобы ее пробрало.

– Видал я одних производителей, – осклабился Протасов. – Готовые иномарки из-за бугра гоняют, только без буферов. Буфера в пригороде прикручивают, вот и все производство гребаное. Зато льготы и вся пурга. Поняла, о чем базар?

– И без «базара» завтра вечером обойдись. Нина не оценит. Без шуток.

– В нашей стране только гробы и шлепать. Вот гробы в самый раз. Такая тема, ништяк. Золотое дно, е-мое. Люди дохнут, а тебе лавандос капает.

– Можно что-то другое?

– Гонишь, – вздохнул Протасов. – Про-из-вод-ство. Да тебе ни один банк под такую шнягу ни копья не даст. Купи, продай, это да. Самый цынус.

– Нина даст. Она сознательная.

– Ни хрена. Сама подумай. Торговля двигатель прогресса.

– А я думала, реклама.

– Не важно, – отмахнулся Протасов. – Я тебе конкретное дело предлагаю, а ты мне пургу втуляешь.

Ольга потеряла терпение:

– Валерий, – начала она строго, – если хочешь от меня помощи, то слушай и не перебивай. Повторяю медленно, и три раза, как сотруднику МВД. Нина чокнулась на компартии. Взяток не берет, а торгашей ненавидит, поголовно считая спекулянтами.

– Они и есть, в натуре, спекулянты, – кивнул Протасов.

– Евреев винит во всем.

– Правильно делает, – согласился Валерий. – Они во всем и виноваты. Олька? – осекся Протасов, пораженный неожиданным подозрением, – я, блин, что, похож на еврея?

– Не похож, – заверила его Ольга. – Евреи хозяйственные, приличные люди, а не такие горлопаны, как ты. Просто Нина на еврейском вопросе поехала. Это тебе к сведению. На всякий случай. И заруби на носу, если она твой «Линкольн» усечет, плакал тогда кредит.

– Опять двадцать пять! – взмолился Протасов.

– Да, Валера, да. Она ненавидит иномарки, потому что честным трудом на такую машину не заработаешь.

– Догнал я как-то своим джипилой нулячее практически «Пежо». – Лицо Протасова стало задумчиво. – Трявк, короче, бам! Только стопы посыпались. У «пыжика» жопы как и не было, в натуре, бампер на сидушку залетел. Это им еще повезло, что никакой хорек позади не сидел. Ну, думаю, е-мое! Труба дело! Прикинь, какой расклад! Когда вылетает из-за руля курица. Расфуфыренная такая, морда красная, ручонками дрыгает. Ты, мне кричит, б-дь…

– Валерий! – одернула здоровяка Ольга. – Я, кажется, просила, чтобы без матов.

– Ты, нехороший человек, короче, тачку мою раздолбал! Я ей мол, бэби, да все ништяк. Сейчас решим, как положено. А она: Да что, б-дь, решим?! Я ради нее четыре года член изо рта не вынимала!

– Очень интересно. – Ледяным тоном сказала Ольга. – Ты это к чему?

– К дорогим тачкам и честному труду. – Отрезал Протасов. – Или так одуренно быть миньетчицей? Пускай твоя Нина попробует. Может ей понравится, е-мое?

– Так ей на банкете и скажешь? – холодно осведомилась Ольга.

– Ладно, – Протасов решил не ссориться. – Хорошо, в натуре. Сыграю для старушки пролетария. Без «Линкольна» и золотой цепуры. Кому они вообще надо?

– Спасибо за одолжение, – сказала Ольга. – В кои века метро увидишь.

«Да пошло бы твое метро в дупло», – захотелось крикнуть Протасову, но он благоразумно сдержался. Молчание – золото, гласит известная присказка, очевидно, придуманная не правдорубами, но и не сексотами, с другой стороны. Отказаться от «Линкольна» Протасову было тем проще, что на днях его довелось вернуть Армейцу. Валерий остался без коня.

– Ладно, – сказал Протасов, и сбросил одеяло, потянувшись за трусами. – Значит, завтра я у тебя.

– Ты разве не ночуешь? – несколько раздосадовано поинтересовалась Ольга, запуская ладонь между ног. Волосы на ее лобке были рыжими и курчавились, как шевелюра у негра. Но, Протасов был неумолим, чувствуя себя спустившим баллоном, который снова надевают на болид. Это его не устраивало. – Не сегодня, детка. У меня еще, в натуре, дела. Тем более, что малой вот-вот с продленки вернется. Завтра продолжим. Отвечаю.

* * *

С Харьковского в Пустошь ни единой прямой маршрутки. В вечернее время не езда, а мучение. Затратив на дорогу три часа, Протасов в начале десятого оказался в селе. Зимой темнеет рано. Сельские жители не засиживаются допоздна. Когда Протасов вломился во двор, Ирина и дети уже спали, а свет керосинки, мерцавшей в пристройке для квартирантов, наводил на мысли об одиночестве человечества во Вселенной.

– Не спишь? – заскрипел Протасов. Волына подхватился навстречу, как дневальный при виде генерала.

– Тут заснешь, зема. Вечным сном.

– Что у тебя, Вовка?

Волына потер переносицу:

– Тут такие дела… мрачные…

– Не томи, Вовка. Рассказывай. – Под выжидательным взглядом Протасова Волына замешкался. Валерий даже прикрикнул, мол, ну же, не тяни резину. Вовчик собрался с духом. Было видно, что он напуган:

– Тут такое дело…

– Вовка. Не компостируй мозгов. Пацанву допросил? Про квартирантов, как я сказал?

– Допросить то допросил, Протасов. Но, лучше б и не допрашивал.

– Почему?

Волына пустился в пространные объяснения, из которых Протасов вскоре узнал, что примерно около года назад у Ирины поселились трое девчат, представившихся студентками института торговли.

– Стрюкан показывает, что девчата ничего были, веселые. Даже, пару книжек ему принесли. А Ксюша с одной из них так вообще, сдружилась. Но, потом, когда до Ирки дошло, какие они студентки…

Шила в мешке не утаишь, когда работаешь в ночную, днем волей неволей приходится отсыпаться. На первых порах Ирина верила, или делала вид, что верит, байкам про трех вечерниц, оказавшихся банальными ночными бабочками. Когда же до нее дошло, что вместо института торговли имеет место торговля телом, у девчонок начались неприятности.

– Выставила на хрен шалашовок? – предположил Протасов, потирая руки.

– Если бы, зема. Стрюкан показывает, что, вроде бы, был скандал, когда пришмандовки кавалеров в село привели. Вроде, шабашников каких-то закадрили. Ну, Ирка им и устроила, вырванные годы. Те, понятно, в долгу не остались. А потом Гость за ними пришел.

– Как? – поперхнулся Протасов.

– Малой толком не знает. Их с Ксюхой дома не было. Ирка им, через Собес, путевки пробила. В Моршин, на воды.

– М-да, – сказал Протасов. – А как с другими квартирантами?

– Малой говорит, жили у них как-то узкоглазые…

– В смысле, китаезы?

– В смысле, узкоглазые, зема. Догадывайся сам. Панасоники, короче. Пацанву сладостями угощали. Характеризуются, в общем и целом положительно. Ирка, мол, к ним даже ходила…

– Как так, твою мать?

– Пацан говорит, что на ночь.

– Жопой приторговывала?

– Похоже, что так, зема. Стрюкан рассказал, что потом мамка сильно плакала. А чурбаны куда-то задевались. Их даже милиция искала. Они, вроде, травой занимались.

– Чего еще выведал? – Валерий стал мрачнее тучи. Вовка пожал плечами:

– Да все, вроде.

– Вот тебе, Вовка, и тюбетейка…

– Я тоже так думаю, зема. Тем более… Я ее, брат, на башку нахлобучил. Ну, и пошел, к колодцу, за водой. Когда, слышу, «Ох»… Гляжу, Ирина на крыльце стоит. И, как чухнет в дом. Рожа белая, как саван… И глаза… Видел бы ты ее гляделки, Валерка…

– Выходит, она ее узнала?

– Получается так, брат. А, как стемнело, прихватило у меня брюхо. От этих разговоров про мертвяков. Ну, делать нечего, собрался я, значит, на толчок. По большому. Сижу, короче, курю. То да се, уже на выход пора, когда, гляжу через щель, Ирина садом пробирается…

– Тоже, что ли, к толчку?

– Если бы, зема. Смотрю, огородами крадется. Лицо белое, как саван, а в руках…

– Что?! – не выдержал Валерий. Волына беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба из аквариума.

– Да что, твою мать, идиот неумный?!

– Лопата, зема… – выдавил из се6я Вовка. Штыковая.

– Лопата? – Протасов невольно поежился. – И куда ж эта шалава гребаная поперлась с лопатой на ночь глядя?

– Не хотел бы я знать, земляк. Бля буду, не хотел бы… Я, зема, со страху, так и окаменел над дыркой, будто памятник. Аж дыхание в зобу перехватило.

Протасов представил себе эту картину, и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая.

– Даром лыбишься, зема. – Покачал головой Вовчик. – Я как на нее глянул, чуть в выгребную яму не полез. Чистая ведьма. По-любому. Глаза горят, как фары, а рожа белая-белая. Стала у нужника, прислушалась, собака собакой, и почесала дальше.

– Куда? – еле слышно спросил Протасов.

– Как куда?! На погост заброшенный. Куда, бляха, еще?

– Проследил?

Волына поглядел на земляка, как на идиота.

– Я, Протасов, может, с головой и не дружу… но… чтобы за бешеной сучкой на кладбище красться? Когда на дворе хоть глаз выколи. Перекрестился, да бегом в хату. Греха подальше.

– Она вернулась?

– Вернулась. – Подтвердил Волына. – Я из окна видел.

– Спит? – спросил Протасов, в который раз покосившись на окно. Он бы, пожалуй, поклялся Богом, что с улицы за ними подглядывают чьи-то недобрые глаза. Чувство манекена в освещенной витрине снова охватило Валерия. Он стиснул кулаки.

– А кто ее знает, ведьму проклятую, спит она там, или колдовские чары наводит. – Проблеял Вовчик. Протасов на секунду отвлекся, представив Ирину, крадущуюся в ночи, с лопатой, к штыку которой прилипли окровавленные волосы и обломки черепа. Зрелище было то еще. «И эту женщину я недавно хотел?» — подумалось Валерию. Ирка из набившей оскомину фантазии скакала по нему верхом. Полный живот с глубоким, прорезанным вдоль пупком лоснился от пота, а груди колыхались при каждом скачке. Член фиксировал хозяйку, словно вертел курицу, и через него Протасов чувствовал, какая она влажная и горячая изнутри. Когда Валерий уже собрался кончить, Ирка зашипела, будто бешеная кошка, продемонстрировав длинные, загнутые, как у саблезубого тигра клыки. Изо рта потянуло холодом и разрытой могилой. Протасов хотел отстраниться, но член крепко сидел в Ирине, хоть теперь ему стало так холодно, словно его засунули в морозилку. «Мама дорогая» – прошептал Валерий, и, вздрогнув, посмотрел на Вовчика.

– Ты чего, зема? Привидение увидал?

Протасов смахнул пот со лба, и уже открыл рот, когда входная дверь без предупреждения распахнулась. Земы окаменели, в немом крике. На пороге стояла Ирина. Всклокоченные русые волосы хозяйки выбивались из-под небрежно наброшенного пухового платка. В разрезе старой шубы виднелась ночная рубашка в голубой цветочек. Картину венчали драные валенки, надетые на босу ногу. Валерий автоматически отметил бледно-розовую кожу голых хозяйкиных коленок, плавно переходящих в полные, еще недавно, такие желанные ляжки. Протасов сглотнул, припомнил мимолетное видение с клыками, и подавился.

– Явился? – неприятным, визгливым голосом осведомилась хозяйка. И продолжила, не дожидаясь ответа. – В общем так, Валерий. Думай себе, что хочешь, но чтобы до пятницы нашел квартиру. Ко мне брат из Бухары приезжает. С женой и племянницами. Так что, сам понимаешь.

– Откуда? – переспросил Валерий, сбитый с толку неожиданным оборотом дела. – Откуда?

– Из Туркмении. – Отрезала Ирина. – Там славянам проходу не дают. А у него две дочки, на выданье. Ни работы, ни учебы. Даже квартиру не может продать. Что я ему, чужая?! Приму, как родных. А ты, давай, съезжай. Извини, если что не так. Найдешь себе жилье. Не ребенок малый, поди… – Ирина отступила на шаг, видимо, собираясь уходить. При этом полы шубы разошлись, продемонстрировав глубокий разрез ночной сорочки и весьма привлекательные на вид ноги. Впрочем, Протасов туда совсем не смотрел.

– Как брат? – пробормотал он. – А мы, Ирка?! Мы так не договаривались! – очевидно, это были не те слова, но единственные, которые он подобрал.

– Мы с тобой носы повсюду совать тоже не договаривались! – повысила голос квартирная хозяйка – Понял меня?! Вот он, – она ткнула перстом в Вовчика, и тот скукожился под ним, как облитый керосином кактус, – по всему селу рыщет, вынюхивает, выспрашивает. Как крот, честное слово! Люди смеются. Говорят, Ирина, мол, сексотов постояльцами приютила.

– Да мы… – попробовал возразить Протасов, но хозяйка не была настроена к диалогу.

– Подыскивай жилье, Валерий. – Сказала она с непреклонной решимостью. – И хватит к детям моим цепляться! Кто был ваш дед?! Кто был ваш дед?! Что ты пристал, как банный лист к сраке?! – последнее, очевидно, относилось к Вовчику. Ирина буквально испепеляла Волыну полными слез глазами. Вовчик под этим напором потупился. – Они, сиротки несчастные! Батька на тюрьме сгигул, мамочка моя дорогая померла. – В горле у квартирной хозяйки заклокотало, и последние слова она прокричала через рыдания: – Деда ихнего изверги убили, а ты все в душу лезешь! Все лезешь, грязными лапами, и по рукам дать некому! Некому за сироток заступиться. – Хлопнула дверь. Какое-то время земы слышали удаляющиеся шаги под аккомпанемент надрывного плача, потом, вдалеке, снова грохнула дверь. Повисла гробовая тишина.

– Ну, что скажешь, зема? – прошептал Волына. Как тебе расклад?

– Может, оно и к лучшему. – Подумав, пробормотал Протасов, а потом неожиданно повысил голос. – Мне до нее и дела нету. Пускай тут, е-мое, хоть вурдалаки по погосту бегают, или в гробах летают. Пополам земля, Вовка! Пофиг. До лампочки, блин! У меня сделка на три миллиона, в натуре, и мне это говно!.. – Валерий замешкался, не подобравши слов. – Короче, съезжаем к бениной бабушке! Все! Баста! – он прошелся по комнате, видимо, чтобы успокоить нервы. Волына следил за его маневрами, вращая головой то направо, то налево. Как ракетная установка, сопровождающая воздушную цель. – Хреново, что тачки нет, шмотки забрать. Опять, блин, к Эдику на поклон идти.

– Тачка есть, – сказал Волына. – Триста баксов, и наша.

– Что за тачка? – сразу заинтересовался Протасов. – Краденая, блин?

– А то, – ухмыльнулся Вовчик, готовый обсуждать все, что угодно, лишь бы не касаться больше хозяйки и ее загадочного папани-вурдалака. – Тут один рогомет (слово рогомет недавно появилось в лексиконе Волыны, сразу сделавшись одним из наиболее употребляемых эпитетов) лайбу предложил. Неплохую. Тройку.

«Бэху»,[35] что ли?

– Сам ты «Бэха», зема. Я же не сказал трешку, я сказал тройку.

– «Жигули»? – догадался Протасов.

– По-любому, зема. Рогомет божится, мол тачка асфальт рвет. Бритва, короче, а не точило.

Да уж, – фыркнул Протасов, – рвет, как же, блин, если в жопу «Брабусом»[36] толкать.

– Так задешево отдает.

Протасов почесал затылок:

– Убитая тачка?

– Ну, не нулячая, зема. Подряпанная немного.

– На крыше побывала? – со знанием дела предположил Протасов. – Стойки повело?

– В борт ударенная.

– Значит, кузову торба.

– Справа двери и крылья новые. – заступился за машину Волына. А движок, говорят, огонь.

– В угоне?

– Похоже, зема, – дипломатично отвечал Вовчик. – Вполне может быть. Документы вроде в ажуре.

– Кто продает?

– Да тут, один хорек. Сосед Иркин. – Волына неопределенно махнул пятерней. – У него сват в органах. Или кум. Со штрафплощадки машина.

– Они тебе сегодня тачку впарят, а завтра в ней же и запакуют. Знаю я эти приколы ментовские.

Вовчик пожал плечами:

– Хозяин барин, зема. Никто не неволит. Хочешь, бери, не хочешь, не надо. По-любому.

– Какого цвета? – уточнил Валерий. Он колебался, и было от чего.

– Желтая. – Сказал Вовчик. Протасов вздохнул:

– У моего бати зеленая была. «Тройка». Он ее в семьдесят восьмом оторвал. «Морская волна». Шик… – Валерий немного удивился резкости, с какой вырисовалась в памяти отцовская машина. Словно только что выбрался из салона. Круглые циферблаты приборной доски казались ультрамодными, по тем временам. Одетый в кожзаменитель салон дышал по особенному западным, «блатным» духом, прямоугольные стопы не имели аналогов на дорогах, а семьдесят пять лошадей под капотом превращали красавицу «Ладу» в самый приемистый советский автомобиль. Если, конечно, правительственный «ЗИЛ» не учитывать. Так и то, с его весом, еще бабка надвое сказала.

– Берем, – решился Протасов.

– А бабло?

– Не вопрос. Капуста есть.

– Убил кого-то, зема?

– У Ольки долганул. – Важно сказал Протасов.

– Вот наглый черт, – присвистнул Вовчик. – Бабу дрючит, а та еще и лавандос отсыпает.

– Заглохни. – Посоветовал Протасов. Он действительно попросил взаймы, сославшись на дефицит оборотных средств. Ольга дала, почти без колебаний. «Сейчас не к спеху, – сказала она, расставаясь с зелеными купюрами, хранившимися на кухне в кофейной банке. – Я на лето откладываю. Хочу Богдасика на море вывезти. А то, видишь, какой он у меня дохлый…» «На море съездим, не вопрос», – пообещал Протасов, и купюры исчезли в нагрудном кармане танкера.

– Тогда давай, зема, сходим, оценишь тачку. Чтобы в долгий ящик не откладывать.

– Поздно уже. – Протасов подавил зевок. – Давай, если что, на утро.

– Проспим тачку, – предупредил Вовка. – Расщелкались бы сразу. И обмыли. Чтобы все путем.

– Бахнуть не терпится? – Протасов кряхтя поднялся на ноги. Он тоже был не против промочить горло.

– Хорошо бы. – Волына потер ладони.

– Ладно, Вовка. Будь по-твоему.

Накинув куртки, приятели тихонько вышли за дверь.

* * *

Ирина, прислушиваясь, переложила лопату из правой в левую и обратно. Ее белое, напряженное лицо Вовка видел через щель в дощатой двери. Стараясь не шуметь, он натянул брюки слега дрожащими, холодными пальцами, моля Бога, чтобы не скрипнула половица под ногами. И она не скрипнула, зато громко звякнула пряжка ремня, когда он натягивал штаны. Волыне почудилось, что проклятая пряжка прогремела набатом, и он в отчаянии закусил губу. Чтобы не закричать. Ирина, встрепенувшись, (что-то в ее повадках было теперь от пантеры, или еще какого крупного хищного животного из передач Дроздова, которые Вовчик когда-то видел по ящику), повела головой, сначала направо, а потом налево. «Сейчас она догадается, где я», – сообразил Волына, и его бросило в пот. Ему даже показалось, что они встретились глазами. Что она увидела его через щель и сейчас позовет страшным, утробным голосом вампира из американского ужастика. Или сразу ринется к туалету, чтобы насадить его на лопату. Что предприниматель в этом случае, Волына не знал, но подозревал, что при такой комбинации у него обязательно откажут ноги. – «Как пить дать». – К счастью, ему пока повезло. Постояв еще несколько минут, ненормальная хозяйка отправилась восвояси. Он прильнул к боковой стене, там тоже были щели толщиной в палец, которые обеспечивали круговой обзор. Ведь Ирина могла попытаться обмануть его. Выманить из туалета, а потом…

Однако и этого не случилось. Прекратив прислушиваться, хозяйка зашагала в сторону кладбища. Вовка провожал глазами ее синюю с белыми вкраплениями спортивную куртку, мелькающую среди деревьев, пока она не исчезла среди зарослей.

– Укачала, – его бормотание напоминало стон. Волына поднял щеколду и выглянул наружу. Еще раз посмотрел в том направлении, в котором скрылась хозяйка, но вроде бы все было тихо. На этот раз пронесло. Тогда он припустил к дому, быстрыми, и, по возможности, бесшумными шагами, готовясь при первой же опасности перейти на бег.

Волына преодолел половину расстояния до спасительной двери в дом, когда очутился на поляне перед заколоченной летней кухней. Солнце не садилось, оно пикировало. Сад заливала черная тушь, его словно окунали в чернильницу. Если в сортире время остановилось, то теперь оно, напротив, неслось.

«Ненавижу это место гребаное!» — чуть ли не плача сказал Вовчик, впопыхах даже не подумав, что заброшенная кухня должна быть значительно дальше того места, где он на нее наткнулся. И, либо он заблудился в трех соснах, каким-то образом сбившись с пути, либо кухня переместилась по саду, что казалось куда страшнее.

«Как избушка бабы Яги», – подсказало разгулявшееся воображение. Истово перекрестившись, Волына поспешил мимо, когда услыхал шепот, донесшийся до него из кухни.

– Вовка?

Волына встал, как вкопанный. Он бы наверняка рванул со всех ног, если бы не узнал голос Протасова.

– Зема? – заплетающимся языком переспросил Вовка. – Ты, что ли? – он естественно тоже перешел на шепот. Видимо, Валерий за кем-то следил. Может, и за Ириной, которая сейчас должна была быть где-то у заброшенной часовни.

– Вовка? Сюда.

– Куда, сюда? – прохладный ветерок тянул по ногам. К ночи в саду стало зябко. Уже почти стемнело.

– Сюда…

– Зема? Ты где, твою мать?

– Здесь…

У него не осталось никаких сомнений: Протасов находился внутри кухни. И Протасов его звал. Но, он не хотел идти. Все существо Вовчика восстало против этого. Да что там, оно встало на дыбы. И, тем не менее, будто загипнотизированный, словно в кошмаре, он потянул дверную ручку на себя.

«Не делай этого!» — вопил чей-то, поразительно знакомый голос. Однако, он ничего не мог с собой поделать. Им будто управляли со стороны, как видеомагнитофоном при помощи пульта. Дверные петли подались со скрипом. Волына сделал один шаг, за ним второй, балансируя на самом краю непроглядной тьмы.

– Зема? Ты тут? – позвал он с порога. – Тупые шутки, Валерка, давай, блин, отвечай.

Однако Протасов какого-то черта молчал. Тишина стояла звенящая. Только сердце ухало в груди.

– Зема? Это не смешно! – повторил Вовка и тут до него долетел странный, чавкающий звук, от которого волосы на голове, как по команде встали дыбом. И еще Волына уловил запах. Отвратительный смрад разрытой могилы. Сфинктер прямой кишки расслабился, Вовка громко и протяжно пукнул. Потом его глаза то ли приспособились к темноте, то ли из-за облаков вышла луна, и он увидел ЭТО. Он увидел Гостя, о котором твердили дети, и понял, что сейчас закричит. Вопля не получилось, рот высох мгновенно, в нем не осталось ни капельки влаги. Волына хотел попятиться, но ноги приросли к полу, а мышцы превратились в студень. Ему даже захотелось умереть, потому что он понял – есть нечто, похуже смерти.

«Подумать только, что мы за ним охотились…»

Посреди пола зияла зловещая черная дыра, показавшаяся Вовчику входом в преисподнюю. Из дыры торчала пара мужских ног. На одной красовался высокий желтый ботинок 48-го размера, вторая была в носке, с прорехой на пятке. Это были его, Вовчика, носки. Точнее, носки, которые у него зажилил Протасов. Нога в ботинке слегка подрагивала. Но, даже не это было самым кошмарным. Над дырой, почти целиком прячась в темноте, склонилась темная фигура, одетая в широкий черный плащ с капюшоном, надвинутым на голову. Когтистые лапы существа сжимали человеческую голову со стрижкой под бокс. Лицо мертвеца оплыло и раздулось, но, все же, Вовчик узнал Протасова. Из оборванной шеи торчали обрывки жил, пищевода и трахей, темный рот Валерия, весь в запекшейся крови, напоминал дыру. Веки были опущены, а нос, похоже, откушен.

Пока Вовчик таращился на это, левый глаз Валерия открылся, мертвые губы пришли в движение.

– Сюда, – прошептала голова Протасова. – Зема, сюда…

– Мама! – пронзительно завопил Вовчик. Как колонка, неожиданно включившаяся на полную громкость. Вместе с голосом к нему вернулась способность двигаться. Причем, невероятно быстро. Волына бросился наутек. Он понесся как ветер, он полетел, как метеор. Он, вероятно, поставил мировой рекорд в беге с препятствиями, пока пересекал сад. Запрыгнув на крыльцо, Вовчик ввалился в комнату, и принялся с лязгом опускать засовы. Покончив с этим, он обернулся, собираясь забаррикадировать дверь старым комодом, и нос к носу столкнулся с Протасовым. Валерий стоял перед ним в одних трусах, сжимая в руке топор. От неожиданности Волына подпрыгнул, неудачно приземлившись, упал, и, истошно завывая, попытался уползти в угол. Отбросив топор, Протасов схватил приятеля за шиворот.

– Ты, блин, что, в натуре, творишь, чурбан неумный?! – крикнул Валерий, вращая выпученными, налитыми кровью глазами. – Вообще, блин, свихнулся, на фиг, дегенерат?!

– Ты?! – задыхался Волына. – Ты?!

– Я, – подтвердил Протасов. – Ты чего орешь, дебил?!

– Тебе же голову оторвали?!

– Какую к матери голову, даун?! Белая горячка началась?!

Наконец до Вовки дошло, что Протасов, похоже, настоящий. Следовательно, в летней кухне он видел мираж. Обманку, при помощи которой его попытались заманить в ловушку. Однако не мешало убедиться:

– Зема, это точно ты?!

– А кто, блин, по-твоему, еще, придурок?

– А в летней кухне тебя не было?!

– Вовка, кончай пить, – Протасов сверился с часами: – Пять утра, припарок. Какая, в натуре, кухня?! Ты меня разбудил, клоун неумный! Мне завтра на дело, а ты, пристукнутый мешком психопат…

– Пять?! – перебил Вовчик, вытаращив глаза. Это было неслыханно. – Пять утра?

– Пять, – подтвердил Протасов. – Чтобы до тебя дошло.

Пережив приступ липкого ужаса, охватившего его после чудесного спасения Протасова, Вовка перевел взгляд за спину Валерия. Дверь была надежно заперта, но этого, естественно, ему показалось мало.

– Я видел Гостя! Хрипло сказал Волына. – Зема, он идет сюда!

– Кто?!

– Гость идет сюда! За нами! – выкрикнув эту короткую, но исключительно эмоциональную фразу, Вовка ринулся к кровати, потому что ППШ с полным магазином показался ему если не панацеей, то единственным желанным предметом в руках. В сложившихся обстоятельствах. Очутившись у кровати, он с маху упал на колени. Как хоккейный голкипер, прикрывающий створку ворот. Нырнул под кровать, чтобы завладеть чемоданом, в котором хранилось оружие. Тут его ждало новое потрясение. Руки под лежаком угодили в пустоту, потому что пол куда-то исчез. Вовчик истошно завопил:

– Ой, зема! Держи меня! Я проваливаюсь!

Он продолжал орать, словно сирена пожарной машины, пока Протасов не ухватил его сзади за ремень и рывком поставил на ноги.

– Там дыра, зема! – Волына отшатнулся от кровати. – Там, под твоим лежаком гребаная здоровенная дыра!

– Гонишь! – сказал Валерий, хоть, похоже, на это не рассчитывал.

– Посмотри сам. Чуть сердце не стало, – отдувался Волына, нащупывая вышеназванный орган под рубашкой.

– А где чемодан?

– Плакал твой чемодан. С нашими стволами.

Выругавшись, Протасов взялся за кровать и потянул на себя и влево. Она со скрипом подалась. Едва скупые лучи засиженной мухами сорока ваттной лампы упали на то место, где только что находилась кровать Валерия, приятели дружно охнули. Волына отступил к стене.

– Мать честная! Что же это такое?! По-любому…

В старом дощатом полу зияла дыра величиной с умывальник. Пол в пристройке был застлан добротной половой доской, подогнанной шпунт в шпунт. Доска лежала на брусках, которые покоились на толстой песчаной подушке. Теперь приятели видели его конструкцию в разрезе, и доску, и бруски, и песок.

Протасов, вооружившись керосинкой, поднес лампу к дыре, готовый в любой момент отпрянуть. В отсветах колеблющегося пламени дыра напоминала отверстие, проделанное ложкой в свекольной «шубе», как известно, выкладываемой слоями. Половая доска, брусья, спрессованный песок и цементная подливка были аккуратно прорезаны, края овального отверстия выглядели так, словно кто-то старательно потрудился лобзиком, пила которого, правда, постоянно гнулась из стороны в сторону.

– Чем, хотел бы я знать, ее прорезали? – спросил Протасов таким тоном, что и моржу бы сделалось ясно – ничего подобного он знать не хочет.

– Это зубы, зема.

– Зубы, блин?!

– Клыки. По-любому.

Пока Валерка переваривал эту информацию, погас электрический свет. Правда, у них еще оставалась керосинка, а то бы сидеть в полной темноте. Волына вцепился в плечо Протасова, тот, от неожиданности, чуть не провалился в дыру.

– Твою мать! – завопил Протасов.

– Что со светом, зема? – Волына перешел на шепот.

– Может, во всем селе отключили? – предположил Валерий, отдуваясь. – Или фазу выбило? Тут стены сырые, солома с гипсом. Коротнуло, блин… Слышишь, Вовка, выходит, я над этой дырой спал? – Протасов содрогнулся.

– И сквозняка не чувствовал?

– Не было никакого сквозняка, блин.

– Значит, дырка свежая…

– В жизни ничего такого не видал. – Протасов неловко повернулся, зацепил бедром табурет, на котором стояла старая эмалированная армейская кружка, и та, крутнувшись волчком, со звоном исчезла в дыре.

– Гол, – выдохнул Протасов, пытаясь улыбнуться.

Пяти секунд не прошло, как со дна ямы раздался глухой шлепок, с каким кружка угодила в песок, а затем покатилась, судя по звуку, под уклон.

– Яма не глубокая, – заключил Протасов. – Но, длинная. И ход идет куда-то туда.

Проследив за рукой приятеля, Волына мрачно кивнул:

– Ясно, куда. На кладбище.

– Давай ноги уносить, по добру по здорову, – предложил Валерий. – Пока не поздно, сваливаем.

Приятели были уже в дверях, когда Протасов поймал Волыну за локоть:

– Тсс! Слышишь, Вовка?

Волына замотал головой.

– Тсс…

Они до предела напрягли слух.

– Стонет кто-то, – наконец, выдавил Волына. – Или плачет.

И точно. Из-под земли доносились всхлипы, такие слабые и далекие, что их недолго было принять за звуки капающей со сводов пещеры воды. О протяженности подземного хода, как и о широте и высоте катакомб, приятели могли только гадать.

– Скорее плачет, Вовка.

– Мотаем отсюда, зема.

– А вдруг это малой Иркин?

Да хотя бы Саманта Смит,[37] земеля.

– Нельзя малого бросать…

– А чем ты ему поможешь? Полезешь вниз, на съедение?

– Помогите? – позвал из ямы плачущий, тоненький голосок. – Помогите, пожалуйста! Ради всего святого!

– Это не пацан, – сказал Волына. – Давай, зема, ноги в руки…

– Помогите.

– Это девчонка, по-любому.

– Ксюша?

– Сам ты Ксюша, зема! Тебе чего, медведь на ухо наступил! – взвился Вовчик. – Какая-то блядь левая!

– Ты, блин, не гони! – предупредил Протасов. – Жизни лишу!

– Нас тут обоих и без тебя лишат. По-любому. Тикаем, Богом тебя прошу.

Вместо того, чтобы последовать совету Вовчика, Протасов шагнул к дыре и встал на одно колено. Голос был действительно не Ксюши. Однако, он то и дело обрывался плачем. На лице Протасова заиграли желваки, верный признак взыгравшего упрямства, по части которого Валерий был силен:

– Эй, девушка? – сказал он, склоняясь к дыре. – Ты где?

– Не знаю, – долетело до них сквозь слезы. – Тут сыро и совсем темно. Я замерзла.

– Ты как там вообще оказалась? – в свою очередь, приблизившись к дыре, спросил Волына. Краем глаза он поглядывал за дверью, но там было тихо. Может, кошмарный продавец рахат-лукума убрался восвояси, может, прислушивался к переговорам. Когда имеешь дело с призраками, трудно судить с определенностью.

– Я не знаю как, – сказала девушка.

– Как это? – не поверил Вовчик. – Ты что, пила?

– Нет! Но я не помню.

– Так не бывает. По-любому.

– Правда! Я легла спать в своей постели, а проснулась здесь. В темноте.

– А где ты живешь? – наседал Волына.

– Я снимаю комнату. С подругами. Правда, они съехали, а мне, мне хозяйка разрешила еще на неделю задержаться.

– Хозяйка, – эхом повторил Вовчик, и приятели обменялись мрачными взглядами. – А как ее зовут?

– Ириной Владимировной, – рыдая, ответила девушка. – Она добрая баба. Только строгая очень.

При этих словах земы снова, как по команде, обменялись взглядами. Вовчик почувствовал, как кровь стынет в жилах.

– Не может быть, – прошептал Протасов.

– Все может, – заверил Вовчик. – А фамилия у нее, какая?

– Ревень, – девушка шмыгнула носом. Похоже, она немного успокоилась. Возможно, оттого, что приобрела собеседников. И, поверила в скорое спасение. – Помогите мне, пожалуйста.

– А тебя саму – как зовут?

– Жанна, – сказала девушка.

– Что, блин, и требовалось доказать! Это тоже ведьма, – сказал Волына убежденно.

– Ты гонишь, – возразил Протасов. Девушка из-под земли словно почувствовала, что они колеблются.

– Пожалуйста, не уходите!

– Никто не уходит, – обнадежил Протасов. Он был искренен.

– Послушай, зема! – зашипел Вовчик. – Шалашовки у Ирины когда жили?

– А мне, блин, почем знать?

– Как это? Я же тебе докладывал!

– Ну, в прошлом году, весной. – С неохотой признал Протасов. – Что с того?

– Верно. – Вовка кивнул. – А теперь, ты хочешь сказать, что эта самая гребаная Жанна почти год под землей провела?

– Почему нет? – Протасов пожал плечами. – Узница подземелья, в натуре. Наши в Афгане тоже, чтобы до тебя дошло, плуг ты корявый, годами в ямах сидели. Мне кореш рассказывал. У духов еще эти ямы… – Протасов замешкался, вспоминая вылетевшее из головы слово, – зинданами назывались. Вкурил, лопух?

– Ты, зема, Ирину с духами не путай, – возразил Вовчик. – У нее, ведьмы, проклятой, тоже духов полно, конечно. Только, не те то духи, что по горам с РПГ лазят, а те, что по кладбищам шныряют.

– Чушь, – отмахнулся Протасов. – Просто Ирина умом тронулась. Или еще что. Берет заложников, и вымогает выкуп. Как чечены. Дошло?

– Тот урод, которого я лично в летней кухне видел, тоже, по-твоему, заложник?

Протасов почесал лоб:

– Да померещилось, видать. У страха глаза велики.

– Ты, зема, больной или дурной, по-любому.

– Вытащите меня отсюда! – взмолилась девушка. Теперь ее голос звучал так, будто она в метре от них. – Вы ведь из милиции?

– Из ДНД, – брякнул Протасов, прокашлявшись. – Ладно. Сейчас сделаем. Без проблем. Ты это, малая… короче, идти можешь?

Последовала секундная пауза:

– Ой, у меня, кажется, ноги связаны!

– Что значит, кажется? – закипел Волына. Девушка снова заплакала.

– Б-дь, – сказал Протасов. – Ладно, малая, потерпи. Сейчас что-то придумаем. Вовка, давай веревку.

– Ты чего, зема, белены объелся?! – Волына стал белее снега. – Хочешь ее сюда вытащить? Через мой труп.

– Не гони, блин. Пацанка попала в майонез, надо помочь!

– Сам ты пацан неумный. Ты чего, не врубаешься?! Она же тебя заманивает.

– Херня!

– Мне страшно! – девушка снова подала голос. – Не бросайте меня тут! Умоляю вас!

– Никто тебя, блин, не бросает. Не кипишуй. – Протасов шагнул к углу, где валялась смотанная кольцом веревка. – Сейчас я слезу.

– Зема, не делай этого! – взвыл Вовчик, заступая Валерию дорогу. Протасов отстранил приятеля рукой. – Не путайся под ногами, дурак. Лучше помоги размотать!

– Я лучше сдохну!

– И, блин, сдохнешь, в натуре!

Оба были настроены исключительно решительно. У ямы произошла потасовка. Валерий принялся спускать в отверстие веревку, Вовчик ему мешал.

– Отвали, падло, убью! – крикнул, в конце концов, Протасов, отталкивая Волыну изо всех сил. Перелетев полкомнаты, Вовчик врезался спиной в стену так, что она покачнулась. Однако, тут же вернулся обратно.

– Хорошо, хорошо! – он задыхался и размахивал руками. – Последняя попытка, зема. Всего один вопрос! – Вовчик склонился над ямой, в которую Протасов уже опустил веревку. – Слышишь, Жанна? День сегодня, какой?

– Я не знаю…

– Как это, не знаешь? Вчера спать легла, а сегодня не в курсе дела?

– Ах, это, – девушка почти перестала плакать. – Я просто вас не поняла. Конечно, знаю. Шестое мая.

Волына торжествующе посмотрел на Протасова:

– Несовпадение, а, зема? А год, какой, Жанна?

– 1993-й, – теперь в ее голосе проступило недоумение. – А почему вы спрашиваете?

– Еще хочешь лезть? – осведомился Вовчик. – Чтобы чудовище тебя, как суслика задрало?!

– А вдруг ее на игле держали? Или на дури? Откуда бедной пацанке знать? – Протасов в упор посмотрел на Вовчика. Он чувствовал, что Волына прав, спускаться в катакомбы – безумие. Как суслика задрало? Блин, сказал, как отрезало. С другой стороны, Жанна действительно могла оказаться жертвой. Да мало ли их, заточенных в подвалы маньяками, которые ходят среди нас, разыгрывая из себя нормальных людей?

– Растерзают там тебя, – в последний раз предупредил Вовчик, и пошел к двери. – Смотри сам, зема. Лично я – уматываю. По-любому. С самым решительным видом Вовка отодвинул засовы и выглянул на крыльцо. Понемногу светало, тени уползали под деревья, словно старый сад всасывал их в себя. Протасов, стоя с веревкой в руках, позвал Вовку, но тот и ухом не повел.

– Сваливаю на фиг, – повторил Волына, шагая наружу. – Ах ты ж, твою мать! – крикнул он, резко останавливаясь на ступенях.

– Что, Вовка?! – Крикнул в спину приятелю Протасов. Из комнаты ему было почти ничего не видно.

– Мама дорогая! – завопил Волына, вваливаясь обратно с такой скоростью, что у Валерия создалось впечатление, будто он смотрит видеозапись, перематываемую в обратном порядке.

– Какого хрена, блин?! – Только теперь Протасов увидел нечто, плывущее к ним через заросли, именно плывущее, потому что ни единый листик не дрогнул, ни одна веточка не шелохнулась. Существо было одето в яркий шерстяной халат и тюбетейку.

– Что за клоун? Это, блин, кто, старик Хаттабыч?

– Это тот самый чурбан, от которого одна тюбетейка осталась! – Волына в ужасе захлопнул дверь.

– Какая, блин, тюбетейка?!

– Та, которую я в часовне подобрал!

– Говорили тебе, плугу неумному, не тащи в дом разное говно!

– Не до базара, зема! – орал Вовчик. – это живой мертвяк! – Не успели щеколды войти в пазы, как что-то тяжелое ударилось в дверь снаружи.

– Пошел вон! – заорал Волына. – Тебя, блин, никто не звал, урюк! Вали к себе в Азию, желтомордый!

– Фисташки покупай, фундук, финики, – сказал голос с сильным азиатским акцентом. Впрочем, кроме акцента, в нем не было ничего человеческого. Так звучит старая заезженная пленка в неисправной магнитоле. Люди так не разговаривают, в этом у зем не было ни малейших сомнений.

– Спасите, вытащите меня! – завопила Жанна из подземелья.

– Да погоди ты! – рявкнул Протасов. – Задолбала!

– Курага, урюк, хорошие. Покупайте, дорогие. Пахлава, рахат-лукум.

– Нахрен иди, чурбан дохлый! Мы тебя не звали! В анус себе затасуй свою курагу! Я тебе балду сейчас снесу!

– Валерка, не зли приведение!

– Отклепайся! Сам только что его матом обложил!

– Это я сгоряча, зема!

– Пошел ты! Можно, в натуре подумать, что оно доброе!

За дверью повисла тишина, Волына даже успел подумать, что нецензурные пожелания Протасова сработали, и монстр в тюбетейке отправился восвояси. Однако, он даром радовался. Дверь дрогнула от сильнейшего удара. С потолка посыпались лохмотья старой краски, они планировали, как вертолетики, которые Протасов в детстве мастерил из бумаги.

– Ого! – крикнул Волына. Словно ободренный этим воплем, незваный гость пошел на штурм, обрушив на многострадальную дверь целый шквал сокрушительных ударов. В конце концов, дверь не выдержала. Одна из дубовых стоек лопнула, нижняя петля вышла из паза.

– Еще один такой, блин, штурм, и это падло будет внутри! – Предупредил Протасов. Вовчик открывал и закрывал рот, потрясенный отвратительной перспективой.

– Все купишь у меня недорого! – заверил с крыльца монстр.

– Баррикадируем дверь! – бросив веревку, Протасов схватился за тяжелый, старинный комод. Вовчик ринулся на помощь. Комод упирался и был так тяжел, что его пришлось кантовать.

– Недолго бы, блин, продержались парижские коммунары, если бы сваливали баррикады из современной мебели, – сказал Протасов, когда дело было сделано, комод оказался в проеме. – Вовка, тащи стол. Кашу маслом не испортишь!

– Понял, зема! – кивнув в знак согласия, Волына кинулся выполнять поручение. И тут они почувствовали вибрацию. Сначала еле заметную, едва ощутимую через толстые подошвы ботинок. Нечто вроде того, что бывает, когда вдоль улицы идет трамвай. Однако вскоре пол начал ходить ходуном, так, что края ямы, зияющей на месте кровати, принялись осыпаться внутрь.

– Землетрясение, блин?!

– Если бы, зема! Это та самая тварь, которую я в летней кухне видел, чтобы она сгорела!

Девушка в подземелье пронзительно завизжала:

– О, Господи, это оно!

Одним прыжком очутившись у ямы, Протасов подхватил брошенную веревку:

– Лови конец, Жанна!

– Помогите!

– Дура, блин, хватайся! Я тебя высипну!

Когда за веревку дернули, Валерий не устоял на ногах. Сила рывка была такой, что если бы Волына вовремя не подставил плечо, Валерка бы полетел вниз.

– Чудовище тебя утащит, мудак! Отпусти канат! – кричал Вовчик. Это было непросто. Протасов обмотал веревку вокруг кистей, для надежности, и теперь напоминал рыбака, подцепившего на редкость большую щуку. Такой величины, когда охотник превращается в дичь. Неизвестно, чем бы закончилось противостояние, если бы веревка неожиданно не оборвалась. Протасов и Волына повалились на пол. Он продолжал вибрировать. Он трясся, как палуба корабля.

– Надо заткнуть дыру! – нашелся Волына. О несчастной Жанне больше никто не вспоминал. Вдвоем приятели подняли тяжелый обеденный стол, подтащили к дыре и перевернули плашмя.

– Мало! – Волына вцепился в кухонный шкафчик, из которого со звоном посыпалась посуда.

– Все равно, мало!

За шкафчиком последовали обе кровати. Сверху упал мешок картошки, раздобытый на днях хозяйственным Вовчиком. Приятели лихорадочно озирались по сторонам в поисках того, чем бы еще завалить дыру, когда стол принял первый удар. И сдвинулся с места. Мешок с картофелем исчез в дыре. Комнату наполнил концентрированный запах сероводорода. Приятели заметались по комнате, однако пути к спасению были отрезаны.

– Купи халву! – надрывался с крыльца среднеазиат. – Не купишь, потом пожалеешь!

– Мы в ловушке! – в исступлении выкрикивал Волына.

– Надо шкафом дырку придавить, – сказал Протасов, наблюдая, как рассыпаются наваленные ими вещи. Старинный шкаф для одежды стоял у дальней стены. В одиночку его было не сдвинуть. – Вовчик, раз-два, взяли!

Когда шкаф, наконец, отделился от стены, висевший за ним толстый ковер упал на пол, подняв целое облако пыли. Вовчик громко чихнул.

– Дверь, – потрясенно проговорил Протасов. В скудном свете керосиновой лампы их взглядам представилась допотопная двухстворчатая дверь, обычная для деревенских домов.

– Куда она ведет, зема?!

– Да мне по бую, куда! – крикнул Протасов. – Лишь бы подальше отсюда! – Впрочем, несложно было догадаться, что потайная дверь ведет в хозяйскую часть дома. Вероятно, она стала внутренней во время одной из реконструкций, которым дом подвергся в семидесятые. Когда семья Ирины росла, может, ожидалось очередное пополнение. Впоследствии дверь заколотили наглухо, снабдив пристройку отдельным входом.

– Зема! Помоги! – Протасов налег на дверь. Из этого ничего не вышло. – Заперта, собака!

Пока они ломали замок, за их спинами произошло движение. Металлическая кровать повалилась набок. Баррикада рушилась на глазах. Что-то добиралось до них из-под земли. Вряд ли то была Жанна. Протасов схватился за топор, выданный им Ириной.

– Руби, зема! – крикнул Вовчик. Протасов взмахнул колуном. Полетели щепки. Лезвие глубоко вошло в дерево.

– Давай, брат!

– Застряло, блин!

Наконец, им улыбнулась удача. Замок лопнул. Левая створка подалась. Волына первым скользнул в образовавшуюся щель. Протасов рванул следом. Под ногами захрустел какой-то мусор. Спотыкаясь об этот хлам, приятели двинулись вперед. Сначала было совершенно темно, и, на удивление, очень сыро. Слишком, даже для скверно отапливаемого старого дома в деревне. Они прошли метров десять. Им давно было пора очутиться в хозяйской половине дома, однако, ничего подобного не произошло. Они попали в совершенно иное место. Совсем не туда, куда рассчитывали. Слишком холодно и мокро стало вокруг. Затхлый воздух наводил на мысли о склепе. Потом стало немного светлее, и Волына разглядел неверные тени, мелькавшие там, где вообще-то следовало находиться полу. Видимость была отвратительная, они шли по колено в тумане. Их голоса звучали соответственно.

– Зема? Это, кажись, рыбы плавают?

– Какие, блин, рыбы, идиот?

– Сам посмотри.

Немного погодя они натолкнулись на водоросли. Волына врезался в непролазные заросли на ходу. Ощущение было отвратительным, прикосновения растений мокрыми и ледяными. Споткнувшись, Вовка с головой погрузился в воду. Она обволокла его, как кисель. Никаких брызг, никакого всплеска. Громко фыркая и отплевываясь, Волына обернулся к Протасову. Он не мог поверить в то, что чуть не захлебнулся в старом коридоре. Он не верил в это, тем не менее, это было так.

– Тону, зема!

– Какое, тону, мудила?! – обозлился Протасов. – Что ты лепишь, блин, на голову не натягивается?!

Впрочем, не имело смысла отрицать очевидное. Они действительно очутились в пруду. Пруд был старым, вода цвела, испарения висели над поверхностью, обволакивая это нехорошее место.

– Гиблое место, – уточнил Вовчик шепотом. Протасов не издал ни звука.

Посреди пруда, наполовину в воде, стоял крытый тентом «УАЗ» цвета хаки. Стекла кабины были зеленоватыми и непрозрачными, как в давно не чищеном аквариуме. Кузов сожрала коррозия, судя по всему, машину бросили тут много лет назад. Вовчик насчитал несколько дыр в бортах, они подозрительно походили на пулевые отверстия.

– Классная тачка. Для того света, – хрипло пробормотал Протасов. Он хотел добавить еще что-то, но, не успел. Ближайшая к ним дверь начала открываться. Вовчик подумал, что это невозможно, исходя из состояния петель, иногда ржавчина соединяет железо не хуже сварки. Потом он заметил руку, высунувшуюся в образовавшуюся щель. Рука была человеческой. Точнее, она когда-то принадлежала человеку, а теперь от нее немного осталось. Перед ними была рука скелета. На почерневшей левой кисти не хватало нескольких пальцев, возможно, фаланги просто отвалились. Вовчик оглянулся, за поддержкой, но Протасов, похоже, был напуган не меньше его. Они попятились, отступая от ужасной машины, и завороженно наблюдая, как из других дверей вылезают одетые в рубища скелеты. Всего их оказалось трое, двое высоких, и один поменьше, возможно, женщины или подростка. Тот, у кого не хватало пальцев, потянулся за пистолетом, висевшим в кобуре на поясе.

«Он должен быть ржавым», – мелькнуло у Волыны.

– В тебя никто не станет стрелять, – сказал скелет с пистолетом. Было невозможно разобраться, откуда доносится голос. Протасов подумал, что он, скорее всего, звучит в мозгу, раз у скелетов нет ни легких, ни гортаней, ни губ, чтобы разговаривать.

– Не станет? – спросил Вовчик, срываясь на визг.

– Нет, – сказал скелет. – Вы просто займете наше место. Вы будете сидеть тут двадцать лет. Забытые всеми. Пока не превратитесь, в таких как мы.

– В таких, блин, как вы?! – сказал Протасов. – Да кто вы вообще такие?

– Мы – жертвы бандитов. А теперь пора и вам, бандитам, стать жертвами. Это будет справедливо.

– Мы тут ни при чем! – завопил Вовчик. – Оставьте нас в покое!

Скелеты теперь наступали молча. Протасов и Волына также молча пятились.

– Отклепайтесь, уроды! – крикнул Протасов. Пора было улепетывать отсюда. Оставаясь на месте, они рисковали сбрендить. Земы побежали обратно, затрачивая чудовищные усилия. Еще бы. Ведь гнилая, затянутая ряской вода достигала пояса, а местами они проваливались по грудь.

– Мы попали! – выкрикивал Вовчик. Протасов молчал, берег дыхание. Неожиданно Волына нырнул с головой, а, снова появившись на поверхности, забился, словно угодившая в силки птица.

– Ой, зема, помогай! – истошно завопил он.

– Чего?! – крикнул Протасов. Он не сразу разглядел Ирину. Он не знал, откуда она взялась. И действительно ли перед ними квартирная хозяйка. Жуткое, раздутое, как у утопленника тело отливало зеленью и, как показалось Протасову, местами поросло мхом. Ирина была обнажена, и от одного вида ее наготы Валерия чуть не вывернуло наизнанку.

– Зема! – это были последние слова Волыны перед тем, как он окончательно пропал под водой. Поколебавшись, быть может, секунду, Валерий рванул к выходу. Туда, где он рассчитывал его обнаружить. Сам погибай, товарища выручай, любил Повторять генералиссимус Суворов. В каждом правиле случаются исключения, сказал себе Протасов.

Брошенный товарищем, Вовчик остался один на один с хозяйкой. Он отчаянно отбивался, но существо, в которое обратилась Ирина, обладало невероятной силой. Волына оказался на спине, придавленный ко дну ее отвратительной, разлагающейся тушей. Глаза Вовчика лезли из орбит, изо рта вылетали пузыри драгоценного воздуха. Тело билось в конвульсиях. Говорят, будто страх удесятеряет силы. На какое-то мгновение Волыне удалось вывернуться, и достигнуть поверхности. Протасова к тому времени и след простыл. Ирина выскочила из воды в полуметре. Ее перекошенное ненавистью лицо наводило на мысли о зомби, темно-синие губы скалились нечеловеческой усмешкой. Вскинув руки с длинными, острыми когтями, Ирина пошла на Вовчика.

– Сука, что я тебе надо?! – крикнул он. Не рассчитывая, что она услышит, а, скорее от отчаяния. Однако, она ответила:

– Из-за тебя умер мой отец.

– Из-за меня?! – взвился Вовка. – Ты, шалава конченная, да я его вообще блин не знал!

– Из-за тебя. Из-за таких, как ты! – она продолжала наступать?

– Каких, таких, звезда?! – от крика у него запершило в горле, и он закашлялся. Его просто скрутило пополам, и он ничего не мог с этим поделать.

– Из-за бандитов! – это были ее последние слова, после которых она кинулась на Вовку. Он упал. Ее гнусные ногти оцарапали ему шею, и места порезов обожгло огнем. Вода через нос ворвалась в глотку, она чувствовала себя там, как дома.

– Пусти, пусти, сука, пусти!

* * *

– Я сейчас как дам суку! – сказал Протасов, появляясь в его поле зрения. Первые несколько секунд Волына продолжал пребывать в прострации. Возможно, это состояние затянулось бы, если бы Валерий не встряхнул его, как старую куклу. Только после этого в затуманенное кошмаром сознание Вовчика вползло понимание, что он находится в кровати.

– Кошмар? – вопрос Протасова скорее прозвучал утверждением. Или, по крайней мере, риторически. Валерий выглядел человеком, которого вытащили из постели посреди глубокого сна. Так, скорее всего, и было.

– Кошмар, не то слово, зема, – сказал Вовчик сипло. – Попить дай. В горле першит.

Вместо того, чтобы возмутиться по своему обыкновению, Протасов нагнулся за трехлитровой банкой, которую они еще вечером набрали из колодца. Перед тем, как сели замывать обнову – купленную у местных Ментов желтую тройку. Теперь воды там оставалось не больше половины. Валерка выхлебал еще с пол-литра, прежде чем протянул банку Вовчику. Волына жадно приник губами к стеклянному ободку.

– Сушит? – сказал Валерий. Волына, глотая, кивнул.

– Сколько времени? – спросил он, напившись досыта.

– Пять пятнадцать, – Протасов посмотрел на часы. Вовка несколько минут молчал.

– Гляди, как складывается, зема, – произнес он наконец.

– Что, Вовка?

– В пять я забежал в комнату. Потом эти монстры гребаные. Жанна, и этот второй, в тюбетейке. Еще пять минут мы дверь баррикадировали. Потом по коридору шли. До озера.

Пока Вовчик перечислял события, случившиеся с ним во сне, лицо Протасова вытягивалось. Вовка этого не заметил, потому что был поглощен собственными переживаниями, которые во сне ничуть не уступают настоящим. Он бы продолжал говорить, если бы Валерий не сжал ему запястье.

– Ты видел гиблое озеро с «УАЗиком», из которого скелеты вылезли?!

– А? – Волына в недоумении смотрел на приятеля. – Откуда ты знаешь, зема?

– От верблюда, Вовка. Мы с тобой, блин, один и тот же сон видели.

– Этого не может быть, зема.

– Может, е-мое, если это так. На тебя еще чучело напало, вроде Ирки, только зеленого цвета. И притопило, в самом озере…

– А ты сбежал, – перебил Волына.

– Сбежал, – краснея, подтвердил Протасов.

– Как же так, зема? – Вовчик не мог поверить в такое совпадение. Оно казалось ему неслыханным.

– А это не совпадение, брат.

– А что тогда?

– Не знаю, – мрачно сказал Протасов. – Я знаю только, что свалить хочу, из этой дыры сраной.

– Может, это водка паленая виновата, которую мы за покупку бахнули?

– Галлюциноген?

– Чего, зема?

– Ничего. Давай, Вовка, спать. Рано еще.

– Но… – начал Волына.

– Никаких, но, – оборвал прения Протасов. – Мне к Ольге с утра. Давай хотя бы часок покемарим. Мне, блин, вечером, свекровь ее охмурять. Я в паронормальных приколах не волоку. Так что давай, Вовчик, капусты нарубим, и будем отсюда когти рвать. Хватит, блин, и скелетов, и прочей, в натуре пурги, е-мое. – Решительно развернувшись к стене носом, Протасов вдобавок еще и натянул одеяло на голову. Как ни странно, вскоре он снова спал. Волына же до утра не сомкнул глаз. Он лежал в кровати, буравя глазами обшарпанный потолок, и боясь даже думать о сне. Ведь кошмары имеют обыкновение повторяться.

* * *

воскресенье 6 марта 1994-го года. После полудня

Как и был обещано, в воскресенье Протасов заехал на Харьковский массив. Ольга открыла двери. Короткая юбка до колен и яркий кухонный передник, надетые на тренершу, привели Валерия в игривое настроение. Он даже отметил про себя, что чем дальше оказывается от Пустоши, тем свободней ему дышать, и, соответственно этому, лучше дела с эрекцией.

– Проходи на кухню, – ласково предложила Олька. В квартире царили запахи сдобы, от которых у Валерия потекли слюни. Следуя за экс-женой, он не сдержался, и ущипнул ее за ягодицу.

– Может, это? – скромно предложил Валерий, протягивая руки к переднику.

– Валера! – лицо тренерши залила краска. – Богдасик на кухне. Мы математикой занимаемся. Вчера классная руководительница звонила. Говорит, надо подтянуть.

За кухонным столом с видом прикованного к галере раба сгорбился Богдасик. Перед мальчуганом лежал открытый учебник и испещренная примерами тетрадь.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался пацан.

– Сочувствую, – искренне сказал Протасов, с содроганием глядя на вычисления.

– Если ты с Богдашей позанимаешься, я как раз с готовкой управлюсь.

Только теперь Протасов разглядел пятна муки на переднике Ольги. В духовке дозревали весьма привлекательные на вид булочки, которые Протасов по невежеству окрестил пончиками.

– Пожалуйста, Валерочка. А то я совсем зашиваюсь.

* * *

Поскольку Нина Григорьевна звала к семи, они покинули квартиру около шести вечера. Ольга к тому времени покончила с заварными, Протасов ошалел от математики, а Богдасик убедился, что слова классной о двоечниках, которым за безграмотность и небрежение учебой потом в жизни платить и платить, не стоит принимать близко к сердцу. Живут люди, как выяснилось, и без алгебры. И комфортно себя чувствуют.

Во дворе Протасов сразу направился к ярко желтой «Ладе», припаркованной у самого парадного. Двери с правой стороны были тусклого черного цвета. Лобовое стекло казалось дымчатым из-за трещин. Левая фара отсутствовала. Как, впрочем, и рисунок протектора на колесах. Диски испещрили потеки ржавчины, кое-где перебравшиеся на кузов. В общем, когда карета Золушки обратилась обратно тыквой, сказочная героиня испытала те же чувства, что и слегка опешившая Ольга.

– Валера, где ты ЭТО взял?

– Что это? – ощерился Протасов.

– Ну, корыто…

– Не корыто, а автомобиль «ВАЗ 2103». – Он помог жене втиснуться на переднее сидение. – Что, к хорошему быстро привыкаешь, да, малая? У меня бригадир на этом «Жигуленке» ездит. Вот, взял покататься. Чтоб твою антисемитку не нервировать. Против «Жигулей» твоя Нина не будет возбухать?

– Надеюсь, что нет, – сказала Олька, разыскивая место для ног. Ноги были длинными, и не желали умещаться в предназначенной для них нише.

– Значит, заметано, – кивнул Валерий.

В семь часов вечера, как и было уговорено, Протасов заехал во двор дома на углу Михайловской и Свердлова, выбрался наружу и оглушительно хлопнул дверью. По-другому она закрываться не желала. В иномарке неподалеку немедленно сработала сигнализация. Обогнув капот, он галантно подал экс-жене руку. В строгом двубортном костюме и плаще до пят Валерий выглядел преуспевающим денди. Прикид обязывал к соответствующим манерам.

– Мадам, – вежливо сказал Протасов. Зардевшаяся от удовольствия Ольга не спеша выбралась из машины.

– Валерочка, ты просто суппер.

– А ничего местечко, – присвистнул Валерий, когда они заходили под высокую арку. Внутренний дворик был аккуратен и чист. Повсюду горели фонари. – Заповедник для мажоров, е-мое. Жирно. Хата, небось, кусков на пятьдесят тянет.

Парадное оказалось на коде. В холле Валерий обнаружил расставленные повсюду горшки с какими-то диковинными цветами, навевающими мысли о ламбаде, тропиках и потных мулатках.

– Не воруют? – на ходу бросил Протасов. Ольга надавила оплавленную кнопку лифта (тут ничего не поделаешь, жженые кнопки – национальная эпидемия) и кабина, находившаяся где-то наверху, немедленно пришла в движение. Лифт поехал вниз, а противовес, как и полагается, наверх.

– Цивилизация… – протянул Протасов. – У матросов нет вопросов.

Они с Ольгой заранее договорились не обнародовать общее прошлое, выдав Валерия за старинного приятеля, однокашника по инфизу. И, не более того.

– А то знаешь, неизвестно, что ей в голову взбредет.

– Понял, не дурак, – буркнул Протасов.

Ольга позвонила в дверь, большую, как крыло самолета. В ответ щелкнули отодвигаемые замки и на пороге возникла Нина Григорьевна, про которую Валерий достаточно много слышал.

– С Днем Рождения! – громко сказал Протасов, борясь с определенным дисбалансом, возникающим всякий раз, когда мысленный стереотип входит в противоречие со зрительным образом. Нина оказалась моложавой и весьма привлекательной женщиной, какой бы сам Валерий с легким сердцем дал лет 40–45 от силы, хорошо сложенной, с русыми, не без рыжинки волосами и проницательными карими глазами, широко расставленными на скуластом лице, придававшем ей некий пикантный восточный колорит. У славян частенько скуластые лица, напоминающие о трехсот летнем монголо-татарском иге. Нос у Нины Григорьевны был картошкой, но все еще смотрелся довольно мило, вопреки не девичьему возрасту. Портрет хозяйки довершал ярко красный спортивный костюм, показавшийся Протасову совершенно не к месту. Он даже невольно подумал о какой-нибудь спасательной операции в исполнении американской службы «911». Впрочем, костюм подчеркивал фигуру, которую, по мнению Протасова, глупо было скрывать. «Вот тебе и стараякарга», – сказал сам себе Протасов, неловко топчась на месте.

– Заходите пожалуйста, – приветливо улыбнувшись гостям, Нина отступила в глубь прихожей.

– Круто выглядите, – брякнул Протасов, и мог бы поклясться, что Нина Григорьевна польщенно улыбнулась этому аляповатому комплименту. Невестка и свекровь радушно поздоровались. Протасов протянул имениннице розы, приобретенные по пути на Олькины деньги.

– Спасибо, тронута, – сказала Нина. Ольга, спохватившись, представила бывшего мужа настоящей свекрови:

– Валерий, мой старинный товарищ по институту. Нина Григорьевна. Моя свекровь.

Здравствуйте, Валерий. Очень приятно. Заходите, пожалуйста. – Нина Григорьевна сопроводила приглашение таким откровенно оценивающим взглядом, что Валерию стало не по себе. «Можно подумать, что я племенной жеребец», – решил Протасов, концентрируясь на изучении обстановки прихожей, внушающей уважение, в первую очередь, геометрическими размерами. Валерий помог Ольге разоблачиться, водрузив верхнюю одежду на румынскую вешалку, относящуюся к эпохе молодого Чаушеску.[38] А затем, под требовательным Ольгиным взором, сбросил туфли и нырнул в тапочки.

«Ну надо, так надо, – пробормотал Валерий. – Спасибо, хоть сообразил потняки новые одеть. Без дырок, в натуре».

Вместо двери прихожую и гостиную разделяла старомодная бамбуковая занавеска. Отодвинув рукой многочисленные лески с нанизанными палочками, Протасов заглянул в комнату.

– Ты чему ухмыляешься? – вполголоса поинтересовалась Ольга. Нина Григорьевна скрылась на кухне.

– Да штор таких тысячу лет не видел. – Бамбуковые занавески сомкнулись за ними, как морские волны.

«Кабачок «Тринадцать стульев»[39] помнишь? – усмехнулась Ольга.

– Это там, где… – Протасов наморщил лоб, – подожди, подожди, – добавил он, усиленно копаясь в памяти, – там, где пан Спортсмен был?

– Своего вспомнил, – хихикнула Ольга.

– Пан Гималайский, пан Профессор, пани Моника… – сам себе удивляясь, затараторил Протасов.

– А говоришь, память плохая.

– Пан Зюзя, пани Зося…

– Склероз тебе не грозит.

– Да, были там такие жалюзи, в телестудии. – Валерий расплылся в улыбке. – Мой старик от «Кабачка» торчал. Каждую субботу, как штык, у ящика зависал. Да, – Протасов вздохнул, – вот, были времена… – Он сменил тему. – Тут потолки метра четыре, в натуре? – поинтересовался Валерий, задрав подбородок.

– Чтобы не пять.

– Я гляжу, блин, вся мебель какая-то подстреленная.

Мебель в квартире Капониров не достигала и половины стен, отчего действительно создавалось нелепое впечатление, что то ли шкафы какие-то детские, для кукол, то ли с потолками не все в порядке.

– Хоть на дельтаплане летай. – Развил мысль Протасов. Лампу перегоревшую заменить – смертельный, блин, номер. С такой верхотуры колдырнешься, и в гипс на пол года. Костей, в натуре, не соберешь.

– Это точно. – Подхватила Ольга. – Я Нине Григорьевне обои клеить помогала, так пришлось стремянку на прокат брать. И обоев пошло втрое больше, чем рассчитывали.

– Второй этаж можно забадяжить, – сказал Протасов, подтвердив, что практичность порождение бедности.

– Зачем Нине второй этаж? – возразила Ольга. – Она и так, в трех комнатах одна живет.

– Угу, – согласился Протасов. – Заблудиться, е-мое, недолга.

Посреди гостиной располагался длинный раскладной стол, по случаю приема гостей застланный нарядной бархатной скатертью с бахромой, солидной и старомодной одновременно. На скатерти размещались столовые приборы, установленные в образцовом порядке: тарелки по две, одна в другой, вилки слева, ножи справа, селедочницы с салатницами – посредине, рядышком с распечатанными бутылками.

– Нина из себя белую косточку любит строить, хотя сама она, насколько я знаю, из детдома. – Шепотом сообщила Ольга. Валерий потянул носом, уловил острый запашок селедки пряного посола с нарезанным тончайшими колечками луком, и сглотнул слюну.

– Эх, а мы с батей, помню, по воскресеньям картошку жарили. Батя лечо болгарское покупал. Помнишь, было такое, в голубых жестянках? И скумбрию в масле открывали. Подливка там, блин была…

Ольга встрепенулась:

– Ой, ты же голодный, зайчик. Располагайся. Я Нине на кухне помогу. Чтобы быстрее за стол.

Протасов прошелся вдоль старинного книжного шкафа. Полки были плотно уставлены книгами, среди которых выделялись собрания сочинений Джека Лондона, Вальтера Скотта и Герберта Уэллса, «Библиотека приключений» и «Библиотека современного романа». Книги явно принадлежали отступившей в прошлое советской эпохе, безусловно олицетворяя то лучшее, что только можно было собрать в шкафу. Впрочем, Протасов не мог оценить этого по достоинству. Скользнув безразличным взглядом по тусклыми, невыразительным обложкам, он, наконец, пробормотал «О!», остановив выбор на канареечно ярком корешке.

– «Бешеный комбат против сексуальной машины», – прочитал по слогам Протасов и извлек книжку из шкафа. Обнаженная дива с глянцевой суперобложки щедрыми формами напомнила Ирину. Вздрогнув, Протасов мимоходом подумал об оставленном в Пустоши Вовчике, а потом перелистал книгу в поисках картинок. К сожалению, последние отсутствовали. Тогда Валерий углубился в текст. «Долорес походкой прирожденной манекенщицы вышагивала по берегу таежной реки. Сибирский гнус не докучал девушке, видимо, она воспользовалась суппер-спреем от насекомых. Крошечные розовые соски, бархатистая атласная кожа урожденной афро-американки и ослепительно белые трусики стринги, отражаясь в студеной воде, на фоне вековых российских кедров и пихт, казались таким пронзительным диссонансом, что капитан ФСБ Непобедимцев непроизвольно затаил дыхание. „Вот так да! – констатировал он, по привычке прокачав ситуацию. – Три месяца по тайге крадемся, очищая родную глубинку от разной вражеской нечисти, а я и представить не мог, какая фигурка у этой бравой ЦеэРУшницы“. Сапог обвешанного пластидами моджахеда придавил затылок капитана к земле. „Ченожопые, ненавижу черножопых“, – стиснул челюсти Непобедимцев, готовясь к молниеносному броску. Пока моджахеды, высунув языки, пялились на приближающуюся Долорес, капитан нанес пять смертоносных ударов скрученными веревкой руками. Удары были отработаны до автоматизма еще в Афгане, и пятеро террористов, даже не ойкнув, замертво повалились в высокую траву…»

– Тьфу, б-дь, – сказал Протасов, и отложил книгу, тем более, что в гостиной появилась именинница. Она переоделась в шикарное вечернее платье, и теперь была особенно хороша. Лицо Нины Григорьевны светилось торжеством, а в руках находилось здоровенное блюдо с утопающим в собственном соку гусем.

– Заждались? – приветливо осведомилась Нина, одарив Валерия такой улыбкой, какая обыкновенно достается старинным и верным друзьям, с которыми, кстати, везет далеко не каждому. Валерий заметался, освобождая место для блюда, и от избытка старания даже перевернул стул.

– Пардон, – пробормотал Протасов. Совместными усилиями они обустроили гуся на пятачке между бутылками «Муската» и «Мадеры».

– Не ушиблись? – снизу вверх спросила Нина Григорьевна. Ее пронзительные карие глаза так и лучились неподдельной заботой.

«Кажется, я пользуюсь у банкирши симпатией», – отметил Валерий, подыскивая любезные слова в ответ. Положение следовало немедленно закрепить.

– Дайте, я погляжу. Если синяк, приложим холодненькое.

– Никак нет. – Пробасил Протасов. Ничего иного в голову не пришло.

– Были офицером, Валерий?

– В армии служил. – Отчеканил Протасов. – Как мужчине без этого?

– Нынешняя молодежь считает по-другому. – Нина Григорьевна отступила на шаг и теперь внимательно наблюдала за собеседником. – Теперь от армии принято откручиваться, и это безобразие – норма жизни. Как вам, Валерий?

– Беспредел! – рявкнул Протасов. – Того, понимаете… – на языке вертелось определение «козла, блин», но Протасов вовремя припомнил предупреждение Ольги. Нина не выносила брани. По крайней мере, по утверждению экс-жены, – …уклониста, в сапоги не загонишь, а того пацифиста легче повесить, чем постричь. И как пошел такой бардак, так страна и развалилась, к… гм, полностью. – Это было его совершенно искреннее мнение. Собственные лишения, перенесенные некогда в армии, причем толком не ясно, во имя чего, (во имя Мира и Социализма, как гласили коммунистические плакаты), на мировоззрение Протасова никоим образом не повлияли. Даже наоборот. Да и развала Союза Протасов не одобрял, как-то не задумываясь над тем фактом, что случись коммунистам вернуться за руль, лично его бы шлепнули у первой же стенки. Тщательно подбирая слова, Валерий высказался в таком духе, что, мол, каждый юноша обязан отслужить, Потому Как долг платежом красен. Иначе, кому Родину защищать, когда империалистические гады навалятся? – Я бы этих пацифистов с уклонистами… – добавил Протасов и стиснул кулаки.

– Верно, как верно вы говорите! – подхватила, в свою очередь Нина Григорьевна. Потом она помянула отца, по ее словам, офицера-истребителя, сражавшегося на Сталинградском фронте и павшего в неравном бою с размалеванными свастиками фашистскими стервятниками. Такой версии Нина Григорьевна придерживалась всю жизнь, услыхав от кого-то в детдоме про героя-истребителя-отца. Герой безусловно предпочтительнее алкоголика, точно так же как самолет симпатичнее бутылки. С годами герой-истребитель превратился в фишку, но его пропеллер временами настойчиво жужжал в ее голове.

– Вы знаете, – горячо продолжала Нина, – так за наших стариков обидно! Мало того, что пенсии у них мизерные и никому их подвиг бессмертный как бы уже не нужен. Так еще разная малолетняя дрянь из щелей повылазила. С черепами да свастиками. Мол, Великая Победа ничего не дала народу! Да чтобы языки у них отсохли! Договорились уже и до того, что лучше бы той войны вообще не было! Представляете, Валерий, какое святотатство?!

– Я бы убивал, – честно признался Протасов, у которого в данном вопросе оставались отцовские ориентиры. Когда каждого «Девятого мая» по радио объявлялась минута молчания, Виктор Харитонович всегда вставал, и не дай Бог Валерке хотя бы пол звука проронить. – Убивал, и без разговоров, – повторил Протасов, и для верности потер руки. Ладони у него были огромными. Нина поглядела на них с теплотой и надеждой. Когда подоспела Ольга с жарким, Нина Григорьевна и Валерий оживленно беседовали, расположившись на широком диване. В основном, говорила Нина, Валерий то поддакивал, то кивал.

– Посмотрите, Валерий, что в стране творится. Ее же разворовывают, почем зря. Вы посмотрите на заводы, они же все стоят. Товары только импортные. Никто ничего отечественного не делает. Эту верхушку нынешнюю, ее же в полном составе расстрелять нужно. Как вредителей и врагов народа.

– Точно, – эхом откликнулся Протасов.

Ольга плавно прошлась по комнате с жарким, грациозная, как индийская танцовщица. Этого никто не оценил. Ольгу попросту не заметили. Протасов увлеченно следил за Ниной Григорьевной. Та, с упоением продолжала.

– Я читала Солженицына. Я все эти журналы перечитала. – Нина с ненавистью махнула в сторону секретера, забитого высоченными стопками периодики. – Вы вспомните, как мы радовались, идиоты несчастные, слушая этих Ельциных и прочих Собчаков. Как мы им, иудам сочувствовали. А пока мы, как кретины, в ладошки хлопали, они нас всех беспардонно обокрали. Так вот что я вам, Валерий скажу: Нас обманули, как лопухов. Украина при Союзе считалась житницей. Где она теперь? Тушенка польская, куры от Буша, чернила, – Нина оглянулась к письменному столу, где красовалась разрисованная иероглифами баночка, – чернила и те, китайские. А что дальше, Валерий? Рождаемость сокращается, народ вымирает. Я вам так скажу, – Нина понизила голос, в то время как в глазах заиграл адский огонь, – это заговор. Тут без Дяди Сэма не обошлось. Мы снова в состоянии Холодной войны. Только теперь нас просто добивают.

– Международный сионизм, – брякнул Протасов, и угодил в самую точку. Лучше бы подлил бензина в огонь.

– Вы правы, Валерий, – подхватила Нина, и Протасов представил ее на митинге. – Так и есть. Без сионистов ни одна гадость на Земле не обходится. Они полностью контролируют Америку, а теперь еще и Союз под себя подмяли. Вы посмотрите, кто нами правит. Это же…

– Зато мы добровольно отдали ядерное оружие, – встряла Ольга, охваченная комплексом третьей лишней.

– Ты соображаешь, о чем говоришь?! – как порох вспыхнула Нина. – Да в этом вся соль измены. Они же атомные бомбы как взятку отдали, чтобы на будущее карт-бланш получить. Американцам что важно было? Разоружение. И делайте потом, что хотите!

– Полностью с вами согласен, – рассудительно сказал Протасов.

– Давайте к столу, – предложила Ольга. – А то остынет все.

– Да, действительно, заговорила я вас. – Нина Григорьевна завладела тарелкой Валерия и принялась нагружать ее салатами, гарнирами и мясом с не меньшей энергией, чем только что толкала речи. – Давайте-ка, я за вами поухаживаю. А то Ольга у меня такая непутевая.

Ольга открыла рот.

– Непутевая, говорю, – с нажимом повторила банкирша. – Ты мне лучше скажи, как у Богдана с математикой обстоит? Подтянулся?

– Вот Валерий как раз с ним сегодня занимался, – с набитым ртом сообщила Ольга.

– Правда? – Нина в упор посмотрела на Протасова. Во взгляде одобрение соседствовало с подозрениями. Даже Валерка это распознал.

– Точно. – Сказал Протасов, вовремя вспомнив, что краткость сестра таланта.

– Похвально, – протянула Нина, и переправила в рот маслину. А потом резко сменила тему. – Вы, Валерий, бизнесом занимаетесь?

– Так точно, – сказал Протасов, и запил отбивную ситро.

– Каким, если не секрет?

– Производственным, – не моргнув глазом, соврал Протасов. – «Оказываем всевозможные услуги. Производим и разводим лохов. Решаем вопросы с быками и ментами. Трем до победного конца. Выбиваем долги и мозги».

Они выпили за детей.

– Производством чего? – спросила Нина Григорьевна, занятая расчленением гуся. Протасов пустился в путаные объяснения, мол, много, чем заняты. Так сказать забот полон рот. Поставили в пригороде пилораму, меняем спецодежду собственного пошива на кругляк, который пилим, сушим и строгаем. Делаем двери и окна. – Окна у нас, любо-дорого поглядеть, е-мое.

– Правда? – переспросила Нина Григорьевна, и в ее карих глазах зажегся неподдельный интерес. В квартире банкирши столярка была ровесницей дома. Снега и дожди трудились над ней долгие годы, превратив притворы оконных рам в трещины, куда без проблем можно вставить нос. При хорошем ветре по комнатам разгуливали такие сквозняки, что имелся риск оказаться выдутым наружу.

«Ах ты, старая мздоимица, – потрясенно подумала Ольга Капонир. – Не успел человек переступить порог, как ты уже тут как тут, взяла его в оборот. Ну и ну. Вот так да». – Эта сторона характера свекрови открылась Ольге впервые. «Хотя, ничего удивительного. Нина всю жизнь одна, а дом полная чаша. Не то, что у тебя, растяпы».

Пока Ольга занималась самобичеванием, Протасов решился перейти в наступление. Интерес Нины Григорьевны к столярке не остался незамеченным и он обрадовался неожиданной удаче. «Ловко я, в натуре, нужное русло нащупал. Теперь банкирша моя».

Тут следует оговориться, что начав врать про лесопилку, Протасов действовал согласно какому-то подсознательному, но властному наитию, какие порой оказываются полезнее самого тщательного анализа и расчета. Впрочем, Валерий знал, о чем говорить. В свое время рэкетиры Олега Правилова не делали разницы между торговыми и производственными предприятиями, наезжая на кого попало. С торговцами, правда, как правило, было легче. И денег у них водилось побольше, и ныли они не так пронзительно. С производственниками же вечно начинались проблемы, то все средства на ремонт оборудования ушли, то рабочим таки довелось выплатить зарплату, то продукция произведена, да заказчики не спешат с расчетом.

– Берите товаром, – безнадежно опускали руки производственники. – Все одно продукция неоплаченная лежит.

Да и попадались производственники с каждым годом все реже. Видимо, вымирали, как североамериканские индейцы, разные там бедные, но гордые апачи, команчи и ирокезы, увековеченные теперь марками «штатовских» боевых вертолетов. В целях контроля финансовой деятельности подопечных фирм любых форм собственности, какие только в состоянии изобрести МинСтат, группировка Правилова содержала в штате так называемых «умников». «Умники» щелкали финансовые отчеты и балансы как орехи, выводя кого надо на чистую воду получше инспекторов налогового ведомства. Протасов к их числу не принадлежал, но, мотаясь по городам и весям, многое видел и мотал на ус. Пробелы в образовании заменялись приобретаемым на практике опытом, которого не купишь за деньги. Тем более, что ни в одном институте не научат, например, заливать горючее в бензовоз на рассвете, чтобы к обеду температурное расширение топлива принесло замечательную надбавку к жалованию. Термодинамика, что называется, на лицо, только вот знают ли профессора подноготную, рассказывая о жизни по черно-белым картинкам.

Так что, когда Нина заинтересовалась «его производством», Протасов мог с легкостью состряпать десяток правдоподобных легенд о чем только душа пожелает, от взятых в аренду арбузных бахчей до цеха по упаковке сыпучих продуктов. Но, он почему-то упомянул деревообработку, накрыв цель первым же снарядом. Такие удачи время от времени случались с Протасовым, не благодаря уму и дедуктивным способностям, а скорее в силу какого-то природного чутья, развитого у него неимоверно.

– Окна загляденье, Нина Григорьевна, – скромно сказал Протасов. – Клиенты не жалуются. Новые технологии, наша, отечественная разработка. Десять лет гарантии, а прослужат все двадцать пять.

– Десять лет! – восхитилась Нина Григорьевна. – Ну, что же, это внушает, внушает…

«Ты их вначале проживи», – подумал Валера, принимаясь за гусиную ножку. Янтарный яблочный сок закапал в его тарелку, лучезарный, словно расплавленный янтарь. Протасов подобрал капельки ломтем лаваша.

– Давайте выпьем за этот дом, – предложила Ольга, подымая бокал. Протасов с готовностью поддержал эксжену. – С новыми окнами и дверями, – широко улыбаясь, добавил здоровяк. – Мы вам в два счета окошки поставим.

Нина для виду запротестовала, но по всему чувствовалось, что она польщена:

– Ну, что вы, Валерий. У меня и денег таких нету.

– Никаких денег и не потребуется, – заверил банкиршу Протасов. – «Ты мне столько лавандоса насыплешь, что тебе эти двери золотымипокажутся». – Для Ольгиных друзей я в лепешку расшибусь. А для родни, в натуре, тем паче. Вы ж ей все равно, что за мать. Все бесплатно и в наилучшем виде.

После этих слов Нина Григорьевна смахнула слезу. Они выпили и закусили селедочкой. Потом снова, за Ольгу и за Богдасика. Чтобы рос здоровеньким и не огорчал маму и бабушку.

– И чтобы про спорт не забывал, – от себя добавил Протасов. – А то, в натуре, нынешняя молодежь какая-то хилая пошла, не отжаться, ни поджаться, е-мое. Клей нюхают, план курят. Да мы слов таких, в натуре, не знали.

– Замечательные слова, – горячо подхватила Нина Григорьевна. – А то что выходит? Нынешней верхушке на молодежь плевать, за исключением собственных внучат, разумеется. Все только своими счетами в Швейцарии озабочены, а дети как сорная трава растут.

– Спасибо! – выкрикнул Протасов, и, потеряв самообладание от переполнивших его чувств, потряс ладошки Нины Григорьевны своими богатырскими лапами. На какую-то секунду Ольге показалось, что Нина вот-вот прильнет к Валерию, очарованная, как царевна из сказки. Чего тогда ожидать, Олька даже представлять зареклась. К счастью, наваждение прошло стороной. Банкирша высвободила запястья. Вздохнув с облегчением, Ольга посетовала на нищенскую зарплату.

– Никуда не годится, – сказала Нина. – Где это видано, человек с детьми работает, а получает жалкие копейки.

– Дети наше будущее, – вставил Протасов.

– Правильно. – Продолжала Нина. – Я уж не говорю об ответственности. Но оклад? Это не оклад, это позор! Кому на Западе сказать, не поверят.

– Это точно, – согласился Протасов. – Вот был я два года назад в Париже…

– Вы были в Париже? – изумилась Нина Григорьевна. Протасов покраснел, сообразив, что сболтнул лишнего. Отечественные пилорамщики по заграницам не шляются. Ольга вовремя пришла на помощь.

– Он за оборудованием ездил.

– За оборудованием? – прищурилась госпожа Капонир.

– Точно так, – подтвердил Валерий. – Там, под Парижем контора есть, бэушным оборудованием торгует. Мы у них фанеровочный станок приглядели. Приехали, значит, покупать…

– Неужели не проще здесь купить?

Протасов покачал головой.

– Никак нет, Нина Григорьевна. Тут перекупщики втрое накручивают. Спекулянты, о чем говорить.

– Спекулянты, – с ненавистью повторила Нина, и предложила тост за честных тружеников. Присутствующие энергично поддержали.

– Кинуть могут, поди докажи потом, что не верблюд. – Вел дальше Протасов. – А там, на Западе, все по-честному. Приехал, расщелкался, и ништяк.

На Эйфелевой башне были? – с ностальгическими нотками поинтересовалась Нина. Она побывала во Франции начала семидесятых, по пробитой свекром путевке «Спутника».[40] С тех пор Франция манила ее, как сирены древнегреческую трирему.

– Куда там, – с обезоруживающей простотой признался Протасов. – Из буса не вылезал. Деньги за пазухой, бутерброды и кофе из термоса. На обратном пути еще и на бандитов нарвались. В Поляндии. Чудом, можно сказать, ушли.

– Значит, правда, что на польских дорогах тревожно? – спросила Нина Григорьевна. О них в ту пору судачили разное, и слухи, как правило, соответствовали истине.

– Не то слово, – констатировал Протасов. – Наши бандюки транзитный транспорт данью обкладывают, доят, то есть, а местная полиция разыгрывает косоглазие. И таможня, видать, под бандитами. Только границу пересек, так тебя уже и ждут.

– Безобразие, – сказала Нина.

– Полностью с вами согласен.

Они выпили за свободу дорог, а потом за будущее, чтобы было ну хоть чуточку посветлее. Ольга нетвердой походкой отправилась варить кофе.

– И заварные свои неси, – сказала вдогонку Нина, подсаживаясь поближе к Протасову. – Вы с Олей на одном потоке учились? – неожиданно спросила она, поедая собеседника глазами, отчего Валерий даже малость оробел.

– Можно и так сказать. Только в разных группах.

– Скажите, Валерий, а вы ее мужа знали?.. Того, первого, которого она… – Нина Григорьевна тщательно подыскивала слова, – …с которым они разошлись.

«Ого! Горячо! – впору было бы кричать Валерию, если б они играли в старую детскую игрушку. Протасов запаниковал, подозревая, что Нина обо всем догадалась. – Раскусила, как пить дать. Сразу видно, не из тех баб, которым лапшу на уши вешают»

– Знал. – Сухо сказал Протасов.

– Как его звали? – пытливый взгляд бездонных карих глаз.

– Валерой. – Протасов решил не рисковать.

– Тоже Валерой? – удивилась Нина.

– Так точно. Только я в группе борцов был, а он, значит, в секции бокса.

– Как сложилась его судьба, случайно не знаете?

«А кидало его, мать твою, от Амура и до Туркестана», – захотелось сказать Валерию, но он благоразумно сдержался. Игра в кошки-мышки действовала ему на нервы, и он решил поставить на прошлом точку. Тем более, что оно сыграно, в любом случае.

– Я слыхал, – мрачнея, начал Валерий, что Олькин муж стал бандитом. Как советский спорт накрылся, многие боксеры в рэкетиры подались. Знаете песенку: мы, бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены?..

– Что вы говорите?! – всплеснула руками Нина Григорьевна. – Хотя, можно понять. Можно понять, вы знаете… Крепкие парни, и без куска хлеба. Оставленные на произвол судьбы. – Она легонечко коснулась его бицепса, будто налитого свинцом. – А где он сейчас?

– В могиле, – неожиданно твердо сказал Протасов. – Застрелили его, в девяносто первом. Голову отрезали, а тело сожгли.

– Какой ужас! – прошептала Нина Григорьевна, и Протасов почувствовал, как ее теплое бедро прижимается к его каменному. «Вотте раз» — успел подумать Валерий перед тем, как Нина продолжила. – Знаете, Валера? А ведь искренне жаль этих парней. Они могли бы принести столько пользы. А их кинули в самое горнило. Чтобы они в нем сгорели. Это трагедия! Трагедия целого поколения.

– Вы правы, – пробасил Протасов, не зная, отодвигаться, или нет. – Вы только Ольге ничего не говорите. Зачем ее зря расстраивать.

– Конечно, – вздохнула Нина. – Оля такая неприспособленная. – Она подлила в бокалы, и они, чокнувшись, выпили за возрождение спорта и будущих рекордсменов, которым не доведется не по назначению использовать гимнастические биты.

Когда в гостиной появилась Ольга с заварными и кофейником, Нина Григорьевна перебралась в кресло. Ее лицо стало задумчиво и печально.

– А вы знаете, Нина Григорьевна? – сказала Олька, разливая кофеек. – Валерий своего сынишку, Игоря, ко мне в секцию привел. На греблю, представляете? Так мы, собственно, и встретились. Вам со сливками, или без?

– Вы женаты? – поперхнулась Нина, и Протасов понял, что кредит в кармане.

– Я вдовец, – сухо ответил он. Нина Григорьевна оценила это известие так, как под силу только матери одиночке. Они выпили за Игорешку, чтобы рос похожим на папу.

– Знаете, Валерий. У вашего сына замечательный отец. Да, с отцом мальчишке повезло, а это… это совсем не мало.

«Может, оно и к лучшему для всех нас, – думала Нина Григорьевна, украдкой наблюдая за Валерием. – В особенности, для Ольги и Богдана. Ей давно нужен крепкий мужик, а мальчишке – отец. – Она тяжело вздохнула. – Мужик он, сразу видно, положительный. Простецкий немного, грубоват, конечно, ну так и Ольга не из рафинированных интеллигентов. Если сойдутся, то, пожалуй, так тому и быть. СРостиком-то у Ольги, навряд ли, когда наладится. – Нина Григорьевна еще раз посмотрела на Валерия. Тот ответил глуповатой, обезоруживающей улыбкой. – Хорош. Господи? Ну почему я такого не встретила? Где мои, ну не двадцать, так хотя бы тридцать лет? Где?»

Ольга на малой громкости включила телевизор. По первому транслировали концерт. У микрофона старался Боярский, со своей популярной под конец восьмидесятых «Медведицей».[41] «Вечно одна, ты почему, где твой медведь?…» «Так и есть», – пробормотала Нина, и пригласила гостей к столу: – Что у нас сладенького? Олины фирменные заварные? Валерий, вы просто таки обязаны попробовать! Они бесподобны.

За десертом обсудили детали предстоящей сделки. Валерий попросил кредит под покупку и последующую перепродажу крупной партии японской видеотехники. Операция сулила барыши, которые, как заверял Протасов, целиком пойдут на расширение лесопильного производства.

– Оборотных средств нам, как воздуху не хватает, – жаловался Протасов. – И инфляция, проклятая, за горлянку держит. Кто ее только раскручивает, не пойму? Так что все до копейки в производство. Хотя, нет! – всполошился Протасов. – Нет! Одну видео-двойку мы тут поставим. А то, что за телевизор, е-мое? Вы же совсем зрение загубите.

«Славутич» Нины Григорьевны был однояйцовым братом того, что стоял у Ольки на Харьковском, и показывал столь же скверно. Банкирша протестовала вяло, высказавшись в таком духе, что, коли уж представится такая возможность, то новый телевизор пригодиться Богдасику. «Ребенок будет счастлив, – добавила Нина, хотя, в принципе, ему следует побольше заниматься уроками, и поменьше торчать перед экраном. Под финал она предложила выпить за Валерия. Тот скромно отнекивался.

– Нет, – настояла на своем Нина Григорьевна. – Давайте обязательно выпьем за вас. Я вам так скажу, Валера. Я вам словами Маяковского скажу.

И она продекламировала с чувством:

Я знаю, город будет.

Я верю, саду цвесть,

Когда такие люди

В стране Советской есть.

Поздно за полночь Протасов и Ольга покинули гостеприимный дом банкирши и отправились обратно на Харьковский. Валера с трудом управлял «тройкой», стараясь, по возможности, держаться разделительной полосы, по крайней мере там, где она была. В пути Ольга была немногословна. «Неужели к свекрухе приревновала»? – думал Валерий, и был прав. Они благополучно миновали многочисленные милицейские посты. Протасов загнал «тройку» на стоянку под домом, и они поднялись в квартиру. Ольга скользнула в ванную, а оттуда сразу под одеяло. Когда Протасов улегся в кровать, она демонстративно повернулась спиной. «Итальянская забастовка в койке», – хмыкнул Протасов, в свою очередь разворачиваясь кормой. Засыпая, он думал о Нине Григорьевне. Она, у себя на Прорезной, в это время тоже думала о нем. А еще говорят, будто телепатия чепуха. Очевидно, это все-таки не так.

* * *

понедельник, 7-е марта

В течение одного банковского дня кредит был оформлен документально, и переведен на расчетный счет общества с ограниченной ответственностью «Кристина», представленного гендиректором Бонасюком. Нина Григорьевна немного расстроилась, узнав, что договора подписывает не Валерий. Протасов успокоил банкиршу:

– Мой партнер, – заявил он, хлопнув Вась-Вася по плечу с такой силой, что едва не сломал тому ключицу. – Бывший преподаватель КПИ, между прочим. Вот, что с нами время творит. Человек, понимаете, НАУКУ оставил, чтобы отечественную промышленность подымать. Верно я говорю, Васек?!

– Подумать только… – Нина с уважением покосилась на Вась-Вася, в целом производившего благоприятное впечатление. Ученый муж, седая голова. Вася не походил на бандита. Правда, выглядел немного потерянным, ну так, а каким еще казаться светилу, отринувшему науку ради спасения производственных мощностей? Нина Григорьевна обнадеживающе улыбнулась Бонасюку:

– Не переживайте вы так, Василий Васильевич. Все будет в порядке. И вообще спасибо вам, что вы есть. ЧТО НЕ ОТСИЖИВАЕТЕСЬ, КАК ДРУГТЕ, ПО АУДИТОРИЯМ.

Вася ответил вымученной улыбкой. Ему хотелось одного – БЕЖАТЬ!

«Ох, поистине, пропал я», – думал Вась-Вась, подписывая банковские документы. Едва дело было сделано, охранники, в роли которых довелось выступать Следователю с Близнецом (это здорово раздражало обоих) увезли Бонасюка «в офис», то есть обратно, на оперативную квартиру УБЭП.

Нина Григорьевна, Мила Кларчук и Валерий распили традиционную бутылку шампанского. Протасов по случаю приволок полусладкое. Дамы одобрили выбор.

За удачу достойного начинания! – провозгласила Нина Григорьевна. – Верю, что все у нас, Валерий получится. Тем более, в канун Международного женского дня. – Нина сверкнула глазами как Бонапарт по концу Аустерлицкого сражения.[42]

«Да уж, Соломоново, воистину, решение, – поджала губки Мила, – учредили один дурацкий праздник в году, а на протяжении прочих трехсот шестидесяти дней заставили вкалывать кем угодно. Валяльщицами, монтажницами, проходчицами. Вот, спасибо. Пришла весна, настало лето, спасибо партии за это».

– Как говорится, семь футов под килем! – поддакнул Протасов, затруднявшийся с оценкой 8-го марта. Лично он в этот день жалел только о том, что не родился цветочным магнатом. «Вот у кого капусты, хоть, блин, в бочках соли».

Мила Сергеевна в роли главного бухгалтера ООО «Кристина» казалась немногословной и сосредоточенной. На душе у нее скребли кошки. Никакого триумфа не было и в помине. Глядя в счастливую физиономию Протасова, она раздумывала над тем, что ожидает ее впереди. А там, во-первых, маячила мрачная рожа Лени Витрякова. В обещанную Украинским охрану Мила Сергеевна верила, как новобранец клерку из военкомата, распинающемуся про отсутствие в армии «дедовщины», про солдатское братство и отцов-командиров. Но, даже если б Витрякова унесла чума, это б не изменило картину в целом. «Что, собственно, дальше»? – спрашивала у себя госпожа Кларчук. Вразумительный ответ отсутствовал. Крушение коммунистического режима освободило большинство советского населения от беспросветного вкалывания на государство, организованного наподобие барщины. От победы к победе, со стабильно унизительным окладом, лишь бы ноги не протянуть, в убогой квартирке, освещаемой Светом Коммунизма Впереди, который отчего-то не греет. Но, и открывшиеся, было, перспективы, по делу оказались миражами. Какая, в сущности, разница, отчего вам не суждено побывать в Египте, партком добро не дает или попросту нету денег. Так или иначе, Долины Царей вам в живую не видать. «Оковы рухнут, и Свобода, Вас примет радостно, у входа…» – писал некогда Пушкин декабристам. Легко трепаться про эмпирическую свободу, когда на тебя пашут крепостные крестьяне. А когда крестьяне отсутствуют, желудок очень скоро начинает подводить, и он сам по себе прилипает к спине. Поскольку в финале Перестройки жизнь на большей части предприятий впала, так сказать, в анабиоз, ходить на работу сделалось незачем. Кто мог, подался в свободное предпринимательство, скоро испытав на собственной шкуре, что без связей, стартового капитала и идей, которые не сыщешь ни в одном пособии, это все равно, что воевать без карт, топлива и снарядов.

Впрочем, Мила не принадлежала к крепостным. Все таки, она выросла в комсомоле, собиравшем некогда под славными знаменами ту часть наиболее сообразительных граждан, какая давно сделала правильные выводы. Беда заключалась в том, что далеко не всем могло повезти на новом историческом этапе под негласным лозунгом «Все заделаемся олигархами». «Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл», – любил повторять Наполеон. Мила, пожалуй, добавила бы, что не каждому его суждено вытащить.

«Ну хорошо, – думала госпожа Кларчук, пока Протасов и Нина Григорьевна ворковали, будто два голубка. Протасов нес полную ахинею про каких-то мифических замерщиков окон, которые прибудут, чтобы высчитать объемы работ. – Ну, хорошо. Дело, что называется, к вечеру. Кредит мы проконвертируем, это вопрос техники. Украинский заграбастает деньги. Сомнительно, чтобы конфискованное вернулось вбюджет. Протасов загремит за решетку. – Мила закурила «Море». – Бонасюк повесится на шнурке от торшера, или вскроет вены в ванной. Это, пожалуй, решено. А я? Что будет со мной?».

Мила слишком хорошо запомнила слова Сергея Михайловича, сказанные буквально накануне, чтобы судьба несчастного Вась-Вася вызывала хотя бы какие-то сомнения: «У Бонасюка, Мила, нет никакого дальше, – сказал полковник таким голосом, что у Милы мурашки поползли между лопаток. – Кредит взял, и растратил. В долгах, понимаете, как в шелках. Жена, опять же, бросила. Запутался полностью человек. Тут у кого хочешь, нервы сдадут. Недолга и руки на себя наложить, в его-то положении». Услыхав подобное откровение, Мила предпочла отвести глаза. На Вась-Вася ей было, в сущности, наплевать. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Вопрос состоял в том, каково ее место на шахматной доске, и кто будет перемещать фигуры. Статус разменной пешки категорически не устраивал Милу. Впрочем, как и статус ферзя, если тому грозит заклание.

* * *

Как только с делами в Сдербанке было покончено, Мила Сергеевна, распрощавшись с банкиршей, не спеша, вышла на улицу. Время стояло послеобеденное, было солнечно и довольно тепло. Легкий ветерок развевал полы ее элегантного плаща. Закурив, Мила стала выглядывать Бандуру, которому полагалось поджидать ее на стоянке. Так они договорились с утра. После нежданной негаданной встречи с Витряковым эта предосторожность представлялась совсем не лишней. Заметив свою красную «Мазду», Мила, улыбнувшись, поспешила через площадку к машине. Бандура, не спускавший глаз с крыльца, в свою очередь увидел госпожу Кларчук и распахнул дверь, чтобы выйти на встречу

– Люда! – позвал со ступенек Протасов. Он тоже не задержался в банке, совершенно не представляя, как быть с Ниной Григорьевной наедине. Банкиршу явно что-то мучило изнутри, это стало заметно даже Валерию, и он улизнул, от греха подальше. Тем более, что деньги все равно ушли. Протасов бегом догнал Милу. Бандура повалился обратно в салон, уповая только на тонированные стекла.

На счастье Бандуры, в планы госпожи Кларчук не входило нарушать инкогнито своего единственного защитника, каковым она по ошибке считала Андрея. Поэтому она взяла Протасова под локоть и увлекла подальше от «Мазды», к тротуару.

– Ну и денек, – бормотал Бандура, выглядывая из-за торпеды, словно окопавшийся солдат. – Прячусь тут, как крот.

За пол часа до появления Милы ему уже довелось нырять на сиденье. Причем, по самому неожиданному поводу. Двери Сдербанка распахнулись, и он сразу узнал Бонасюка. Сначала Андрей не поверил глазам.

– Вот так новость, ядрена вошь!

Тем более, что Вась-Вась напоминал привидение. Редкая шевелюра окончательно побелела, а под глазами залегли такие мешки, словно Бонасюк неделю не просыхал. Или его долго били по голове. Андрея так и подмывало рвануть к Вась-Васю, если бы не двое ребят, сильно смахивающих на милицейский конвой. Сопровождающие запихнули Бонасюка в «Волгу», и машина сразу рванула с места. Андрей приклеился к «Волге», как хвост. У него практически не оставалось сомнений, что Вась-Вася куда-то увозят менты. Каково же было его изумление, когда оперативная машина затормозила возле дома на Михайловской. Того самого, в котором он уже побывал в компании Милы Сергеевны. Бонасюка бесцеремонно вытащили из салона, и мигом затолкали в парадное. «Что же происходит, в самомделе? – ломал голову Андрей, наблюдая, как троица остановилась у знакомой двери. – Кто вы, и что задумали?» Стало совершенно очевидным, что он приоткрыл завесу какой-то тайны, темного дельца, к которому оказались причастны Мила и Бонасюк, и которое, скорее всего, как-то соотносилось с исчезновением Кристины. Поскольку штурмовать квартиру на Михайловской пока не представлялось возможным, Андрей развернул машину и, с максимальной скоростью вернулся к Сдербанку. Очень вовремя. Оттуда как раз вышла Мила, а через секунду Протасов.

* * *

– Ништяк? – громко спросил Протасов, подталкиваемый Милой, как теплоход портовым буксиром.

– Пока да, – еле слышно сказала Мила. Не то, чтобы ее терзали угрызения совести перед Валерием, которому по ее милости угрожал длительный тюремный срок. Просто она осознавала, что радоваться рано и вообще нечему.

– Надо, в натуре, обмыть, – продолжал разглагольствовать Протасов. – Посидим, блин, как люди. Ты чего, е-мое, такая кислая, а, Людка?

– Моя мама любила повторять, что торопиться следует не спеша.

– Пурга, – воскликнул Валерий, и в избытке чувств обнял женщину. – Мы с тобой, Людка, конкретное дельце провернули. Поехали, бахнем. Посидим, реально, как люди.

Мила его, казалась, не слышала:

– Если все пройдет гладко, и никто не станет играться деньгами, они упадут на счет Бонасюка в среду. Скорее к обеду, чем с утра.

– Как в среду? – испугался Протасов, буквально физически ощущая, как карманы почти что ломятся баксами, и сколько не трать, их один хрен много. В общем, он заранее потирал руки.

Мила аккуратно высвободилась из медвежьих объятий компаньона.

– Завтра 8-е марта. – Холодно пояснила Мила. Выходной день. Банки для клиентов закрыты.

– Вот, блин, – задохнулся Валерий. – А я не подумал, е-мое.

«Не удивительно», – поморщилась Мила. – Получается, раз 8-е выпадает, то деньги на счету у Бонасюка будут только в среду.

– Вот блин, – протянул Протасов. – Западло.

– Всю сумму надо как можно скорее превратить в наличные доллары. – Продолжала Мила Сергеевна. Собственно, так было договорено изначально.

– Само собой, Людка. А как быть с Полянским, е-мое? – фиктивные договора на поставку видеотехники были подписаны несчастным компьютерщиком после плодотворного общения с Близнецом.

– Забудь о Полянском, – отмахнулась Мила. – Он теперь никто.

– Ладно, – кивнул Протасов, не поспевая за компаньонкой мыслями.

– Получается, что снять деньги со счета Бонасюка я смогу утром в четверг…

– Логично, Людка.

«Господи, какая тупица». – Пока банк Бонасюка переведет такую большую сумму со своего корсчета на счет фирмы-однодневки, настанет пятница. Это еще лучший вариант. Обыкновенно банки придерживают крупные платежи. Это, как бы сказать, их хлеб.

– А реквизиты однодневки есть? – насторожился Протасов.

– Реквизиты я узнаю загодя, а в четверг только получу подтверждение. – Заверила Протасова Мила. – В том смысле, все ли нормально, и можно ли переводить деньги.

– Ты им объясни, что к чему! – заметно оживился Валерий. – Предупреди, блин, что если какому хорьку неумному придет дурная мысль закрысить бабло… – Протасов порывисто выдохнул. Получилось красноречивее всяких слов.

– Тише, – шепнула Мила, заметив, как переглянулись милиционеры в дверях, а проходящие мимо клиенты потупились, словно по команде. – Не вопи. Люди проверенные, никаких кидков.

– Проверенные, непроверенные, а пускай, блин, помнят… – Протасов покачал головой, собираясь предложить собственные каналы для обналички. Под ними подразумевался Правилов. Как обратиться к Олегу Петровичу по такому щепетильному вопросу, Валерий пока не знал, помимо прочего не желая, чтобы взлелеянная и затеянная махинация стала достоянием Атасова, Армейца и Бандуры. Так что говорил он больше для понту, в душе надеясь, что Мила Сергеевна откажет. Так и произошло, в конечном счете.

– В этом нет надобности, – сказала госпожа Кларчук. – Тут проблема в другом. Если заплатить в четверг, у конвертальщиков деньги появятся только в пятницу. Скажем, к вечеру пятницы. У Бонасюка счет в Комбанке. Я никого там не знаю. Значит, платеж мы не проконтролируем. По крайней мере на все сто…

– И?… – Протасов взъерошил волосы.

– И, наши деньги рискуют зависнуть до понедельника. А за выходные все, что угодно может случиться. Понимаешь? Наедут, например, конкуренты. Или налоговая милиция.

– Целую неделю ждать? – расстроился Протасов, в этот момент похожий на ребенка, у которого украли новогодний подарок.

– Я тебе просто рассказала, как есть. Расслабляться пока что рано.

– Значит, завтра, по-любому отбой?

– Завтра 8-е марта.

– Тогда что, до среды?

– До среды, – кивнула Мила. – Тебя, кстати, как найти?

Почесав затылок, Протасов пообещал, что позвонит сам, на мобильный. – Давай, в среду созвонимся.

– Ты куда-то уезжаешь?

Протасов замялся:

– Ну, значит… хотел, блин, смотать на денек…

– Куда?

– Да, понимаешь… – Протасов прочистил нос. – Тетку надо навестить. Приболела, значит, старушенция в селе…

«Проклятый дурак, – догадалась Мила Сергеевна. – Наверняка с какой-нибудь шлюхой собрался оторваться. Ну, надо же! Он думает, будто деньги уже в кармане. Вот придурок». – Не успела Мила закончить, как в полуметре от них с визгом затормозила ярко желтая «Лада».

– О, блин, Вовка прикачал. – Прокомментировал появление машины Протасов. «Лада» задергалась, будто умирающий в агонии. Видимо, ее водитель позабыл о сцеплении. Двигатель подавился и заглох. Правые колеса с треском ударились о бровку.

– Идиот! – крикнул Валерий, и замысловато выругался. – Вовчик, блин?! Ты что, дурак?!

– Твоя машина? – удивилась Мила Сергеевна.

– Ага. Это я так, шифруюсь. В целях конспирации, е-мое, чтобы до тебя дошло.

* * *

– Ничего себе?! – при виде желтой «Лады» Андрей позабыл об осторожности, охваченный целым сонмом самых противоречивых чувств. Машину он узнал сразу, и снова не поверил глазам. – Это же батина «тройка»?! – Крылья и двери правого борта отливали черной грунтовкой. Видимо, их заменили в мастерской. – Правильно. При аварии именно правому борту досталось. – Впрочем, он бы узнал машину из тысячи, с крыльями, или нет, без разницы. После происшествия в Гробарях отцовскую «Ладу» Андрей больше не видел. Посоветовался, как-то с Атасовым, и тот предложил не дергаться даром: «Забудь, парень. Видать, ее местные менты закрысили. Пускай, типа, им будет на лекарства».

Отделавшись от Протасова, Мила Сергеевна вернулась к «Мазде».

– Заждался? – ласково спросила она.

– Есть немного, – пробормотал Андрей, провожая удаляющуюся желтую «Ладу». «Ну, и денек, – думал он, – одно слово, понедельник».

– Поехали, – сказала Мила, устраиваясь, рядом с водителем.

– Куда? – насторожился Бандура, представив встречу с Бонасюком на Михайловской, если Миле взбредет на ум отправиться именно туда. «Почему бы и нет? Ведь она ничего не подозревает». Он украдкой коснулся кобуры. «Браунинг» был на месте. Это вселяло определенную уверенность. «Если те два мента еще в квартире, а они там на все сто процентов, то-то будет момент истины. Заходи не бойся, выходи не плачь». Бандура не страшился оперов. Он опасался проиграть.

– Поехали на Тургеневскую, – распорядилась Мила Сергеевна, и Бандура вздохнул с облегчением. – Я покажу дорогу.

В принципе, этого не требовалось. Андрей уже побывал недавно у дома, где, согласно добытой Атасовым информации, официально проживала госпожа Кларчук. «Сучка, сколькоже у тебя квартир?» — Бандура запустил двигатель. Дорогу до Солдатской Слободки они проделали в молчании.

– Тебя со стройки из-за меня не выгонят? – спросила Мила уже под домом.

– Я на больничном, – буркнул Андрей. – А выпрут, не велика беда. Свою лопату я завсегда найду.

– Ты обиделся?

– С чего ты взяла?

Мила, поколебавшись, полезла в сумочку за кошельком:

– Вот что. Раз ты меня охраняешь, то я просто обязана выдать тебе аванс. Должен же ты что-то есть.

– Это лишнее, – раскраснелся Андрей, но, вовремя спохватился, и взял деньги. Не следовало забывать о роли, с которой он пока отлично справлялся.

– Возьму-ка я тебя на работу, – продолжала Мила.

– Кем? – спросил Андрей, аккуратно заворачивая во двор. Мила забавно наморщила носик:

– Секретарем-референтом, например. Устроит, после разнорабочего?

– По педиковски как-то звучит…

– Это тебе после стройплощадки так кажется, – улыбнулась госпожа Кларчук.

– Тебе виднее. – Машина остановилась под парадным.

– Ты все-таки обиделся? – Мила взялась за ручку двери.

– А что ты сегодня в банке делала? – вопросом на вопрос ответил Андрей.

– Оформляла кредит, – госпожа Кларчук насмешливо прищурилась, – а почему ты спрашиваешь?

– Я же твой секретарь… как его… не могу запомнить…

– Референт. – Мила потрепала Андрея по плечу.

– А этот шкаф здоровый, который тебя у банка окликнул? Он кто?

«Вот оно что, – успокоилась Мила Сергеевна, совершенно превратно истолковав охватившее Бандуру напряжение. «Паренек от меня без ума. Подумать только?! Он, оказывается, мучается от ревности. Ну, что же, тем хуже для него».

– Он твой мужчина? – стоял на своем Андрей.

– Почему ты так думаешь?

– Вы так мило щебетали, у банка.

– Он мой деловой партнер. Кстати, очень серьезный человек.

– Да бандит он, – сказал Андрей. – Что я, по-твоему, слепой?

– Сегодня все предприниматели немножко бандиты. Ну, или почти все. Просто, время такое…

– Он опасный? – Бандура выключил зажигание. Мила задумалась.

– Когда имеешь дело с большими деньгами, каждый человек может сделаться опасным, Андрей.

– Почему у него машина такая фуфловая? Он нищий, или просто понты гоняет?

– Вообще-то у него «Линкольн», – Мила собралась выходить. – Ты наблюдательный. Это хорошо. А теперь проводи меня, пожалуйста, в квартиру.

– А кофе? – поинтересовался Бандура, когда они стояли на лестничной площадке. Мила отперла дверь.

– Не сегодня, Андрей. – Она произнесла это так ласково, будто обещала на днях не только напиток, но и себя. Андрей сделал вид, что понял, как требуется. – Я очень устала, и собираюсь хорошенько выспаться. Езжай. Жду тебя послезавтра с утра.

– Почему послезавтра?

– Завтра 8-е марта.

– А, – протянул Бандура, и его уколола мысль о Кристине. – Слушай? А машину можно взять?

Кивнув, Мила Сергеевна захлопнула дверь.

Глава 4

ЦЕНА ДРУЖБЫ

И десяти минут не прошло, как «Мазда» доставила Андрея на Шулявку, к Атасову. Поскольку сам хозяин накануне выехал в Винницу, Бандура временно превратил квартиру в штаб. В штабе дежурил Планшетов, в обязанности которому, помимо прочего, вменялось выгуливать Гримо. Андрей застал обоих на кухне. Планшетов пил пиво, Гримо грыз сахарную косточку. Пес встретил Андрея радостным визгом, Планшетов протянул непочатую бутылку «Черниговского».

– Что у тебя? – Бандура сразу перешел к делу.

– На Оболони тихо, чувак. Ни Кристины, ни Толстого. На Сырце та же картина. На двери замок, окна зашторены.

– Я видел Бонасюка.

– Где?

Бандура вкратце пересказал приятелю, как две «личности в штатском» буквально под руки вывели Вась-Вася из банка, доставив на загадочную квартиру в центре. – Даю гарантию, что под конвоем, – добавил Андрей, и отхлебнул пивка.

– Какой у нас план, чувак? – спросил Планшетов, отодвигая бутылку. – Хорошо бы потолковать с Бонасюком.

– Хорошо бы, – согласился Бандура. – Только на квартире торчат менты.

– С мусорами без стрельбы не обойдется, – протянул Планшетов. – А в центре только раз стрельбани. Столько хорьков в погонах набежит, пуль на всех не хватит. Без плана, чувак.

– Сам знаю, – обозлился Андрей.

– Мила! – подумав, предложил Планшетов. – Поехали, навестим чувиху. Всунем ей пару бананов под хвост, она мигом все выложит. И где Кристина, и почему Васька закрыли, и что за менты вокруг крутятся. Без проблем, чувак.

Андрей представил госпожу Кларчук с обещанными Планшетовым бананами, и медленно покачал головой. Мила Сергеевна, безусловно, была ключиком к разгадке тайны. Но, таким образом вставить его в скважину… Хамским образом, как сказал бы Бандура-старший.

– Не знаю… – протянул Андрей. Как то оно…

– Ты Кристину хочешь найти? – расставил точки над «i» Планшетов. – Хочешь, или для балды прикалываешься? Если прикалываешься, то дуй лучше за пивом, чувак. – Поскольку Бандура молчал, Планшетов развил мысль. – Или ты на Милу запал? Хочешь ее трахнуть? Так поехали, говно вопрос. Трахнем так, что корма отпадет.

Бандура закурил сигарету.

– Атасов завтра приезжает? – уточнил он, меняя тему.

Планшетов убрал пустую бутылку под стол:

– Откуда мне знать? Прикачает, переберусь к себе, без проблем. – Сказав это, Планшетов приуныл. На то были веские причины.

* * *

Юрик проживал на окраине Старой Дарницы, неподалеку от железнодорожной станции. Квартирой ему служила комната в коммуналке, оборудованной на базе «хрущевки». Возможно, подобный симбиоз покажется кому-то странным, а, кое-кому и немыслимым, но в нашем отечестве случается и не такое, а незнание вовсе не означает отсутствия. На каждом этаже ущербной лестничной клетки родного дома Планшетова располагались по три стандартных двери. Правда, в отличие от большинства современных «хрущевок», изобилующих распространившимися повсеместно броне-дверями, тут они отсутствовали напрочь. Входные двери дома Планшетова оставались в первозданном, фанерном виде, и это сразу бросалось в глаза. Если особняк в центре лишен евроокон, то он наверняка предназначен под снос. Если же двери убоги, то они бесхозны, так как ведут в коммуналки. Последнее подтверждалось многочисленными кнопками звонков, прилепленными на стенах у каждой двери.

– Это что, каждому жильцу по звонку? – удивился Андрей, когда впервые оказался у Планшетова в гостях

– А ты думал, чувак. – Чуть ли не с гордостью подтвердил Планшетов. – Это коммуналки, усекаешь? На каждом метре по рылу. Посвободнее, чем в Гонконге, но тоже круто.

– Как же вы живете?

– Молча, чувак. Две комнаты, две семьи. Три комнаты, три семьи. Что непонятного? В толчок очередь. В ванную по записи. Кухня – пять квадратных метров. Жирно, чувак.

– А жрать приготовить?

– Жрать, – протянул Планшетов. – Жрать дело свинячье. И вообще, чувак, пьяный не голодный.

Как впоследствии понял Андрей, примерно такой позиции придерживались оба родителя Планшетова, пока их не унесла белая горячка. Отец, в бытность фрезеровщиком шестого разряда, бессменно обладал символизирующим трудовые свершения переходящим Красным знаменем, а его фотография годами не сходила с Доски Почета. Его мозолистые руки по праву считались на заводе золотыми. Правда, когда в стране наступила разруха, выяснилось, что их нельзя переплавить, в отличие от золотых колец или коронок, а драгоценны они лишь в комплекте со станком. Поскольку фрезер Планшетова пошел на лом, он занял пустые руки бутылкой. Неравноценная замена, так и что с того. Вскоре некогда золотые руки с трудом завязывали шнурки на ботинках. Мама Планшетова, немного повоевав, составила мужу компанию, и это было худшим, что она могла сделать. Даже под негласным девизом «чтобы ему меньше досталось». Когда в семье запивают оба супруга, это уже почти конец.

Надо сказать, что окончательное грехопадение родителей застало Юрика в армии, куда он загремел после исключения из университета. Когда Планшетов уходил в солдаты, родители еще жили в приличной двухкомнатной квартире, полученной отцом на заводе. Демобилизовавшись, Юрик с трудом разыскал обоих в уже описанной выше коммуналке. Родители не только не просыхали, пропив нажитое годами за год, но и вообще с трудом признали сына. Источником пропитания им служили старые картонные коробки, собираемые по окрестным мусорникам и рынкам. Можно было подпитываться с дачного участка, но дачу Планшетовы тоже пропили.

Переселение в коммуналку произошло не без участия агентства недвижимости «Удача», специализировавшегося на обирании алкашей. Планшетов подозревал, что родители подписали требуемые бумаги не просыхая, то есть, не приходя в сознание, но легче от этого не становилось. В результате проведенной рокировки квартира на Святошино досталась дочке какого-то районного чиновника, имеющего отношение к земельному кадастру.

Обнаружив родителей в столь бедственном положении, Планшетов уж было решился на настоящую вендетту с парой-тройкой покойников в финале. Кровная месть, – единственное правосудие бедняков. За два армейских года он нажил язву желудка, выбитые зубы и жесточайшую экзему на ступнях. Задумав справедливое возмездие, Планшетов навел справки, и от кровавых планов отказался.

– Да ты что, парень? – предупредили надежные люди. – С дерева упал? На солнце перегрелся? Даже не думай. У «Удачи» такая «крыша» непробиваемая, хрюкнуть не успеешь, как тебя будут рыбы объедать. У городского коллектора.

После этого Планшетов сник. К сказанному следует добавить, что соседями Планшетова были престарелый рецидивист по прозвищу Нифелет, испещренный наколками, как альбом для рисования, и бывшая проститутка с сожителем, которого она сама, а вслед за ней и прочие постояльцы, называла не иначе, как «комнатным уродом». «Урод» в основном безвылазно сидел взаперти, пока проститутка бродила неведомыми, но очевидно горбатыми тропами, трахаясь с кем и где попало. Когда-то она была очень хороша, но годы и алкоголь стерли красоту, будто детский мелок с асфальта. Клиенты у нее были соответствующими и платили, чем Бог пошлет. Кто наливал стопарик самогона, кто угощал колбаской, а кто много сулил, а под конец заезжал в морду. В результате проститутка все чаще возвращалась домой оттраханная, битая и на рогах, громко ругала «комнатного урода», пока между ними не завязывалась потасовка. Престарелый рецидивист, по кличке Нифелет, разбуженный воплями соседей, как правило бросался штурмовать двери, вращая над головой топором. Заканчивалось появлением милиции, протоптавшей в дом торную дорогу. Этажом выше проживали наркоманы, снабжавшие драпом полрайона. Очереди собирались, как в мавзолей.

«Господи! Что за помойка?! – с тоской думал Планшетов. – Я же среди них Лобачевский».

Единственным приличным соседом, по мнению Планшетова, был дядя Дима, проживавший за дверью напротив. Это был сморщенный седой старичок, немощный и очень больной.

– Дядя Дима не жилец, – болтали соседи. По циркулировавшим среди них слухам дядя Дима был некогда героем-подводником, облучившимся во время аварии на атомной субмарине. Поговаривали, что его жестоко обманула жена, а единственная дочка умерла. Так это было или нет, дядя Дима был одинок, как перст, и никому в этом мире не нужен. Кроме бродячих собак, которых ежедневно подкармливал в парке, отказывая себе самому во всем.

– Псих ненормальный, – как-то сказал «комнатный урод». – На барбазанов, по которым «будка» плачет, всю пенсию тратит. Купил бы лучше водки.

Планшетов тогда посоветовал «уроду» заткнуться.

* * *

В общем, возвращение Атасова, хоть и не было для Планшетова катастрофой, но означало возвращение в родные пенаты, каких не пожелаешь и врагу.

– Значит, завтра, чувак?

– По-моему, он так сказал.

– Плохо, что пиво закончилось. – Планшетов потряс пустой бутылкой под самым носом Андрея.

– Там у Атасова резерв. – Вздохнув, сказал Бандура. – За уголком, под стеной. Руку протяни…

В точности последовав инструкциям, Планшетов выудил запечатанную литровую бутылку.

– Фу, «Стопка». Да еще «Ананас».

– А что не так?

– Компот.

– Ошибаешься, – возразил Бандура. – По шарам вставляет, мама не горюй. Проверено на себе, Планшетов. У Армейца на дне рождения, в прошлом году.

Это когда ящик «Кеглевича»[43] вас, как китайский диверсант уложил? Слыхал.

– Он, видите ли, слыхал! – Бандура изобразил презрение. – Самому Атасову стало плохо! Он вообще до утра проторчал в ванной, впервые на моей памяти. Это еще счастье, что не в туалете. А то бы пришлось выламывать дверь. Видел бы ты Волыну, после того как его побил Протасов. А потом сам уехал домой, но вместо Софиевской Пустоши почему-то оказался в Гостомеле. «Пу-пускай тихо радуется, что не в Гомеле», – пошутил на следующий день Армеец. Бандура разбил Эдику чайный сервиз, доставшийся в наследство от пробабки, и долгие годы украшавший сервант. Впрочем, рассказывать об этом он не стал. Хуже всего досталось самому Армейцу. Откуда-то стащив санки, он отправился кататься в парадном. На дворе стояла середина октября, листья пожелтели, но еще не падали. Температура на улице была плюсовой. Когда соседи позвонили, кто в милицию, а кто в скорую помощь, приятельница Эдика, с которой у него, похоже, было серьезно, попробовала его вразумить. В знак протеста Армеец влез на березу у парадного и сидел там, как горный орел, пока несчастная женщина не ушла.

– Ты гонишь, чувак, – не поверил Планшетов. – От голимого компота такие конкретные глюки?

– Колбасит не по детски, – предупредил Андрей, разливая ананасовую водку по стаканам.

* * *

вторник, 8-е марта, выходной

Ранним утром приятелей разбудил Протасов. Поскольку оба ожидали Атасова, визиту Валерия даже обрадовались.

– Подъем, блин! – в своем духе вопил Протасов. – Упали, отжались, саламбоны! Зажирели за Атасовский счет.

Вслед за Протасовым в квартиру втиснулся Волына. Небритый, растрепанный и мрачный. Гримо метался между ними, как угорелый.

– Смотри, Бандура, напудит пес. Будешь Атасову ковры стирать.

– Тебе вообще чего? – спросил малость ошалевший Андрей.

– Ключи от хаты давай, – без обиняков сказал Протасов.

– От какой хаты? – Андрей не мог навести резкость. Ананасовая водка еще блуждала по венам, парализуя нервные узлы и окончания.

– От твоей хаты. На бульваре Лепсе. – Отрезал Протасов.

Бандура поинтересовался, зачем. Во-первых, он не жаждал запускать в квартиру Протасова и, в особенности, Волыну. А, во-вторых, опасался, что возвратившейся домой Кристина здорово не понравятся незваные гости. «И она устроит разнос. Такой, что мало не покажется». В возвращении Кристины Бандура не сомневался. Вопреки своим же дурным предчувствиям.

Протасов пустился в пространные объяснения о том, что ему де надо уехать на денек, а Волыне требуется дежурить у телефона. – А у тебя, блин, на Лепсе, телефакс. Сам погибай, а товарища выручай. Ты понял, Бандура?

– Что бы ты усек, – напирал Протасов, – дело, блин, жизни и смерти. Я важного звонка жду. От бабы, чтоб до тебя дошло! А там, где мы с Вованом кантуемся, связи ни хрена нет.

– Это у нефтяной баронессы? – не поверил Андрей.

– У газовой, – спокойно поправил Валерий. – Телефонов до хрена и еще столько же. Но, блин, все на прослушке. Рогомет гребаный гайки закручивает. Совсем, падло, офонарел. Насмотрелся, хорек неумный, штатовских детективов.

– Ах, на прослушке…

– Ну да, – обрадовался Протасов. – Рад, блин, что ты въехал. Ее муж, олигарх. Такой, в натуре, засранец! Чтоб ему его трубы газовые вокруг гланд морским узлом завязались!

– Звонок деловой, Валерка? – как бы невзначай поинтересовался Бандура. – Ты что, тему замутил?

– Если бы, – отмахнулся Протасов. – Сердечный, Бандура. Заколупался я с этими бабами. Путаются под ногами, проходу не дают. Передрались, в натуре, из-за меня. – И, наклонившись к уху Андрея, доверительно добавил. – Устал я от них, Бандура.

Бандура сухо кивнул.

– А я Кристину не могу найти, – сказал он, не сводя с приятеля глаз. – Из больницы уехала, а дома нет. Не знаю, Валерка, где искать.

– Как, не вернулась? – насторожился Протасов.

– Слушай, Протасов, – после колебания продолжал Андрей. – А ты Бонасюка не видел, случайно?

Протасов на секунду замешкался. Вась-Васю он накануне даже пожал руку, но разговора между ними не получилось, тем более, что Протасов не стремился. Банщика сопровождали молодчики, напоминающие парочку ментов. Мила объяснила, что это ее люди, и он предпочел поверить на слово. Валерий, если честно, не мог понять, каким образом госпоже Кларчук удалось склонить Бонасюка к сотрудничеству, обещающему длительный тюремный срок. «Видать, крепко его за жабрыприхватили», – решил Протасов, и закрыл тему. Осталось только обналичить денежки, а затем заслуженно почивать на лаврах. Когда в фокусе особняк и яхта, все прочее расплывается, как задний план с фотографии. «Пошел этот Бонасюк в пень. Мне, ядрена вошь, до лампочки, каким Макаром его загнули». Услыхав от Андрея об исчезновении госпожи Бонасюк, Валерий мог сопоставить одно с другим. Если бы только захотел. Беда состояла в том, что желания у него не возникло. Открыть карты означало пустить под откос паровоз, увлекающий Протасова в светлое будущее. У каждого поступка своя цена. Заплатить столько Протасов оказался не готов.

– А ты где будешь? – спросил Бандура.

– За городом, – сказал Протасов, и на этот раз не соврал.

* * *

Накануне вечером Ольга предложила провести уик-энд на даче:

– Кроме того, на работе у меня «окно». Следующие занятия в понедельник. – Олька расчесывала волосы после ванной. Протасов валялся в кровати. – Вот я и подумала, почему бы нам…

– У тебя еще и дача имеется?

– Не у меня, а у Нины Григорьевны. – Поправила Оля. – Только она туда все равно не ездит. Лень.

По словам Ольги расположенная под Киевом дача представляла из себя добротный кирпичный дом, с камином и горячей водой.

– Все, что душе угодно, – рассказывала Ольга с воодушевлением. – Даже парилка есть.

– Жирно, – согласился Протасов. – Откуда такие богатства?

– Нине Григорьевне свекор оставил. Когда себе на Нижних садах участок пробил. Прямо у Днепра.

– Едем, блин! – Протасов почти не колебался.

– Мальчишек возьмем, – продолжала Ольга, – надо же их, в конце концов, познакомить. Они поладят. Вот увидишь.

– Э, нет, – заволновался Валерий. – Не пойдет.

– Как это? – опешила тренерша. – Почему? Пускай дети загородным воздухом подышат. Они же не помешают.

Протасов на мгновение потерялся, но нужный экспромт нашелся на удивление легко:

– У Игоря завтра танцы. Он у меня в ансамбле детского народного творчества зажигает. Хороводы, балет, и все эти вещи. Чтобы до тебя дошло.

Ольга, поколебавшись, уступила. Ей показалось несправедливым везти на природу Богдасика, когда Игорь остается в Киеве.

– Тогда я Нину попрошу, чтобы с Богданом посидела. Хотя, если честно, чем ее просить…

Одно было плохо, на даче отсутствовал телефон. Впрочем, отсутствие связи не смутило Протасова в преддверии намеченного секс-марафона. Ранним утром во вторник он позвонил Миле, предложив, в случае чего, связываться с Волыной.

– Чуть что, Вовчику звони. Вовка будет на стреме.

– Он тупой, как бревно, твой Вовчик, – не сдержалась госпожа Кларчук. – А вот ты мне можешь понадобиться.

– Тупой не тупой, а, если что, не оплошает, – заверил Протасов. – И потом, он надежный, как дупло. Поняла, о чем базар? А у меня, е-мое, дела.

Мила согласилась, подумав, что это, возможно, к лучшему:

– Ладно. Давай телефон.

Протасов продиктовал домашний номер Бандуры, планируя имплантировать в квартиру Вовчика, тем более, что та все равно пустовала. Бандура торчал у Атасова, пока последний находился в Виннице. Мила занесла цифры в блокнот. Протасов повесил трубку.

* * *

– Так ты даешь ключи или нет? – напирал Протасов. – Вовка тебе хавку сварганит. И в хате приберет. Верно, Вовчик?

– По-любому.

– Что ты за жлоб, в натуре?! – отступать Валерию было некуда. Тем более, что и Ирина подгоняла с отъездом. – Друзей надо выручать. Земля круглая, Бандура! Ты мне, а я тебе, брат!

– Ты Бонасюка точно не видел? – спросил Андрей. Квартира еще хранила тепло Кристины. Запустить в нее Вовчика теперь представлялось чуть ли не святотатством.

– Да дался мне твой гребаный Бонасюк! – завопил, вращая глазами, Протасов. – Не видел я никакого Бонасюка! Чтоб он подох, вообще, в натуре!

Приняв решение, Андрей перебросил Вовчику ключи:

– Ладно. По рукам. Бери. Хату мне не спали.

– Обижаешь, зема.

Пока они разговаривали, Андрей незаметно глянул в окно. Крыша отцовской «Лады» желтела под самым парадным.

– Что у тебя за машина, Валера? – как бы невзначай спросил Бандура. – Ты же «Линкольн» вроде отдал?

Сначала лицо Протасова выразило непонимание. Потом до него дошло:

– А, блин. Ты про «тройку»? Это блин, не тачка, это сарай на колесах. Специально, в натуре взял, чтобы под работягу шифроваться. Задрал газовый олигарх, со своими прибамбасами. Пасет меня, понимаешь, падло. Наружку прилепил.

– Где ты оторвал такую рухлядь? – через силу усмехнулся Бандура.

– Корыто знакомые менты подсуетили. Забрали у какого-то плуга.

Бандура сильно побледнел. Валерий этого не заметил. Едва завладев ключами, он сразу засобирался:

– Ну, тогда, мы погнали, пацаны. – Протасов отступил в коридор. – В гостях хорошо, а дома, в натуре, лучше.

Как только земы оказались на улице, Протасов показал Волыне кулак:

– Смотри, Вовчик, не облажайся. Твоя задача оперативно к телефону бегать. Мухой! Как Мила позвонит, сразу мне маякнешь.

– Сигнальные костры палить? Да, зема? – осведомился Волына.

Протасов, выматерившись, вынужден был признать его правоту.

– Значит, смотаешься за мной, – решил он, протягивая Вовчику бумажку с адресом. Изучив неразборчивые каракули Валерия, Волына скорчил унылую гримасу. Поскольку дача находилась на живописном берегу реки Стугна, километрах в пятидесяти от КП, нечего было даже говорить об оперативности.

– На чем, блин, смотаюсь, зема? На своих двоих?

– На автобусе, блин.

– А если она ночью позвонит? Или вечером? А, Зема?

Сплюнув, Протасов вручил земе-Вовчику ключи от «тройки».

– Хрен с тобой, – фыркнул Валерий. Ему было куда отступать. По словам Ольги у Нины Григорьевны имелся «Москвич», на котором давно никто не ездил. Саму Нину обслуживала служебная «Волга», а «Москвич», с точки зрения Протасова, бестолку гнил в гараже. – Глупо не использовать, – решил Валерий. – Ладно, блин. Поехали за Олькой на Харьковский.

* * *

Проследив за отцовской машиной, пока та не скрылась из виду, Андрей вернулся к Планшетову:

– Вот, что, Юрик. Давай на Оболонь смотаемся.

Планшетов полагал это бессмысленным, но возражать не стал:

– Как скажешь, чувак. Слушай. На фига ты этому черту неумному ключи от хаты отдал?

– В машине расскажу. – На ходу бросил Андрей. – Давай, по коням.

* * *

Надо сказать, что «шестое чувство», иногда управляющее порывами или поступками, как некий непознанный бортовой компьютер, подсказало Бандуре правильный путь, но он опоздал из-за разговора с Протасовым. Буквально за двадцать минут до того, как они с Планшетовым вышли из «Мазды» у парадного Бонасюков, там произошло весьма примечательное событие, не оставшееся незамеченным вездесущими окрестными старушками. Низкорослый, но крепкий пожилой мужчина, по виду отставник, воровато выглянул из подъезда. Поскольку было раннее утро выходного, улица будто вымерла. Тогда «отставник», надвинув на глаза черную вязаную шапку и подняв воротник тулупа, быстрым шагом направился к остановке. Выглядел он как шпион из черно-белого советского детектива, подложивший бомбу под какое-нибудь стратегически бесценное завоевание социализма. Это, естественно, не укрылось от оперативников полковника Украинского, умиравших в машине от холода и скуки.

– Объект вышел из дома. Намеревается скрыться. Как поняли, прием?

– Немедленно брать! – приказал майор Торба, и кинулся докладывать Сергею Михайловичу. Оперативники выскочили из «Волги», растирая одеревеневшие ноги.

– А ну, стоять!

Услыхав грозные окрики, кавторанг Растопиро, ибо это был именно он, рванул, как бегун по команде «Старт». Оперативники кинулись вдогонку. Они были крепкими молодыми парнями, в то время как кавторангу перевалило за полтинник. Но, иногда мотивация делает чудеса, списывая на нет физическое превосходство. Иван Митрофанович развил невероятную прыть, и, вероятно, ушел бы от погони, если б не морозы, ранней весной возвращающиеся по ночам, и школьники, обожающие скользанки. В темпе хорошего спринтера кавторанг пересек несколько сонных дворов, очутившись у ворот средней школы. Разрыв между ним и преследователями возрос на пару десятков метров. «Врешь, невозьмешь!» — бухало у кавторанга в мозгу. Натертую до блеска скользанку он заметил в последний момент, и она напомнила Ивану Митрофановичу палубу родного авианесущего крейсера перед визитом вице-адмирала. Тормозить было поздно. «Б-дь!» – выкрикнул кавторанг, со страшной силой ударившись об мерзлую землю. Затылок Растопиро врезался в лед, зубы клацнули, а дыхание выскочило из груди. Настигнувшие беглеца оперативники навалились сверху, как регбисты, сквернословя на пол квартала. Кавторанга заковали в браслеты, и, пиная, поволокли к машине. Привлеченные громкими воплями соседи выглядывали из окон, но никто не спешил на улицу. Втолкнув Растопиро на заднее сидение, оперативники выехали со двора. Когда на Героев Сталинграда появился Андрей, все стихло, как легкое волнение в пруду. Улица вновь казалась тихой и мирной.

* * *

8-е марта, выходной

Пока Бандура с Планшетовым заглядывали в наглухо зашторенные окна Бонасюков, и напрягали уши под дверью, полковник Украинский позвонил Миле. Час был ранним, но враги, как известно, не дремлют. Органы, соответственно, тоже.

– Доброе утро, Милочка. С международным женским днем, так сказать. – Прокашлялся Сергей Михайлович.

– Вас также, – съязвила Мила, и зевнула прямо в динамик. – Извините, Сергей Михайлович. «Надо было с вечера выключить телефон». – У вас какие-то новости?

– Есть новости, – вздохнул Украинский.

– По Витрякову?

– По двоюродному брату Бонасюка. Тому, что якобы совершил… сами знаете что. Только что попытался улизнуть. Ребята его, естественно, взяли. Покамест доставили, куда следует.

– Что показывает?

– Все валит на кузена, – сказал Сергей Михайлович. – Ничего другого лично я не ждал.

По распоряжению Торбы задержанного препроводили на Михайловскую, заперев в соседней с Бонасюком комнате. Благо, стены были кирпичными и толстыми, словно у бастиона. Растопиро еще по дороге раскололся, сдав Вась-Вася, что называется, с потрохами. Сначала, видимо, сгоряча, сознался в соучастии, но, вскоре, перевесил все грехи на Вась-Вася, принявшись строить из себя невольного свидетеля или даже жертву. При этом Растопиро упирал на былые заслуги перед Отечеством, отмеченные юбилейными медалями. «Тридцать лет безупречной службы, – как заклинание твердил Растопиро, – все океаны вдоль и поперек исходил. И чтобы в такую халяву впутаться…» Украинский приказал содержать кузенов изолированно, а Растопиро хорошенько допросить. Но, долго так продолжаться не могло. С обоими надо было что-то решать, причем не откладывая в долгий ящик.

«Может, разумнее было его вообще не задерживать?», – думал Украинский, обмозговывая создавшееся положение.

– Что с вашим клиентом, и его, так сказать, тещей, Милочка?

– Полагаю, деньги на корсчету. Как только там обнаружатся, можно будет перечислять дальше. Как мы договорились.

– Вы определились с адресатом, Мила?

– Да, – коротко отвечала госпожа Кларчук. – Есть знакомый. В соответствующей структуре.

– Надежная компания?

– Вполне, Сергей Михайлович. Знаю людей давно.

– С датой определились, Мила Сергеевна?

– Разумнее дождаться начала следующей недели, – сказала Мила, повторив Сергею Михайловичу соображения, накануне высказанные Протасову.

– Согласен, – буркнул Украинский, хотя промедление сулило стремительно нарастающий ком проблем. Главным образом с узниками, которых под одной крышей теперь оказалось двое. Некогда Гитлер и Сталин изобрели весьма привлекательные по простоте и радикальности методы решения подобных сложностей. Но, поскольку мир решительно изменяется, они представлялись Сергею Михайловичу, в определенной степени архаичными, от чего он сам чувствовал себя заложником ситуации. А это уже скверно попахивало.

– Вероятно, вы правы, – сказал полковник. – Тогда…

– Что, Сергей Михайлович?

– Я, пожалуй, уеду, на пару дней. По семейным, так сказать, обстоятельствам.

– Со Светланой? – догадалась Мила.

– Да, – сухо сказал полковник.

* * *

разговор, случившийся накануне праздника, в понедельник

Накануне Лида Украинская предложила вырваться на природу.

– Обещают, будет тепло и солнечно. Но мы все равно натопим камин. Я так люблю, когда сучья в огне трещат. По берегу погуляем. Там, должно быть, «котиков», видано, не видано. Вербное воскресенье на носу…

Украинский открыл, было, рот, намереваясь напомнить о работе, которую, хочешь, не хочешь, а никто за тебя делать не станет, но жена его упредила:

– Светочка на днях говорит: «Вот бы на дачу, мама! Тысячу лет ведь не были». Господи, Сереженька? Ты как про пластическую операцию в Америке сказал, Светочка словно заново родилась. На природу захотела. Год ребенок по больницам… – у нее задрожало веко, и Лида смахнула слезу. – Игоря с собой прихватим. Такой паренек все-таки славный. Хоть и патлатый, как девушка.

Украинский хотел объяснить жене, что именно ради доченьки корячится на службе как проклятый, глянул в полные слез глаза, и переменил решение:

– Попробую выкроить пару деньков, – пообещал Сергей Михайлович. – Ведь и самого эта работа чертовая заела. Каторга…

Хотя, если на чистоту, он понятия не имел, каким образом это сделать. Сутки не резиновые, как ни растягивай, в них всего 24 часа. В обед ему на службу звонил Поришайло. Олигарх был в бешенстве, и не собирался этого скрывать. Дал волю гневу, отчитав полковника, как какого-то желторотого лейтенанта.

– Сергей, гм, г-гм?! Ну, какие новости?

– Работаем, – дипломатично отвечал Украинский. Это была дежурная фраза, заезженная почти до дыр. Однако полковник полагал, что иногда разумнее быть банальным, чем молчать. Поглощенный операцией с невозвратным кредитом, он пустил проблемы с Пионерским металлургическим комбинатом на самотек, «Самую малость, Артем Павлович», а, между тем, они перли из всех прорех.

– Работаешь, б-дь?! – Артем Павлович сорвался на крик. – Да ты, б-дь, хотя бы знаешь, что арестованный нами металл сегодня преспокойно отгрузили, х… знает куда?! Мне залезли в карман, г-гм! И тебе, б-дь, тоже! Это ты понимаешь, или нет?!

– Кто отгрузил, Артем Павлович? – это было все, на что он сподобился.

– Ты, б-дь, у меня спрашиваешь?! А кому я деньги, интересно знать, гм, плачу?!

* * *

Рассказывая о возникших в Пионерске проблемах, Артем Павлович не сгущал красок. Такого за ним не водилось. На комбинате, который он уже считал своим, действительно творилось черти что. Причем, первые тревожные звоночки прозвучали еще в субботу. Правда, на первых порах, Артем Павлович не придал им значения. Должного, по крайней мере.

– Как взашей прогнал моих управляющих?! – Поришайло буквально подпрыгнул в кресле, чуть не выронив трубку. – А мнение трудового коллектива, гм?! А решение, твою мать, б-дь, суда?!

По словам докладывавшего обстановку мэра Пионерска Максипихина, старый генеральный директор, которого Поришайло выкорчевал с комбината, как дантист гнилой пенек изо рта, попытался взять реванш. Неожиданно выписавшись из больнички, куда он слег, опасаясь ареста, старый генеральный, действуя необыкновенно нагло, сразу взял быка за рога. То есть, заявился на комбинат в сопровождении мордоворотов из «секьюрити», вооруженных резиновыми дубинками и автоматами «АКМ». Под прикрытием этих обвешанных оружием людей старый новый гендиректор с помпой вернулся в кабинет, словно Наполеон на престол во время известных событий 1815-го года.

– А как же решение суда, г-гм?! – в тихой, но лютой ярости спросил Поришайло.

– Он его, вроде, опротестовал, Артем Павлович. Гнет такую линию, что, мол, у него другого суда решение. Об отмене нашего. Подтверждающее, что, якобы, незаконно его с должности поперли.

– Ах, незаконно, г-гм?! – взбеленился Поришайло. – Ну, будет ему незаконно!

– Я тоже так считаю, Артем Павлович. – Поспешил поддакнуть Максипихин. – Нет поводов для беспокойства, честное слово. Мы его обломаем, не вопрос. Ему этот дурацкий сегодняшний демарш так отольется, обещаю, что навсегда дорожку на комбинат позабудет.

– А я и не беспокоюсь, – заверил Поришайло, после чего несколько недипломатично напомнил Максипихину о кое-каких взятых на себя обязательствах.

– Можете на меня положиться. – Клятвенно заверял Максипихин.

– Ты мне откуда хочешь узнай, какой, б-дь, суд ему эту писульку подмахнул. Ты, гм, разберись, Максипихин, или, гм…

Поскольку дело было в субботу, наступило вынужденное перемирие до понедельника. Выходные в нашей стране так же святы и неприкосновенны, как праздники у эллинов. В понедельник с утра Максипихин не позвонил. Поришайло попробовал сам связаться с мэром, но, неожиданно выяснилось, что выловить Максипихина не так-то просто. Мэр как в воду канул. Дома сообщали, что Леонид Иванович на работе, в канцелярии рассказывали, будто выехал по какому-то неотложному делу, сотовый отца города молчал.

– Ну, я тебе, гм, покажу, в прятки со мной играть! – рассвирепел Поришайло. – Сукин кот!

Мэра Пионерска удалось вызвонить только после обеда.

– Рад, что ты, гм, наконец, объявился, – ледяным тоном начал Поришайло. – Я уж подумал, не приболел ли ты часом, г-м. Или в бега подался.

– Обижаете, Артем Павлович. Я с утра в цейтноте… Делаю, поверьте, что могу.

Правда, как выяснилось, мог он не очень много.

– Областной суд отменил решение городского, Артем Павлович. Так что все, можно сказать, на законных основаниях. Придраться не к чему…

– Ах, на законных?! – зашипел Поришайло, у которого состояние тихой ярости после этих слов трансформировалось в состояние буйной. – На законных, г-гм, говоришь?! Я твоей паршивке трехкомнатную квартиру в Царском селе пробил, оформил, обставил, гм, а ты мне тут, б-дь, мозги компостировать?! Я тебе, гм, покажу, закон и волю, мать твою, Максипихин, через коромысло! – Поришайло стукнул по столу, став, в этот момент похожим на Никиту Хрущева, запугивающего цивилизованный мир советскими ядерными бомбами. Крыть Максипихину было нечем. Его восемнадцатилетняя дочурка стараниями Артема Павловича недавно справила новоселье. Квартира располагалась в элитном доме по улице Старонаводницкой, облюбованной депутатами, бюрократами и прочими сливками общества, приближенными к дармовой кормушке под названием госбюджет. Поришайло же пристроил девочку в академию, под крылышко жены Елизаветы Карповны.

Неожиданно связь прервалась. Сначала в ухо Поришайло запели сотни километров телефонных проводов. Голоса безликих абонентов переплетались многоголосыми хорами, напоминая то ли шелест опадающей в ноябре листвы, то ли стоны запутавшегося в проводах ветра. «То ли эхо прошедшей войны», – ни с того, ни с сего, подумал Поришайло, сжимая трубку с такой яростью, будто она была кадыком злополучного Максипихина. А потом раздались короткие гудки отбоя. Бросив бесплодные попытки соединиться, Поришайло набрал номер Украинского и устроил ему разнос.

– Звони своим ребятам из УБЭЗ. Начальнику УВД позвони. Не сиди сиднем, г-гм, Сергей. Что ты ждешь у моря погоды?

Украинский уже собирался повесить трубку, здорово надеясь, что это все, когда Поришайло, на другом конце линии, громко щелкнул пальцами:

– Теперь вот что, Сергей, по отморозкам есть новости?

В принципе, слово отморозок имеет достаточно широкое применение. Однако Украинский знал, кого именно подразумевает олигарх. Витрякова со товарищи. Тут ему нечем было хвастаться. Бандиты легли на дно. Затаились. Или покинули столицу. Служба безопасности вела расследование, но Сергей Михайлович не знал подробностей. Пока, по крайней мере, не знал.

– Я запросил полуостров, – осторожно сообщил Украинский. – По своим каналам… – Последнее было правдой. Он связался со старым знакомым из крымского УБОП, к помощи которого уже не раз прибегал. Услышав фамилию Витрякова, собеседник полковника оживился:

– Ого! Сам Огнемет! Иди ты?

– Известная сволочь? – мрачно осведомился Украинский, припомнив, что уже слышал эту кличку от Милы Сергеевны, а потому предвкушая ответ. – Что у тебя на него, Сан Саныч?

– Что? Да проще сказать, чего нету. Томов на пять, не меньше.

– Слушай, помоги… тут такое дело, давай, записывай фамилии.

Так что, рассказывая Артему Павловичу об информации, которую ожидает со дня на день, Украинский не кривил душой. Сан Саныч не раз выручал его по самым щекотливым вопросам, Украинский надеялся, что не подкачает и в этот раз.

– Как только что-то прояснится, Артем Павлович…

– Хорошо, держи на контроле, – сказал олигарх и повесил трубку. Украинский не стал распространяться на поездки на дачу. Во-первых, Поришайло бы это не понравилось. Во-вторых, это было не его собачье дело.

– Что я, раб с галеры, в самом деле? – сказал се6е Украинский. – Права на личную жизнь не имею? Дочери и жене трех часов не могу выделить?

* * *

– Конечно, Сергей Михайлович, – подхватила госпожа Кларчук. – Это просто здорово, если Светлана сменит обстановку. – Несколько дней погоды не сделают. Вы же знаете. Езжайте, и постарайтесь отдохнуть. Все в полном порядке. Во всем, что касается банка, кредита и Валерия, можете на меня положиться.

– Спасибо, Мила, – сказал полковник. – Я этого не забуду.

Глава 5

РЕСТОРАН «ТРИ КОРОЧКИ ХЛЕБА»

среда, 9-е марта

Вопреки опасениям Планшетова, Атасов вернулся только в среду. Выглядел он таким хмурым, что даже Гримо, почуяв неладное, приуныл. Юрик немедленно ретировался на Лепсе, составить компанию Волыне.

– Вот что, Юрик, – напутствовал приятеля Андрей, – на вот тебе денег, прихвати по дороге ящик водки. Посиди с Вовчиком, покалякай, по душам. Глядишь, вынюхаешь, о чем Протасов темнит.

– Понял, сделаю. – Планшетов спрятал купюры за пазуху.

– Только смотри, сам не накачайся. Вовчик пьет как сапожник. Их посадить с Атасовым, еще не известно, кого первым вынесут. Ногами вперед…

Планшетов отбыл, поклявшись быть бдительным на уровне советского пограничника, защищающего Родину от вражеских поползновений.

– Я, на худой конец, тройку сырых яиц выжру. Говорят, после них водка как минералка идет.

Бандура вернулся к Атасову. Тот с отрешенным видом сидел на кухне, почесывая за ухом у Гримо.

– Ну, рассказывай, типа, чем живете? От Витрякова никаких вестей?

– Бог миловал, Саня. Кристина вот исчезла.

– До сих пор нет? – встревожился Атасов. – Что же ты, типа, сидишь?

– Я не сижу. – Возразил Андрей. – Разговаривая с Атасовым, он на скорую руку собирался. Надел отглаженные брюки и рубаху, расчесал волосы, и критически глянул в зеркало. Еще в понедельник Андрей и Мила условились, что с самого утра он приедет на Тургеневскую. Бандура посмотрел на часы, и отметил, что непростительно опаздывает.

– Дела, понимаешь… – на ходу бросил Андрей. Атасов кивнул с видом ветерана, которого не собьешь с толку отговорками:

– Красная «Мазда» во дворе твоя, типа?

– Ах, «Мазда»… – растерялся Андрей. – Ну, да, в общем-то…

– Та самая, типа, тачка, которую я пробивал через ГАИ?

Врать не имело смысла, Бандура утвердительно кивнул.

– Молоток, типа. Не успел потерять одну женщину, как уже подцепил, типа, другую? Оперативная работа…

Андрей принялся оправдываться, напирая на тот факт, что загадочная Мила каким-то образом связана не только с самим Артемом Павловичем, но и с исчезновением Кристины тоже.

– Ого, типа, – удивился Атасов. – Откуда такая уверенность, парень?

Андрей в двух словах пересказал события у Сдербанка в понедельник. В частности описал Вась-Вася, которого сопровождали опера в штатском.

– Ого! – рассказ заинтриговал Атасова. – В таком, типа, случае, имеет смысл потолковать с Валерием.

– Валерий молчит, Саня. – Сообщил Бандура дрогнувшим голосом. – Ничего не видел, ничего не знаю…

Предоставив приятелю самостоятельно переваривать информацию, Андрей выскочил из квартиры. Время поджимало, он уже опоздал.

Движение в центре парализовала гигантская пробка, заставляющая ненароком заподозрить, что водители поголовно какого-то хрена избрали один и тот же маршрут, вероятно, специально, друг другу на зло. Большую часть пути Андрею довелось проделать по тротуарам, под рев автомобильных клаксонов и проклятия пешеходов.

* * *

Пока Андрей безобразно нарушал ПДД,[44] рискуя задавить зазевавшихся пешеходов, или, хуже того, помять борта «Мазды» о дерево или какой турникет, Мила рвала и метала. Она как тигрица носилась по квартире, ежеминутно поглядывая на часы. Время действительно поджимало. Вопреки собственным обещаниям, данным накануне утром Сергею Михайловичу, Мила решилась-таки переиграть, то есть обналичить банковский кредит, не дожидаясь следующей недели. Украинского она в известность не поставила, Протасова, естественно, и подавно.

Почему госпожа Кларчук изменила правилам игры, нам остается только гадать. Утром она позвонила в Комбанк, представившись главным бухгалтером ООО «Кристина». «Как быстро перечислили…», – в некотором удивлении пробормотала Мила, вешая трубку. Подписанные Бонасюком платежные поручения лежали в секретере, под рукой. Как и заранее заказанный пропуск. Оставалось только проверить реквизиты Получателя, да завезти платежки в Комбанк. И вся недолга. Один росчерк пера, можно сказать просто БАЦ, и вы среди ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЗЛОДЕЕВ, которых с нетерпением ожидают в тюрьме. «Сегодня», – выдохнула Мила. Возможно, она просто погорячилась. Когда на счету большие деньги, их так и подмывает преобразовать в валюту. Тем более, если вокруг инфляция. Вероятно также, что Милу напугал сам Сергей Михайлович. То, что Украинский намеревается наложить на кредит лапы, Мила подозревала давно, а разговоры последними днями лишь укрепили ее уверенность.

* * *

– Вы планируете задержать Протасова? – в лоб спросила Мила, когда они затронули эту тему.

– По обстановке, – уклонился от прямого ответа полковник.

– Вы же понимаете, что налет на структуру, которая… э… переводит деньги из безналичных в наличные, может привести к самым негативным последствиям? В первую очередь для меня, но… и не только. Это очень серьезные люди. Я вас, кажется, предупреждала, Сергей Михайлович?

– Конвертальщики пока погуляют, – пообещал полковник. – Мне до них дела нет. Вы получаете оговоренную сумму, назначаете молодчику встречу, а мы, тут как тут, как говорится. Раз, и готово!

– Нет уж, увольте, – содрогнулась госпожа Кларчук. – Избавьте меня от ваших спецопераций. Вы что, и меня арестовать хотите?

– Я думал, в целях вашей же безопасности. – С очень непонравившимся Миле Сергеевне смешком сказал полковник Украинский. – Для вашего же блага, Милочка. Чтобы никаких подозрений не возникло. У тех бандитов, которые, понимаете, на свободе останутся.

Мила с ужасом представила, как валится на асфальт после удара резиновой дубинкой по уху. В советские времена это замечательное в своей простоте приспособление можно было увидать разве что на экранах телевизоров, в репортажах о дурных капиталистических нравах. Что, впрочем, не свидетельствовало о доброте режима, просто народу не полагалось бунтовать. Дубинки появились на закате Перестройки, получив ласковое, но не прижившееся прозвище «демократизаторов».

– Нет уж, Сергей Михайлович. Увольте. Так не пойдет. Чтобы мне ваши костоломы почки отбили?! – в мыслях она все лежала на асфальте, пинаемая тяжеленными омоновскими берцами.

Полковник подозрительно легко согласился.

– Ну, как скажете, Мила. Передадите Протасову, что положено, тут мы его и накроем. Сцапаем, как положено. Не отвертится.

– Нам нужно подробно обсудить детали, – предложила Мила. Она немного испугалась.

– Хорошо, Милочка. После уик-энда обговорим.

Пока операция готовилась, они ни разу не коснулись судьбы многих миллионов купонов, рискующих в ближайшие дни оказаться, условно говоря, бесхозными. Как бы само собой подразумевалось, что деньги вернутся в бюджет. Лишь однажды полковник позволил себе намек на призрачную вероятность и какого-то иного пути. Прозвучало это в исполнении Сергея Михайловича примерно следующим образом:

– Вкалываешь на износ, Милочка. Семью не видишь месяцами. Пулю схлопотать, что высморкаться. Пара пустяков, понимаете ли. Раз плюнуть, да… а взамен что? Жалкие гроши вместо должностного оклада, на которые не то что прожить, просуществовать – дохлый номер. Ах, да! Забыл! Зато похоронят под залп комендантского взвода. Ну, разве что… – Развивая эту тему, полковник посетовал на то, что борьба с экономическими злодеями в обстановке хронически нездоровой экономики напоминает Сизифов труд. – Совершенно бесполезное занятие. – Вы уж поверьте, Мила Сергеевна. Круглым дураком себя чувствуешь, честное слово. Ты конфискованное в бюджет, а его оттуда обратно. В те же руки, или в другие, понимаете ли, того же пошиба. Если не хуже. Один черт разворуют. Сплошные жулики кругом.

Далее полковник невнятно заговорил о том, что если не быть простаками, на которых всю жизнь катаются умники, то некая эмпирическая доля госпожи Кларчук составит около двадцати процентов.

– Минус накладные, – заволновался полковник. – Только грамотно надо. Чтобы хвоста не прищемили. А то, раздуют такое, ни на какие заслуги не посмотрят. Понимаете?

Протасов оказался значительно щедрее полковника. Договор с ним предполагал панибратскую схему дележки, то есть: 50 на 50.

– Поделим по-братски, Людка. – Божился Валерий и стучал по груди, посматривая на ее коленки. – Без крысятническтва, е-мое. Никаких левых загонов, чтоб ты допетрила, об чем базар. Тут, блин, обоим на булку с маслом с головой.

– А Любчик? – Мила стояла за справедливость.

– Вовчику штука за глаза. На хрена ему больше? Слипнется, в одном месте. Рогомет за кусок зелени еще и в жопу с разгона поцелует. Не сомневайся даже.

– А Нина Григорьевна? – управляющая отделением Сдербанка произвела на госпожу Кларчук достойное впечатление. Казалось неприличным ее обижать.

– Она не при делах. – Отрезал Протасов. – Нинка идейная, просекаешь? Ей и так пенсия полагается.

– А твоя женщина?

– Кончай, – отмахнулся Протасов, которого невероятное количество сыплющихся с неба дармовых фантиков заразило великодушием настолько, что он искренне загорелся желанием все поделить поровну. Пятьдесят на пятьдесят. – «Может, она мне после дележа даст?» — тешил себя Валерий. Желание переспать с Милой переросло у него в навязчивую идею. – Далась тебе, е-мое, Олька?! Мы ж с тобой партнеры.

Великодушие Протасова смутило Милу Сергеевну не меньше смешков Сергея Михайловича, и она крепко задумалась. Пока деньги делились теоретически, все было гладко как на катке. Но теория тем и отличается от практики, что воплощается далеко не всегда.

«Пятьдесят процентов звучат вдвое заманчивей двадцати, – хмурилась Мила, принимая окончательное решение, – но, зато, гораздо бледнее сотни. А сотня, это такое привлекательное число…»

* * *

среда, 9-е марта, продолжение

Итак, Мила Сергеевна связалась с конвертальщиками, и в двадцать минут получила «добро».

– Только не тяните, Мила Сергеевна, – попросил хороший знакомый Паша, которого она знала не один год, и к услугам которого прибегала, когда возникала потребность в подобных операциях. – Смело до обеда отправляйте, по известным реквизитам. И сразу платежечку мне по факсу.

– Конечно, – откликнулась Мила, не хуже Паши знакомая с правилами.

– Если не выйдет, обязательно позвоните.

Паша трудился в компьютерной фирме, занятой софтом[45] для банков, зарабатывая приличные деньги. Но, вовсе не они составляли львиную часть его доходов. Параллельно с обслуживанием банковских программ Паша выступал в роли финансового посредника, оказывая услуги по перекачиванию безналичных денежных сумм в куда как более привлекательное наличное состояние. С выдачей необходимых легализующих документов. Паша, конечно же, не афишировал этой, подводной части своего бизнеса, работая только с проверенными клиентами, в основном бизнесменами средней руки. Бизнесмены отвечали Паше взаимностью, бережно передавая по рукам, словно хорошую валютную проститутку. Сам Паша ни в коем случае не являлся хозяином поставленного на широкую ногу теневого бизнеса, тесно связанного с банковскими воротилами и генералами силовых структур. Скорее, он был тем самым, восхищавшим еще товарища Горького колесиком или винтиком в системе, без которого она не работает. Как известно, армией командуют генералы, но составлена-то любая армия из солдат. Если упомянуть в этой связи некий законспирированный финансовый мартен, то Пашу, безусловно, следовало приписать к отделу негласного сбыта и снабжения.

В общем, среди посвященных Паша слыл человеком надежным, а за свои услуги брал немного, в пределах одного процента от суммы платежа. Милу это устраивало вполне.

* * *

среда, 9-е, ближе к обеду

– Где тебя черти носят? – напустилась Мила, как только Бандура переступил порог.

– Пробки повсюду, – как мог, оправдывался Андрей.

– И в первую очередь у тебя в голове! – фыркнула госпожа Кларчук. – Ты во сколько обещал приехать?

– В девять. – Когда на вас случается наорать человеку, до того казавшемуся вполне миролюбивым, это всегда обескураживает.

– А сейчас сколько?

– Ну… – комментарии казались излишними.

– Ладно. – Смирилась Мила. Отвези-ка меня в банк.

– С ветерком? – скромно поинтересовался Бандура.

– С ветерком, – кивнула Мила. – Но, без жертв.

Оба просто не представляли себе, какой ветерок им сегодня предстоит.

Акционерный коммерческий банк Комбанк, обслуживавший счет общества с ограниченной ответственностью «Кристина», располагался в Липках, неподалеку от станции подземки «Мечникова». Бонасюка удаленность банка от офиса не смущала. Клиенты рассчитывались, как правило, наличными, Вась-Вась выручку не инкассировал, не декларировал, а, как бы это сказать, присваивал, так что надобности подыскивать банк поближе у него не возникало.

Андрей в две минуты спустился к цирку и нахально вклинился в автомобильный поток, минующий площадь, чтобы подняться по бульвару Шевченко.

– Почти никому не помешал, – развеселился Андрей под аккомпанемент протестующих сигналов. – Мой отец любил поговаривать, что нахальство второе счастье. Правда, – подумав, добавил Бандура, – я не помню его самого наглым.

Справа показалась серая громадина Бессарабки.[46]

– А правда, что тут килограмм свинины чуть ли не по десять баксов? – спросил Бандура, вспомнив о роли эдакого провинциального простака.

– Правда, – сквозь зубы сказала Мила. «Мазда» металась из полосы в полосу, как солдат на полосе препятствий, и у нее закружилась голова.

– Ничего себе?! А если я, к примеру, бедняк?

– Бедняки сюда не ходят. Потому что тут не живут. Следи, пожалуйста, за дорогой. И не лети, как угорелый!

– Сама сказала, чтобы с ветерком. – «Мазда», завывая шинами, влетела в Бассейную.

– Жил да был рассеянный, с улицы Бассейной… – кряхтя, продекламировал Бандура, выводя иномарку из заноса. Чудом разминувшись с трамваем, они очутились у банка.

– Кто бы про пробки очки втирал? – отдувалась Мила, выбираясь из салона у банка. – Половину Центра за пять минут проехали!

– Раз на раз не приходится, – философски сказал Андрей, вытаскивая сигареты из бардачка. – Сегодня проехал, а завтра убился. Диалектика.

– Так ты еще и философ. – Мила хлопнула дверью. – Ладно. Подожди меня здесь. И, кстати, не смей курить в машине.

Приютившее Комбанк четырехэтажное здание напоминало дом быта советской поры. С той лишь разницей, что место вывесок «Ремонт часов», «Прачечная» и «Индпошив» заняли плакаты с логотипом КомБанка. Удостоверившись в том, что любоваться нечем, Андрей ненадолго прикорнул. Кристина никогда не рассказывала ему, в каком банке обслуживается сауна, так что подозрений не возникло. Мало ли, какие у Милы дела? К тому же, Андрей не выспался.

– Доброе утро, – улыбнулась Мила, быстро управившись с делами.

– Солдат спит, служба идет, – пробормотал Бандура. Хорошо было бы умыться снегом, но сугробы как назло растаяли.

– Вот что, – Мила Сергеевна потирала руки, напомнив Андрею полакомившуюся сметаной кошку. – Пожалуй, есть повод кое-что отметить. Ты, вообще, завтракал?

– Нет, – честно ответил Андрей, памятуя о том, что во всех случаях, кроме крайних, лучше не врать. – А что?

– Ты, наверное, проголодался? Тут неподалеку весьма приличное заведение.

– Я на нулях, – предупредил Бандура.

– Не забывай, что ты на работе. Я просто обязана тебя кормить.

– Только скажи, куда ехать? – попросил Бандура, двигая челюстями, как корова.

– К Дому Офицеров. – Распорядилась Мила, извлекая мобильный. – И не несись, как на пожар. Пока мы везде успели.

Бандура хотел возразить, что это противоречит основополагающим законам физики, но Мила Сергеевна заговорила в трубку:

– Паша? Привет. Я все отправила. Как договаривались. Сумму назвать? Платежное поручение номер сорок четыре. МФО три шесть восемь…

Бандура напряг уши, но услышанное казалось абракадаброй.

– Деньги ушли. Только что. – Продолжала Мила, рассеянно глядя перед собой. – Я попросила девочек провести, и дождалась, чтобы при мне отправили. Позвони, как только поступят… Я на мобильном. Все, тогда пока.

– Мы у Лавры, – доложил Бандура.

– Видишь обелиск, впереди?

– Солдатам?

– Наверное. Я не знаю. Езжай мимо него. Сразу за троллейбусной остановкой ресторан.

Внимание Андрея приковал памятник. По широкополым панамам советского образца и автоматам Калашникова с десантными прикладами Бандура догадался, что монумент установлен «афганцам». Впрочем, понятие «монумент» едва ли подходило в данном случае. Никакого пафоса, свойственного воинским обелискам советской поры, тут не было и в помине. И отлитые металлом персты не указывали правильного направления. В смысле, куда нам, выжившим, продвигаться. Три немые фигуры в человеческий рост казались обыкновенными солдатами, хлебнувшими мертвой воды, чтобы окаменеть в самом центре города. Вспомнив отца, каким тот вернулся из Афганистана, Бандура подумал, что та непонятная война, возможно, и была мертвой водой, которую почему-то относят к сказкам. Когда-то, под конец восьмидесятых, Бандура-старший сказал при Андрее, что если уж строить памятник павшим в далекой и чужой стороне солдатам, то он не должен соответствовать установленным при коммунистах стандартам.

– Никаких протыкающих тучи мечей, – сказал отец, и плеснул в граненый стакан самогона. – Никаких вечных огней. Отдайте газ селам, чтобы хозяйки у печки не корячились. Никаких «никто не забыт, ничто не забыто». Люди все равно забудут, если не поймут. А они, по-моему, не понимают.

– Ты уж скажешь, – попробовала возразить мама Андрея. Жить ей оставалось совсем недолго, но об этом никто не знал.

– И никаких трибун для генералов. – Бандура-старший ее не расслышал. – К чертовой матери и то, и другое. Войны развязывают политики, начинают генералы, а умирать доводится солдатам. Тут вот что надо. Тут нужен храм…

Трое в сквере не были храмом. Но, от них веяло чем-то таким, чему тяжело подыскать определение. Безысходностью, покаянием, но и надеждой, сошедшимися воедино, чтобы намертво пригвоздить бронзовые изваяния к скупому каменному постаменту. «Мы не хотели, чтобы так вышло. Пускай у вас получится по-другому. Чтобы потом снова не довелось ставить памятники, кому-то еще, пока что подрастающему зашкольной партой…»«Наверное, батя бы оценил», – подумалось Андрею, прежде чем яростный автомобильный клаксон не вернул его в реальность, которая, впрочем, существует сама по себе только в головах дураков. Напирающий сзади джип с ревом обогнал «Мазду». Избегая столкновения, Бандура шарахнулся вправо. Пассажир внедорожника яростно покрутил у виска. На пальце поблескивала печатка. Пожав плечами, Бандура отвернулся.

– Ты точно засыпаешь, – укорила Мила. – Куплю-ка я тебе кофе. А то домой не доедем, чувствует мое сердце.

«Если оно у тебя имеется». – Андрей свернул на стоянку.

* * *

Ресторан «Три Корочки Хлеба» был стилизован под украинскую деревню славной эпохи «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Площадь в несколько сотен квадратных метров занимали крытые соломой мазанки, а на самом деле комфортабельные кабинеты на разное количество столиков. Территорию ресторана огораживал забор из палок, с нанизанными кое-где глиняными горшками.

– Цены запредельные, зато качество отменное, – вполголоса сообщила Мила.

«Цена реальная, качество идеальное», – пронеслось у Бандуры в голове. Или наша реклама целиком рассчитана на идиотов, или ее производят исключительно дауны, но, с дугой стороны, кто-то же выкладывает при этом бабки. Причем, не малые, судя по всему. А если все вокруг кажутся отморозками, то, возможно, самому следует посетить психиатра? Как бы там ни было, часть рекламных слоганов занозами застревают в голове, против воли обладателя мозгов. Не совсем ясно, стимулируют ли они покупательскую истерию, зато сохраняются долго, как камни в почках.

– Мы тут без штанов не останемся? – Бандура знакомился с меню. Мила ласково улыбнулась. Они сидели за столиком, и госпожа Кларчук колдовала над заказом. Внутри мазанка была обставлена, словно филиал «Метрополя», а дым мангала придавал обстановке романтический привкус и приятно щекотал ноздри. На жаровне поспевал шашлык.

Желудок Андрея среагировал как у собаки, имевшей несчастье подвернуться под руку профессору Павлову. Рот наполнился слюной. Издалека неслись обыкновенные в таких местах, стилизованные под блатату напевы, которые, в большинстве, почему-то создаются и исполняются евреями, как правило, далекими от гоп стопа и тюремных шконок. От соседних столиков в виде нестройного хора летели голоса других клиентов. Бандура напряг слух, и уловил отдельные фразы.

– Вчера в «Отстойнике» зажигали. Чистый отпад. Движение такое, обалдеть…

– Реально? Я вчера в «Шопинг-Центре» висел. Капусты спустил… Так догнался, что трубу потерял.

– Гонишь! Ту, конкретную? За пятьсот баксов?

Со своего места Бандура видел кусок стоянки, забитой такими дорогими тачками, что «Мазда» Милы Сергеевны терялась среди них, как сморчок на утыканной подосиновиками поляне. Вдалеке серела унылая будка конечной остановки троллейбуса, а за ней скорбные силуэты афганцев. С северо-востока, из-за Днепра, набегали обещающие осадки облака, светло-серые сверху и темные, неряшливые к земле. Как будто их специально извозили в грязи.

– Кажется, дождь начинается, – словами Вини Пуха сказал Бандура. Как бы в подтверждение почти что сразу заморосил дождь. Погода решительно портилась. Впрочем, похолодание стимулировало аппетит посетителей кабачка, посыпались заказы на горячительные напитки. Бармену довелось вертеться, как белке в колесе, а официантам удвоить прыть.

– Откуда столько бабла? – поинтересовался Андрей, лишь отчасти озвучивая роль чернорабочего со стройки. – Видели бы мои односельчане, глазам бы не поверили…

– Столица, – бросила Мила.

– Ну, и что с того?

– Про круговорот воды в природе слышал?

– Ну, и каким он боком к этим недоумкам?

– К элите, – поправила Мила.

– Гранат на такую не жалко.

– Все зависит от критериев отбора. – Мила вздохнула. – И вообще, каждому свое. – Она снисходительно улыбнулась. – Ладно. Хватит болтать. Откупоривай шампанское.

– За рулем не пью, – запротестовал Андрей.

– Опасаешься милиции?

– Дело принципа.

– Похвально. – Сказала Мила. – Но, глупо. По чуть-чуть можно. И потом, в центре дорогие машины останавливают редко. А «Шампанское», между прочим, не водка.

В конце концов Андрей согласился, и они, чокнувшись, осушили бокалы. Мила вооружилась ножом и вилкой. Бандура последовал ее примеру. Кушала она так элегантно, что Андрей даже залюбовался.

– Ты потому сегодня опоздал, – заметила Мила, тщательно прожевав отбивную, что города толком не знаешь.

– Не знаю?

– Конечно. Зачем было колесить через Бессарабку, если всего-то следовало выехать на Большую Житомирскую, спуститься по Софиевской на Майдан, а затем, по Институтской… – Мила подцепила маслину. – И все.

– Да? – несколько растерялся Андрей. Кристина никогда не обращала внимания на то, каким путем они едут. Он полагал, что женщины вообще не способны ориентироваться на местности, будь то город, поле, или лес. Андрей вспомнил о Кристине, и его лицо посерело.

– Я куплю тебе карту, – пообещала Мила. Потом, пристально поглядев на молодого человека, и по-своему оценив его состояние, добавила ласково. – Нет. Лучше я сама займусь твоим просвещением.

Сказано это было так, что оставалось гадать, о карте города речь, или о чем-то куда более интересном. Типа Кама сутры. Фраза прозвучала, как не особенно завуалированное обещание, но, Кристина еще была на весах. Вопреки всем физическим законам, потому что мироздание держится далеко не только на них.

– Слушай? Если не секрет? А что мы отмечаем?

– Конец чрезвычайно успешной сделки. – Юлить не имело смысла.

– А тот здоровяк, из-под банка, имеет к ней отношение? – подозрения с новой силой охватили Андрея. Разгадка была где-то рядом. Настолько, что Андрей усомнился, в действительности ли хочет ее найти.

– Почему ты спрашиваешь?

– Не люблю таких…

– Каких?

Пока Бандура затруднялся с ответом, Мила, приветливо улыбаясь, занялась поданными салатами. «Все таки он славный, – размышляла госпожа Кларчук, – и, пожалуй, послан Провидением, хотя я в эти небылицы не верю. Наверное, мне стоит его хорошенько приласкать. В целях приручения, как наверняка бы выразился Вацик». – Подумав о Бонифацком, Мила немедленно припомнила Витрякова и вздрогнула, будто обо что-то уколовшись.

– Что? – сразу среагировал Андрей. – Что-то не так?

– Поедешь со мной в Европу? – неожиданно спросила Мила, именно в эту минуту склонившись к тому, чтобы опрокинуть Украинского. Полковник повис буквально на волоске.

– А мы где?

– В Азии, полагаю.

– А нам географичка на уроках…

– Вот все те, кто в это верит, потом головы ломают, откуда у окружающих столько денег? Так поедешь? В Италию. Или, Бенилюкс. Я еще не решила.

– Поеду, – сказал Андрей, не зная, врет, или говорит правду.

«Сергей Михайлович?! Вы слышите гул моторов?! Это вы пролетаете?» – Промурлыкала про себя Мила Сергеевна. – Тогда собирайся. Возвращаемся домой. Я тебя угощу настоящим «Араратом». Пробовал когда-нибудь?

Отрицательно покачав головой, Андрей подал даме руку. Но, не успели они встать из-за стола, как надтреснутый, грубый голос пролаял прямо в ухо Бандуре:

– Не спеши на выход, фраер! Ты, б-дь на х… уже приехал! – В ту же секунду что-то по твердости неприятно напоминающее ствол пистолета уперлось ему под ребра. Надо отдать должное Миле, она не издала ни звука, хотя и побелела, как полотно.

– Сел на место, пендос, – сквозь фиксы процедил Витряков. – Я тебе, б-дь на х… счет за пятницу выпишу.

Бандура беспрекословно подчинился. Витряков с шумом опустился справа. Стул слева занял приземистый, длиннорукий субъект, с покатым лбом и надбровными дугами крупной человекообразной обезьяны. Вопреки если и не трагическому, так готовому в любой момент сделаться трагическим обороту событий Андрей даже улыбнулся, незамедлительно окрестив соседа орангутангом: «Тебе бы в Голливуде сниматься, сволочь». Для Андрея наступил тот самый момент, когда человек либо ломается психологически, перевоплощаясь в покорную студнеобразную массу, либо вступает в битву, готовый, практически на все. К чести Андрея, с ним произошло как раз последнее. Не взирая на внезапность появления Витрякова, и то обстоятельство, что его голова еще секунду назад была занята совсем иным, Бандура нисколько не растерялся. Напротив, его охватила вспышка такой лютой ярости, что ему, каким-то образом, сделалось даже весело. Андрей криво улыбнулся Витрякову в лицо. Тот побелел от злости.

– Я тебе рот болтом заткну, чтобы лыбиться расхотелось, – пообещал через стол жилистый крепыш, вся физиономия которого была испещрена шрамами, как голова какой-нибудь древней статуи паутиной глубоких трещин.

– А он у тебя есть? – осведомился Андрей. У Шрама задергалось веко.

– Спросишь, фраерок, вечером у своей жопы, – заскрежетал Шрам.

– Ты только не нервничай, – противоестественно спокойно сказал Андрей. – А то уже глаз дергается. Гляди, хлопнет кандрашка.

– У своей сучки поинтересуйся, – добавил Шрам, неожиданно успокаиваясь. Видимо, предложенная Андреем игра была принята хотя бы на время. Подсев к Миле, он взял ее за подбородок. Женщина вздрогнула, но даже не шелохнулась. Ее парализовал страх, весьма близкий мистическому. Живот налился свинцом. Ног она вообще не чувствовала.

– Что, давалка, помнишь меня? Сходятся у тебя копыта после нас с Леней?

– Тебя, козла, б-дь на х… – Витряков повернулся к Бандуре, – я на английский флаг порву. А с тобой, тварь двужопая, мы еще поиграем. – Последнее относилось к Миле, теперь больше напоминающей привидение, нежели женщину. Госпожа Кларчук побелела так, будто из нее полностью откачали кровь. До самой, последней капельки. – Да, Филя? Уважим подстилку?

– Нормально порется? – осведомился помалкивавший до того орангутанг, чуть не определенный Бандурой в глухонемые. Вопреки размерам его голос был тонким, как у формирующегося подростка.

– Тебе бы в церковном хоре петь, – порекомендовал Андрей.

– Что ты, заебыш, сказал?

– Ша, Кинг-Конг. Поехали, покатаемся. – Слово Витрякова, очевидно, было для бандитов законом.«Дисциплина, не то, чтоу нас», – успел подметить Андрей, прежде чем Кинг-Конг и еще один головорез схватили его под руки и понесли буквально по воздуху. «А Кинг-Конг подходит образине еще лучше орангутанга».

Шрам сдернул Милу с табурета, и процессия направилась к выходу. «Если затасуют в тачку – хана», – Андрей лихорадочно искал спасения. Поиски были неудачными. Их спас случай. Дорогу заступил официант.

– Вы, случайно, не позабыли оплатить по счету? – Заведение считалось козырным. Официанты вели себя соответственно. Правда, Андрей так и не понял, кто конкретно имелся в виду, они с Милой, или сами бандиты, которые, скорее всего, просто обедали, пока… По крайней мере, хвоста за ними не было. По пути из Комбанка Бандура поглядывал в зеркало заднего вида, и мог за это поручиться.

«Вот, мать вашу, что я называю ВЕЗЕНИЕМ, причем, чтобы каждаябуква заглавной была! – Бандура наблюдал за конфликтом между Витряковым и официантом, казавшимся чем-то вроде короткого и малозначимого эпизода перед многосерийным фильмом ужасов. – Господи?! В мегаполисе друг на друга напороться, это надо уметь. Захочешь, не повторишь…»

«Повторять не придется, чувак». – Заверил вездесущий внутренний голос.

– Пошел на х… хреносос. – Долетело издалека. Словно в зрительном зале крутили фильм, в то время как Бандура торчал в фойе. Говорил Витряков. Слова адресовались официанту. Это, безусловно, было промашкой. Витрякову следовало бы расплатиться, и тихо мирно покинуть кабак. Но, он вошел в раж. К тому же в Крыму Леня не привык, чтобы халдеи заступали дорогу. Официант, побледнев, обернулся к вышибале. Тот уже срисовал проблемных клиентов, и быстро сокращал дистанцию. Его коллега выглянул из-за ограды, оценил ситуацию, и поспешил на помощь, на ходу разминая запястья. Видимо, потасовки не были в заведении нонсенсом. Вышибалы действовали решительно, слаженно и быстро.

«Такими лапами в цирке цепи рвать, – с уважением отметил Андрей. Запястья вышибал напоминали полешки. – Мне бы такие клешни…»

Витряков, сообразив, что погорячился, попробовал исправить ошибку.

– Эй, ладно, мужики! Сколько я должен?

В этот момент ближний вышибала схватил Леню за воротник. Это для Витрякова было уже слишком. Он без замаха выбросил вперед кулак, угодив вышибале в подбородок. Тот покачнулся, с изумлением на лице. Развивая успех, Витряков выдал молниеносный апперкот. Зубы вышибалы клацнули, как капкан, когда движимая кулаком Винтаря нижняя челюсть врезалась в верхнюю. Изо рта хлынула кровь, вышибала рухнул, как подкошенный. Пол мазанки дрогнул.

– Чем больше шкаф, тем громче падает! – крикнул Шрам. Витряков шагнул влево, наградив злосчастного официанта свингом. Кулак пришелся в скулу по касательной, но и этого хватило, чтобы молодой человек полетел в угол, сбивая стулья, будто кегли. Упав, он закрыл руками голову, как пассажир терпящего бедствие авиалайнера. Второй вышибала самоотверженно ринулся в атаку. Не успел Витряков занять оборонительную стойку, как бичом прогремел выстрел. Обернувшись на звук, Андрей с ужасом обнаружил, что Кинг-Конг, только что мертвой хваткой сжимавший его правое предплечье, держит дымящийся «наган».

– На х-я, б-дь на х…?! – спросил Витряков.

– Я… – растерянно пробормотал Кинг-Конг. – А я х… его знает, на х-я!

– Сваливать надо, – сказал Кашкет, висевший на левом локте Андрея. Эти слова послужили для Бандуры сигналом к действию. Он рванулся всем корпусом, метя затылком в висок Кашкета. Их головы столкнулись с противным треском, после чего Кашкет начал оседать. Ствол револьвера дернулся в сторону Андрея, и почти что сразу грянул выстрел. Уходя с траектории полета пули, Андрей прыгнул на стол. Стоявший за Бандурой Витряков заорал от неожиданности и боли:

– Ты что делаешь, сука, б-дь?! – пуля Кинг-Конга оцарапала ему бедро.

Пардон, б-дь! – выдохнул Кинг-Конг. Андрей, как торпеда, стартовал со стола. В полете преодолев несколько метров, он что есть силы махнул ногой. Удар пришелся Кинг-Конгу в челюсть, а его силе позавидовал бы и Роберто Карлос.[47] Андрей чудом не сломал ступню. Кинг-Конг рухнул, словно сраженный пушечным ядром солдат. Приземлившись на уцелевшую ногу, Андрей схватил со стола первый попавшийся тяжелый предмет (им на удачу оказалась бутылка «Советского Шампанского») и метнул в Витрякова, целя в лоб. Тяжелый как жизнь в нашей стране сосуд полетел через зал, вращаясь, словно астероид, бороздящий космические просторы. В этом вращении ощущалось нечто неотвратимое, и присутствующие почувствовали это. Витряков раззявил рот. Бутылка попала в бровь, и Леня упал, как мишень на полигоне. В воздухе запахло шампанским.

– В яблочко! – воскликнул Бандура, на мгновение потеряв бдительность.

– Андрей! Справа! – крикнула Мила, но было поздно.

Залюбовавшись агонизирующим Витряковым, Бандура упустил из вида Шрама. Последний немедленно напомнил о себе, атаковав со спины, и метя ребром ладони в шею. Можно с уверенностью утверждать, что достигни удар цели, шейные позвонки не выдержали бы, и Андрею наступил конец. Филя бил с такой силой, словно собирался срубить пальму, совсем как Ван Дамм в «Кикбоксере». На счастье, он промахнулся, ладонь поразила череп. Бандура побежал через зал, чувствуя себя окунем после взрыва динамитной шашки в пруду. Из глаз посыпались искры, уши, на время, вышли из строя. В абсолютной тишине он неуверенными, рваными прыжками подраненного зайца пересек поляну, натолкнулся на забор, отделяющий кабачок от внешнего мира, и, перевалившись через него, скрылся из виду.

– Андрей! – крик Милы Сергеевны донесся издалека, с территории ресторана. Бандура перевернулся на живот и встал на одно колено:

– Уф! Пушечный удар! – бормотали деревянные губы. – Я иду! Иду! – но тело не слушалось следующих из мозга импульсов.

– Ах ты, сволочь проклятая! – полным звенящей ярости голосом крикнула Мила. Андрею оставалось надеяться, что последнее относится ни к нему.

– Опусти ствол, шалава! – заревел Шрам, и почти что сразу прогремел выстрел. Филя протяжно завизжал. Опять рявкнул «наган». Клиенты повалили из кабачка, как погорельцы через пожарный выход. Элитные господа топтали ногами элитных подруг, зазевавшихся либо упавших в воротах.

Пошатываясь и кряхтя, Бандура заглянул внутрь. Представившаяся картина напоминала съемочную площадку в Голливуде. Фильм был о нравах на Диком Западе. Декорации изображали салун после налета «краснокожих» аборигенов. Столики валялись кверху ножками, словно павшие от всемирного похолодания динозавры. То тут, то там, среди вывернутых на пол салатов и луж пролитого вина лежали опрокинутые табуреты. Застреленный Кинг Конгом вышибала смотрел в потолок стеклянными глазами. Его коллега на четвереньках пробирался к приоткрытой двери в служебное помещение. Последние посетители толкались у выхода, работая локтями и коленями. У одной из мазанок Андрей разглядел Милу. Лицо госпожи Кларчук искажала гримаса животной ярости, руки с зажатым в ладонях револьвером ходили ходуном, отчего ствол плясал из стороны в сторону. Пороховое облако унес ветер, и сцену отличала четкость слайда. Напротив оцепенели трое бандитов. Их глаза были прикованы к револьверу.

Витряков держался за голову, украшенную гематомой с апельсин, и раскачивался, словно мореход в штормовую погоду. Из рассеченной брови хлестала кровь, но единственный уцелевший глаз сверкал такой злобой, что Бандура понял: о капитуляции и речи нет. Слева от Витрякова стоял Кашкет. Свет падал ему на лицо, так что Бандура мог оценить результаты своих усилий. У Кашкета был сломан нос и буквально вдребезги разбиты губы. «Затылок ничуть не хуже кастета, если им пользуешься со знанием дела», – отметил Андрей, и перевел взгляд на Шрама. Филя пританцовывал на месте, руками держась за пах. Некогда такую дурную привычку демонстрировал миру Адольф Гитлер. Кровь пропитала промежность и стекала между пальцами, капая на пол. «Вот так да! – ахнул Андрей, – она же ему яйца отстрелила…»

– Ну, Филя! – голос Милы сорвался на визг, – кого ты собирался долбить?! Меня долбить?! Есть чем долбить, козел?! Ноги мои не сходятся, да?! А твои как?!

– Шалашовка! – вопреки кровотечению Шрам раскраснелся, как помидор, и Андрей на мгновение предположил, что у бандита прямо сейчас лопнет голова. Филя, как и Витряков, не собирался сдаваться. Это было совершенно очевидно. «Крутые, черти», – с уважением подумал Бандура, перемахивая забор. Молча подхватил по дороге дубовый табурет и обрушил на голову Витрякова. Леня хрюкнул и опустился на корточки.

– Раз! – Отбросив остатки расколовшегося табурета, Андрей вооружился бутылкой, собираясь повторить операцию с Кашкетом.

– Не надо! – попросил Кашкет, и попятился.

– Я быстренько, – заверил Бандура, взвешивая на ладони бутылку. Его план, подразумевавший выведение бандитов из строя, одного за другим, пока те стояли под прицелом, был, безусловно, элегантен, рационален и прост. Все бы, пожалуй, удалось, если б Андрей не допустил грубейшую тактическую ошибку. Наступая на Кашкета, он заслонил собой Шрама. Тот мгновенно воспользовался этим. Совершив чудовищный прыжок, Филя выбил револьвер из рук Милы Сергеевны, одновременно ударив ее в живот. Мила со стоном переломилась пополам. Андрей очутился лицом к лицу с двумя дееспособными противниками. В данной ситуации следовало самым решительным способом сократить их количество, пока не сделалось худо. Андрей махнул ногой, всадив толстый полиуретановый носок ботинка в коленную чашечку Кашкета. – Мениск, б-дь! – крикнул Кашкет. Падая, он выставил руки, будто собирался отжиматься от пола. Упор лежа – не лучшая позиция для обороны. Андрей опустил ногу на затылок поверженного врага, как если бы она была ступенькой. Раздался глухой стук, и Кашкет, дернувшись, затих. Сведя к нулю численное превосходство, Бандура обернулся к Филе. Шрам занял позицию вполоборота к противнику, прикрывая коленом голень и пах, а левой рукой живот и голову. Хоть он и слабел с каждым мгновением, движения оставались выверенными и четкими, а глаза смотрели в глаза. В точности, как и полагается бойцу. Бандура сразу сообразил, что перед ним достойный противник.

Еще в середине восьмидесятых, когда за занятия карате полагался тюремный срок, Шрам, наплевав на УПК, организовал в Николаеве нелегальную школу рукопашного боя. От желающих стать кохаями[48] не было отбоя, и Филя преуспевал до Горбачевской поры, счастливо избежав доноса, ареста и расправы. Когда препоны начали рушиться один за другим, а Филя всерьез задумался над созданием местной лиги восточных боевых искусств, (это было чрезвычайно модно в то время, и сулило неслабые барыши), произошла трагическая случайность, поставившая крест на его карьере. Если тут уместно говорить о случайности, потому как «планка» у Фили «западала» давно, просто раньше ему и окружающим везло. В учебном бою Филимонов смертельно травмировал спарринг-партнера, которому едва исполнилось семнадцать. Поскольку юноша, на беду Шрама, оказался не сиротой, а единственным сыном секретаря райкома, к делу немедленно подключились «силовики». Шрама кинули на нары, и попытались учинить самосуд. Филя, естественно, защищался. В тот день он окончательно обезумел, перебив всех участников внесудебной расправы. Папу несчастного юноши и троих сопровождавших его милиционеров нашли бездыханными на полу камеры. Еще двое сотрудников МВД распрощались с жизнями, когда Филимонов пробивался на волю. Его немедленно объявили во всесоюзный розыск. Хоть дни Союза были сочтены, погибнуть бы Шраму, рано или поздно, при задержании, если бы не Витряков, подобравший его буквально на улице. С новыми документами Шрам перебрался в Крым, с той поры сопровождая Леню повсюду в виде верной, свирепой и абсолютно безжалостной тени.

* * *

– Ты бы яйца в морозилку спрятал, – посоветовал Андрей. Шрам зарычал от ярости. – Нет, честно, протухнут, потом доктора не пришьют. Я знаю одного хирурга, золотые руки, поверь… – Бандура и Шрам кружили по площадке, выдерживая дистанцию и подмечая малейшие детали. Никто не спешил начинать. Бандура был значительно легче и быстрее, на стороне Филимонова находились опыт и мощь. Правда, он терял кровь, а вместе с кровью и силу. В этом плане время, безусловно, работало на Андрея, болтавшего языком, как помелом. Такие фокусы, как правило, устраивают нервы, если вы, к тому же, любитель поболтать. – Ты не расстраивайся, Шрам. Живут люди и без яиц… На черта они тебе вообще? Если есть жопа.

Эти слова оказались последней каплей. Шрам перешел в наступление, метя противнику в голову. Вопреки пристрастиям постановщиков драк в кино, обожающих замысловатые удары ногами, ничто так не эффективно в бою, как удары кулаками по голове. У них самая короткая траектория, и их чрезвычайно сложно отразить. Учтя все это скорее на подсознательном уровне, Андрей всем корпусом нырнул вниз. Используя левую ногу в качестве опорной пятки циркуля, он далеко выбросил правую, описав молниеносный полукруг, предназначавшийся щиколоткам атакующего Шрама. Подсечка такого рода, когда ударная нога движется, словно коса жнеца, дело исключительно рискованное и грозящее катастрофой, если противник вовремя разгадает маневр. Но, если застать врага врасплох, результат искупает риск с лихвой. Обе вероятности находятся в некотором эмпирическом поле, экстраполировать которое невозможно. Удача улыбнулась Андрею. В то время как кулаки Филимонова поразили пустоту, ноги утратили точку опоры. Филя с грохотом упал на лопатки. Бандура немедленно добил противника, прыгнув на него, как на батут.

– Мила, ты жива?! – крикнул Андрей, отыскивая глазами госпожу Кларчук. Он нашел ее на полу, и с трудом поставил ее на ноги. Они кое-как доковыляли к машине. Андрей затолкал Милу в «Мазду» и нырнул за руль. Мотор заработал неустойчиво, но прогревать его было некогда. Что-то подсказывало Бандуре, что еще далеко не конец. Он воткнул заднюю передачу. «Мазда» перелетела газон и соскочила с высокой бровки, зацепив гранит то ли бампером, то ли буксировочным крюком. Скрежет прозвучал на всю улицу.

– Что это? – воскликнула Мила.

– Это чепуха, детка. Пригнись! – Краем глаза он уловил несколько коротких вспышек у забора. Над крышей просвистели пули. Не успела Мила выполнить команду, как ускорение придавило ее к сиденью. Под визг резины «Мазда» понеслась прочь.

– Ну и гигроботы! – воскликнул Андрей, вращая рулем. – Чуть нас не укокошили!

Мила скупо улыбнулась определению «гигробот», вспомнив длиннющие очереди советских подростков, выстраивавшихся у касс, чтобы посмотреть полнометражный японский мультфильм «Корабль призрак».

Улица Январского восстания, прорезанная в склонах дендропарка, извиваясь, спускалась к реке. Дождь зарядил, как из ведра, и асфальт казался ненадежным. Андрей сбросил скорость. Вскоре они влились в поток автомобилей, следующих по Набережному шоссе.

– Фух. Кажется, оторвались, – сказал Андрей, собираясь перевести дух. Он рано радовался.

– Осторожно! – завопила Мила Сергеевна. Резко обернувшись, Бандура вначале не поверил глазам. С бульвара Дружбы народов, прямо по мокрым тротуарам и укрытым старым снегом клумбам несся темно-синий микроавтобус «Форд Аэростар». Очутившиеся на его пути прохожие прыгали в разные стороны, как пингвины от касатки. «Форд» подбрасывало на ухабах, машина рыскала по слякоти, но, к сожалению, не перевернулась.

– Е-мое, – пробормотал Андрей. – Ой ля-ля…

Преодолев короткую лестницу, и выбив бампером сноп искр, «Аэростар» очутился на набережной. Следующий от Речпорта трамвай заблокировал колеса, разразившись серией протестующих звонков. Сорванные с мест пассажиры покатились по вагону, как мячики. Одно короткое мгновение Андрей тешил себя надеждой, что кинетическая энергия увлечет микроавтобус в реку, но, широченные скаты и мастерство водителя удержали машину на дороге. Некоторое время «Форд» летел по встречной полосе. Это немедленно породило хаос. Старенький «Иж Комби» с забитым хламом времен «холодной» войны багажником протаранил новую «Ауди-100». Старье полетело в разные стороны осколками. Пассажиры столкнувшихся машин не успели опомниться, как в «Иж» врезался «Фиат». Его водитель даже н тормозил.

– Пристегнись! – бросил Андрей. Справа мелькали чугунные парапеты над водой.

Мы проживаем не в Америке, и, если рожденный в СССР водитель советует пассажиру пристегнуться, значит, дело табак. Едва Мила перепоясалась, «Мазда» вздрогнула от удара. Посыпались «стопы». «Аэростар» боднул легковушку в корму. Андрей чуть не выпустил руль. Машина вильнула, и несколько секунд неслась боком. Потом Бандура выправил положение. Стрелка датчика скорости подрагивала на отметке 170. Ездить так быстро Миле ни разу в жизни не доводилось. Она хотела залезть под сиденье, но ремень безопасности не пускал.

Как ни насиловал Бандура двигатель, оторваться они не могли. Под напором микроавтобуса легковушку опять развернуло влево. Андрей выкрутил руль. Впереди показался мост-метро, еле различимый из-за ливня. Налево и в гору уходила узкая брусчатка, напоминающая просеку.

– Держись! – крикнул Андрей. «Мазда» перелетела трамвайные колеи и устремилась на подъем, выплевывая из-под колес слякоть. «Форд» по инерции пронесся мимо, к мосту.

– Оторвались? – Мила оглянулась назад. Это были первые вразумительные слова, удавшиеся ей с начала погони. – Оторвались?!

– Сомневаюсь…

Как бы в подтверждение его опасений в нижней точке спуска замаячил хищный нос «Аэростара». «Форд» шел с включенными фарами, напоминая чудовище, убежать от которого – дохлый номер.

* * *

Руки Витрякова цепко держали баранку, подошва правой ноги давила акселератор с такой силой, будто тот был кадыком госпожи Кларчук. Лицо Лени превратилось в кошмарную маску. В оживший портрет Дориана Грея. Управляя микроавтобусом, он сопел, как зубр. Остальные бандиты благоразумно помалкивали, хорошо изучив нрав и повадки главаря и зная что выражение «попасть под горячую руку», не игра слов, когда неподалеку разъяренный Витряков. Справа от водителя сидел Шрам, с автоматической винтовкой на коленях. Недавняя драка добавила ему сходства с персонажами рассказов Лавкрафта,[49] хотя и до того он был, безусловно, хорош. Вменяемость Шрама находилась на уровне вменяемости Витрякова.

Кашкет, позади, неистово сжимал подлокотники. Из всей копании он один сохранял относительно здравый рассудок. Остававшаяся ясной часть сознания трубила тревогу. Кашкет опасался, что они вот-вот попадут в историю. Если уже не попали. Что устраивать гонки со стрельбой в центре столицы большая ошибка, тем более, для чужаков, которых сюда никто не звал. И что как только в дело ввяжется милиция, то и разговаривать никто не станет. «Пристрелят, б- дь, как бешеных псов! – холодея, думал Кашкет. – И из-за кого? Из-за какой-то давалки, которую Винтарю припеклонаказать!» В глубине души Кашкет полагал, что и оставаться в городе было глупо, тем более, что Бонифацкий приказал как немедленно возвращаться домой. Но, Винтарь не послушал, и они задержались, чтобы пришить Поришайло. Оружия и боеприпасов у них было предостаточно. «Кончим козла, тогда и уедем», – сказал Витряков. Филимонов и Кинг-Конг поддержали. А потом под руку подвернулась эта проклятая бабенка. И пошло, поехало… и где теперь Кинг-Конг?

Кинг Конг лежал в грузовом отсеке, весь в крови, с закатившимися под покатый лоб глазами. Когда Шрам с Кашкетом грузили его в автобус, он, вроде, еще дышал. Теперь Кинг-Конг перекатывался от борта к борту, как полено.

* * *

– Перевернемся! – завопила Мила.

– Не должны! – откликнулся Андрей.

«Хорошенькое дело – не должны!» – хотела крикнуть она. Справа мелькнули указатель «Конец главной дороги», перекошенная физиономия постового милиционера у будки и силуэт старинной ротонды, возведенной на Аскольдовой могиле. Несшийся за легковушкой «Форд» чуть не сшиб милиционера бортом. Отшатнувшись, постовой споткнулся и упал. Падая, потерял шапку.

– Что, милитон поганый? Усрался?! – закричал Шрам.

– Замажь плевалку, б-дь на х…

Дистанция между машинами сократилась до полусотни метров. Они пронеслись мимо одноэтажных забегаловок, безлюдных в межсезонье. В самом конце Парковой аллеи Бандура заблокировал колеса. Дорога под прямым углом уходила налево, ныряя под Чертов мост. Треск рвущегося железа заглушил отчаянный визг резины. Висевший на хвосте «Аэростар» впечатался в «Мазду» на полном ходу. Бампера машин лопнули, как глиняные. Лонжероны «Мазды» не выдержали, корма выгнулась к земле. Замок багажника хрустнул, крышка распахнулась. Легковушку развернуло боком, и она поехала вдоль Петровской аллеи. Андрею даже не пришлось вращать рулем. «Форд» сбил несколько ограждающих столбиков и замер на самом краю обрыва. В момент аварии сзади донесся сильный глухой удар.

– Что это, б-дь на х… было? – Витряков вытер разбитые до крови губы.

– Это Кинг Конг… – доложил Кашкет, зажимая многострадальный нос. Сквозь ладони сочилась кровь – Башкой… по инерции… в переборку…

При экстренном торможении Кинг-Конг, как средневековый таран пересек салон грузового отсека и поразил теменем перегородку.

– Ого… – пробормотал Витряков, включая заднюю передачу. – А, ну, глянь, Кашкет, как он там?

«Чего глядеть? – подумал Кашкет. – Какая голова такой удар выдержит?»

Вскоре они были на Европейской площади. Справа, из-за лесистого холма, торчала верхушка исполинской дуги, возведенной при коммунистах в честь воссоединения Украины с Россией. Витряков, по невежеству, принял арку за забойный аттракцион вроде американских горок. «Вся моя жизнь, сраная американская горка», – пронеслось у него в голове. Впрочем, не время было отвлекаться по пустякам.

– Упустили! – застонал Витряков. Беглецов нигде не было видно. Вероятно, им удалось бы уйти, не приобрети некогда Мила Сергеевна машину, раскрашенную ярко, как «пожарная». Каждый поступок обладает эхом, только звучит оно не сразу, а так, что, иногда, не докопаешься.

– Вон они! – «Мазда» карабкалась в гору на противоположной стороне площади.

* * *

– Милиция! – завизжала Мила, очевидно, надеясь спастись в здании городского УВД.

– Не пойдет! – крикнул Бандура. – Они же безбашенные. Прямо на ступеньках пришьют!

На Большой Житомирской они застали оживленное движение. Витряков зацепил троллейбус, оцарапав борт. Бандура увеличил отрыв. Сразу за Львовской площадью он свернул в узкую улочку, змеившуюся вниз, к Подолу. И дал газу. Мила зажмурилась, в ожидании конца.

– Опять уходит! – надрывался Филимонов, просовывая винтовку в окно.

– Филя, не стреляй! – взмолился Кашкет. Шрам дал длинную очередь, но распахнутый багажник сбивал прицел. В нижней точке спуска дорогу преградил красный сигнал светофора. Бандура им, естественно, пренебрег, и это едва не обернулось катастрофой. Следовавший по главной дороге «ЗИЛ» наверняка бы раздавил легковушку, как клопа, не прояви его водитель молниеносную реакцию. «Мазда» проскочила, зацепив массивный бампер грузовика по касательной, и поплатившись задним крылом, порвавшимся с легкостью тряпки. Бандура сбросил ноги с педалей. Двигатель поперхнулся и заглох.

– Выжили?! – смерть прошла так близко, что взъерошила Миле прическу. Она висела в ремнях, как кукла.

– Не знаю, – сказал Андрей, вращая ключом зажигания и молотя по педали подачи топлива. Стартер надрывался, но мотор молчал.

* * *

Витряков, оглохший от учиненной Шрамом пальбы, в свою очередь с опозданием разглядел преградивший дорогу грузовик.

– Тормози! – завопил глазастый Кашкет. Витряков сорвал ручник. Шрам выронил винтовку, и она исчезла за бортом.

– Только не в бок! – крикнул Кашкет, заметив красные газовые баллоны в том месте, где у грузовиков обычно бензобаки. В считанных метрах от «ЗИЛа» Витряков разблокировал колеса и открыл дроссельную заслонку. Тахометр зашкалило, двигатель взвыл.

– Как ты это сделал?! – пролепетал Кашкет через мгновение.

– Где эти гады?! – Витряков не обращал на него внимания. – Где они, я спрашиваю?!

Он сзади, Леня! – подсказал Шрам.

* * *

– Чего ты ждешь?! – Мила схватила его за руку, оцарапав бицепс наманикюреными ногтями.

– Я?! – ошалел Андрей. Тачка не заводится, ты что, глухая?!

– Так сделай хоть что-то!

– Что?!

В корме «Аэростара» вспыхнула лампа заднего хода. Микроавтобус медленно попятился.

– Вот и все, – пробормотала Мила.

* * *

– Убей их, Шрам! – приказал Витряков. – Мочи козлов! Стреляй!

– Из пальца?!

Секунда, и машины стали борт в борт. Главные герои пожирали друг друга глазами. Мила перестала дышать. Бандура улыбался с мужеством отчаяния, физиономии пассажиров микроавтобуса изображали различные стадии плотоядной ненависти. Прочие, невольные участники сцены превратились в обыкновенных статистов.

Витряков рванул из-за пояса «Люггер». Промахнутся в такой близи сложно даже нарочно. Андрей на удачу крутанул стартер, уверенный, что в последний раз. И, даже удивился, услышав рокот мотора. «Еще поживем!» — решил Андрей, бросая педаль сцепления.

* * *

В следующие пять минут Шрам опорожнил четыре обоймы. Оставалось только поразиться, как ни одна пуля не попала в цель, если, конечно, не считать двух лопнувших стекол, что, в сложившихся обстоятельствах не было принципиально большим уроном.

– Спрячь ствол, косоглазый! – в конце концов обозлился Витряков.

– Трясет, б-дь! – оправдывался Шрам. Несколько раз микроавтобус притирал «Мазду» к парапетам. Бандура опасался, что не выдержит резина. Потом они разминулись со столбом, к большому разочарованию Витрякова. Затем преследователи неожиданно отстали, пропав из виду. «Мазда» проехала какой-то запущенный парк, очутившись в промрайоне. Преследователи, похоже, отстали.

– Ни рук, ни ног не чувствую… – стоило только подумать об отдыхе, как усталость буквально парализовала мышцы. – Ну и марафон… – стандартный водитель, даже опытный и хороший, не гонщик раллийного экипажа. Подобные навыки не купишь в довесок к правам. В отношении готовности к экстремальным условиям езды среднестатистический водитель напоминает пилота гражданской авиации, которому внушительное количество часов налета не прибавляет мастерства в исполнении фигур высшего пилотажа.

– Хочешь, я тебя сменю. – Госпожа Кларчук погладила его по щеке. Пальцы были холодными, как ледышки.

– Думаешь, оторвались?

– А разве нет? – Мила словно искала поддержки. Будто он был истиной в последней инстанции, и одно его слово могло остановить «Аэростар» наподобие милицейского «Ежа». – Разве не так?

– Не знаю, – буркнул Андрей. Прагматик в нем одолел оптимиста. Серые заборы тянулись в бесконечность. Улица напоминала кишку. Или мышеловку, что еще хуже. Стоило ее перегородить… Андрей скользнул по панели приборов. Лампа аварийного уровня масла сверкала, как глаз циклопа. – Лучше бы нам оторваться. Из двигателя масло вытекает. Может, поддон картера пробит? Я не знаю. Вот-вот станем. Мотор заклинит, и кранты.

Мила открыла рот, чтобы усомниться, или ужаснуться, или что-то еще, когда далеко впереди сверкнула фара идущего на большой скорости автомобиля. Вторую «Аэростар» потерял, бодая «Мазду» в корму. Госпожа Кларчук застонала. Не требовалось обладать орлиным зрением, чтобы сделать неутешительные выводы.

– Назад! – Бандура врубил заднюю передачу. Из микроавтобуса полыхнули выстрелы, еле слышные за ревом работающего на максимальных оборотах мотора. Как только «Мазда» очутилась на перекрестке, Бандура бешено закрутил рулем и сам удивился, как ловко вышло. «Мазда» развернулась под завывание скатов. Андрей дал газу. Ускорение опрокинуло их на сиденья.

– Догоняет! – кричала госпожа Кларчук. Андрей ничего не мог поделать. Вопли о том, что солнце заходит, не препятствуют наступлению сумерек.

Они выскочили на проспект Красных казаков. Близился час пик, и машины шли сплошным потоком. Бандура перестроился в левый ряд, выколачивая из мотора остатки прыти. Риск добить его был велик, но, ничего другого не оставалось. Витряков хотел обойти их справа, но соседние полосы были заняты, как грядки. Тогда он насел сзади. Это был опробованный маневр. После каждого удара «Мазда» рыскала, угрожая перевернуться в любую секунду.

Сразу за транспортной развязкой у метро «Петровка» Бандура заметил впереди легковую машину, которая либо ползла черепашьим ходом, либо вообще стояла. Когда дистанция сократилась, Андрей разглядел на осевой неподвижные «Жигули». Легковушка потеряла шаровую опору, несомненную ахиллесову пяту «Жигулей», и слегка накренилась на правый борт. За пару десятков метров до машины виднелась синяя пластиковая канистра, обозначающая знак аварийной остановки. Сжав зубы, Андрей направил «Мазду» прямо на «Жигули».

– Ма-ма-машина!

– Я вижу, – заверил Андрей сквозь зубы. – Вопрос, видит ли Леня?

Мила, естественно, не поняла всей элегантности замысла, а потому приготовилась к самому худшему, насколько это возможно.

– Нет! – крикнула она на последних метрах. Едва бампер «Мазды» с похожим на выстрел звуком сшиб пластиковую канистру, Андрей, решив, что пора, крутанул рулем, подрезав идущему в средней полосе автопоезду. Пролетая мимо «Жигулей», он, кажется, заметил водителя, беспечно дремлющего в салоне. «Пардон», – успел подумать Андрей. Как он и предполагал, неожиданная преграда застала Витрякова врасплох. Леня не сводил глаз с виляющего из стороны в сторону багажника «Мазды», и, когда увидел неподвижные «Жигули», тормозить было поздно.

– Бля… – были его последние слова перед тем, как «Аэростар» на полном ходу врезался в легковушку.

* * *

Двигатель умер на Рыбачьем полуострове, метров за двести до моста над заливом.

– Отмучался, – Андрей принял вправо. Ему было искренне, чисто по-мужицки жаль. Они выбрались из «Мазды». – Пошли ловить такси.

– А машина? – Мила казалась очень расстроенной.

– Слушай! Нас еле не прикончили. Машина, в конце концов, железо. Пришлешь эвакуатор, – он с сомнением оглядел иномарку, словно прошедшую через руки автомобильного маньяка-садиста. – Не уверен, что есть смысл забирать. Тут кроме сидений…

– А если Леонид?… – Мила со страхом оглянулась в ту сторону, откуда они приехали.

– Это вряд ли. Надеюсь, пацаны уже там. – Он показал на низкое небо. – Там свои дороги. И свои правила… М-да…

– А милиция? – Миле было не до шуток.

– Если тачка зарегистрирована на тебя, напиши заявление об угоне.

Вздохнув, Мила согласилась. Они пешком поднялись на мост, переброшенный с полуострова на Подол. Внизу покачивались корабли, пахло рекой и соляркой. Вдалеке торчали портовые краны, похожие на боевые треножники марсиан.

Такси удалось поймать только на Нижнем Валу. Остаток пути на Тургеневскую они проделали без приключений. Расплатившись, Мила отпустила машину. Она, похоже, пришла в себя, даже лицо порозовело.

– А кофе? – спросил Андрей. – Или покрепче чего? По случаю чудесного избавления? – он проводил ее до двери.

– Не сегодня, – сказала Мила. Поддавшись внезапному порыву, госпожа Кларчук привлекла его к себе и нежно поцеловала в щеку.

– Не обижайся. Мне нужно кое-кому позвонить.

– По поводу этих козлов? – уточнил Андрей, подумав: «Уж не Протасову ли?»

– Не только.

– На счет Витрякова можешь не волноваться, – Бандура улыбнулся одними губами. – Его, должно быть, как раз с асфальта смывают.

– Кстати, – встрепенулась Мила. Ее тон сразу стал деловым. – Тебе не сложно будет съездить на место аварии? Если они, как ты говоришь… – она замешкалась, – …уже там… то, хорошо бы в этом убедиться. Что скажешь?

«Скажу, что ты самая неблагодарная сучка, какую мне доводилось встречать». – Сделаю.

– И не дуйся. – Порывшись в сумочке, Мила Сергеевна извлекла несколько помятых купюр. – Возьми такси. Этого должно хватить.

– Потом к тебе? – справился Андрей. Она, поколебавшись, покачала головой.

– Поедь, отдохни.

– У тетки отдохнешь… – приуныл Бандура, но, когда Мила не хотела слышать, то она не слышала, что можно назвать вовсе не редкой и очень полезной человеческой способностью.

– И, вот что еще. У меня для тебя подарочек. – Мила протянула изящную пластиковую коробочку, в которой Андрей узнал пейджер. – Это тебе. Знаешь, как пользоваться?

– Разберусь, – без энтузиазма сказал Бандура.

* * *

Едва за Бандурой захлопнулась дверь, Мила потянулась к телефону, намереваясь сообщить Украинскому, что опять повстречала Витрякова, остававшегося неуловимым для оперативников Сергея Михайловича. Причем встреча едва не закончилась трагедией. Естественно, с точки зрения Милы. Вообще говоря, она здорово сомневалась, что Сергей Михайлович в состоянии избавить ее от бандитов. Это они уже проходили, и цена защиты, обещанной полковником, оказалась, мягко говоря, невысокой. «Клялся, божился, и все равно подставил, – со злостью думала Мила, набирая семизначный номер. – С другой стороны, пускай хотя бы знает. Пускай хоть немного пошевелится! Подымет задницу, что ли. Не все же только деньгизагребать…» В душе Мила надеялась, что Андрей окажется прав, бандиты убиты и остывают в морге. Но, надежды не умаляли желания огорчить полковника, прохлаждающегося на своей чертовой даче. Или, хотя бы напрячь. Однако Сергей Михайлович не отдыхал. Он, как раз отходил от очередного разноса, устроенного Артемом Поришайло. Стоило Миле коснуться трубки, как телефон запищал. От неожиданности она одернула руку, словно пластмасса была горячей. «Совсем нервы ни к черту», – подумала Мила. Почему-то она была уверена, что услышит голос полковника. И ошиблась, звонил Артем Поришайло.

– Алло? – прощебетала госпожа Кларчук.

– Мила Сергеевна? – не здороваясь, сказал олигарх. По голосу чувствовалось, что он не в себе.

– Да, Артем Павлович?

– Будет кстати, если вы подъедете в офис. – Тон был приказной, такой, когда остается разве что уточнить время:

– Когда?

– Когда, гм? А прямо сейчас.

«Невовремя я машину отпустила», – с досадой думала Мила, собираясь. Ей совершенно не улыбалась перспектива колесить по городу, после утренних приключений. С другой стороны, Андрей был в недосягаемости, а такие люди, как Поришайло – дважды не зовут. А позвав, не выносят, когда опаздывают.

* * *

Ярость, в которой продолжал буквально купаться Артем Павлович, была вызвана докладом Украинского. Примерно в полдень Сергею Михайловичу позвонил из Крыма Сан Саныч. Пяти минут разговора хватило полковнику, чтобы полчаса приходить в себя. Преодолев стресс, Сергей Михайлович ринулся звонить Поришайло. Иногда стрессы – как эпидемия. Или переходное красное знамя.

* * *

– Как же ты проглядел?! – кричал через двадцать минут Поришайло. После того как Сергей Михайлович ввел его в курс дела, у Артема Павловича случился порез конечностей. Зато язык работал, как полагается. – Это что, г-м, выходит?! За всем этим цирком в Пионерске стоит проходимец Бонифацкий, а ты… ты, б-дь, и в ус не дуешь?! Он кукловод, а ты, понимаешь, паяц! Да это же не в одну, твою мать, дугу не лезет!

Полковник Украинский набрал в легкие максимально большое количество воздуха, и теперь цедил его, как вино из бурдюка.

– Ошибки быть не может? – немного успокоившись, осведомился Поришайло.

– Исключается, Артем Павлович. Бонифацкий В.З., учредитель и владелец одноименного торгового дома. Они, раньше, конверсионное имущество барахолили, потом базы на ЮБК скупали. А теперь, значит, до операций с металлом доросли.

– Ты прошляпил! – не выдержал Поришайло. Украинский снова набрал воздуху. Легкие работали, как изношенные меха. Изношенными они и были.

– Как же он, авантюрист, б-дь, на такую высоту вскарабкался? Он же еще вчера, можно сказать, на рынке, г-м, наперсточниками командовал…

Сергей Михайлович отвечал в таком духе, что ныне для таких, как Бонифацкий, самая пора бурного размножения и роста. Артем Павлович, скрипя зубными протезами, предложил полковнику не умничать.

– Бери-ка ты его, значит, за мягкое место, и труси, чтобы мало не показалось.

– У него мягкое место надежно прикрыто… – вставил полковник.

– Что ты, гм, имеешь в виду?

– Бонифацкий – гражданин США. Скандальчик разразится, Артем Павлович.

– Вот, б-дь… гражданин, понимаешь… – Поришайло прочистил горло. Тогда этот, как его… торговый дом прижми. – Это была толковая мысль. – И потом, задействуй своих приятелей в Пионерске. Он ведь с комбинатом через посредника работает.

– Через дочернее предприятие, – уточнил Украинский.

– Ну так вот. Перекрой им кислород. Не мне тебя учить, г-гм. Нет времени прохлаждаться, Сергей! – добавил Артем Павлович.

– Да не прохлаждаюсь я. – Обиделся Украинский. – Это я сделаю, будьте покойны. Но…

– Что, но?!

– Нам пока ничего не известно о связях гражданина Бонифацкого с контрразведкой. – Напомнил полковник. – Но, они есть. Причем, на высоком уровне, и этот факт…

– Факт! – фыркнул Поришайло. – Значит, разбирайся с этим фактом.

Попрощавшись с Украинским, Поришайло погрузился в размышления. Вскоре его лицо если не просветлело, как у Архимеда, открывшего известный физический постулат, то оживилось. Правда, он не кричал «Эврика», набирая домашний номер Милы Сергеевны Кларчук, зато его глаза сверкали.

* * *

Поришайло принял Милу Сергеевну в кабинете. Когда она вошла, он скупо кивнув, показал на одно из глубоких кресел в дальней части комнаты. Пока госпожа Кларчук присаживалась, олигарх собрал в стопку документы, протер очки, а потом направился к ней, массируя руки. Мила, не отрываясь, следила за шефом. Поришайло пересек кабинет, но, не занял соседнее кресло, а примостился на его подлокотнике.

– Мила Сергеевна, – начал господин Поришайло, – нам надо поговорить.

– Я вся во внимании, Артем Павлович.

– Вот и хорошо. – Олигарх поправил лацканы пиджака. – Расскажите-ка мне вот что, Мила. Расскажите все, что вам известно о Вацлаве Бонифацком.

– Бонифацком? – она не стала скрывать удивления. Конечно, в городе орудовала банда отпетых головорезов с полуострова, непосредственно связанная с Бонифацким. И, тем не менее… – Ваш интерес как-то связан с шайкой Леонида Витрякова, Артем Павлович?

– Витряков обыкновенный отморозок, – отмахнулся олигарх. – Меня интересует Бонифацкий. Ведь вы, насколько мне известно, старые приятели?

– Ну, – несколько растерялась она, – это не совсем так, Артем Павлович. Хотя, да, мы были знакомы в молодости. Вы же знаете. Я не видела его с прошлого лета, когда… – договаривать не имело смысла.

– Вы с ним работали в горкоме комсомола? – уточнил Поришайло.

– Это было давно.

– Люди не очень меняются с возрастом, – сказал Артем Павлович. – Внешне – да, но не по сути. Мне нужно знать, Мила, что он за человек? Какие у него привычки? Сильные и слабые стороны? Наклонности? Привязанности? Друзья?

– Это займет время, Артем Павлович, – предупредила она, еще не зная, зачем олигарху понадобилась такая информация, но, подозревая, что не для заполнения поздравительной открытки.

– Время пока есть, – с ударением на середину фразы, заверил олигарх. – Итак?

* * *

Распрощавшись с Милой, Андрей отправился домой, на Лепсе. Ехать на место катастрофы «Аэростара» и пересчитывать количество жертв, у него не было ни малейшего желания. «Ага, сейчас. Только штанишки подтяну. Нашла себе, тоже, соглядатая». Оперативную информацию он рассчитывал добыть у Атасова, располагавшего, как известно, «концами» в городском УГАИ. А на полученные деньги купил по дороге две бутылки водки.

Когда он добрался домой, стоял поздний вечер. Вместе с темнотой на город надвинулся туман, редкие прохожие походили на тени.

«Может, Кристина появилась?» — кольнуло Андрея, когда он отпирал входную дверь. Едва переступив порог, Бандура понял, что это не так. В нос ударило табачным духом и перегаром. Смрад был таким густым, что казалось, его не проблема зачерпнуть ведром.

Заглянув в кухню, Андрей обнаружил дрыхнущего прямо на линолеуме Вовчика. Голова Волыны покоилась на кулаке, а из груди вырывалось тяжелое дыхание, характерное для человека, погруженного в сон большим количеством водки. Вокруг валялись пустые бутылки, несколько стаканов и десяток окурков. Некоторые были раздавлены о линолеум, некоторые никто не собирался тушить, и они погасли естественным путем. Сами по себе. Виниловое покрытие прогорело как минимум в трех местах.

– Ах ты, урод! – испаскуженный пол взывал о мщении, молоток для отбивных казался самым подходящим инструментом. Андрей счел за лучшее удалиться. «Пока я его, честное слово, не прихлопнул».

Планшетом нашелся в гостиной. Юрик похрапывал на кровати, не удосужившись сбросить сапоги. Отвалившаяся с протекторов грязь изуродовала ворсистый розовый плед, которым Кристина застилала постель. «Ах ты, сволочь!»

Первым делом он распахнул форточку, чтобы хоть немного проветрить комнату. Выключил телевизор, врубил лампу, и только потом взялся за Планшетова. Ухватил Юрика за ногу и бесцеремонно стащил на пол. Планшетов упал, как борцовское чучело, сильно ударившись затылком.

– М-м-м, – стонал Юрик. – Голова! Какого хрена, Вовчик?

– Разуй иллюминаторы, клоун! Я тебе сейчас сделаю Вовчика!

– Голова… – стонал Планшетов.

– Чтоб ты сдох! – Андрей сплюнул. – Какого хрена так надираться?

– Ты же сам приказал Вовчика накачать.

– Накачал?

– Один-один, чувак, – Планшетов поднялся на четвереньки. Андрей сунул в рот сигарету.

– Ох, чувак, только не кури.

– Тебя забыл спросить. – Чиркнула спичка. Андрей глубоко затянулся. Едва сизый, вьющийся край табачного облака коснулся ноздрей Планшетова, тот неожиданно ловко вскочил на ноги и рванул к туалету. Вскоре до ушей донесся характерный звук, с каким содержимое желудка под давлением покидает носоглотку.

Пока Планшетов освобождал желудок, Андрей включил электрочайник, разыскал банку «Якобса» и смешал две двойные порции. Когда из ванной, отдуваясь и глубоко дыша, наконец, выглянул Юрик, в гостиной плавал приятный кофейный аромат.

– На, дерни, – Андрей протянул чашку. – Мозги на место встанут.

– Не могу, чувак. Даже смотреть на жидкое тошно.

– А опохмелиться? – поинтересовался Бандура. – Пивка плеснуть? Отшлифуешься?

Планшетов в ужасе замотал головой.

– Как знаешь, – Бандура отхлебнул из чашки. – Тогда выкладывай, чего нарыл?

Кое-как сосредоточившись, Планшет приступил к рассказу. По его словам выходило, что вначале Волына довольно долго играл в молчанку, но, потом все же водка развязала ему язык.

* * *

– Чтобы ты въехал, корешок, – Волына откинулся на стуле, тыча вилкой Планшетову в нос, – мы с Валеркой скоро так поднимемся, запаришься шею выворачивать. На такую верхотуру вскарабкаемся, откуда пальмы и носороги видны. По-любому тебе говорю.

В душе обозвав Волыну одним из тех самых носорогов, Планшетов вежливо поинтересовался, каким образом произойдет столь чудесное восхождение?

– Конкретным, – пояснил Вовчик, а потом его понесло, и он поведал об афере, провернутой Протасовым буквально на днях. При этом Волына прозрачно намекнул, что является автором великолепного плана:

– Я Валерке сказал: То-то сделаешь, потом, значит, се-то. И вся пурга, зема. Погнали наши городских. Снимаем лаве и смываемся. Пока вырванные годы не начались.

– Как это? – Планшетов изобразил восхищение.

– Молча, зема. – Вовчик пошел загибать пальцы. – Короче, слушай сюда. Есть две бабы. Нет, блин. Даже три бабы. Банкирша, значит, бизнесменша, и мусорша. Валерка их трахает, а они лаве перекачивают.

– Живут некоторые, – присвистнул Планшетов. – А откуда все-таки, хрусты?

– Ты что, тупой? – Вовка потянулся за пачкой «Marlboro», брошенной Планшетовым на стол. – Взяли одного лоха за жабры, и развели на большие бабки. Делов то. На кредит, чтобы ты понял, о чем базар. Теперь лох будет на нарах париться, а мы с земой на Канарах зависать.

– Ты прямо поэт, – усмехнулся Планшетов и спросил, где удалось выцарапать подобного дебила:

– Может, там еще парочка конкретных пингвинов завалялась? Для нас с Бандурой?

– Места надо знать, – бахвалился Вовчик. – Из баньки одной выковыряли. Знакомые люди подсуетили. Серьезные. Валеркины кореша.

– Какие кореша? – наседал Планшетов, подливая водочки в пол-литровые чайные пиалы, служившие собутыльникам в качестве тары. Волына отвечал уклончиво, и Юрик догадался, что он сам толком не знает.

– В ментах сейчас вся сила. – Добавил Вовка и икнул.

– А я думал, в правде…

– Дурак ты. – Сказал Вовчик. – По-любому, конкретный дурак. Давай, короче, наливай.

На определенном этапе беседы здорово захмелевший Планшетов испытал навязчивое желание схватить вилку и засунуть Вовчику в глаз. Волына, между тем, распинался о крокодилах, на которых они с Валеркой собираются поохотиться в безлюдных дебрях Амазонии.

– В Южной Америке крокодилов нет, – поправил собутыльника Планшетов. – Там живут аллигаторы.

– Ну и хрен с ними. – Вовчик снисходительно улыбнулся. – Какая в натуре, разница, кого из ружбайки шпокать?

– Баб с собой не забудьте прихватить, – посоветовал Юрик, и они снова выпили. – А то там одни мулатки.

– С пивом покатят, – заверил Вовчик. – По-любому.

Немного посудачили о бабах, без которых и речи нет о грамотном прожигании жизни. Потом Планшетов возобновил расспросы, но языки у обоих уже заплетались, и ничего толкового больше выудить не удалось.

* * *

– Значит, земы на курорт собрались? – зло улыбнулся Андрей. Ему, в свою очередь, захотелось вооружиться табуретом и навестить похрапывающего на кухне Вовчика. Андрей растер похолодевшие ладони. – Ну, будет им курорт. – В голове промелькнуло мимолетное видение из юности: отец в полевой офицерской форме, пинающий арестанта гауптвахты, вознамерившегося поваляться на полу. «Встать, сволочь! Тут тебе не курорт!» – Раз Протасов с этими гадами снюхался, значит, в курсе дела, и где Кристина, и за что Бонасюка закрыли. И каким Макаром кредит на него повесили.

– Не скажет, – предположил Планшетов.

– Я тоже так думаю, – согласился Бандура. – Ни он, ни Мила. А этот хорек, – Андрей махнул в направлении кухни, – ни черта, скорее всего, не знает. Даже если ему, козлу, утюг на брюхо поставить. Да и неэтично как-то…

– Он тупо ждет сигнала, – сказал Юрик. – Как ему просемафорят, значит лаве на месте. Тогда он побежит вычислять Протасова.

– Твоя задача этот момент не проворонить. – Бандура поднялся из-за стола. – А там посмотрим, кому на Канары, а кому на нары.

– Это точно, чувак, – подхватил Планшетов. – Как моя мама говорила: хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Именно так, – подтвердил Андрей и отправился в прихожую, к телефону.

– Ты куда, чувак?

– Атасову хочу звякнуть. А потом, самое время бахнуть. У меня в сумке два флакона «Смирнова». Тащи их на стол.

Услыхав про водку, Планшетов тихо застонал.

* * *

Когда Мила Сергеевна вернулась домой, на улице уже стемнело. Отпустив машину, доставившую ее по распоряжению Поришайло, она поднялась по ступенькам и вошла в парадное, набрав комбинацию кодового замка. Внутри стояли сумерки, лестничные пролеты почти не освещались. Никогда раньше лестница не казалась ей такой мрачной. Очевидно, восприятие напрямую зависит от настроения. А у Милы на душе – кошки скребли.

Еще на лестнице вынув из сумочки ключи, она отперла дверь, и зашла в квартиру. Щелкнула выключателем, повесила плащ и медленно прошла в гостиную. Открыла бар, секунду поколебавшись, плеснула в фужер амаретто. Спиртное по вечерам не входило в число ее привычек, но, она собиралась хорошенько подумать. А для этого не мешало успокоиться. Устроившись в глубоком кресле, Мила потянулась за пультом, и нажала кнопку, не выбирая программы. Только прикрутила звук. Телевизор – прекрасный фон, чтобы тишина, иногда абсолютная, как давление не большой глубине, не мешала сосредоточиться.

Сделав несколько по-кошачьи мелких глотков, Мила опустила фужер на журнальный столик. При этом рука дрогнула, часть напитка расплескалась.

«Немедленно возьми себя в руки!» – приказала себе она, но, было проще сказать, чем сделать. И виной тому была не сама задумка Артема Павловича, которой он поделился с ней, как только прекратил ходить вокруг да около, расспрашивая о Вацлаве Бонифацком, а та роль, что, по замыслу олигарха, была уготована лично ей. Идея физического устранения конкурента, изящно сформулированная Иосифом Сталиным в виде тезиса: «Есть человек, есть проблема, нет человека, – нет проблемы», одна из ключевых идей цивилизации, а скорее, даже древнее последней, потому что родилась в тот самый момент, когда один неандерталец, после удачной охоты на мамонта, приложил другого каменным топором. Что, в конце концов, все разговоры сведутся к заказному убийству, Мила сообразила в середине разговора. Когда Артем Павлович упомянул Пионерский металлургический комбинат, уплывающий из рук, как бумажный двухтрубник по течению. «Торговый дом, ну надо же. Вот вам и наперсточник. Вот вам и инструктор райкома комсомола…»

– Артем Павлович, но, почему я?

– А кто еще? – удивился Поришайло. – Вы лично знакомы с Бонифацким, Мила. Мотивация, гм, опять же, налицо. После того, как с вами обошлись…

– Вот именно, – воскликнула Мила. – Вы же понимаете, Артем Павлович, что, если я попаду к ним в руки… Витряков… он же с меня кожу живьем сдерет… – Мила Сергеевна полагала, что Артему Павловичу пора узнать о Витрякове. О том, что он в городе, и чувствует себя, как рыба в воде, вопреки громким заверениям Украинского. Пока она рассказывала, Поришайло слушал, не перебивая. Однако Миле показалось, что ему не очень-то интересно. Ее опасения подтвердились:

– Все это частности, – сказал Поришайло, когда она закончила. – Следствие болезни, Мила Сергеевна, причина который – Вацлав Бонифацкий. Давайте, выдернем гнилой зуб, и флюс, г-гм, рассосется. Вы понимаете? – олигарх прошел к бару, плеснул «Хеннеси» в два бокала. Вернулся, протянул Миле. Она вежливо отказалась. Артем Павлович выпил за двоих. – Переговорите с Украинским. Пускай занимается Витряковым. Это – его прерогатива.

Это был тот момент, когда Мила приняла окончательное решение, прокатив Украинского, выходить из игры. «Сконцентрируйся на кредите Протасова, – сказала себе Мила Сергеевна. – Бери деньги, и беги. Это – твоя прерогатива».

«Все что ни делается, к лучшему, – сказала себе госпожа Кларчук. – Не даром мне Андрей под руку подвернулся. Не даром этот кредит, добытый Протасовым, приплыл. Все один к одному сложилось…» «Это не кредит, это билет, надеюсь, ты понимаешь, куда. И я его не провороню».

– Подумайте над этим, Мила, – добавил олигарх, сцепив руки на животе. – Если понадобятся помощники… Даже наверняка понадобятся, то, у Правилова должны найтись подходящие люди.

– Он бы мог заняться этим сам.

– Он – не годится, возразил Поришайло. – А вот его контингент… – Поришайло ненадолго задумался. – Например, Бандура…

– Андрей Бандура? – уточнила Мила. – Тот самый головорез?

– Почему нет? – Артем Павлович изобразил улыбку. – Помнится, в прошлом году он зарекомендовал себя с лучшей стороны.

– Он согласится, Артем Павлович?

– А куда он денется? – Поришайло фыркнул. – Теперь по срокам. Я думаю, недели вполне должно хватить, чтобы подготовиться.

Мила пожала плечами. Ей совсем не хотелось, чтобы олигарх посвящал ее в подробности операции, в которой она не собиралась принимать участия. Но, ведь просто так не встанешь и не скажешь: Да пошел ты на х… со своими проблемами.

– В Крыму вам понадобится прикрытие. Хотя бы несколько надежных людей. Думаю, Сергей Михайлович в состоянии обеспечить это, – сказал Поришайло задумчиво. – Какие у вас еще пожелания, Мила?

Пожелание было одно – бежать.

* * *

Приняв душ, Мила Сергеевна позвонила Украинскому. Как бы там ни было с Бонифацким, полковнику не мешало знать о том, что Витряков по-прежнему околачивается в столице. Однако дозвониться не удалось. На даче сработал автоответчик, сообщив голоском Светланы Украинской, что хозяева, к сожалению, отсутствуют. «Черта с два, отсутствуют, как же», – думала Мила, забираясь в кровать и укрываясь одеялом. Ничего не оставалось, как отложить дела до утра. Она сделала это с удовольствием.

Глава 6

ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО СЛОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ

четверг, 10-е марта

– Что-то я разоспалась, – укорила себя Мила и сладко зевнула. Большие настенные часы показывали половину одиннадцатого утра. Сквозь плотно сдвинутые портьеры пробивался яркий солнечный свет. В прихожей разрывался телефон. Потянувшись, Мила спустила ноги на пол, нашарила тапочки, и, покачиваясь, отправилась подымать трубку.

– Кто же такой навязчивый? – бормотала она на ходу.

– Ну ты и спишь! – выдохнул из динамика Бандура. Извини, если разбудил, но я испугался, что тебя замочили…

Мила Сергеевна, не переносившая нравоучений на дух, даже не успела надуть губки. «Да кто ты такой, чтобы?…» — почти наверняка сказала бы она, но последняя фраза заставила ее обомлеть.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она хрипло.

– У меня тревожная информация. Я был вчера на месте аварии. В общем, у милиции всего один труп!

– То есть? – спросонья не сообразила Мила.

– То есть, ни Витрякова, ни этого второго плуга, со шрамами на харе, ни в морге, ни в реанимации нет. Такие вот пироги. Мила Сергеевна, успевшая в душе поздравить себя с гибелью обоих свирепых врагов, почувствовала, как пол уходит из-под ног.

– Ты слышишь?

– Слышу, – глухо сказала Мила, и продолжила с неожиданной злостью: Почему же ты сразу не позвонил?! – У нее не было слов.

– Хотел сперва убедиться… – оправдывался Андрей.

– В чем?

– Как это, в чем? В этом самом! Я на проспекте одни машины застал. Точнее, остатки машин. – Без зазрения совести соврал Бандура. – Милиция уехала, скорые тоже. Были трупы, спрашиваю. Были, говорят, а как же. Сколько конкретно? Никто толком ни гу-гу.

– Долго же ты туда добирался.

Бандура решил не обижаться.

– Пока через ментов информацию пробил… – Последнее было несколько трансформированной правдой. На самом деле Андрей накануне позвонил Атасову. Тот позудел, но, в конце концов, как и всегда, помог. «Последняя сводка по городу такая, Бандура, – рассказал Атасов, перезвонив около часу ночи. – На проспекте Красных Казаков… Так-с… Две машины в лепешку. «Жигуленок» с областными номерами и микроавтобус «Форд», литовская регистрация, два дня в угоне, хм… Что там произошло, разбираются. Водителя «Жигулей», типа, отвезли в реанимацию. С закрытой черепно-мозговой. На месте аварии обнаружен труп. С документами, типа, на имя гражданина Лихачева. Уроженца города Севастополя. Тебе это имя ничего не говорит?» Поскольку Бандура смолчал, Атасов продолжил: «На улице Электриков обнаружен автомобиль «Мазда-323», красного цвета. Судя по номерам, твой. Точнее, твоей новой подружки. Или, типа, новой подружки Протасова, если тебе так больше нравится. Я давно говорил, Бандура, своей, типа, смертью, ты не умрешь». Услыхав короткие гудки отбоя, Андрей повесил трубку.

– Пока, в общем, туда, сюда… Кругом-бегом, чтобы зря тебя не переполошить.

– Не переполошить?! – взорвалась Мила. – Не переполошить?!

– А когда узнал подробности, было уже поздно.

– Поздно?! – Мила задохнулась от возмущения. – Поздно было бы, если б они меня зарезали. Это ты понимаешь?!

– Только через мой труп, – скромно сказал Бандура.

– Через твой труп? Что ты имеешь в виду?

– А разве не ясно?

– Ты хочешь сказать, что ты где-то неподалеку?

– Я под парадным. – Бандура постарался быть кратким.

– И давно?

– С вечера, – чистосердечно соврал Андрей.

– Ты простоял всю ночь?! И не зашел?

– Как можно? – пробормотал Андрей. – Вломиться, по нахалке, среди ночи? Я со стройки, а не из тусовки…

Она естественно позвала к себе. Бандура появился так быстро, что Мила не успела почистить зубы. Так ее и обнаружил Андрей, в оранжевой брючной пижаме, забавных бело-голубых тапочках, на вид 48-го размера, и со щеткой за щекой. В ванной шумела вода, оттуда веяло теплом и шампунем. Бандура невольно повел носом.

– Замерз? – Мила с тревогой вглядывалась в его лицо, осунувшееся после ночной пьянки.

– Немножко, – признался Андрей.

– Марш в ванную.

– Неудобно, как-то.

– Неудобно спать на потолке. Без разговоров.

Ванная комната в квартире Милы приятно поражала размерами. Андрей вытянулся во весь рост, блаженствуя под толстым слоем пены, сонный, как рыба подо льдом. «Кутить так кутить, – решил он, и не пожалел импортного шампуня. Тем более, что тот по всем понятиям попадал в разряд дармовых. – А того гада, который предложил в хрущевках ванные по полтора метра устанавливать, надо посадить в тумбочку на неделю. А если он уже, к сожалению, не с нами, для, так сказать, отправления правосудия, тогда…»

* * *

Пока Бандура фантазировал лежа, в то время как тело омывали пропитанные шампунем потоки, Мила Сергеевна взялась за телефон. Когда контролируемая вами крупная сумма ушла по адресу ФИНАНСОВАЯ МАФИЯ, стоит время от времени напоминать о себе. Ведь удачное завершение сделки не обеспечивается законами, согласно которым привыкли жить наивные западные европейцы. Впрочем, правилами не обделена даже печально знаменитая русская рулетка.

Конвертальщик Паша так быстро снял трубку, словно дежурил у телефона, как дневальный на тумбочке.

– Павел?

– Я, Мила Сергеевна. Как раз собирался вам звонить. Все уже на месте.

Когда вам что-то должны, но не звонят, а только собираются, к тому же на словах, это, как правило, неприятно.

– Когда ты сможешь рассчитаться?

– Для вас, как можно скорее. Но, в любом случае не раньше понедельника.

– Меня больше устроила бы пятница.

– Меня, если честно, тоже. Не хотелось бы откладывать. Такая большая… ммм, партия. – Паша тщательно подыскивал слова.

– А ты постарайся.

– Сделаю все зависящее, так сказать…

* * *

то же время, ванная г-жи Кларчук

«…а если он, все же, тю-тю, – продолжал фантазировать Андрей, то, пожалуй, хорька следует эксгумировать, и… к примеру, похоронить сидя. В его же сраной ванне. Вот. Потому что высшая справедливость, даже если это не по нутру международной, ибить ее мать, общественности, должна, в общем и целом…» – его м ысли текли так медленно, словно пена обволокла не только тело, но и мозг. Вскоре Андрей почувствовал, что засыпает. «Прикольно будет, если я у Милы в ванной захлебнусь. То-то она побегает. Куда девать труп? Ой, бля? Что рассказывать ментам? Она же толком не знает, как меня зовут? Короче, обделаться и не жить, ситуевина…»

«Она посмотрит в правах! – неожиданно полыхнуло в мозгу. – В твоих сраных правах, идиот, валяющихся, считай, на виду, в нагрудномкармане куртки». Озарения такого рода сопровождаются могучими выбросами адреналина. Стоит только сообразить, что вы безобразно облажались, как с организмом творится невероятное, сердце колотится о ребра, а артериальное давление срывает крышу, как будто бы голова – кипящая скороварка. Бандуру адреналин вытолкнул на поверхность, как разорвавшаяся в ванной мина. Он выскочил наружу, расплескав половину воды на пол. В этот драматический момент в дверь неожиданно постучали.

– А?! – задохнулся Андрей, не предполагая, чего ожидать. – «Чего-чего?! Сейчас шмальнет из твоего же ствола, который в соседнем с правами кармане».

– Полотенце и белье, – на распев произнесла Мила Сергеевна. Если она притворялась, то мастерство тянуло на Оскара. Андрей приоткрыл дверь и, что называется, уронил челюсть на кафель. Банный халат и полотенце Мила держала на изгибе локтя. Если не считать этих аккуратно выглаженных предметов, ее наготу ничего не прикрывало. – Можно войти? – как ни в чем не бывало осведомилась госпожа Кларчук. – Тонкая золотая цепочка терялась в ложбинке между грудей, а изящное, пересыпанное крохотными блестящими камешками распятие покоилось несколько ниже уровня сосков. Сглотнув, Бандура уставился на фигурку Иисуса. В опровержение некоторых сомнительных теорий, утверждающих, что стоит среднестатистическому мужчине завидеть перед собой среднестатистическую обнаженную подругу, как он машинально концентрирует внимание ниже пояса и выше колен. Мила зашла в ванную, и они очутились лицом к лицу. Пупком к пупку, как говорила распущенная подружка злодея из «Придорожного заведения» с Патриком Свейзи в главной роли.

– Черт, – пробормотал Бандура, поскользнулся, и едва не упал.

– Я предполагала, что ты смутишься. – Улыбка Милы почему-то казалась нарисованной по покрытому изморозью стеклу. – Помнится, я обещала заняться твоим образованием. Сейчас самое время. – Потянувшись, она повесила халат и полотенце на змеевик, никелированный, как дуги безопасности джипа. Бандура залюбовался грацией, сквозившей в каждом ее движении. Мила была чрезвычайно хороша. Глупо было отрицать это.

– Ты… – пробормотал Бандура, – ты…

– Хороша, правда? – подсказала Мила, и погладила атласный живот с крохотным, словно пуговка, пупком. – Так возьми меня, как ты хочешь.

Человеческий разум удивительный инструмент. Его сила и слабость одновременно заключаются в замечательной непредсказуемости, отличающей мозг от компьютера. Андрей, безусловно, хотел, но его желание совершенно неожиданно вошло в противоречие с возможностями. Такое случается сплошь и рядом. С Бандурой это произошло впервые, и он несколько растерялся.

«Ну, дела… повис на пол шестого…» — не совсем корректно думал Андрей.

– Я тебе помогу, – шептала в ухо Мила, целуя шею и ловко орудуя руками. Но и в ее умелых ладонях его свистулька не превратилась в боевой горн.

– Вот, черт, – бормотал Бандура, напуганный тем, что такие проколы, как правило, не прощаются.

– Не волнуйся. – Мила была само великодушие, и это особенно задевало.

– Я в ванной не привык, – лепетал Андрей

– Хорошо. – Обратно вооружившись обратно полотенцем, она обтерла его насухо, как ребенка. Они переместились в спальню, где Мила уложила Андрея на кровать. Ее волосы рассыпались по его животу, но это не возымело никакого действия. Поскольку усилия были тщетны, Андрей все больше чувствовал себя пациентом лаборатории по сдаче спермы, а Милу Сергеевну воображал медсестрой. Ситуация вовсе не представлялась прикольной. Бандура опасался, что Мила вот-вот взорвется. «Сейчас онапсиханет, и плюнет мне прямо в рожу», – думал Андрей, посылая яростные умственные приказы, впрочем, оставшиеся невыполненными. Большинство человеческих органов весьма условно подчиняются сознанию, этот факт особенно четко осознается с возрастом.

– Извини, – блеял Бандура.

– Ты дрожишь, – растерянно сказала Мила. Она запыхалась.

– Извини, я не могу! – отстранившись, Бандура соскочил с кровати. Его верный друг уныло болтался, придавая Андрею сходство с новобранцем на окружной медицинской комиссии.

– Почему? – Милу, наконец, выбило из седла. – Ты, что?… – она бледно улыбнулась, – только не говори, что ты голубой.

– Я не голубой! – Бандура отчаянно замотал головой. – Просто у меня… никогда раньше… как бы тебе это сказать? Ты понимаешь?

– Никогда раньше?… – она широко распахнула глаза. – Ты хочешь сказать?… Ты еще мальчик?

– Ну, где-то, по большому счету… – сопел Андрей, не подымая глаз. Зато Мила Сергеевна сразу успокоилась.

– Иди сюда, – ласково позвала она, устраиваясь на кровати. – Стань передо мной на колени, вот так. Я покажу, что надо сделать. – Кожа ее ног оказалась удивительно нежной с внутренней стороны, а тепло Бандура ощущал ушами. Не успел он как следует приступить, как Мила задрожала всем телом, руками и ногами сжимая его голову так сильно, что он опасался за сохранность шеи. «Еще!» – кажется, кричала Мила, но Андрей плохо слышал в силу целого ряда причин. Она кончила быстро и бурно, зарядив его, как подсевший аккумулятор. Бандура переместился повыше, наконец-то чувствуя себя человеком.

– Другое дело, – сказала Мила, заметив, что он в порядке. Впрочем, если раньше его системы допустили досадный сбой, то теперь разрядились до обидного быстро.

– Ух! – выдохнул Андрей, опускаясь, рядом с ней, на подушку.

– Передай, пожалуйста, полотенце, – попросила Мила Сергеевна. Спохватившись, Бандура сам протер ей живот.

– Одной из самых отвратительных привычек, передающихся мужчинам очевидно, с молоком матери, – нравоучительно заметила Мила, – является полное небрежение предметом вожделения сразу после оргазма.

– Я учту, – пообещал Андрей. – Это… поесть бы, короче.

– Все давно готово, – сказала Мила. – Помоги принести с кухни. Я предпочитаю завтракать в постели.

– Мой отец любил повторять, что, мол, завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин, отдай врагу. Но, по-моему, никогда не придерживался этих слов.

– Правила написаны, чтобы их нарушать. – Мила отправилась на кухню, на ходу набросив халат. Проводив ее мелькнувшие на мгновение ягодицы, Андрей вспомнил Протасова, называвшего эту часть женского тела «булками». «Все-таки он конкретный мудак», – заключил Бандура, пообещав, что сразу после завтрака вернется к стройной попочке хозяйки и даже попробует взять реванш.

Они наскоро перекусили разогретыми в микроволновке сандвичами, запивая апельсиновым соком из картонки. В баре нашлось «Токайское». Бандура плеснул в фужеры. Как только с завтраком было покончено, он сбросил с нее халат.

– А теперь ты стань на колени.

– Куда? – удивилась Мила.

– А вот прямо сюда. На кровать.

* * *

Около полудня они, наконец, угомонились. Оба лежали навзничь, переводя дух и перебрасываясь ленивыми фразами. Бандура потягивал «Токайское», Мила тоже несколько раз отхлебнула. Разговор потихоньку пошел о бизнесе, который, как известно, по гамме переживаемых порой ощущений как минимум сопоставим с хорошим сексом.

– Помнишь, милый, вчера я говорила тебе, что нам, возможно, доведется уехать? – осторожно поинтересовалась госпожа Кларчук.

– Прямо сейчас? – Бандура изобразил уныние верного старого пса, которого вытягивают на прогулку в дождь. После секса бывает недурственно поспать. Но, Мила придерживалась иного мнения.

– А даже если и так? – она приподняла бровь.

– Из теплой постели вылезать… – тоскливо начал Андрей, уже на середине фразы почувствовав, что Мила Сергеевна не принадлежит той славной плеяде женщин, с которыми проходят подобные номера.

– Ну и что с того?! – ледяным тоном осведомилась госпожа Кларчук. Тем более холодным, учитывая тепло и податливость, продемонстрированные буквально только что. Вот уж воистину, делу время, а потехе час. Мила явно была из тех, кто умеет разделить первое со вторым границей, не менее надежной, чем бывшая госграница СССР. С колючкой, разделительными полосами и прочими соответствующими атрибутами.

– Шутка. Что, пошутить нельзя? – примирительно сказал Бандура. – Когда скажешь, тогда и едем. Одно твое слово… а куда?

– Мои партнеры, – продолжила Мила, проигнорировав вопрос на счет адреса, – похоже, затеяли двойную игру.

– Это те, которые за нами вчера гнались?

Мила содрогнулась.

– Нет, конечно же. Хотя… хотя, знаешь, не удивлюсь, что появление тех, последних, не случайно…

– Ничего себе, случайность, – присвистнул Андрей. – Да они тебе, можно сказать, в затылок дышали!

– Очевидно, ты прав, – помрачнела госпожа Кларчук, – и это только подтверждает тот факт, что один из моих партнеров собирается меня прокатить. Опрокинуть, как девочку. Ты его, кстати, видел. В понедельник, утром, у банка.

У Комбанка он видел Бонасюка и Протасова. Андрей вооружился бутылкой и высосал ее до дна.

– Ты не мог не обратить внимания. – Добавила Мила Сергеевна. – Ты еще о нем спрашивал. Человек-гора. Куча мышц и мозги, как у динозавра.

Перед глазами Бандуры немедленно возникло мужественное лицо Протасова.

– Ага, помню, – сказал он. – В детстве мечтал таким вырасти. Чтобы все боялись, и никто сигарет не стрелял. А у нас есть еще «Токайское»?

Мила молча указала на бар.

– Его зовут Вардюком, – продолжала Мила, с неодобрением наблюдая, как Бандура энергично откупоривает бутылку. – Точнее, он называет себя Вардюком, в то время, как настоящая его фамилия…

– Протасов! – вырвалось у Бандуры.

– Откуда ты знаешь?! – лицо Милы посерело.

– Ты сама мне фамилию назвала. – Не моргнув глазом, солгал Андрей. Отступать было некуда. – В понедельник еще.

– Правда?

– Гадом буду. – Бандура сделал большой глоток.

Мила перевела дыхание. Могло быть и так, хотя, обыкновенно, она весьма тщательно следила за языком, и здорово сомневалась, что упоминала при молодом человеке фамилию Протасова.

– Он весьма опасен. Неважно, что у него глупое лицо. Не стоит обманываться на этот счет. Протасов не просто предприниматель, – с нажимом продолжала Мила. – Он еще и бандит. В первую очередь бандит. У него связи в среде рэкетиров. Люди, стоящие за ним, еще хуже его самого. Например, некий Вовчик, который таскается за Протасовым, как тень. Он, говорят, беспредельщик. Даже не просто беспредельщик, а палач, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Андрей невольно поежился. Картина получилась зловещая. Мила не сводила глаз с собеседника, изучая произведенное этими мрачными словами впечатление.

«Не знал бы я обоих битков, так уже бы и в штаны наложил…» — Можешь о хорьках не беспокоиться. – Твердо пообещал Андрей. – Не оплошаю.

– К сожалению, помимо обыкновенных бандитов нам, вероятно, доведется иметь дело с преступниками в погонах. Эти куда опаснее. Есть некий Сергей Михайлович. Он полковник милиции, и весьма крупная шишка в органах.

– Что же вы не поделили?

– Деньги, – поколебавшись, призналась Мила. – Деньги всегда легко делятся при помощи калькулятора, и очень тяжело на практике. Этим жизнь главным образом и отличается от прикладных наук.

Поскольку возразить было нечего, Бандура, снова выпив, как бы невзначай поинтересовался, откуда, собственно, взялось столько монет.

– В свое время узнаешь, – заверила Мила, не очень убедительно, как ему показалось. Он подумал о Кристине, которая, скорее всего, стала заложницей финансовых махинаций. «М-да, чувак. Ситуация. Отец бы наверняка назвал ее гнилой. Гнилая она и есть».

– Какой у нас план? – Бандура потянулся за бокалом. На этот раз ему пришлось запастись терпением. Мила Сергеевна погрузилась в размышления. По мере того, как она перебирала в уме возможные варианты развития событий (в тысячу первый раз перебирала) вокруг судьбы злополучного кредита, уверенность в благополучном исходе операции таяла, как айсберг под небом теплых широт. Первоначально она хотела вообще присвоить всю сумму, переехав в Чехию или еще дальше, на Запад. Определенные наработки для этого были, а Андрей, в качестве телохранителя и любовника (от которого, впрочем, в любой момент можно легко избавиться), придавал плану дополнительную степень надежности. Сложность его воплощения на практике заключалась в том, что и Сергей Украинский не был мальчиком. Если вы играете не по правилам, то не следует удивляться, когда вам на живот поставят утюг. «Требуетсянечто более элегантное», – говорила себе Мила, склоняясь к тому, чтобы использовать Андрея как третью, никому не известную силу, которая позволит не только завладеть деньгами, оставив Украинского и Протасова с носом, но и саму госпожу Кларчук благополучно выведет из-под подозрений. Что потом делать с самим Андреем, Мила Сергеевна еще не решила.

– Потребуется хорошая машина. – Мила перешла к размышлениям вслух. – Надежная, скоростная, но не броская. Ты сможешь достать?

Бандура почесал затылок:

– Что-то вроде «Кадета GSI» или «Гольфа»?

– На твое усмотрение. Тут тебе карты в руки.

– Даже не знаю… На когда?

– На завтра. Хотя, сроки я еще уточню. Разве это трудно устроить?

– Я вообще-то не угонщик. – Андрей зевнул. Он не спал предыдущую ночь и теперь чувствовал, как слипаются глаза.

– Это так сложно? – удивилась Мила, смерив молодого человека пронзительным взглядом.

– Я попробую, – обещал Андрей. – А что дальше?

– Завтра у меня встреча с Протасовым. Мне надо, чтобы ты был неподалеку.

– Для подстраховки? – догадался Андрей, подумав, что это будет та еще встреча. – Тебе, кстати, налить?

Мила отделалась скупым отрицательным жестом.

– Не только, – глухо добавила она. – Когда я передам Протасову нечто, скорее всего, большую спортивную сумку, от тебя потребуется вырвать ее и скрыться. Только и всего. Справишься?

– Хорошенькое «только и всего», – пролепетал Андрей. – Такого быка и кувалдой с одного раза не уложишь. Вон, лапы какие…

– Боишься? – поджала губы Мила.

– Причем здесь страх? Я прикидываю шансы. Тут, без пистолета…

– Пистолет у тебя, кажется, есть? – парировала Мила, пораженная невероятно удачной мыслью. Она вспомнила о «Браунинге», якобы добытом Андреем у Витрякова. В тот день, когда они познакомились подле здания «Неограниченного Кредита», почти неделю назад. «Все один к одному складывается. Если подбросить пистолет милиции, то, с учетом того, что Украинскому известно о Витрякове, никто и голову ломать не станет. А на пистолете наверняка висит немало. Не тот парень Витряков, чтобы долго гулять с „чистым“ стволом».

– Протасов будет один? – прервал ход ее мыслей Андрей. Ему снова загорелось выпить. Горло высохло, как почва в Сахаре. Он нашарил бутылку.

– Или один, или с Вовчиком. С этим самым Палачом. Как только я с ними встречусь, то сразу повезу сюда, на Тургеневскую. Предположительно завтра вечером. Ты должен поджидать в парадном. Со стороны черного хода. Им, насколько я помню, давно никто не пользуется.

– Он забит, – предупредил Бандура. – Я уже убедился.

– Двумя гвоздями. – Мила нетерпеливо фыркнула. Возьмешь фомку и выдернешь. Заранее. Нашел проблему. Внутренний двор освещается одним фонарем, так и тот возле забора школы, метрах в пятидесяти. Повсюду кусты. Никто тебя не разглядит. Двор проходной. Двое ворот, и калитка. На худой конец, забор невысокий. Но, неподалеку нужна машина.

– Попробую достать, – неуверенно сказал Андрей, чувствуя, как его втягивают в большое дерьмо. – А где ты встретишься с Протасовым?

– Тебе это и даром не надо. Стой в парадном и жди.

– А если они не испугаются пистолета? – Язык во рту казался деревянным, и ворочался с большим трудом.

– А ты напряги фантазию, – зашипела Мила, приподымаясь на локте.

«Офигеть, мать твою! Ты сучка, по мелочам, видать, не размениваешься!» — с неопределенной смесью восхищения и ужаса подумал Андрей. Пока он переваривал услышанное, госпожа Кларчук забила в доску последний гвоздь: – Пистолет бросишь прямо на лестнице. Только перчатки не забудь одеть. И помни, главное, чтобы все прошло быстро, и ни у кого не возникло подозрений, что это не настоящее ограбление.

– У кого это «ни у кого»? – насторожился Бандура.

– Возможно, неподалеку будут оперативники. Я тебе о полковнике милиции пять минут назад рассказала. Они хотят меня опрокинуть. Мы им этого не позволим.

– Веселое кино…

– Зато игра стоит свеч. Как только все будет позади, отправишься на вокзал и спрячешь сумку в камере хранения. Сам поедешь к тетке, и будешь дожидаться от меня сигнала. Кстати, давай ее точный адрес. И телефон тоже давай.

– Телефону с прошлого лета труба. – Андрей убрал пот со лба. Хмель делал свое дело, но, бывает, и водка пьется, как вода. – Тетка квартиру черномазым сдала. А сама значит, на дачу. На три месяца. А они, мало того, что девок тягали и ковер окурками пропалили, так еще столько с Африкой наговорили, уроды, что проще было отказаться от телефона, чем те счета оплатить. Слушай? – Бандура попробовал сменить тему. – Я один могу не справиться. Есть на стройке пара хлопцев. Надежных. За двести-триста бачков кого хочешь зароют.

– Не годится, – отрезала Мила. – В любом случае, сначала надо получить подтверждение.

– Какое подтверждение?

– Из банка. Значит, пока займись машиной.

– Вечером, – пообещал Бандура, и, пытаясь собраться с мыслями, прикрыл веки. «Токайское» шумело в голове, и мешало работать мозгам. Фраза «Ну и хренотень!» была единственной, которая пришла на ум. – Машину заранее брать не годится. Надо за пару часов до дела. Ну, чтобы подольше не хватились…

– Вечером так вечером, – не стала спорить Мила, и, в свою очередь, замолчала.

* * *

Как только Андрей захрапел, Мила, аккуратно удостоверившись, что молодой человек действительно спит, тихонько вышла на кухню, притворила дверь, и набрала номер Сергея Украинского. На этот раз полковник оказался на месте.

– Как отдыхается, Сергей Михайлович? – осведомилась Мила, услыхав в трубке бодрое «Алло?». Возможно, ей просто показалось, но полковник, узнав, с кем говорит, сразу как-то сник.

– Я сейчас в кабинет перейду, – вздохнул Сергей Михайлович, застигнутый звонком на лужайке. Лида накрывала стол в просторной веранде. Света и Игорь, громко смеясь, перекидывались во дворе ярко оранжевой пластмассовой тарелкой. Украинский колдовал над барбекю.

– Сережа, кто это? – Лида Украинская вскинула глаза, не встревоженные, но уже напряженные.

– По работе.

– Началось…

Хмурясь, Украинский поднялся в кабинет.

– Что у вас, Мила Сергеевна?

– Как вам сказать, Сергей Михайлович? – она звонила не для того, чтобы ходить вокруг да около. – Вчера я только чудом уцелела.

– То есть как? – удивился полковник, подумав, что начало разговора ему уже нравится.

– Витряков. – Одно это слово уже говорило обо всем. – Витряков, Сергей Михайлович. Удивительная у нас сложилась ситуация. Чем тяжелее его обнаружить вашим людям, тем легче он находит меня.

– Возьми за так перекати-поле в мегаполисе, – пробормотал полковник, закусив губу. Неуловимые залетные уголовники, загадочным образом связанные со столичной контрразведкой, не просто не шли у него из головы, а скорее сидели, словно кость в горле. Да и Поришайло буквально не давал прохода, стоял над душой и изводил звонками, требуя информацию на Бонифацкого и его покровителей из СБУ. «Да ты, г-м, понимаешь, чем это вообще грозит?! Кто-то под нас копает, г-м, а ты расселся, как баба на базаре!». Сергей Михайлович сделал соответствующие запросы, но ответы запаздывали из-за праздников. «Не тяни резину, Сергей!» «Да не тяну я, Артем Павлович. Люди работают, пашут, как проклятые».

Пересказав историю вчерашней погони, Мила не забыла упомянуть Андрея. Только, в интерпретации госпожи Кларчук молодой человек из ее телохранителя перекочевал в стан головорезов Витрякова.

– Витрякова и Филимонова я вам, помнится, подробно описала. Теперь попробую остальных. Один крепкий такой, сутулый. Руки длинные, почти по колено«и член видать подстать», лоб покатый, точно у гориллы. Второй невысокий, черты лица мелкие, глаза серые. Кажется, Кашкетом зовут. И последний, на вид лет двадцати. От силы. Молоденький совсем. Блондин. Глаза яркие, голубые. Симпатичная такая мордашка. – Мила дала полковнику подробный словесный портрет Андрея. Сергей Михайлович записал приметы в блокнот.

– Вчера они были на микроавтобусе, по-моему, американском. Я вообще-то разбираюсь поверхностно, так что могу и ошибаться. На проспекте Красных Казаков они врезались в какую-то машину. И, после этого отстали.

– Закройтесь на все замки, – в тысячу первый раз посоветовал полковник Украинский. Его советы давно набили Миле оскомину.

– Вы мне обещали охрану…

– Сейчас посмотрим, что можно сделать, – уклончиво отвечал он.

– Сережа! Барбекю горит! – крикнула со двора жена.

– Так снимай! – Сергей Михайлович прикрыл микрофон.

– У меня руки в муке!

– Светке скажи!

– Сергей Михайлович? Вы со мной разговариваете?!

– Извините, Мила. – Украинский высунулся в окно: – Игорь?! Пригляди-ка за шашлыком!.. Простите, Мила. Тут такое дело… Игорь?! Ты слышишь или нет?! Так о чем мы с вами?

– Об охране, которая мне обещана…

– Будет. – Пообещал Украинский. – Как, кстати, зовут самого молодого проходимца?

– Андреем.

– Очень хорошо, – вздохнул Украинский, про себя заметив, что хорошего вообще-то мало. – Попробуйте все же поостеречься. Пока ребята не подъедут. Из дому не выходите.

Мила позволила себе вздох великомученика.

– К сожалению, выйти придется, Сергей Михайлович. Я перевела известную вам сумму. В полном объеме. Она уже поступила на счет.

Украинский всплеснул руками. Еще не в раздражении, но уже с досадой:

– Как же так, Мила? Мы же определились не спешить?

– Не знаю… Импульс какой-то. Должно быть, предчувствие нехорошее. Может, из-за Витрякова нервы ни к черту. Но, в любом случае, Сергей Михайлович, пока не из-за чего волноваться. К понедельнику все будет готово, и…

– Зря вы поторопились. Мне же потребуется отдать необходимые распоряжения. – Полковник замялся. – Мобилизовать, понимаете, сотрудников.

– Много людей не потребуется, – успокоила его Мила. – Как только я встречусь с Протасовым, он завезет меня домой. Там мы рассчитаемся, и я, с вашего позволения, умываю руки. Дальше действуйте по своему усмотрению. Тургеневская не проспект, перекрыть не сложно. В парадном одна дверь. В общем, Протасов ваш.

«Мавр сделал свое дело? – ухмыльнулся полковник. – Вопрос в том, пора ли ему уходить?» — Добро, Мила. Как скажете.

Со двора до него долетел раздраженный голос жены, сообщавший половине дачного поселка, что мясо таки сгорело.

– Хотя бы кто нибудь мог присмотреть?

– Я свяжусь с вами в течение получаса, – сказал Украинский.

* * *

В ожидании его звонка Мила на цыпочках пересекла коридор и осторожно заглянула в спальню. Андрей крепко спал, безмятежно развалясь по подушкам. Скользнув по нему задумчивым взглядом, госпожа Кларчук вернулась к телефону. Как раз вовремя, чтобы снять трубку. Вскоре она выслушала историю об аварии на Красных Казаков, уже рассказанную Андреем. Украинский повторил ее почти слово в слово.

– Раз одна, понимаете, жертва ДТП, то Витряков, Филимонов, Кашкет, и блондин, – видимо, полковник читал по блокноту, – на свободе, и, значит, по-прежнему опасны. Побудьте до понедельника дома. С охраной я распоряжусь. Черного хода, значит, нет?

– Нет, – подтвердила госпожа Кларчук.

– Держите меня в курсе, – сказал Украинский, собираясь нажать отбой.

– Обязательно, Сергей Михайлович. Значит, доживем до понедельника?

– Выходит так, Мила, – сухо согласился полковник.

– Надеюсь, мы с вами управимся к этому сроку. На той неделе Артем Павлович планирует командировать меня в Крым, – как бы, между прочим, добавила ила. – Я и так оттягиваю, как могу.

– Да? – спросил полковник, делая вид, что его это не касается. Ну, что же, управимся, я надеюсь.

«Я тоже надеюсь», – добавила про себя Мила.

* * *

Не успел он положить трубку, как телефон снова разразился трелями.

«Кого еще нелегкая принесла? – скорчив гримасу, Украинский потянулся к аппарату. – Ни минуты покоя не дают».

Нелегкая принесла Поришайло:

– Есть новости по Торговому дому? – не здороваясь, спросил Артем Павлович.

– Занимаемся вопросом, Артем Павлович. Вплотную, можно сказать, подошли.

– Я вижу, г-м, как ты занимаешься. Не холодновато еще, для дачи?

«С пивом в самый раз», – захотелось ответить Украинскому. Вместо этого он завел старую шарманку о том, что люди трудятся, не покладая рук. – До конца недели, я вам гарантирую, как рентгеном проходимцев просветим.

– Медленно шевелишься, – Поришайло вздохнул. – Ладно, у меня к тебе дело, Сергей.

– Какое? – насторожился полковник.

– Помнишь, у тебя в прошлом году два клоуна проходили? Любчик и Вардюк, если мне память не изменяет.

– Были такие, – согласился полковник неохотно. Он давно не контактировал с обоими крымскими гаишниками. Просто не возникало надобности.

– Почему, были?

Украинский сказал, что очевидно есть:

– Просто давно не связывался, Артем Павлович.

– Так свяжись, гм. Вероятно, оба понадобятся.

– Понадобятся? А для чего?

– Не телефонный разговор, – сказал Поришайло. – Ты когда в город, Сергей?

– Рассчитывал в понедельник, – помрачнел Украинский. – Но, если надо…

– Надо, – сказал Поришайло. – В пятницу жду у себя.

* * *

опять же четверг, после обеда

Распрощавшись с Сергеем Михайловичем, Мила вынула из холодильника минералку, и плеснула на два пальца в бокал. Постояла у окна, потягивая колючую шипучку, и размышляя над многоходовой комбинацией, затеянной во имя большого куша. «Ты все равно непросчитаешь каждую мелочь!» — корила себя госпожа Кларчук. Она колебалась, и было от чего. Схема представлялась сложной, а возможность споткнуться предоставлялась на каждом шагу. По улице, как черепахи ползли автомобили. Днем тут было многолюдно. Но, улица пустела к восьми, когда свет в многочисленных офисах гас, а бизнесмены разъезжались по домам. Отставив недопитую воду, госпожа Кларчук скрылась в ванной. Включила горячую воду и с наслаждением забралась под душ.

* * *

четверг, после обеда

Около трех пополудни весточку о себе прислал конвертальщик Паша. Мила как раз сушила волосы феном. Андрей, по-прежнему спал как сурок. Запищал заблаговременно приглушенный звонок. Она сняла трубку.

– Алло, Мила? Здравствуйте еще раз. Вы только не волнуйтесь! – Паша запыхался. Может и не так, как, если бы страдая отдышкой, взбежал на крышу небоскреба, но достаточно, чтобы заставить собеседницу взмокнуть. Когда вам срывающимся на крик голосом советуют, для начала, соблюдать спокойствие, остается только покрепче напрячь ягодицы. Что и предприняла госпожа Кларчук. Сжала ягодицы, как смогла.

– Только не волнуйтесь, Мила! Пока что все тип-топ. Ваши деньги на нашем счету. Точнее, были на нем. Надеюсь, их успели снять, перед тем как счет арестовало СБУ.

Кто? – Мила застыла с феном у виска, будто собираясь застрелиться. – Ты же обещал, что фирма надежная?! Белая,[50] а не однодневка?!

– Она и есть белая. Но, всякое ведь бывает. Счет арестован. Пол часа назад. Мне только что позвонили.

– Это, в твоем понимании, называется как у Бога за пазухой?! – тон Милы обещал Паше ужасные неприятности.

– Так оно и есть. Беда в том, что выборы на носу! Понимаете?! А в канун выборов вечно то наезды, то разборки. Денег на избирательные компании не хватает, вот и хлопают друг у друга кормушки. А у клиентов бабки горят. Ну, так же всегда было, паны дерутся, а чубы трещат у…

– Не морочь мне голову своими выборами! – перебила она, потея почти как в парной. С той существенной разницей, что пот казался липким ледяным киселем, старательно охлажденным в морозильнике, перед тем как очутиться за шиворотом. Если бы у Милы было время, она бы могла развить эту мысль, и дойти до понимания того, что когда человек пребывает в состоянии гармонии с собой и внешним миром, например, занимаясь сексом, то и пот не представляется чужеродной субстанцией. А когда гармония нарушается… Но, у нее не было ни времени, ни желания.

– Они не мои, черт бы их побрал! – донесся из динамика голос Паши. – Не мои! Ладно. Вот что надо сделать. Слушайте, Мила! Немедленно составьте письмо в свой банк. Такого, примерно, содержания: Просим зачислить обратно на расчетный счет ООО «Кристина» ошибочно перечисленные по таким-то реквизитам средства. ОШИБОЧНО! Подпишите у главбуха своего банка, и пускай они попробуют отозвать.

– Гениально! – взвизгнула Мила. – Я в восторге, Павел!

– Это шанс. Вы главбуха Комбанка хорошо знаете?

– Никак не знаю, – бросила Мила, и это была чистая правда. – А если мои деньги уже преобразованы в наличные?

– Это я сейчас буду выяснять, – пообещал Паша. Мила поджала губы. Она прекрасно понимала, что Паша не владеет всеми нитями. Почти никакими нитями не владеет. Финансовых посредников не допускают до «кухни», где варятся незаконные финансовые потоки. В этом их слабость и сила. Эта же особенность придает посредникам сходство со шпионами низового звена, не представляющими ни общего замысла руководства, ни адреса штаб-квартиры, ни кто вообще заведует лавочкой.

Повесив трубку и, впопыхах позабыв об Андрее, Мила включила компьютер, и почти с удовлетворением увидела, что на машине полетела система. «Не стоит удивляться, пришла беда, отворяй ворота». Она потратила десять минут, чтобы восстановить работоспособность компьютера, а потом набрала нехитрый текст. В ее распоряжении оставалось всего два чистых бланка с подписями Бонасюка, круглой печатью и угловым штампом ООО «Кристина». Госпожа Кларчук вставила бумагу в принтер и вывела письмо на печать.

– Замечательно! – воскликнула она через мгновение, потому что в картридже высохла лента. – Замечательно! Так и должно было быть! – Она оглянулась в поисках копирки, потому что копировальная бумага – лучшее средство, обеспечивающее фактическое бессмертие картриджам матричных принтеров.

Ах ты, дура! – стонала вскоре Мила, выдергивая из аппарата текст, словно специально изготовленный при помощи волшебного польского фонаря.[51] – Не той стороной… – Мила в досаде закусила губу. – Последний бланк изуродовала. Ну-ка, немедленно успокойся! – Запасные бланки, как и сама печать, а с ней и владелец подписи, находились, под арестом, на конспиративной квартире экономической милиции. Мила уже взялась за трубку, когда что-то ее остановило. Какое-то зловещее предчувствие, отголосок недавних обещаний.

«У Бонасюка, Мила, нет никакого будущего, – проговорил Украинский в голове, и она отдернула руку, словно телефонная трубка была под током. – Кредит взял, и растратил. В долгах, понимаете, как в шелках. Жена, опять же, бросила. Запутался полностью человек. Тут у кого хочешь, нервы сдадут. Недолга и руки на себя наложить, в его-то положении». «Бонасюк-то наверняка в квартире. Другой вопрос, живой ли? Или уже мертв, пару часов как… Кто знает, какие инструкции у Следователя с Близнецом?»

«Не хотела бы я оказаться в его шкуре…»

«А ты не здорово далеко ушла…»

«Самое время в петлю залезть». – Донесся эхом Украинский. Миле представилась дергающаяся в пеньковой удавке нелепая фигурка Вась-Вася, и Близнец со Следователем, наблюдающие за своей работой с видом юных недоумков, оборвавших лапы кузнечику. Изо рта банщика вывалился синюшный язык, глаза вылезли из орбит, а коротенькие ножки быстро-быстро перебирали по воздуху. Только опереться им было не на что. Следователь с Близнецом переглянулись:

– Ну же, Бонасюк. Давай, заканчивай, не томи.

– Точно, толстый, ты задрал. Мне еще за Катькой в роддом…

«Нет, туда я ни за что не позвоню», – пообещала себе Мила. Она бы еще долго, наверное, простояла, если б не телефонный звонок, перебросивший ее из воображаемого кошмара в реальность. Звонок показался госпоже Кларчук сиреной, и ее опять прошиб пот. «Как и не купалась», – мимоходом отметила Мила.

– Письмо можете не набирать! – сообщил Паша. С таким торжеством, словно вручал Миле Сергеевне премию. Впрочем, Мила все равно испытала облегчение. Уж слишком реалистичен был мираж ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ БОНАСЮКА.

– То есть? – осведомилась она.

– В общем, так. Счет действительно арестован. Но, он пустой. Утром была тревожная информация, и деньги клиентов успели перекачать в наличные. А что поступило в последний момент, просто отфутболили обратно. Так что ваши денежки вернулись вам на счет.

– Последний момент, понятие растяжимое… – сразу насторожилась Мила.

– Сто процентов ушли, – пробормотал Паша, переполненный надеждами столкнуть не нее головную боль. Но, не тут-то было. Мила разгадала чаяния собеседника, и ее переполнили самые дурные предчувствия.

– Мои деньги были отправлены вчера и к вам поступили или вчера вечером, или, на худой конец, утром. – Она говорила с расстановкой, как хороший лектор для глуховатой аудитории. – Значит, их успели обналичить. – Последнее было произнесено так, что Паша подавился с возражениями.

– Деньги вчера отправляли при мне, – повторила Мила Сергеевна с таким нажимом, словно собиралась спрессовать Пашу до размеров спичечного коробка. – Сколько они идут? Три часа? Или четыре? А ты мне сказочки тут рассказываешь?! Про какой-то ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ?!

Оставив собеседника в замешательстве, Мила отстучала телефонный номер приемной кабинета Поришайло. Обращаться за помощью к Артему Павловичу хотелось меньше всего, но, похоже, не было выбора. Ее почти что сразу соединили.

– Мила, гм? – голос олигарха звучал устало, она сообразила, что он расстроен. – Хорошо, что позвонили. Завтра жду у себя.

«Сама нарвалась», – подумала Мила. – Что-то серьезное, Артем Павлович?

– Серьезное и вполне логичное, – вздохнул Поришайло. – Очевидно, то, о чем мы с вами говорили, переносится на конец недели. Ориентировочно – на субботу. Так что, завтра жду у себя, Мила. Требуется обсудить нюансы.

– Я поняла, – сказала Мила, возвращаясь к тому, ради чего позвонила:

– Артем Павлович, у меня к вам личная просьба…

О том, что нынешний Управляющий акционерным коммерческим банком Комбанк в советскую пору возглавлял Октябрьский райком ЛКСМ, Мила знала от самого Поришайло. В те времена Артем Павлович занимал кресло секретаря райкома, и отношения между двумя секретарями сложились, как у старшего брата с младшим. Вопрос состоял в том, захочет ли Поришайло об этом вспомнить.

– А что требуется, Мила Сергеевна?

Мила, не вдаваясь в подробности, изложила суть: проследить проделанный деньгами путь, с расчетного счета ООО «Кристина», и обратно, на тот же счет. По траектории, незамысловатой, как полет бумеранга. Всего-то.

– Мои партнеры вчера отправили, а им, якобы, перевели обратно. Странная какая-то ситуация…

– Ждите звонка, – сказал Поришайло.

«Вот кто не бросает слов на ветер!» — Мила приготовилась ждать. И двадцати минут не прошло, как Артем Павлович сообщил ей, что счет «Кристины» пуст, как перевернутое кверху дном ведро:

– На корреспондентский счет Комбанка деньги тоже не возвращались, – добавил Поришайло и закашлялся. – Скорее всего, г-гм, вам их вообще не отправляли.

Мила рассыпалась в благодарностях. Поришайло не стал выслушивать:

– Вам, Мила, очевидно, еще не раз потребуется такая информация? Запишите, гм, телефон. Назоветесь, и вам сообщат реальное положение дел.

– Спасибо, Артем Павлович! – пролепетала Мила Сергеевна.

– Теперь вот что, – голос Поришайлы стал таким сухим, словно принадлежал пассажиру дрейфующей через океан шлюпки. Или заблудившемуся в пустыне бедуину. – У вас неприятности, так? – она замешкалась, и олигарх продолжил: – У организации, с которой вы, как я понял, связались, гм, возникли большие проблемы. Ее руководителей настойчиво разыскивают, чтобы задать кое-какие вопросы. Но, они разбежались, оставив вместо себя бомжа, на которого зарегистрирована лавочка. Он же, гм, числится директором и главбухом…

– Спасибо, Артем Павлович, – пролепетала госпожа Кларчук.

– Кстати, – сказал Поришайло, – вы не знаете, где Украинский?

– Меньше часу назад мы разговаривали по телефону.

– Черт знает что, – пробурчал Артем Павлович. – Звоню, а там автоответчик.

Повесив трубку, Мила кинулась звонить Паше. Завтрашний визит к олигарху, который, в силу каких-то своих, неизвестных ей обстоятельств принял решение форсировать события, ей совершенно не понравился. С другой стороны, думать об этом сейчас было некогда.

* * *

– Это не всегда так! – Паша старался быть убедительным, но выходило на уровне преподавателя научного коммунизма. – Кто вам правду скажет, Мила Сергеевна? Комбанк вашими деньгами играет, краткосрочные кредиты раздает, а вам лапшу на уши вешает. Вот у нас был недавно случай… Клиент на животе рубашку рвет, бандитской крышей пугает, проведенными платежками перед носом трясет. А денег нет. Только потом выяснилось, что его банк почти банкрот. Они…

– Хватит пороть чепуху, Павел! – ее голос зазвенел. – У меня на счету ни копейки!

– Вы уверены?

– Как и в том, что у тебя неприятности.

– Все либо выдано живыми, либо отправлено восвояси, – уперся Паша. Ничего больше ему не оставалось. Миле это напомнило заевшую на самом паскудном аккорде пластинку.

– Я хочу видеть банковскую распечатку всех ваших платежей. Ты меня хорошо понимаешь? Чтобы я могла воочию убедиться, что деньги отправлены, как ты говоришь. А так это пустые слова. Мне нужны документы. И чем скорее, Павел, тем лучше. Пока я не заподозрила, что ты, дружок, мухлюешь.

– Что вы, Мила Сергеевна?! За такие номера в нашем деле голову снимают!

– До-ку-мен-ты! – по слогам повторила она.

– Мила Сергеевна?! – взмолился Павел. – Да кто же мне такую информацию даст?! Это же не обыкновенная фирма. Она же не по благотворительной части! Да я ж в этой системе Винтик со Шпунтиком! МИСТЕР НИКТО, разве не ясно?!

«А вот съезжать некрасиво!» — подумала Мила. – Мне, Паша, безразлично, кто ты там. Суть в том, что ты есть. Понимаешь?! Есть!

– Я сейчас перезвоню, – выдохнул Паша, и повесил трубку. Мила заметалась по квартире, будто раненая пантера, угодившая в ловко замаскированную западню. Все ее существо алкало немедленных и самых решительных действий, но, в создавшейся ситуации, от нее пока мало что зависело. Именно бессилие привело Милу в состояние белого каления. Через полчаса Паша только подлил бензина в костер, сообщив, что ее денег нет не только на арестованном счету, но и среди подготовленных к выдаче сумм.

– Это совершенно точно, Мила Сергеевна. Я сам решил перестраховаться. Ну, знаете, мало ли что. Знакомые системщики через компьютерную сеть негласно проверили. Счет закрыт, но он пустой. С нашей стороны без обмана.

– Где тогда мои деньги?! – страшным голосом сказала Мила. Паша подумал, что именно таким, пожалуй, выносятся смертные приговоры. – Среди наличных нет. Среди отправленных нет, на арестованном счету нет. Нигде нет… однако, где-то они есть. Ведь так?

– Ради Бога, все обойдется. – Паше очень хотелось в это верить. – Я, кому надо, доложил. Сейчас, из-за СБУ, такая неразбериха у НИХ, что может, где-то кто-то что-то напутал. Но, вы не волнуйтесь. Люди ВАШИМ вопросом занимаются.

– Твоим вопросом! – это было существенное уточнение. – Не моим! Твоим. И не у НИХ, слышишь?! У ВАС напутали.

– Пожалуйста, не цепляйтесь к словам. Сейчас все немного на взводе… Не стоит за язык ловить.

– Ты видать, позабыл, кто за мной стоит?

– Список поберегите для СБУ, – огрызнулся Павел. Его все это тоже достало.

– Ты, очевидно, меня плохо понимаешь! – Мила потеряла терпение. – За мною стоят люди из УБЭП. Это их деньги. Если я только имя твое назову, тебя ломтями настругают!

– Да причем тут я?! – взвыл Павел, представляя себя между молотом и наковальней. – Все претензии к СБУ. Я что, из управления по борьбе с коррупцией?! Я, по-вашему, председатель СБУ?!

– В том-то и дело, что нет! – зарычала Мила. – В том-то и дело, Павел! Если денег не будет, я тебя прикрывать не стану. Сдам, к чертовой матери! Хочешь быть крайним, милый? Будешь, даже не сомневайся!

– Мила Сергеевна!? – Павел едва не плакал. – Я думаю, заминка из-за наших банков. Тот придержал, тот время протянул. Это же их хлеб. Давайте хотя бы час выждем. Мы же не первый год…

Опустив трубку на рычаг, Мила, немного подумав, позвонила полковнику Украинскому. «Барбекю сожрал, и переварил, должно быть. Самое время потрудиться». Впрочем, она не тешила себя особыми надеждами, по опыту зная, что, когда пахнет жареным, доблестные «рыцари плаща и кинжала» чаще разбегаются кто куда, как зайцы, нежели падают грудью на амбразуру. «На амбразуру они вообще никогда не падают, а если, вдруг, порой и случается, то со словами ПРОКЛЯТЫЙ ГОЛОЛЕД». Ухмыльнувшись этому старому анекдоту, Мила принялась отсчитывать гудки. После седьмого звонка на даче Украинских сработал автоответчик, и сообщив голоском Светланы, что хозяева отправились на прогулку. Памятуя о том, что краткость и сдержанность делают честь при любых обстоятельствах, Мила постаралась быть лаконичной. Хоть ее и подмывало озвучить ставшую крылатой фразу Миронова из «Бриллиантовой руки»: «Лелик, все пропало! гипс снимают! я убью их! убью…»

– Сергей Михайлович, просьба как можно быстрее со мной связаться. По поводу известного вам счета. Срочно нужна помощь.

* * *

Пока автоответчик со свойственным машинам безразличием отрабатывал заложенные конструкторами функции, полковник Украинский бродил по берегу. Десна вполне избавилась ото льда, только кое-где, под обрывами, снегу удалось зацепиться за буреломы. От Десны исходил дурманящий запах свежести, а прибрежные кусты усыпали котики. Как и предполагала Светлана. Именно она выступила инициатором прогулки. Открытая местность позволяла разглядеть сквозь повисший над заливными лугами туман смутные очертания Троещины. Куда более далекие холмы Старого города прятались в дымке на горизонте, но Украинский чувствовал их присутствие. «Хорошо, хоть мобильный телефон в кабинете оставил. Хватит с меня на сегодня».

«Ну могу я хотя бы денек отдохнуть?»

Если для Милы Сергеевны время тянулось, как липучка со стройки, которую она в детстве даже пыталась жевать, воображая, что это «Дональды»,[52] то Украинский позабыл о часах, будто вывалившись из временного континуума. Света с Игорем нырнули в прибрежные кусты, дочка без умолку щебетала. Полковник остался на пригорке, задранном высоко над водой. Закурил, посматривая вдаль и представляя себя столпом мироздания, вокруг которого оборачивается вселенная, или, на худой конец, опорой линии электропередач.

Потом Украинскому надоело, и он спустился, к детям и реке. Его лицо сохраняло загадочное выражение. Внутри же он старался вообще ни о чем не думать.

«Ни о чем не думать – чудесное занятие. – Открытие посетило его недавно.– Это благо, редко доступное людям с мозгами, которое, в то же время, не в состоянии по достоинству оценить целая куч сограждан». Почти незаметный прибой лениво слизывал песчинки, тяжелые ботинки оставляли глубокие следы у кромки воды. В голове зазвучал голос Кутикова, которому Сергей Михайлович когда-то давно симпатизировал: «Спускаясь к Великой реке, мы все оставляем следы на песке…» Еле шевеля губами, Украинский принялся подпевать Кутикову.

К шести Лида засобиралась обратно. Ранней весной темнеет быстро, но, все же, на пустоши позднее, чем в городе. Света заявила родителям, что они с Игорем еще погуляют часок-другой.

– Жалко от воды уходить, мама. Тут так чудесно.

– Сережа, оставь детей в покое. – Жена взяла его под локоть. – Что ты за ними ходишь, как Цербер?

– Я? – Сергею Михайловичу показалось, что морщины, избороздившие ее лицо в последние, нелегкие месяцы, замечательным образом разгладились. Украинский чмокнул жену в щеку. Взявшись за руки, как влюбленные школьники, супруги побрели прочь.

* * *

По дороге на дачу до Сергея Михайловича дошло, что жена намерена заняться сексом. Глаза Лиды блестели. Такого блеска он не видел давно. Украинский даже растерялся – с тех пор, как к ним в дом пришла беда, они с женой ничего такого не делали. Лида словно превратилась в старушку, а полковнику на службе хватало забот. Правда, пару раз, парясь со старыми приятелями в баньке (а приятели полковника, как мы помним, занимали ответственные посты во всевозможных силовых структурах, которые, в отличие от заводов и фабрик, не вымирали, а, напротив, плодились с завидной быстротой), он имел мимолетные связи с женщинами. Дамы были, как это принято говорить, легкого поведения. Один раз совсем юная проститутка сделала Сергею Михайловичу минет. Ничего подобного в исполнении Лиды ему никогда не доводилось испытывать. И все же полковник остался разочарованным. Сначала он немного смутился, когда девушка предложила ему раздеться, в то время как сама оставалась в трусиках. «Вам удобнее сидеть или лежать?» – как ни в чем не бывало поинтересовалась проститутка. Как будто речь велась о погоде. Краснея, он стащил трусы, и опустился на деревянную лавку. Пока молодая леди самозабвенно трудилась внизу, он с некоторой досадой обозревал свою обвисшую волосатую грудь и бесформенный, растянутый живот, к которому слово пресс подходило, как антикрыло к «Запорожцу». Вследствие чрезмерного пристрастия к пиву и отсутствия физических нагрузок мозоль полковника напоминал бурдюк, почти полностью заслонявший голову девицы. «Никогда в жизни я таким образомне кончу», – злился полковник, и был не прав. Совершенство в любом ремесле, очевидно, и есть искусство. Наслаждение накатило неожиданно и такой лавиной, что Сергею Михайловичу почудилось, как через гениталии идет слабый ток. Он громко застонал, чего прежде вообще не случалось, и выплеснулся такой струей, что обескуражил проститутку. «Накопилось», – подумал полковник. Путана скользнула в душевую и склонилась над умывальником. Через щель Сергей Михайлович видел ее худенькую спину, на которой мог без труда пересчитать позвонки. Из крана текла вода, девушка полоскала рот.

– Сколько тебе лет? – спросил Сергей Михайлович.

– Шестнадцать, – чирикнула девушка, и оглянулась. Ее ждали в соседних кабинетах.

«Младше моей Светки», – с отвращением и к себе, и к проститутке, и вообще ко всему на свете подумал полковник. На смену оргазму пришла если не гадливость, то нечто весьма ее напоминающее, и раздосадованный Сергей Михайлович поехал домой.

«Даже имени ее не спросил…»

«А на кой черт оно тебе понадобилось?»

В другой раз обслуживавшей его путане было за тридцать. В ее обществе полковник почувствовал себя гораздо комфортнее. Они даже немного поболтали о том, о сем. Вино было марочным, а закуски отменными. Когда полковник помог ей разоблачиться, то обнаружил большую вскормившую младенца грудь, очень симпатичный полный живот и округлые теплые бедра с хорошо различимыми следами растяжек. Словом, женщина была настоящей и ничуть не походила на гимназистку, озабоченную влекущими в неведомое «дорожками» по десять баксов за порцию. Она казалась необыкновенно домашней, и, вместе с тем привлекательной, как большинство незнакомок. Кроме того, в ее обществе Украинский не чувствовал себя инвалидом, вытолкнутым на подиум в компании культуристов. В общем, никаких проблем не возникло. Все получилось на удивление ловко. Полковник довел ее до кульминации, и очень радовался этой победе. Потом она предложила помочь. «Просто встань вот так», – сказал полковник. Она почувствовала, когда у него подступило, и прошептала: «Можешь прямо в меня. У меня спираль». Закончив, Сергей Михайлович растянулся на кровати. Женщина прилегла рядом. Украинский, отдышавшись, попробовал возобновить разговор.

– Тебя как зовут-то, кстати? – «У меня с этим, видать, проблемы».

– Любой.

Полковник закурил «честерфилдку», выпустив облако дыма в потолок. Как пробудившийся вулкан, только в масштабе.

– А ребенку сколько лет?

– Какому? – не поняла его женщина.

– Твоему. Какому еще?

– Одиннадцать. В пятый класс ходит.

– Девочка?

– Мальчик.

– Хорошо учится?

– Хорошо.

С каждым ответом становилось все очевидней, что он свернул не на ту дорогу. И, тем не менее, Украинский продолжил. Видимо, когда тридцать лет допрашиваешь, в определенном смысле разучиваешься слушать. Или слышать.

– Без мужа сынишку растишь?

Женщина какое-то время молчала.

– Почему же? – сказала она. – Замужем.

Полковник раздавил сигарету о дно хрустальной пепельницы.

– Муж не знает?

– Догадывается…

– Догадывается?

– Если у вас зарплата тридцать условных, а вы джип из автосалона пригнали, что окружающие подумают?

– Наверное, что я неплохо устроился, – пробормотал Украинский и замолк.

– А у меня муж неплохо устроился, – криво улыбнувшись, сказала Люба. – Инженером. Ходит на завод. Отмечается. Раз в неделю. Ждет манну небесную. А дом полная чаша. И знаете, какое место кормит его, сынишку и бабку пенсионерку? А вот это. – Она потрогала лобок.

– Давно ты в этом бизнесе? – отвернувшись, спросил Украинский.

– Больше года.

– А как попала?

– Да элементарно, можно сказать. Позвонила по объявлению «приглашаем на хорошо оплачиваемую работу молодых женщин». Мне сказали подъехать, имея при себе полотенце… Я подъехала. Трудовую, как ни странно, не спрашивали.

– Ты думала, какая-то человеческая работа?

Люба презрительно фыркнула:

– А она и есть самая, что ни на есть человеческая. Ближе некуда. И потом, какая еще «хорошо оплачиваемая», если вы учительница, а не президент нефтегазового картеля?

– А вы по образованию учительница? – Украинский автоматически перешел на «Вы».

– Младших классов.

– В школе работали?

– Почему работала? Я и сейчас там работаю. Сыну-то необязательно знать, с каких потов в холодильнике ветчина. Или бананы. Не так ли?

– А полотенце-то зачем? – спросил полковник, чувствуя, что этот вопрос будет последним.

– А вы сами догадайтесь.

* * *

– Ты по какому принципу баб отбираешь? – поинтересовался Сергей Михайлович у приятеля, отвечавшего за «чувственную», что ли, часть встреч старых товарищей по оружию. Приятель, кстати, трудился в УБОП.

– С фирмы вызываю, – удивился тот. – А что, что-то не так, Серега?

– Да все так. А что за фирма?

– Наша фирма. Надежная. Под прикрытием. Девушки проверенные. Раз в неделю гинеколог. Если нагрубила, там, или, не дай Бог, что украла, так мы ее в две секунды…

– Все в порядке, – заверил Украинский. – Просто стало интересно. Слушай, а полотенца им с собой полагаются?

– Какие полотенца, Серега? Ты вообще о чем?

– А, ладно, забудь, – отмахнулся Украинский.

* * *

– Я мигом, – сказала Лида, хлопая дверью в ванную комнату. Украинский заглянул в спальню. Отбросив краешек одеяла, присел на уголок. Всунул в рот сигарету, но заколебался, подкуривать, или нет. «Пора с табаком завязывать, пока еще не поздно».

Просидев минут пять, Сергей Михайлович переместился в гостиную. Прошелся из угла в угол, поймав себя на мысли, что робеет от предстоящей близости с женой, как какой-нибудь курсант-мальчишка. Чиркнул, наконец, зажигалкой. В комнате запахло табаком. «Сейчас отЛиды нагорит», – спохватился Сергей Михайлович, и, помахав, больше для виду, ладонью, отправился курить на балкон. По дороге его внимание привлек мигающий огонек автоответчика. «Оставьте меня впокое, – сказал Украинский огоньку. – Кто бы вы ни были, будь-то эта вертихвостка Мила, будь-то это недоумок Журба! Да хоть бы и сам министр внутренних дел! К чертовой матери! ВСЕ МОИ – СО МНОЙ». Шум воды в ванной оборвался. Лида, закрутив краны, вытиралась банным полотенцем. «А потом накрутит его на голову, как тюрбан». – Тут Украинский, при необходимости, и руку бы преспокойно поставил на кон. Прожив столько лет под одной крышей, невольно становишься телепатом. Он усмехнулся, невольно посмотрел на автоответчик, и улыбка растворилась на лице. Многолетняя привычка, с годами формирующаяся во второе «Я», иногда более могущественное, чем первое, призывала прослушать сообщение. «Что за мальчишество, в конце концов. Так, понимаешь, негодится, Сергей! Ну же, пока Лида не вышла. Крутани, ради мира во всем мире». Впрочем, в нем отчего-то крепла уверенность, что никакой мир его миру не светит. Сделав несколько длинных затяжек, Украинский отступил в неравной борьбе. Метнув сигарету через перила, вернулся к аппарату. Из ванной донесся щелчок отодвигаемого засова. Сергей Михайлович надавил клавишу воспроизведения. Лида заглянула в гостиную.

– Я… – начала она, но Мила Сергеева, из динамиков, перебила:

– Сергей Михайлович, просьба как можно быстрее со мной связаться… срочно нужна помощь!

Украинский, поникнув, уставился в пол. Когда же он поднял глаза, то обнаружил, что жена впервые изменила себе, обернув полотенцем тело. В полутьме оно напоминало экстравагантное вечернее платье, шокирующе короткое и с вызывающим декольте. Волосы Лиды распушились под воздействием воды и шампуня, а немного располневшие ноги украшали милые ямочки на коленях.

Супруги молча смотрели друг на друга. Автоответчик щелкнул, снова заговорила Мила. По голосу чувствовалось, что она взволнована:

– Сергей Михайлович! Встреча перенесена на сегодня. Восемь вечера, улица Братская, 10/10. На Подоле. Сейчас предупрежу Протасова. Звоните на мобильный. Только на мобильный, Сергей Михайлович…

Лида вымученно улыбнулась:

– Тебе нужно ехать? Когда?

Украинский сверился с часами:

– Похоже, прямо сейчас, Лида.

– Ну, езжай. Значит, не судьба…

* * *

Через пятнадцать минут Украинский сидел в «Мерседесе», держа курс на город. Зажимая плечом мобильный, он наспех инструктировал подчиненных. Слава Богу, майор Торба был на месте, и это здорово упрощало задачу. Сергею Михайловичу не терпелось переговорить с Милой, но, она словно под землю провалилась. Это действительно было так. Мила спустилась в метро.

* * *

Мила Сергеевна даже перевыполнила лимит, предоставленный Паше в качестве передышки. Она дала не час, как они договаривались, а без малого почти два. И вовсе не от того, что раздобрилась ни с того, ни с сего. Около пяти Мила перезвонила по оставленному Поришайло номеру, и убедилась, что счет ООО «Кристина» пуст. Чего, впрочем, и следовало ожидать. Стало очевидным, что все дороги сходятся к Паше, и либо он убедит своих хозяев рассчитаться, либо это сделают без него. Исходя из этих соображений, она и оттягивала звонок. Угрозы в ее исполнении прозвучали, а повторение угроз – признание слабости. «Теперь будут говорить наши ружья», – грозились герои Фенимора Купера. Мила была солидарна с ними. Беда заключалась в том, что Главное Ружье, то есть полковник Украинский, находился вне зоны досягаемости телефонной компании. Мила предпочла бы разойтись по-хорошему, но шансы на это таяли с каждой минутой. «Ладно. Скоро банковский день закончится», – пробормотала она, и уселась перед телефоном. То ли ее где-то услышали, то ли просто так совпало, но он сразу ожил. Мила сняла трубку.

– Алло, Мила, это вы?

– Да, Паша, это я. «А кому, спрашивается, здесь быть…»

– А я вас набираю, а соединения нет. – Его голос заметно оживился. Это был неплохой знак, но Мила предпочитала не тешить себя надеждами, чтобы потом не разочаровываться.

– Я никому не звонила.

– Мила, все в порядке! Ваши деньги обнаружились. Вот, спешу сообщить.

– Где же они были? – флегматично осведомилась госпожа Кларчук. Накопившийся стресс не позволял ощутить облегчение.

– Лежали, вас дожидались. Все как положено, в виде кэша. Неразбериха из-за наезда получилась… вы же представляете, как оно, под огнем? Напутали, как я и думал. То есть надеялся. Фух. Ну, слава Богу.

– Где они? – спросила Мила, подразумевая гору банкнот.

– В безопасности, Мила, в безопасности. Я скоро за ними еду. Вы сможете сегодня со мной встретиться, чтобы мы этот вопрос закрыли?

– Где и когда?

– На Подоле… – Паша замешкался, очевидно, вычисляя в уме. – Часа через два будет в самый раз. Мила сверилась с часами. Было почти шесть часов вечера.

– В двадцать ноль-ноль?

– Совершенно правильно. В восемь часов.

– Почему так поздно? – насторожилась госпожа Кларчук.

– Выдача большая. Пока посчитают. Оформят бумаги. Дай Бог, чтобы к восьми успеть.

– Давай адрес, Павел.

– Вы улицу Братскую знаете? Сразу за Контрактовой площадью. Рядом с военно-политическим училищем. Найдете?

– Постараюсь.

– Пройдете по Братской квартал. На первом перекрестке синяя такая «сталинка», дом 10/10. На первом этаже гастроном.

– Гастроном, – эхом откликнулась Мила, делая пометки в блокноте.

– Ты что, в гастрономе будешь ждать?

– Там фирма, только вход через парадное. Офис в квартире, Мила Сергеевна. Я буду ждать прямо на ступеньках. Вы на своей «Мазде» подъедете?

– Я буду… – Мила Сергеевна вздохнула. – Пока не знаю, на чем. Но, не на «Мазде», это точно. Давай так. На ступеньках, так на ступеньках.

Глава 7

А БЕЗ ПОДОЛА КИЕВ НЕВОЗМОЖЕН…

После разговора Мила смешала порцию кофе. Вообще-то она предпочитала вареный, считая растворимый одним из неизбежных зол урбанизации, пришедшим в старушку Европу из Америки вместе с кетчупами и ресторанами быстрого питания. Но, время поджимало. Расправившись с пол-литровой кружкой, более уместной для парного молока или киселя, Мила снова потянулась за телефоном. – «Хоть бы Украинский появился».

Но, Сергей Михайлович на тот момент еще гулял. Бродил по затянутому сероватой дымкой речному берегу, ломая усыпанные новорожденными котиками ветки, наслаждаясь чудесным речным воздухом, и не вспоминал о Миле Сергеевне.

Смирившись с тем фактом, что трубку на даче никто брать не спешит, Мила сообщила автоответчику, что обстоятельства вновь круто переменились, как ветер в открытом море, деньги будут переданы сегодня, в восемь вечера, на Подоле. Покончив с этим и очень надеясь, что полковник рано или поздно уделит телефону хотя бы пару минут, госпожа Кларчук занялась Протасовым, который, помнится, грозился разделить с ней куш по честному, и которого она намеревалась без зазрения совести сдать Украинскому. «Если, конечно, он уцелеет после столкновения с Андреем в парадном».

«А жаль… – где-то на подсознательном уровне Мила даже симпатизировала здоровяку. Если выбирать между крупными мужчинами и сморчками, наподобие высушенных на кухне грибов, то она предпочитала первых. Именно таким был покойный Кларчук, высоким, крепким, и необычайно дерзким. – Вспомни, куда это тебя завело, и чем, в конце концов, закончилось…»

«И все же, и все же… – в понимании Милы Валерка стоил половины подольских хулиганов, каких только можно наскрести по улицам, и если на Братской поджидала лажа, а лажа вполне могла поджидать, присутствие Протасова за спиной приятно успокаивало нервы. «Рад, что этот парень нашей стороне, – любил говаривать Бонифацкий, похлопывая Кларчука по плечу, до которого с трудом доставал макушкой. – Однако тебе не следует забывать, что ты с Протасовым в разных окопах».

«Разные окопы начнутся на Тургеневской… На Братской мы еще в одном. Просто современная жизнь переменчива, только и всего. Ничего более».

«У меня нет выбора», – сказала себе Мила, и потянулась за электронным блокнотом, где был записан оставленный Протасовым связной телефон.

Трубку в квартире на бульваре Лепсе довольно долго не снимали, и Мила уже забеспокоилась, что Вовчик, которого она искренне считала палачом, тоже куда-то задевался. Затем она услыхала щелчок, предваряющий включение автоответчика. «Господи, опять двадцать пять! Просто какой-то парад автоответчиков… как будто население вымерло, но в розетки еще подается напряжение…»

Между тем из динамика зазвучали треск и бормотание, под аккомпанемент отдаленных голосов, скорее всего телеголосов. Госпожа Кларчук предположила, что до автоответчика, очевидно, добрался идиот. Стер оставленное хозяином аппарата сообщение, нажимая на все клавиши подряд, в конце концов записав собственное деловитое сопение и отдаленные, характерные для квартир шумы. «Шо тут, бля, за херня… – бормотал записанный на пленку голос. – По-любому, бля, мозги сломаешь… вот б…» Мила против воли улыбнулась, представив тупую физиономию Волыны, склонившегося над панелью телефакса с видом шимпанзе, сдающего тесты на сообразительность. Аппарат запищал, и переключился с «Воспроизведения» на «Запись».

– Алло! Володя! – затараторила Мила. – Мне немедленно нужен Валерий! Разыщи его так быстро, как только сможешь! Окончательный расчет перенесен на сегодня. Это срочно! Передай ему, чтобы без десяти восемь он был на улице Братской, номер десять… повторяю, на Братской! Я не хочу ехать одна. Володя, немедленно свяжись с Валерием…

Сгоряча Мила Сергеевна не вложилась в установленный для сообщений лимит, и, для верности, перезвонила еще несколько раз, повторяя одно и тоже.

* * *

– Что, чувиха?! Видать, крепко тебя колбасит?! – Планшетов стоял посреди комнаты, улыбаясь одной из самых ехидных своих улыбок. В следующую секунду снова зажглась лампа вызова, звякнул короткий сигнал, и встревоженный голос госпожи Кларчук продублировал только что записанную информацию. Не требовалось быть психоаналитиком, чтобы сообразить: Мила здорово озабочена и у нее жестокий цейтнот.

– Ты оцени, как бесится, – развеселился Планшетов. Дослушав, он склонился над Волыной и, передразнивая госпожу Кларчук, сказал тонким, визгливым фальцетом:

– Алло, Володя! Алло, Во-ло-дя! Чу-ва-ак! Передай Валере, чтобы немедленно…

Вовчик был тут, и одновременно, его не было. Волына лежал на полу, в компании недопитой канистры самогона. Судя по мучительно тяжелому дыханию, Вовчик чувствовал себя прескверно. То есть, он, конечно, не чувствовал ничего, в то время как организм сражался за выживание.

– Ну и здоров ты пить, чувачок… Вовка? Алло-у? М-да. Вне жизни.

Ощущая себя легендарным Давидом, сразившим наповал Голиафа, Планшетов прошагал к телефону. Следовало немедленно известить Бандуру. Благо, Мила подарила последнему пейджер. Это оказалось очень кстати.

– Алло, девушка, – сказал Юрик оператору. – Передайте сообщение абоненту… Чувак, у нас свежак. Бабки передают сегодня. По быстрому маякни мне, я на хате. Клиент в отрубях, и не в курсе дела. Планшет.

* * *

Оставив сообщение для Протасова, Мила Сергеевна посмотрела в окно, и увидела там саму себя, в виде силуэта на черном квадрате, сквозь который пробивалось мерцание далеких фонарей. На улице давно стемнело. Часы показывали половину седьмого вечера.

– Пора вставать. – Мила отправилась в спальню. Там было совершенно темно. Когда они с Бандурой занимались любовью, госпожа Кларчук задернула шторы. Молодой человек дышал ровно и полной грудью. Мила включила ночник. Андрей лежал навзничь, натянув до подбородка покрывало. Веки были опущены, а лицо выражало безмятежное спокойствие. Женщина по-кошачьи бесшумно шагнула к кровати, и тут ее взгляд приковала спортивная куртка Андрея, переброшенная через спинку стула. На стуле лежал уже знакомый Миле Сергеевне «Браунинг», но не он ее взволновал. Из прорези нагрудного кармана куртки торчал корешок черной дерматиновой книжечки, в каких принято таскать документы. Затаив дыхание, Мила перевела взгляд на молодого человека. В свете ночника пушистые ресницы Андрея отбрасывали на щеки длинные тени, подглядывать из-под которых одно удовольствие. Но, она бы поручилась, что он крепко спит. Дыхание оставалось ровным. Ни дрогнул ни единый волосок.

Продолжая пристально наблюдать за Андреем, Мила осторожно потянулась к карману. Когда пальцы прихватили уголок документов, в комнате запищал сигнал пейджера, показавшийся госпоже Кларчук, как минимум, пожарной сиреной. Она вздрогнула, словно натолкнулась на оголенные провода. Бандура распахнул глаза.

– А?! Что это?!

По его обалдевшему виду она поняла, что он ничего не заметил. Андрей действительно честно спал.

– Твой пейджер, наверное. – Мила с трудом притушила дрожь. Бандура нашарил в кармане пейджер, поднес к глазам, чтобы просмотреть сообщение.

– Кто это? – прищурилась госпожа Кларчук.

– Знакомый. – Отмахнулся Бандура. – Так, ничего такого.

– Не успела подарить, как ему уже трезвонят, кто попало, – сказала Мила полусерьезно, полушутя.

– Так ведь удобно, – смутился Андрей. – А сколько времени? – Он зевнул, прикрыв рот левой рукой.

– Времени почти нет. – Потянувшись к выключателю, Мила зажгла большой свет. – Одевайся, милый. – Без двадцати семь, а в восемь мне надо быть на Подоле.

– Семь утра или вечера? – осведомился Бандура, усиленно моргая.

– Вставай, – сказала Мила с порога. – Я сделаю кофе. Похоже, без кофе ты быстро не проснешься.

– Воистину так, – бормотал он, разыскивая под кроватью трусы. Наспех одевшись, Бандура выглянул в коридор. Из кухни тянуло густым кофейным ароматом.

– Я мигом! – крикнул Бандура, исчезая в туалете. Спустив воду, вытащил из кармана джинсов пейджер и еще раз просмотрел сообщение:

Чувак, у нас свежак. Бабки передают сегодня, на Братской. По быстрому маякни мне, я на хате. Клиент в отрубях, и не в курсе дела. Планшет.

Пока Бандура мочился и читал, Мила змеей проскользнула в спальню и запустила руку в карман куртки. Но он оказался пуст. Книжечка с документами исчезла. Закусив губу, Мила на цыпочках вернулась в кухню.

Когда к ней присоединился Андрей, она рассказала о том, что он и без нее знал от Планшетова.

– Не уверен, что успею организовать машину, – засомневался Бандура.

– Обойдемся без машины, – сказала Мила. – Сделаешь дело и уйдешь пешком. Проходными дворами. Тем более, что к тому времени, когда я появлюсь здесь с Вардюком, будет темно и безлюдно.

– Сумка хоть небольшая?

– Не очень большая и не очень тяжелая, – заверила любовника Мила, показывая на сине-белую спортивную сумку с яркой надписью «ПАДАЮЩАЯ ЗВЕЗДА». Андрей увидел, что она пуста. Пока.

* * *

Предварительно удостоверившись, что на лестничной клетке тихо и пусто, Мила выпустила Андрея из квартиры. Спустившись на первый этаж, молодой человек свернул на лестницу черного хода. Узкий и длинный коридор оказался забит всевозможным хламом, воздух был затхлым, пахло плесенью, подвалом и котами. Есть люди, предпочитающие зажимать носы при столкновении с неприятными запахами. Поскольку Бандура не входил в их число, он стиснул губы, принявшись дышать исключительно через ноздри. Преодолев многочисленные препятствия в виде перевернутого старого шифоньера, холодильника без агрегата и стопки дверных полотен молодой человек очутился у выходной двери. В полном соответствии со словами Милы, открыть ее не составило труда. Во дворе действительно оказалось темно, как в пещере. Андрей пересек его в пять минут и легко перемахнул невысокий школьный забор. Обогнув одноэтажные мастерские, где малышей, очевидно, приобщали к физическому труду, Бандура вышел на пустырь, заваленный грудами строительного мусора. Окружающие свалку ветхие трех и четырехэтажные дома наводили на мысли о том, что на месте пустыря недавно стоял их пущенный под снос собрат, которому просто повезло меньше. Опасаясь в любой момент подвернуть, а то и сломать ногу, Андрей поспешил дальше, и вскоре очутился на какой-то улице, вероятно, параллельной Тургеневской. Махнув первому же попавшемуся такси, Бандура, не торгуясь, полез в салон.

– Шеф. Бульвар Ивана Лепсе, Отрадный, – скомандовал Андрей, бросая на торпеду пятидолларовую купюру. – И давай, короче, с ветерком. – Мила Сергеевна приказала ему подробно изучить окрестные дворы, а с восьми дожидаться ее в парадном. Но, у Андрея сложился свой, оригинальный план.

* * *

Выпроводив Бандуру, госпожа Кларчук выглянула на балкон, рассчитывая разглядеть обещанную Украинским охрану. Но, то ли орлы Сергея Михайловича поднаторели в искусстве ниндзюцу, то ли Конфуций в который раз оказался прав, со своей черной кошкой в темной комнате, которой, к тому же там нет, а только она никого не увидела. Вдоль тротуара стояло несколько машин, но все знакомые, соседские.

– Чего и следовало ожидать, – хмыкнула Мила, ставшая за время работы с Украинским фаталисткой.

«Взять бы с собой Андрея», – подумала она. Но, согласно замыслу госпожи Кларчук, ему предназначалась другая роль. Как только молодой человек ушел через черный ход, она остро ощутила, насколько с ним спокойнее. В особенности, если где-то ночными улицами бродит Леня Витряков. Нервотрепка с кредитом как-то оттеснила Винтаря и Филимонова на второй план, но, отнюдь, не сделала безопасными. Подумав о них, Мила Сергеевна поежилась.

* * *

– Ну, оно и жрет водку, – с восхищением сказал Планшетов, показывая на валяющегося навзничь Вовчика. – Там печени, я тебе гарантирую, дрова.

Только что прибывший на бульвар Бандура отмахнулся от тела на полу, как от трупа.

– Хватит трепаться. Где ключи? – Ярко желтую отцовскую тройку Андрей заметил еще из такси. Машина стояла у парадного между деревьями, и, хоть Андрей ее уже видел на днях, показалась не реальнее летающего блюдца с зелеными человечками, прибывшего из галактики в созвездии Андромеды. По пути к подъезду Андрей не удержался и погладил «тройку» по крыше. Крыша была гладкая, холодная и в капельках конденсата. «Ну, здравствуй», – пробормотал Бандура.

– Вот, – Планшетов подбросил на ладони связку, и Андрей сразу узнал брелок, серебристый рыцарский шлем с опущенным забралом, подаренный им отцу в Венгрии. Кажется, на 23-е февраля восемьдесят какого-то там года.

– Ты чего побледнел, чувак? – удивился Планшетов.

– Ничего. – Отрезал Бандура. – А документы есть?

Как и следовало ожидать, техпаспорт был оформлен на мифического гражданина Бородавку, которого Планшетов немедленно окрестил «жлобом из-за Урала».

– Липа, чувак, конкретная. Только такой дурак, как Вовка мог взять тачку с такими палеными ксивами, кататься по городу и не загреметь в ГОМ.

– Нам тоже придется, – сказал Бандура.

– Далеко ехать, чувак?

– Не особенно. На Подол.

Они закурили.

– Может, на такси, чувак?

– Нет, – Андрей покачал головой. – Нам необходима именно эта машина. Иди, Юрик, прогревай двигатель.

* * *

Улица встретила Милу Сергеевну пронизывающим до костей ветром. Было очень сыро, влажность наверняка подобралась к единице, а это, в сочетании с ветром делает отвратительной любую погоду. Даже если не очень холодно.

Задрав воротник, Мила поспешила к остановке трамвая. Эра радио-такси в те времена еще не наступила, а тормозить грача ей почему-то показалось небезопасным. В каждой проезжающей машине чудились силуэты Филимонова и Витрякова.«Боже, как я хочууехать из этого города», – думала Мила, переминаясь с ноги на ногу на остановке. Ветер завывал в подворотнях и играл полами ее пальто, как будто они были бумажными. К счастью, вскоре подошел трамвай. Мила поднялась в полупустой салон, и трамвай тронулся, дребезжа металлическими внутренностями и раскачиваясь на ходу, как шхуна из романа о пиратах. Вскоре Мила уже спускалась по эскалатору метрополитена, подставив лицо потокам встречного теплого воздуха. В трамвае она успела продрогнуть. Из динамиков по обеим сторонам тоннеля лилась невнятная музыка вперемежку с рекламой какой-то чепухи, очередного эликсира ото всех болячек сразу, только засылай в оркестр и наслаждайся вечной жизнью. Мила абстрагировалась от этой ерунды и прикрыла глаза. «Нужно пережить этот вечер. Большего от тебяне требуется». Могучие электродвигатели эскалатора повлекли ее глубоко под землю.

К ночи зарядил паскудный дождь, обещающий обернуться снежной крупой. Ртутный столбик упал до ноля и, судя по всему, останавливаться не спешил. Налетевшие тучи заслонили звезды. Нагулять в такую погоду насморк, а то и ангину с бронхитом, пара сущих пустяков.

Мила покинула подземку на Контрактовой площади, и та показалась ей безлюдной, как погост. Стужа разогнала праздных гуляк. Витрины магазинов мерцали холодным, едва ли не лунным светом. Пялящиеся нарисованными глазами манекены напоминали пассажиров потонувшего в пучине теплохода, застигнутых водой в фешенебельных каютах. Когда же на смену свету витрин пришли глухие фасады примыкавшей к площади улочки, Миле представила, что перенеслась в средневековье.

«Брось себя накручивать. – Она попыталась обуздать нервы. – Никаких поводов для беспокойства. Ну, или почти никаких».

«Подумать, только. Один шаг от центра, а ни единого уличного фонаря. И еще Украинский этот, черт знает, куда запропастился».

Чем ближе она продвигалась к реке, тем сильнее поднимался ветер. Днепр был рядом, и она чувствовала его мокрое дыхание. Далеко впереди Мила разглядела пару прохожих, но те сразу нырнули в подворотню. Неожиданно Миле Сергеевне показалось, что она слышит позади шаги. Она обернулась, но разглядела только тротуар, трамвайную колею и брусчатку мостовой. «М-да», – пробормотала она, а в голове, как бы сам по себе заиграл кабацкий мотивчик, популярный в конце семидесятых:

«А без Подола Киев невозможен,

Как святой Владимир без креста…

Это же кусок Одессы,

Это новости для прессы…

«Вот, вот, – Мила Сергеевна прибавила шагу. – Именно, что новости. Для раздела криминальной хроники: В районе седьмого пирса речного вокзала обнаружен труп молодой женщины со следами насильственной смерти». Она сплюнула три раза.

«Где же этот негодяй Украинский?!»

Когда в сумочке затрещал мобильный телефон, Мила чуть не подпрыгнула.

– Через двадцать минут буду на Подоле. – Выдохнул в ухо Сергей Михайлович. – Люди, так сказать, расставлены по местам. Ждут, значит, указаний. Разъясните, Милочка, обстановку.

Мила, в двух словах, обрисовала сложившуюся к вечеру ситуацию.

– Спокойно идите на встречу, – голос полковника тонул в дорожном гуле. – Там, понимаете, повсюду мои гвардейцы натыканы. Комар носа не просунет. Все схвачено так, что…

«Хотелось бы тебе верить», – подумала госпожа Кларчук.

– Только ничего не предпринимайте до Тургеневской…

– Само собой… – как-то невнятно сказал полковник.

* * *

Паша поджидал, как и договорились, на углу, спрятавшись под козырьком парадного от дождя, в свете тщедушной лампочки над дверью. Мила опоздала на несколько минут, и обнаружила, что он промок и продрог.

– Давно здесь стою, – голосом аксакала из «Белого солнца пустыни» сообщил Паша.

– Не фантазируй, – строго предупредила Мила. Восемь ноль две.

– Извините за нервотрепку, – Паша смущенно улыбнулся. – И на старуху бывает проруха. А тут такое дело… СБУ…

Мила передернула плечиками, принимая бесхитростные извинения. Под этим небом случается по-всякому. Мы этот мир не проектировали, мы в нем просто пытаемся выжить. Она отметила про себя, что в руках Паши дипломат, пустой, судя по легкости, с которой он им поигрывает.

– Все в порядке?

– Да, Мила Сергеевна.

– Деньги у тебя?

Паша показал большим пальцем за спину.

– Ребята как раз пересчитывают. Я вышел, чтобы вас встретить. Поднимемся в офис, выпьете пока кофейку.

Мила скользнула взглядом по улице, первыми номерами домов упирающейся в причалы на набережной. Вдоль тротуаров дремали припаркованные вереницей автомобили. Где-то там, если верить Украинскому, «И тысерьезно готова верить этому трепачу?» таились обещанные им гвардейцы. Братская казалась пустой, как грот. Если не считать прогрохотавшего через перекресток трамвая, да пары забулдыг, громко препиравшихся в конце квартала. Оживленный спор, насколько издали расслышала Мила, касался таинственного исчезновения припасенной на вечер бутылки.

«Если это оперативники Украинского, то я уже снимаю шляпу, – подумала Мила, переступая порог. – Ни за что не поверю, что они на подобные номера способны».

– Пойдемте, Мила Сергеевна, – позвал Павел.

«Где, интересно мне знать, Протасов?» — Мила шагнула в подъезд. Тяжелые двери сомкнулись за ними, отсекая холод и звуки с улицы. Павел, потянув ручку, открыл внешнюю, стальную дверь древнего с виду лифта. Толкнул сдвоенные внутренние, пригласил Милу Сергеевну жестом.

– Заходите, пожалуйста. Нам на третий этаж, а тут каждый, как два в новостройке. Госпожа Кларчук медленно последовала приглашению.

* * *

– Фух, чувак, цирк уехал, клоуны остались, – сказал один из забулдыг, едва они очутились под аркой. В подворотне было темно, и основательно воняло нечистотами. Посреди дворика стоял бак, полный этих самых нечистот. Забулдыги не стали заходить во двор, а встали прямо в проходе, у стены, подпирая лопатками старинную кирпичную кладку.

– А ничего у тебя вышло, – засмеялся второй забулдыга. – «Где та пляха, козел, которую мы на вечер заханырили?…» Тебе бы, Планшетов, в театре играть. «Где пляха, падло?! Я ж тебя сейчас на английский флаг порву!»

– Вся наша жизнь – и-гр-а-а, – пропел Планшетов, ловко воспроизведя фрагмент арии Мефистофеля из оперы Гунно «Фауст», лучше известный по популярной передаче Ворошилова «Что? Где? Когда?».

– Вот, вот, – согласился Бандура. – Игра со смертью.

Приятели закурили по сигарете. Курение, мало того, что смертельно опасное занятие, оно еще и занятие групповое. Стоит в одной точке пространства сойтись двум курильщикам, как количество выкуренных ими сигарет можно смело умножать на четыре.

– Что теперь делаем, чувак?

– Из проема свали. – Андрей дернул приятеля за рукав. – Какого хрена ты окурком на всю улицу болтаешь?! Хочешь, чтобы попалили?

Утративший бдительность Планшетов юркнул за изъеденный плесенью угол. Занятая ими позиция позволяла просматривать Братскую в оба конца. Наблюдательный пост они выбрали загодя, приехав на Подол около часу назад. Подыскав подходящую подворотню, приятели спрятались в ней, оставив машину за углом. Под аркой, соединяющей внутренний дворик с улицей, темень стояла кромешная, и было холодно, как на Чукотке, что вполне устраивало обоих. Когда же редким прохожим все же случалось увидеть две таящиеся под аркой тени, Бандура с Планшетовым строили из себя забулдыг, которым и земля пополам, и мороз по бую, а, как поется в популярной песенке, была бы только водка, а к водке только глотка. Вышло так правдоподобно, что в милицию никто не позвонил. Злоумышленники «на Ура» сошли за синяков, которые привычны, обыденны и даже неприкосновенны, почти как коровы в Индии.

– Слышишь, чувак, а мы, кажется, не одни! – вполголоса сообщил Планшетов.

– В смысле, не одни? – насторожился Бандура.

– Там, на перекрестке… – Планшетов поманил Андрея пальцем. – Видишь? Тачки ночуют. Так в одной какой-то туземец курит.

Не надо было обладать орлиным зрением, чтобы разглядеть рубиновый светлячок в салоне легковушки. Огонек то мерк, то вспыхивал, как лампа гирлянды при перепаде напряжения.

Вижу, – подтвердил Андрей. – Вон в том «пыжике»[53] цвета мокрого асфальта? Хорошая тачка. Антикрыло взрослое. Может, сигнализация мигает, чувак?

Планшетов пожал плечами. Через минуту вопрос разрешился. Окурок вылетел из окна и, ударившись о камни мостовой, рассыпался сотней крохотных искорок.

– Чего бы я в тачке отирался? – враждебно поинтересовался Планшетов. – Честным людям давно пора в телик втыкать, а потом на боковую и баиньки.

– Так то честным… – протянул Андрей. – Где ты тут видишь честных? – Приятели примолкли, не сводя с подозрительной иномарки глаз. Теперь она казалась безжизненной. Ветер немного утих, по крайней мере, перестал свирепствовать. В воздухе замелькали снежинки. Их было так много, словно в облаках распороли гигантскую перину. Видимость резко сократилась.

Может, домушники[54] чью-то хату выпасают? – нарушил молчание Планшетов. – Прикинь?

– В «Пыже»? – Андрей скорчил презрительную гримасу. – Скорее уж это менты. – Предположить последнее было тем более просто, учитывая упомянутого Милой полковника милиции, якобы причастного к афере.

– Менты?! – Планшетова передернуло. – Ненавижу проклятых недоносков.

– Да ладно, не кипишуй. – Усмехнулся Бандура. – Корч какой-то шалаву зацепил на Набережной. К примеру, мажор из банка. И… ну, ты понял… прямо в салоне дрючит. Мням, мням, еще, еще…

– Мажоры, – заскрипел зубами Планшетов. – Ненавижу сраных мажоров…

– Это потому, что ты им завидуешь. У них и бабки, и бабы, а у тебя одна дырка под хвостом. Вот ему сейчас девушка отстрочит, баксов за двадцать, это по минимуму, он перышки отрусит и галопом домой, в евроремонт. А там жена у камина томится: «Ах, дорогой, я так скучала». А он ей: «Ох, дорогая, я так устал, так устал…» И давай на пару суши жрать.

Не успел Планшетов прокомментировать сказанное, как со стороны причалов донесся приглушенный шум мотора. В свете приближающихся фар приятели разглядели темный силуэт за рулем «Пежо», там действительно сидел человек, но он был один. Вскоре длинный вороной «Мерседес» выкатился на перекресток, и иномарки стали борт в борт, как теплоходы у причала.

– Группа поддержки? – осведомился Планшетов. – У девушки не было сдачи, и мажор вызвонил подкрепление? Или это инкассация? Все по закону, усекаешь, чувак? Мы в Европе или нет? Выручку до копейки в банк.

Пока приятели перебрасывались фразами, «Мерседес» медленно сдал задом и пристроился за кормой «Пежо». Хлопнули дверцы. Водитель «Пыжика» пересел в салон «Мерина».

– Это уже серьезно, чувак. – Бандура поправил в кармане «Браунинг». – Хватит трепаться. Похоже, скоро пойдет ЖАРА.

* * *

– Ну, докладывай обстановку, Володя, – сказал Украинский, едва майор Торба плюхнулся на сидение. Вместе с майором в салон ворвался студеный днепровский воздух, в котором вращались снежинки. Под пристальным взглядом полковника майор тщательно вытрусил ноги. Взгляд говорил, что коврики в «Мерседесе» не казенные.

– Пока все тихо, Сергей Михайлович. Женщина прибыла в 20.05. У двери ее тип дожидался. Подозрительный.

– Вардюк?

– Никак нет, Сергей Михайлович. На компьютерного червя похож. Заросший такой черт, в смысле, патлатый. С бородкой, как у козла Бяшки.

– С эспаньолкой?

– Так точно, Сергей Михайлович. Уродство такое… вместе зашли в подъезд.

– Что в доме? – спросил полковник.

– Фирма. – Торба вытянул сигарету и взглянул на шефа за разрешением.

– Кури, – буркнул Украинский, выдвинув бортовую пепельницу.

– Видите, Сергей Михайлович? На третьем этаже окна светятся. Лампы дневного освещения и жалюзи однотипные. Там, значит и сидят.

– Где наших бойцов расставил? – поинтересовался Украинский, и наполовину опустил стекло. Торба доложил диспозицию. Первая оперативная машина, темно-синие «Жигули», находилась неподалеку, в хвосте колонны припаркованных на ночь автомобилей. – На случай, если они на набережную рванут, – важно пояснил Торба.

– По окрестностям пробежались? – перебил полковник. В разговоре Мила упомянула проблемы, возникшие у конвертальщиков после вмешательства СБУ, и Сергей Михайлович ждал неприятностей отовсюду. «Да о чем говорить? В любой тачке любая сволочь свободно может засесть. И эСБэУшники, и бандиты. Да кто, понимаешь, угодно…»

– Все чисто. – Доложил Торба. Вторую машину с оперативниками он разместил кварталом севернее, на углу Братской и Ильинской. Впрочем, кварталы на Подоле миниатюрные, так что и до них было рукой подать.

– Еще бы на Сагайдачного заслон поставить, – вздохнул Украинский. – Чтобы, значит, наверняка. Чтобы, как в крысоловке…

Но, поскольку силы группы захвата ограничивались самыми надежными сотрудниками, а лишнего шума поднимать не хотелось, количественное превосходство пришлось заклать в жертву скрытности и, довольствоваться тем, что есть. «Ничего, ничего, – бормотал Украинский. – Еще генералиссимус Суворов учил бить не числом, ауменьем. Мы и сами с усами». Следователь и Близнец не принимали участия в операции. На них Украинский возложил иную, самую деликатную задачу. На случай же столкновения с СБУ он заготовил отдельную легенду, согласно которой Милой Сергеевной доводилось пожертвовать. Благо, она об этом не знала.

«Все, как в бою, сынки, – это была фраза из любимого полковником «Ответного хода», с участием капитана Тарасова и прапорщика Валентира. – Все как в бою».

«Протасова вшестером без проблем возьмем, – думал он, потирая руки. – Тоже мне, Рембо нашелся. Все они Рембо из себя корчат, пока дубинкой по почкам не дали. Да носом, понимаешь, в асфальт».

– Сергей Михайлович. Кажется, наша клиентка, – сказал Торба, выбрасывая сигарету. Украинский повернул голову и узнал Милу Сергеевну.

* * *

Пересчитывать деньги, – утомительное занятие, в особенности, если они, по крайней мере, пока, не ваши, а счетной машинки под рукой не случилось. Пока Мила корпела за столом, заваленным долларами в банковских упаковках, Паша помалкивал, и смотрел в окно. Больше в комнате никого не было, но из соседнего кабинета доносилось непрерывное жужжание матричного принтера. Там распечатывали документы.

– Ну, кажется все, – Мила подняла глаза от стола. Последняя пачка номиналом в десять тысяч долларов исчезла в спортивной сумке. Вжикнула застегиваемая молния.

– Кофейку? – предложил Паша.

– Да, пожалуй, не помешает.

– Вас встретят? – забеспокоился Павел, вооружаясь банкой «Nescafe» и чашками. Мила утвердительно кивнула. «Причем, гораздо больше людей, чем ты можешь себе представить».

– Так вы, если что, подождите здесь. А то, с такими деньгами…

– А кто знает? – Мила прищурилась. – Спасибо, что не купоны. А то бы пришлось грузчиков нанимать.

– Это точно, – согласился Павел, и поставил перед ней чашку. – Что-то у меня шея разболелась, – добавил он, принявшись массировать мышцы чуть пониже затылка.

– Это у тебя от погоды. – Мила сделала пару глотков. – Или просквозило где-то.

– Скорее, от сидячей работы. Целый день перед монитором.

– Попроси жену, пускай на ночь согревающим кремом натрет, – посоветовала госпожа Кларчук, вешая сумку через плечо. – Утром будешь, как новенький. Ну, я пошла.

– Я провожу.

Они вместе вышли на лестничную клетку.

– Извините, если что не так, – сказал Павел, вызывая лифт.

– Бывает, – отмахнулась Мила. – Я тоже утром погорячилась. Ну, пока.

– До свидания, – откликнулся Паша.

Как только кабина остановилась на первом этаже, Мила Сергеевна, вместо того, чтобы выйти на улицу, свернула в противоположную сторону. Забранная сеткой-рабицей шахта и первый пролет лестницы образовывали узкую щель, по традиции заставленную хламом. Расстегнув боковой карман сумки, госпожа Кларчук извлекла ее сестру-близняшку, сложенную вчетверо. Достала целлофановый пакет и набила старыми газетами. Распаковав, одну за другой, несколько пачек с долларами, аккуратно выложила их тонким слоем поверх макулатуры. Придирчиво оглядела работу и осталась довольна результатом. «Теряем в малом, выигрываем в большом. Это, должно быть, еще Конфуций придумал», – напевала Мила, действуя с какой-то болезненной поспешностью. Засунув сумку с деньгами подальше за груды мусора, она подхватила «куклу», и, наконец, покинула парадное.

Улица встретила ее хороводами снежинок. Мостовую укрыл тонкий, как простыня покров. Вокруг не было ни души, дома с посеребренными крышами походили на иллюстрацию к сказкам Андерсена. Мила огляделась по сторонам и, кажется, узнала «Мерседес» Украинского в паре десятков метров от парадного. Снежинки покалывали щеки, Мила звонко чихнула.

«Что мне теперь прикажете делать? Стоять тут до утра, превращаясь в сосульку? Где Протасов?» — Она не успела закончить мысль, как с Братской долетел звук приближающейся машины. – «Легок на помине», – губы тронула кривая, нервная улыбка, скорее напоминающая гримасу.

Машина покрыла половину расстояния до перекрестка, и теперь стало хорошо видно, что это желтая «тройка» с черными дверцами и крыльями. Водитель сбросил скорость и моргнул фарами. Госпожа Кларчук помахала в ответ, и шагнула с тротуара на брусчатку.

* * *

– Это она, – сказал Бандура. Пальцы барабанили по баранке.

– Тормози, чувак! – Планшетов схватился за ручку двери. – Я на ходу сумку выдерну.

Андрей заблокировал колеса. Лысые, как макушка Фантомаса шины держали дорогу не лучше полозьев саней. Машину понесло боком. Фары, словно фотовспышка, на мгновение выхватили аккуратную, ладно скроенную фигурку Милы Сергеевны. Женщина замерла на мостовой, как, говорят, замирают зайцы во время ночной охоты. Элегантное пальто с поясом подчеркивало осиную талию, а тяжелая сумка оттягивала правое плечо. Бандура перехватил руль, но было поздно. «Лада» развернулась поперек мостовой. Фары уперлись в глухой фасад. Отчаянный крик на миг упредил глухой удар.

– Мы ее сбили?! – завопил Планшетов. Мила полетела через капот, как выпущенный из баллисты валун. Ее перекошенное лицо мелькнуло в панораме лобового стекла. Андрей на секунду зажмурился. Женщина приземлилась по другую сторону, покатившись, словно кукла. «Тройка» задев бровку, остановилась.

Планшетов первым пришел в себя. Распахнул дверцу и подцепил выроненную милой сумку. По каким-то неведомым обоим законам теоретической механики она мирно лежала на том самом месте, где «Лада» подцепила госпожу Кларчук.

– Есть, чувак! – Планшетов откинулся на спинку сидения. – Жми! – Бандура отпустил сцепление. Ведущие колеса выстрелили фонтанами снега. Из-под арок повалил пар.

* * *

Двигаясь юзом, «тройка» миновала перекресток раньше, чем Сергей Михайлович прихлопнул рот, так и не решив, стрелять по злодеям, или начинать преследование. Полет Милы Сергеевны выбил его из колеи.

– Ах, ты… – шептал полковник, позабыв о замке зажигания.

– Уходят, Сергей Михайлович! – Торба сунул пистолет в окно. Мила Сергеевна ползла по мостовой, напоминая оглушенную газетой муху. Но, до нее никому не было дела. Пока не было, по крайней мере.

Украинский вышел из ступора. Двигатель «Мерседеса» завелся с полуоборота, он еще не успел остыть. Иномарка, в свою очередь, выскочила на перекресток. Украинский крутанул рулем, сгоряча позабыв о снегопаде. Скользкий асфальт редко прощает подобные промахи. В то время, как нос «Мерседеса» нацелился в хвост беглецам, корма продолжила движение, словно венец гигантского маятника. Машину наверняка закрутило бы волчком, не встань на пути столб. Удар пришелся в заднюю дверь, Украинского бросило на левую стойку, и он сильно ударился виском. Торба повалился на шефа, выронив пистолет и отбив ноготь на указательном пальце. «ПМ» гавкнул, прострелив правую дверь. Задние габариты удаляющейся «тройки» превратились в два почти неуловимых светлячка. Снег повалил так сильно, словно хотел замести следы.

* * *

Вращая ополоумевшим рулем, а в гололед и снегопад он, бывает, словно оживает, нарочно вращаясь не туда, куда надо, Андрей почти миновал Братскую, когда на плохо освещенном перекрестке с Ильинской наперерез вылетела черная «Волга». Машины разминулись в каких-то сантиметрах. «Лада» продолжила движение к Контрактовой площади. «Волга» выскочила на тротуар и уткнулась в ствол старого каштана.

– Вау! – ахнул Планшетов. – Ну и приходы, чувак!

Планшетов так широко распахнул рот, что какой-нибудь желторотый скворец с легкостью принял бы его за скворечник. Андрей сосредоточился на управлении машиной. Миновав площадь, они углубились вдоль трамвайных путей, вскоре очутившись в той части Подола, что больше напоминает территорию заброшенного завода.

– Хвост есть? – спросил Андрей.

– Никого, чувак. Чисто, чисто конкретно. И мертвые с косами стоят.

Бандура поморщился.

– Мы ее насмерть сбили, ты как думаешь?

– Понятия не имею… – Планшетов пожал плечами. – Я видел, как она ползла… Но, аффект, понимаешь, такая стремная штука…

– Заткнись!

* * *

Справа от развороченного «Мерседеса» затормозила темно-синяя «пятерка». Оперативник высунулся из окна:

– Сергей Михайлович, вы в порядке?

– За ними! – прохрипел Украинский. – Давай, живо, уйдут!

– Уже ушли… – кряхтя, Торба нагнулся за пистолетом. Его отбитый палец на глазах приобретал размеры кабачка. Безнадежно махнув рукой, полковник вылез из салона и, пошатываясь, побрел к Миле. Госпожа Кларчук, по-собачьи преодолев мостовую, пыталась подняться, цепляясь за дерево.

* * *

Майор Торба оказался прав. Пустившиеся вдогонку оперативники безнадежно отстали, а потом и вовсе потеряли беглецов. Город велик, да и машина не трамвай, который ездит по одной колее. Андрей и Юрик пересекли по мосту проспект Красных Казаков, а преследователи застряли на Нижнем Валу. Тут их мнения разделились. Водитель собирался ехать прямо, нюх его, прямо скажем, не подвел. Пассажир предлагал повернуть.

– Давай налево, Антон. Они на Лукьяновку когти рвут. Как пить дать, что так!

– Ерунда! – заартачился водитель. – Прямо они поперли.

Пока разгоряченные погоней оперативники препирались, истекали последние, драгоценные минуты. В общем, время было упущено, погоня потеряла смысл. Беглецы получили такую фору, которая превращала все дальнейшие усилия преследователей в бесполезную трату покрышек, нервных клеток и топлива. И хотя, в конце концов, правильное мнение взяло верх, и «пятерка» рванула на Куреневку, Планшетов и Бандура уже находились в относительной безопасности. Они, как раз, миновали «Птичий рынок», прозванный в народе «Птичкой». Поговаривают, там можно купить, что угодно. От канарейки до мощного электромотора, или пистолета «ТТ» с глушителем.

Сразу за Птичкой показался высокий железнодорожный путепровод. «Лада» затормозила под светофором.

– Так была погоня или нет? – спросил Бандура, дожидаясь зеленого сигнала.

– Не было. – Решил Планшетов.

– А что за «Волга» чуть нас не развалила?

– Без понятия, чувак. Дуралей какой-то. Знака «Stop» не разглядел… – чувствовалось, что Планшетову хочется в это верить. Или, он опасается накликать беду. Так или иначе, им следовало определиться с маршрутом.

– Едем на Нивки, чувак? – Планшетов кивнул в сторону дороги, карабкающейся на высокий холм, отчего-то именуемый Беличьим Полем. Часть косогора занимало давно закрытое Куреневское кладбище, часть оседлали одноэтажные дома частного сектора, разделенные многочисленными узкими улочками, издали напоминающими трещины. За домами чернел лес, через который вели «партизанские» тропы. Легко заблудиться, но и затеряться не проблема. – Там есть, где спрятаться.

– Я толком не знаю, куда мы едем, – признался Андрей. Его колотило, как от озноба. Ограбить и, как минимум, покалечить, вещи все же разные.

– Колеса бы сменить. – Планшетов был сам прагматизм. Это было дельное предложение, но Бандура встретил его в штыки.

– Ни за что?!

– Ты что, офонарел, чувак. В этом корыте пропадем!

– Не устраивает, отчаливай!

– Менты нас по шарабану в элементе выпасут и сцапают. Объявят по городу «Перехват»…

– Ложил я на их «перехват» гребаный!

– Свихнулся? – лицо Юрика выражало искреннее недоумение. Он не знал подоплеки, и потому упорно лез на стену. – Кидать тачку надо! Попадем!

– Пошел ты! – Андрея охватила ярость. Он прекрасно понимал, что не прав. Что, потеряв Кристину, и понаделав немало глупостей, подпадающих под действие УПК, глупо цепляться за машину, которая, как не крути, бездушный кусок железа. Но, он ничего не мог с собой поделать. Как будто старая отцовская «Лада» превратилась в нечто куда большее. Он был не в состоянии этого объяснить. Ни себе, ни, тем более, Планшетову. А когда с доказательствами туго, остается действовать в приказном порядке. – Ни за что! – отрезал Бандура.

– Мама дорогая! – взмолился Планшетов. – Туземец чокнулся на рабочем месте. Прямо за баранкой. Прикинь результаты, чувак? – последнее он, видимо, адресовал лично себе.

– Ни за что! – повторил Бандура.

– Как это, «ни за что»? Чувак? Ты же себе десяток «бэх» завтра возьмешь! Или «меринов»!

– Ни за что, значит ни за что, Планшетов.

– Нам крышка!

Сзади просигналила машина. Зажегся зеленый, а они торчали на перекрестке, загородив левую полосу. Спонтанно приняв решение, Андрей тронул машину, одновременно резко подавшись вправо. Почти тотчас же отчаянно взвыли тормоза. Новенькая «Ауди», избегая столкновения, выскочила на тротуар, врезалась в закрытый сигаретный киоск и смяла его, как фанерную коробку.

– Ну ты даешь, чувак! – Планшетов противно захихикал. – Вот это я называю конкретной борьбой с курением! Даем отсюда деру.

Они проехали прямо, а, метров через сто Андрей ушел направо, в узкую захолустную улочку.

– У тебя есть план, чувак?

– Есть, – заверил Бандура.

– Давно придумал?

– Только что.

– Клево. Поделишься?

– А то… если не разобьемся. – Планшетов и сам видел, что машина весьма условно слушается руля. Дорога была отвратительная. Сразу чувствовалось, что ее недолюбливают в автодорожном управлении, и, возможно, ненавидят коммунальные службы. Они ехали нетореной тропой. Сильный уклон и крутые повороты, естественно, усугубляли дело. Бандура притих за рулем.

– Что за дурацкий пустырь? – Юрик обозревал окрестности. В них не было ничего интересного. Справа белела запорошенная снегом железнодорожная насыпь, слева бесконечные заборы. Потом впереди показались далекие огни Оболони. Домов было не видно, и они как бы висели у горизонта.

– Мы куда тулим? На Оболонь, да?

– Рад, что до тебя дошло. Ты, помнится, хвастался, что любой навесной замок не проблема?

– Ну… – замялся Планшетов, – так то оно так, чувак…

– Обыкновенный, с одной дужкой. Не «Мульти Лок». – Упростил задачу Андрей.

– Монтировка в багажнике найдется? Или кувалда?

– Кувалдой, Юрик, я и без тебя справлюсь.

Машина, тем временем, въехала на проспект Героев Днепра. Стало много светлее. Движение сделалось оживленным.

– Помнишь, я тебе говорил, что у Кристины гараж под домом? Бонасюку дали, как жертве Чернобыля.

– А он жертва Чернобыля, чувак?

– Он – жертва аборта. В гараже новая «девяносто девятая». Ключи за солнцезащитным щитком. Если верить Кристине. Я верю.

– Чувак, ты стратег! Поменяем одни колеса на другие. Жир. – Планшетов воспрянул духом. – Берем тачку и драпаем.

Они заехали во двор. Под колесами хрустел снег. В свете фар кусты и деревья казались покрытыми серебром.

– Темные, – сказал Планшетов, первым вычисливший окна Бонасюков.

– Другого я уже не жду.

Глава 8

ГАРАЖ ЧЕТЫ БОНАСЮК

Андрей поставил машину так, чтобы массивный гараж заслонял ее от любопытствующих взглядов жильцов. Таких, как известно, хватает. «Тройка» утонула в густой тени вопреки снежному одеялу и яркой окраске, делавшей машину броской наподобие «яблока на снегу» из шлягера второй половины восьмидесятых.[55] Приятели, не торопясь, вылезли из кабины. Обогнули гараж, и подошли к дверям. Планшетов осмотрел замок.

– Секунда дела, чувак. – Юрик извлек связку, на которой болтались ключи и отмычки.

– Зачем ты их таскаешь?

– На всякий случай, чувак. – Он потрогал замок. – Удачно.

– Что, удачно?

– Недавно тормозной жидкостью смазали. Чтобы не застыл.

– Кто, интересно? – удивился Андрей. – Если Бонасюка закрыли? Не Кристина же?

Пока Бандура ломал голову, Планшетов занимался замком. Вскоре Юрик протянул Андрею замок и дужку по отдельности.

– Говно вопрос, чувак. – Планшетов самодовольно осклабился.

– Повесь, как было, когда войдем.

Через секунду они были в гараже. Плотно притворив ворота, Андрей зажег свет. Наугад нашаривая выключатель, он держал руку ладонью к себе, тыльной стороной к проводам. Кристина как-то обронила, что электрику в гараже коммутировал Вась-Вась. «А он, Андрюшенька, такой умелец, что я каждый раз дрожу, как бы током не убило. Половина проводов без изоляции висят…» Эти ее слова Андрей почему-то запомнил. «Спасибо, Кристина».

– Ух, ты! – воскликнул Планшетов, пожирая «девяносто девятую» глазами флибустьера, захватившего в качестве трофея галеон. – К тачке ни одного вопроса, чувак. Ха! У матросов нет вопросов. Новье!

Гараж, не взирая на две стоваттные лампы, забранные полузакрытыми плафонами, был полон густыми тенями. Это вечная проблема гаражей – сколько ламп не вешай, света все равно не хватает, будто его поглощают стены, бетонный пол или потолок. Впрочем, тусклое гаражное освещение только придавало «девяносто девятой» шарма. В полутьме изумрудная с металликом краска отливала апседиантом, а черный цвет творит чудеса с чем угодно. Будь то машина или дамская фигура. Тени скрадывали грубоватые формы, набросанные некогда конструкторами из Тольятти.

– Шик, – добавил Планшетов, берясь за водительскую дверь.

– Дай, я, – одернул Андрей. Ностальгия по Кристине охватила его особенно остро. Машина-то была ее. А Планшетов полез в салон, как грабитель храма в церковную кассу.

– Да пожалуйста, чувак. – Юрик отступил к стене. Пока Андрей усаживался в кабину, доставал документы (они таки хранились под солнцезащитным щитком, и это было, как последнее «Прости»), а потом заворожено разглядывал техпаспорт, выданный на имя Кристины Всеволодовны Бонасюк, проживающей по такому-то адресу, Планшетов обследовал гараж.

– Ух, ты, прикольно! – донесся откуда-то сзади и снизу немного запыхавшийся голос Планшетова. – Чувак! Да тут конкретный подвал?! Ты знал? Да, чувак? Помоги тачку откатить.

О подвале Андрей услыхал впервые в жизни. Хотя следовало, вероятно, предположить, что если консервация хранится в гараже, то наверняка в укромном месте под полом. Там, куда не доберутся мороз и жара. На Бандуру навалилась тоска. И одиночество, Планшетов не в счет.

– Зря мы сюда приехали. – Пробормотали пересохшие губы.

– А? Чего? – из-под машины голос Планшетова доносился глухо, словно из-под земли. – Ныряй за мной. Видишь под бампером смотровую яму?

Стряхнув оцепенение, Андрей протиснулся в узкую щель, образованную кормой «девяносто девятой» и полом. Смотровую яму закрывали доски. Планшетов снял несколько штук.

– Осторожно, лестница, – предупредил Юрик.

* * *

– Вау, чувак?! – Планшетов простер ладони к полкам, забитым стеклянными банками со всевозможной снедью, какая только поддается описаниям в книгах типа «Энциклопедии домашней хозяйки» или «Консервируем вместе». – Маринованные помидорчики, чувак. Прикольно! Лечо, баклажаны, – Юрик двинулся вдоль стеллажей, очарованный стратегическими запасами Бонасюков. Ух, ты, тушенка…

– Крольчатина, – уточнил Андрей. – Меня Кристина угощала. Перед новым годом. – Он рассеянно обводил взглядом подвал, и ни на чем не мог сосредоточиться. Возникло ощущение нереальности, какое бывает в бреду или во сне.

– Да тут, чувак, и третью мировую пересидеть не вопрос. Вау, грибочки, нормальный ход. Что-то мне жрать захотелось, честное слово, аж живот подвело. А это что за бадья? – Планшетов наткнулся на высокую сулею, запечатанную крышкой с трубкой. Трубка была вставлена в литровую банку с водой. – Оцени, как булькает.

– Брага, – сказал Бандура, отвлекаясь от деревянной бочки с солеными огурцами. Он не знал почему, но ему было не по себе.

– Знал бы я, сколько жрачки у Толстого про запас, точно бы его грохнул. Ей Богу. И рука б не дрогнула. Мамой отвечаю. Ох, буржуй. Смотри, целая выварка капусты. Сюда бы еще водочки…

– Самогон где-то должен быть. Вась-Вась сам не пьют, самогон у него для расчетов. Чтобы белую не покупать.

– Слушай, чувак, – лицо Планшетова приняло плотоядное выражение. Очевидно, в соответствии с мыслями. – Давай пару бутылок с собой прихватим. И консервов немного. Будет, чем обмыть, и закусить. Не обеднеет Васек. Ленин завещал делиться, или нет?

Если в гараже господствовали сумерки, то в подвале со светом вообще обстояло скверно. Маломощная лампа в патроне под потолком более или менее сносно освещала полки, но почти не дотягивалась до углов. Планшетов, переступая с ноги на ногу, неожиданно споткнулся, и упал на одно колено.

– Дерьмо! Какой пингвин тут лопату бросил?!

– Какую лопату? – насторожился Андрей. Планшетов поднялся, опираясь на штыковую лопату. Вытрусил землю с колен.

– Какому пеньку тут приспичило копать?

– Бетон? – Бандура, для верности, топнул.

– У тебя может и бетон, а подо мной, я тебе отвечаю, песок. – Наклонившись, Юрик потрогал землю. – Причем рыхлый. Точно, недавно копали.

– Это, наверное, чтобы картошка не померзла, – неуверенно предположил Андрей.

– Рассказывай! – Планшетова охватил азарт кладоискателя. – Видать, Васек сундук зарыл. Чтобы ты не докопался. С царскими червонцами. Или с баксами. Что скажешь?

– Чушь, – фыркнул Бандура, и тут сверху до них долетел характерный хруст, с каким шины автомобиля плющат снег об асфальт. Приятели замерли, обратившись в слух. «Легковая», – одними губами сказал Планшетов. Гудение двигателя оборвалось. Машина остановилась у гаража, весьма вероятно, почти впритык. Повисла тревожная тишина. Потом хлопнули дверцы. Новоприбывшие заговорили между собой глухими мужскими голосами. Слов из-под земли было не разобрать, но Андрей почему-то сразу подумал о ментах. «Какие-то ментовские, понимаете, голоса».

– А ну, глянь, кто это? – он перешел на шепот. Планшетов с проворством змеи выполз из подвала.

– Ну? – не выдержал Бандура.

– Т-с! – зашипел сверху Юрик. Щелкнул выключатель. Гараж и подвал погрузились в непроглядную темень. Планшетов, так же бесшумно соскользнул обратно.

– Какого хрена?! – накинулся на него Андрей, чувствуя себя в западне.

– Тихо, чувак. Приехали трое. В «семерке». Номера государственные. Двое идут сюда. Крепкие, пингвины. По виду легавые, чувак.

– Ну, началось, – застонал Андрей. Он видел разве что белки Планшетова. – Проклятие! Я так и знал!

– Т-с! – умолял Планшетов, – они под самыми воротами.

– И что теперь?! Будем сидеть, как две крысы в крысоловке?!

– А что ты предлагаешь, чувак?! Авось пронесет…

– Как же, пронесет. Держи карман шире.

Теперь в подвал доносился звук тяжелых шагов. Пришельцы, кем бы они ни были, топтались у входа.

* * *

– Давай, открывай, Димка, – сказал слегка взвинченный, нагловатый голос. – Какого фига ты тянешь?! Хочешь яйца тут отморозить? Шевели копытами. – Бандура и Планшетов расслышали слабый перезвон ключей, показавшийся обоим похоронным.

– А какой тут от гаража, Стасик?

– Иди, спроси у подследственного. – Шаги наверху прохрустели до угла. – Давай, ищи. Я пока посцу. – Железо звякнуло о железо. Стальная дверь откликнулась эхом.

– Потише, бля! – прикрикнул голос Стасика под бодрое журчание, ассоциирующееся с ранней весной и трелями птиц. Стасик удовлетворенно закряхтел и выпустил газы. – Ох, бля, хорошо.

– Простатит заработать хорошо, – предупредил тот, которого звали Димкой.

– Бля! – возмутился Стас. – Ну, какого болта, когда последние капли струшиваешь, они вечно летят на штаны?

– Потому что у тебя, видать, рука подрочить тянется. Про карманный бильярд слыхал?

– Я на гаражи не дрочу. Я больше под школами, десятиклассниц пугаю, – откликнулся Стас, и оба заржали.

– Сейчас такие шлендры, их членом не проймешь.

– Только не моим, – заверил Стас. – Я себе от жеребца имплантировал.

– Хорошо, что я не баба.

– Ты баба. Только с яйцами. Ну, ты открыл, или нет?

– А что открывать, если тут замка нет?

Стас сплюнул:

– Кто из нас после этого онанюга?

– Может, тут замок врезанный?

– Ага. Врезанный, недорезанный…

– Навесной вот, бестолку висит.

– Б-дь! – выругался Стасик. – О чем треп, если ворота открыты?!

– Да?

– Два! Ты что, слепой, Димка? Вернемся, накапаешь альбуцида в иллюминаторы.

Ворота подались без шума. Видимо, тот, кто смазал тормозной жидкостью замок, не забыл и о массивных петлях. Стасик перешагнул порог. Его встретила непроглядная темнота. Он попридержал ногу.

– Стоп! А если там, внутри, шуруют?

– Кто?! – зло спросил Следователь, остановившись.

– Да хотя бы шпана.

Косые лучи уличного фонаря упали в гараж узким конусом. Створка двери перестала отворяться. Видимо, Стасик отдернул руку.

– Ладно, доставай ствол. – Сухо хрустнули расстегиваемые кнопки, клацнула пружина пистолетного затвора.

– Вот так спокойней, – сказал Стасик. Пришельцы распахнули ворота до конца.

– Я тогда тоже достану, – сказал Димка.

* * *

– Вот суки! Оба с пушками, – Планшетов дышал прямо в ухо. – Где твоя волына, чувак?

– В машине, – еле слышно произнес Андрей.

– Зашибись…

* * *

– Вроде чисто, – с облегчением сказал Следователь. – Тут электричество есть?

– Откуда мне знать? – огрызнулся Близнец.

– Ну так поищи.

«Чтоб тебя током задурачило! – искренне пожелал Бандура, представив, как милиционера колбасит в углу, искры сыплются снопами, а от головы вьется дымок.– Ну же, ну, смелее давай».

Вместо этого в гараже зажегся свет. Тумблера освещения подвала Близнец не коснулся. Бандуру и Планшетова это устраивало. Милиционеры внимательно осмотрели гараж, заглянули под машину, но не обнаружили ничего подозрительного.

– Видать, ворота тот дебил не закрыл, который тут это…

– В смысле, моряк? – уточнил Близнец.

– В смысле – мудак. – Отрубил Следователь.

– А я думал, хулиганы шуруют, – гораздо спокойнее признался Близнец, и спрятал «ПМ» в кобуру. Следователь последовал его примеру. – Сейчас гаражи под домами только так бомбят. Моему дядьке в прошлом году вскрыли. Машину не смогли завести, козлы, он себе «хитрый» тумблерок на бензопроводе воткнул. Так от злости фомкой стойки покорежили, хоть бери, кабриолет из новой «семерки» делай. В штуку денег дядька попал.

– Кем он работает?

– В исполкоме транспортом заведует. На лицензиях сидит.

Следователь заржал:

– Тогда ничего. Новую тачку в полгода вымутит.

– Чужие заработки легко считать. – Немного обиделся Близнец.

– Заработки… – с издевкой протянул Следователь. – Шахтеры, бля. Ладно, прикрой ворота. Устроили иллюминацию на весь двор…

– Может, лампу вырубить?

– Чтобы ноги переломать?

Пока милиционеры переговаривались наверху, Бандура и Планшетов таились в почти полной темноте, и, изо всех сил напрягали уши. Скупой свет пробивался в подвал через щели между перекрывающими смотровую яму досками. Бандура и Планшетов приникли к щелям, как танкисты, изучающие поле боя через триплексы. Если бы Следователь с Близнецом могли в тот момент увидеть две пары глаз, подглядывающих за ними из мрака подвала, то, безусловно, закричали бы от страха. Однако стоящая в гараже машина лишила их возможности заглянуть в яму. Она же ограничивала обзор из подземелья, позволяя Планшетову и Бандуре любоваться разве что ботинками милиционеров. Ботинки были не из дешевых.

– Ну, что, пошли за клиентом? – предложил Близнец и зевнул.

– Проверь сперва, есть ли бензин в баке. Чтобы Васю на дурняк не таскать. Он, мать его, не балерина. Пупковую грыжу заработать, как два пальца обосцать.

– Как скажешь, Стас, – согласился Близнец. Шагнул к машине и пару раз сильно качнул заднее правое крыло. – Тачка новая, а амортизаторы уже сипят, как астматики, – добавил он, склоняясь к лючку бензобака.

– Дались тебе эти гребаные амортизаторы?! – взбеленился Следователь.

– Амортизаторы мне по бую. Вопрос в том, есть ли в баке бензин? О! Вроде, плещется что-то.

– Заведи, и все, – посоветовал Следователь. – Что ты бля, фигней маешься?!

– Точно, – согласился Близнец, и нырнул за руль. Еле слышно скрипнула подвеска. – О! Слышишь, Стасик? Ключи в замке зажигания. А техпаспорт на торпеде… вот дела?…

– Да слышу я, не глухой! Не тошни.

– Интересно! – продолжал ахать Близнец. – Гараж открытый, ключи в зажигании. Садись и едь, бля. А тачка на месте…

– Все оттого, что честный у нас народ, – произнес Следователь нравоучительно. – Пословицу знаешь? На чужой каравай рот не разевай! Давай, Димка, заводи балалайку.

Прямо над головами узников смотровой ямы заскрипела выжимная пружина. Близнец наступил на педаль сцепления. Затем в дело включился стартер. Пришли в движение валы и толкнули холодные поршни. Но, двигатель не спешил заводиться. Бандура, из подвала, решил, что это чертовски напоминает реанимацию. Принцип тот же, только время не поджимает.

– Что и следовало доказать, – важно проговорил Следователь. – Аккумулятор, видать, разрядился. Коза-то почти не ездила.

– Сучка эта?

– Ну, а кто еще?

– Не ездила, не ездила, и уехала, ха-ха. – Близнец повторил попытку, но результат получился тот же. Более того, стартер утратил былую прыть.

– Искры нет, – предположил Близнец.

– Так найди! – посоветовал Следователь.

– Аккумулятор, кстати, в порядке. Точнее, был в порядке. А теперь даже приборы потускнели. Значит, почти тю-тю.

– Сам ты тю-тю. Бензина в камеру подкачай, пенек, – Следователь добродушно ухмыльнулся. – Все, хватит, свечи зальешь.

Близнец внял совету, перестав молотить по педали акселератора.

– Уже перекачал, лапоть. – Следователь потянул ноздрями. – Бензином из под капота воняет.

– А должно коньяком бздеть?

– Вместо того, что бы вякать, крутани еще разок.

– Подзарядить бы аккумулятор… – засомневался Близнец. – Если сдохнет – тогда с концами…

– Сдохнет, бля, не сдохнет, – потерял терпение Следователь. – Ты задрал своими «если»! Если б у бабушки был член, она была бы дедушкой. Родить тебе зарядное устройство?! Давай, крути!

– Потом будем с толкача заводить?!

– Не заведется, так и будет! – отрезал Следователь. – Значит не судьба Бонасюку в гараже окочуриться. Лично мне без разницы, через какую дверь ему к Аллаху! Доставим в родной дом и подвесим на дверном косяке. Вечно, ты, Дима, рожаешь проблемы!

– Тащить эту сволочь на шестой этаж…

– Тогда заводи шарпак. Подсос не забудь вытянуть.

На этот раз двигатель заработал. Обороты мотора были высокими, а машина застоялась в гараже. Из трубы повалил такой дым, словно «девяносто девятая» была паровозом. Дышать стало абсолютно нечем. Особенно заложникам в яме. Даже наверху стало несладко. Следователь зашелся в сухом кашле и поспешил наружу. Близнец вылез из-за руля. У него слезились глаза.

– Ну и вонища, бля. Бедный, понимаешь, Бонасюк.

– Так составь ему компанию, Димка, – посоветовал Следователь с порога.

– Скажешь тоже. – Близнец тоже вышел к воротам, хватая широко раскрытым ртом чистый воздух улицы. – Слушай. Пускай двигатель хоть немного прогреется, а? Чтобы не заглох. Чтобы все путем.

«Что ВСЕ? – недоумевал Бандура, зажимая ладонью рот. – Что вы затеваете, уроды?»

– Ну, пускай. – Милостиво разрешил Следователь, закуривая. – Тебе оставить? А то у меня последняя. И потом, много курить вредно.

– Курить – здоровью вредить, – откликнулся Близнец. – Слушай, а ты же хвалился, что бросишь?

– Так и есть, – сказал Следователь. – Катерину из роддома заберу, и все. Баста. Я порожняк не гоню.

– А когда, кстати, забирать?

– Завтра после обеда выписывают.

Бандура и Планшетов сползли в подвале на пол. Поскольку двигатель работал на подсосе, пережигая обогащенную смесь, выхлоп был обильным и невероятно едким. У обоих резало глаза. Планшетов зажал рот ладонями, подавив приступ жестокого кашля.

– Вот козлы проклятые, – задыхаясь, сказал Планшетов. – Те, кто выдумал душегубки.

– А все-таки жаль, что тачка завелась, – вздохнул наверху Следователь. – Лично бы я Васька повесил. По справедливости. Про суд Линча читал?

– Обижаешь, – сказал Близнец. – Я, к твоему сведению, юрист.

– Детский стишок знаешь? – продолжал Следователь. –

Голубое небо, синие глаза

Ничего пред смертью Вася не сказал,

Я в сердцах по стулу двинул носоком,

И висит наш Вася с длинным языком.

Помню я, ребята, этим языком,

Лекции свистел он, и смотрел волком.

А теперь вороны выклюют глаза.

Ничего пред смертью Вася не сказал.

В воздухе морозном, солнышко блестит,

И рыдает слезно…[56]

– Может, пора за клиентом? – перебил Близнец.

– Ни фига ты не рубишь в поэзии, – вздохнул Следователь, – Ну, как скажешь.

Едва милиционеры удалились, Планшетов отбросил несколько досок и рванул из подвала. Поскольку щель между задним бампером и бетонным полом была узкой, как лисья нора, он ободрал спину о форкоп, приваренный некогда Бонасюком, чтобы таскать на дачу прицеп.

– Ох! – Планшетов замысловато выругался.

– Чего они хотят?! – спросил Бандура, когда оба приятеля очутились наверху. Мотор надсадно ревел. Смрад стоял невероятный.

– Ты что, не понял, чувак?! Они Ваську собираются уделать! Усадят за руль, прикроют ворота, и нету его, поминай, как звали. Несчастный случай, чувак. Комар носа не подточит. Шито-крыто! Грамотно придумано. Лихо.

– Сматываться надо, – сказал Андрей.

– Вопрос куда, чувак? – Поскольку милицейская машина стояла в пяти метрах от ворот, отсекая единственный путь к отступлению, нечего было даже говорить о бегстве. Речь могла идти только о прорыве.

– А у обоих пушки, чувак.

Приятелям ничего не оставалось, как спрятаться в глубине гаража за капотом. Не ахти, какое укрытие, но, все же лучше, чем ни какого. Прежде чем Следователь и Близнец с безвольно висящим на плечах Вась-Васем втиснулись в гараж, Планшетов прихватил из угла лом и теперь сжимал обеими руками.

– Что ты задумал, Юрик?

– Кончать гадов, чувак. Или мы их, или они нас! Иначе задохнемся вместе с Васьком! Вот, конкретно повезло.

– Ох, поистине, дурно мне, сейчас, по честному, рыгану… – бормотал Василий Васильевич, накачанный водкой по самые гланды. По подбородку доцента сбегала слюна, глаза смотрели в разные стороны. Ему было скверно.

– Я тебе рыгану, сучок! – рычал Следователь. – Паскуда, бля. Весь салон облевал.

– Отведите меня домой, – заплетающимся языком молил Вась-Вась. Лицо у него было зеленым. – Пожалуйста, бр-р.

– Потерпи, бля, недолго осталось, – заверял со своей стороны Следователь. – Скоро, бля, будешь дома.

Милиционеры затолкали Бонасюка за руль. Тот сразу упал на бок. Издал горлом мучительный звук, с каким обыкновенно подводит желудок, и облевал сидение.

– Как жил, так и сдохнешь, – подвел итоги Следователь, брезгливо морщась. Это была весьма короткая эпитафия.

– М-м-м, – мычал Вася, и пускал пузыри. – Нечем дышать…

– Точно, что нечем, – кивнул Следователь, прихлопывая водительскую дверь. – Зато благоверная рядом. Вместе лежать веселее, Бонасюк.

– Что он сказал? – зашептал Бандура, но Планшетов уже подобрался, для прыжка. Он ничего не слушал и не слышал.

– Сбавь обороты мотора, и пошли отсюда на фиг. – Следователь шагнул на выход.

– А ждать долго? – спросил Близнец, наклоняясь к окошку, чтобы открыть дроссельную заслонку. Ждать ему оставалось доли секунды. Планшетов рванул из засады с занесенным над головой ломом. Близнец обернулся на звук и закричал от страха и неожиданности. Планшетов с маху опустил лом, и череп Близнеца треснул, будто перезрелый арбуз. Крик оборвался мгновенно, Близнец повалился под колеса. Его мозги брызнули на оштукатуренную стену гаража, часть досталась Следователю. Тот ахнул, и рванул из-за пояса пистолет.

Планшетов хотел перескочить через Близнеца, уже мертвого, но еще подергивающего ногами, но споткнулся и потерял равновесие. «Если мусор выдернет ствол, нам с чуваком крышка!» — думал Планшетов, падая. «ПМ» уже был в руках Следователя, когда Юрик, в полете, ткнул ломом вперед, словно тот был штыком от винтовки Мосина. Конец лома угодил Следователю в грудную клетку, сломав, как минимум, пару ребер. Осколок одного проткнул легкое. Следователь рухнул, как подкошенный, захлебываясь хлынувшей через носоглотку кровью. Планшетов растянулся на полу, поверх агонизирующего Близнеца.

– Чувак! – рычал Планшетов. – Не дай ему уйти!

Несмотря на полученную травму, Следователь довольно ловко перевернулся на живот и, по-пластунски, пополз к выходу. Планшетов махнул ломом вдогонку, сломав Следователю щиколотку. Стасик хотел закричать, но полный крови рот издал только невнятное бульканье.

– Чувак, где ты?! – орал Планшетов.

Сбросив оцепенение, Андрей обогнул машину, подхватив с пола кувалду. Размахнулся, что есть силы, и вогнал Следователю в крестец. Стас неистово дернулся, и его выгнуло дугой.

– Готов? – Планшетов, кряхтя, поднялся на ноги. – Я, кажется, сухожилие растянул.

– Нет, по-моему, – выдохнул Бандура, с омерзением наблюдая за делом собственных рук. Притихший было Следователь вновь начал ползти. Теперь он напоминал насекомое.

– Живучая сволочь. – Планшетов подошел, прихрамывая. – Дай-ка инструмент, чувак.

Похожая на вспышку чудовищная боль только на мгновение погасила свет. Следователь почти сразу очнулся. Что было странно? Он больше не чувствовал нижней части тела. Ни ног, ни бедер, ни мошонки. Боли тоже не было. У него остались только руки. Хорошие, надежные руки. Не было даже осмысленного желания жить. Просто надо ползти. Руки заскребли по бетону, выволакивая изувеченное тело наружу. Подальше от проклятого гаража. Это немного походило на плавание, по бассейну, где нет воды.

«Руки у меня что надо. Не подкачают. Я в школе на турнике больше всех ребят поджимался. На золотой значок ГТО. Пятьдесят раз. Физрук, на фиг, кирпичами срал. От восторга. Я выберусь. Выберусь за не фиг делать». – Это были последние внятные мысли, которые генерировал мозг. Желание ползти с такой силой охватило затуманенный рассудок Следователя, что он позабыл о напавших на них с Димкой незнакомцах, как и о том, что они сами делали в гараже. Или хотели сделать. Он позабыл обо всем на свете, и просто полз, полз, полз. Впрочем, гораздо медленнее, чем ему представлялось. В мыслях Следователь уже был на набережной. Планшетов перехватил кувалду поудобнее, метя пластуну в затылок. Но тот сделал отчаянный рывок, и удар пришелся промеж лопаток. В спине Следователя что-то хрустнуло. Он замер, хотя руки еще загребали воздух. Андрей присел на корточки, и его стошнило. Планшетов снова махнул кувалдой. Послышался глухой треск. Следователь, наконец, затих. Юрик отбросил кувалду, и она со звоном полетела в подвал.

– Вот это приход! – сказал Планшетов. Он слегка покачивался и выглядел как человек, которого только что разбудили. – Ну и… побоище, чувак.

– Не то слово – сказал Бандура, вытирая ладонью рот. И тут до них долетел жалобный стон Бонасюка:

– Ох, поистине… м-м-м… – последовала такая громкая отрыжка, каких Андрей раньше не слышал. Двигатель продолжал работать. Дышать в гараже было нечем.

– Заглуши шарманку, – попросил Андрей. – Задохнемся. Гребаная газовая камера.

Как только мотор замолчал, в гараже стало тихо, как в морге. Только шумно дышал Васек, в перерывах между спазмами рвоты.

– Ну и ну, чувак. Мы их таки замочили… – Планшетов вернулся из глубины гаража, погасил свет и приоткрыл створку ворот.

– Они хотели кончить Вась-Вася? – Андрей принялся тереть виски. Он успел здорово надышаться угарным газом, и голова первой сигнализировала об отравлении. «Но, милиционерам все равно хуже. Как там говорят американцы? Уходит боль, а приходит светлая память?»

– У тебя есть сомнения, чувак?

– Но зачем?

– Кто их знает? – Планшетов уже вполне очухался. – После поговорим. Сваливать надо. Не время…

– А что один из них, – Бандура махнул в сторону изуродованных трупов, – брякнул на счет благоверной? Что, мол, вместе веселее лежать? Типа такого?

– Я толком не расслышал, чувак. А у них уже не спросишь… – Они встретились взглядами, и Планшетов отвел глаза.

– С кем лежать? – холодея, повторил Бандура. – С кем? – Кошмарное подозрение приварило ноги к бетону. – С Кристиной?

– Не знаю, чувак. Я не думаю… – Планшетов с тревогой покосился на приятеля.

– Он имел в виду, – теперь Андрей напоминал лунатика, идущего по коньку крыши, – что Кристина где-то тут?

Планшетов хотел возразить, но язык прилип к гортани.

– И что она… – слово не хотело выговариваться, но он нашел силы, и произнес его: – мертва? Ты ведь сам сказал, что земля в подвале рыхлая?

– Это еще ничего не доказывает, – пролепетал Планшетов, в душе подозревая, что приятель угодил в самую точку, и уже переваривая картину, в которой они с Бандурой работают лопатами, пока штык не наталкивается на нечто… на нечто мягкое, очевидно. Или, пока не приходит запах. Существует старинная английская пословица, советующая собирающимся поохотиться на тигра вначале удостовериться в искренности желания повстречать зверя среди джунглей. В подвал Планшетову расхотелось. И о консервации он больше не думал.

– Чувак, – сказал Планшетов, машинально понизив голос. – Давай, это… Ноги в руки, короче. Ведь точно ничего не известно. А у нас тут, чувак, два трупа, с ментовскими ксивами, я проверил, два ствола, и облеванный пингвин в машине. Если патруль нагрянет… – продолжать не имело смысла. Андрей и без него все прекрасно понимал. Более того. Бандуре тоже не хотелось спускаться в подвал. И копать, чтобы удостовериться, или успокоиться. Это было выше его сил. По крайней мере, сейчас.

– Никто еще не сказал… – больше всего Планшетову хотелось убраться. – Берем Васька, и ходу. Он ведь в курсе дела, за что его хотели замочить. Вот и расскажет, как очухается. А сюда в любую минуту менты пожаловать могут. И все. Крышка, чувак.

Вытащить Бонасюка из машины оказалось еще труднее, чем всунуть, и Бандура с Планшетовым запыхались. Бонасюк выключился, и хотя бы перестал блевать. От него разило дешевой водкой и рвотой. И естественно, он сильно выпачкался.

– Куда его? – воротя лицо, спросил Андрей.

– В багажник, – решил Планшетов. – Заодно колеса поменяем.

Тело Бонасюка упало в багажное отделение, словно набитый до отказа тюк. Вслед за туловищем приятели затолкали ноги. Вася тихо застонал.

– Молчи, сволочь. Если б не мы, ты бы уже минут десять, как того… – Планшетов резко опустил крышку, не заботясь о том, целиком ли уместился Бонасюк. Раздался глухой удар.

– Голова? – спросил Бандура.

– Колено. Выкатишь машину? А я за «тройкой» сбегаю.

– А эти? – Бандура показал на трупы.

– Сейчас что-то придумаем. Помоги оттащить с прохода.

Они быстро освободили гараж. Юрик подобрал осиротевший «ПМ» Следователя. Взвесил на ладони, спрятал в карман.

– Зря. – Бандура неодобрительно нахмурился. – Большая ошибка.

– Вся моя жизнь – большая ошибка, чувак.

– Доказательство, – сказал Андрей. – Стопроцентное.

– Так и будет, – уперся Юрик.

– Мудак.

Передернув плечами, Бандура влез за руль машины Бонасюков. Выехал наружу. Планшетов загнал в гараж желтую «тройку».

– Сумку с деньгами не забудь!

– Айн момент, чувак.

Через минуту Юрик появился на пороге:

– Захватил?

– Чувак! Сумки в тачке нет!

– Как это?! – Мгновение они таращились друг на друга. А потом ринулись шуровать по салону, как два таможенника из учебного фильма, только, если прокрутить на повышенной скорости. Отодвинули сидения, вывернули отделение для перчаток и пепельницу. Андрей обшарил пространство под сидениями, а Планшетов даже приподнял половики.

– Стоп, чувак! Она в багажнике! Подсвети, чувак!

– Тут, свети, не свети… – силы покинули Андрея. Даже прожектор не в состоянии дорисовать того, чего нет среди декораций. Багажник был пуст, как холодильник пенсионера. Стало очевидным, что деньги пропали. Планшетов не хотел в это верить, шаря по голому, как лунная поверхность, дну. Бандура принял истину и опустился на корточки. После потери Кристины это была не такая уж существенная утрата. Скорее, заключительный аккорд. Закономерный для набранной партитуры.

– Сейчас, сейчас, найдем, чувак, – не сдавался Планшетов, откручивая запаску.

– Столько усилий, – прошептал Андрей. – Я зал, что так и будет…

– Где-то она есть, – долдонил Юрик, вероятно, рассчитывая материализовать потерю заклинаниями.

– Где-то… – эхом откликнулся Бандура. – Где-то есть… – в голову пришла история мифического Тантала, обреченного жестокими языческими богами умирать от жажды и голода, стоя под яблоней в чудесном источнике. «У тебя тоже был источник. И, худо-бедно, кое-какой сад. Теперь и то, и другое, в памяти. Зачерпывай и пей, сколько влезет. Посмотрим, как получится…»

Пока Бандура сидел в углу, Планшетов вывернул на изнанку машину капитана Журбы. Обыск «семерки» длился минуты четыре, и не дал ничего интересного, если, конечно, не считать засаленного номера «Порно Ревю».

– Прекрати, – сказал Бандура.

– Менты, выходит, тоже не брали… – Юрик не слышал приятеля. Прикинь непер?! Бомбанули тачку, чувак. Пока мы в гараже с теми пингвинами валились… Сумка на виду лежала… Что ту «Ладу» открывать? Проволоку под уплотнитель загнал, и готово!

– Поехали отсюда, – сказал Бандура. Ему стало плевать.

– Они не могли далеко уйти. – Планшетов не спешил сдаваться. Бандура подумал, что это бравада. – Поехали, говорю. Надо уметь проигрывать.

– Прошвырнемся по району, чувак! Найдем лохов.

– Двух лохов я уже нашел… Поехали к Атасову.

– К Атасову? – удивился Юрик. Зачем?

– Поговорить…

Планшетов как-то странно посмотрел на Андрея, а потом сдался.

– Как скажешь, чувак. Заводи балалайку. Я на минуту. – Юрик поспешил к гаражу.

– Ты куда?

– Пальчики наши вытру.

Пока Андрей прогревал мотор, Планшетов отвинтил крышку двухсотлитровой бочки с бензином, примеченной им еще до появления милиционеров. Кряхтя, уронил на бок. Бочка тяжело ухнула о бетон, топливо, регулярно и по дешевке скупавшееся Бонасюком у знакомого водителя мусоровоза (поистине, на будущее, и почти на дармовщинку), с пенясь, выплеснулось наружу. Отступив за порог, Юрик чиркнул спичкой.

– Что ты творишь?! – Андрей высунул голову из окна.

– Стираю отпечатки! – Планшетов плюхнулся на сиденье. От него, как из канистры, разило бензином. – Жми, чувак! Сейчас долбанет!

– Идиот! Зачем?! Зачем ты это сделал?!

Планшетов ответил ухмылкой дефективного подростка, уничтожившего классный журнал.

– Чтобы было чувак. Планируешь дожидаться пожарных?

Пламя, урча, лизало створки ворот. Внутри гаража свирепствовал огонь. Ослепительно рыжие языки вырывались наружу, длинные, как протуберанцы. Можно было не сомневаться, что кое-кто из жильцов немедленно позвонит в «01». Вызовы, скорее всего, запоздают, тушить будет нечего, зато шум поднимется, будь здоров. Следовало как можно скорее уносить ноги.

– Убить тебя мало! – крикнул Андрей, выруливая со двора. Когда «Девяносто девятая» выскочила на проспект, сзади донесся негромкий хлопок. Вроде хлопка в ладоши или звука лопнувшего воздушного шарика.

– Бензобак, – отметил Планшетов.

– Заткнись, – посоветовал Бандура.

* * *

К тому времени, как у гаража появились поднятые по тревоге расчеты дежурной части, Бандура с Планшетовым благополучно добрались к Атасову. Андрей загнал машину в самую глухую часть двора, подальше от уличных фонарей и льющегося из окон света. Заглушил мотор и потушил фары.

– Чего так далеко от парадного стал? – спросил Планшетов.

– Сам не знаю. Вот что, Юрик. Обожди здесь. Сиди тихо и не высовывайся.

– Само собой, чувак.

* * *

Андрей вылез из машины, моля Бога, чтобы Атасов был дома и не успел нализаться. Ему нестерпимо хотелось высказаться. Каждый человек хотя бы изредка нуждается в той самой жилетке, в которую принято плакать. Планшетов для этих целей не годился. Ближе Атасова у Андрея никого не было. Если не считать Кристины, но, как раз с ней приключилась беда. Правда, оставался еще отец, но теперь он был слишком далеко. И расстояние до него не измерялось километрами, или другими единицами системы СИ. По крайней мере, не только ими. Как бы это нелепо ни звучало, но временами Андрею казалось, будто отец застрял во времени, что ли, как случается с теми, кто ушел навсегда. Андрея унесло на стремнину, а отец отстал и застыл, словно сказочный Святогор-богатырь в гробу, пришедшемся аккурат по размеру. Миром Андрея стали Атасов, Протасов и Армеец. Даже те двое ментов, которых они с Планшетовым угробили в гараже, имели много больше отношения к этому миру, чем Бандура-старший со своей пасекой, находящейся очень далеко за его границами. В альбоме со старыми фотографиями. За линией горизонта.

* * *

Как и следовало ожидать, дверь в квартиру Атасова оказалась незапертой.

«Ничто его не научит», – подумал Андрей, переступая порог. Едва он очутился в прихожей, как был немедленно атакован Гримо. Пес вынырнул неизвестно откуда и с хрюканьем метнулся к Бандуре, метя в лицо мокрым, горячим языком. Охнув, Андрей повалился на вешалку, оборвав петельки на кожаном танкере Атасова, ветровке Атасова, джинсовой куртке Атасова и, наконец, пиджаке Атасова, который тот почему-то не повесил на плечики и не убрал подальше в шкаф. В довершение, Андрей больно ушиб затылок о крепкие буковые перекладины вешалки.

– Пошел вон, проклятый идиот! – завопил он. Надо сказать, что отчаянные крики жертвы только раззадорили бультерьера, который не собирался отступать.

– Образина неумная! – возмущался Андрей, одновременно, против воли, улыбаясь.

– Что ты там опять, типа, крушишь, Бандура? – донесся с кухни ворчливый голос Атасова. – Вечно от тебя мигрень и убытки.

– Атасов, забери чертового ипохондрика! – крикнул Андрей, пятясь к туалету.

– Чем это ему пес помешал? – продолжал Атасов. – Кстати, Бандура, ты, очевидно, имеешь в виду холерика?

Прорвавшись на кухню, он застал Атасова на излюбленном местечке, за столом, с ногами, покоящимися на табурете. Полная окурков хрустальная пепельница, полупустая бутылка водки «Артемида», пачка «Кэмел» в мягкой упаковке, початая банка маслят и какая-то книга, раскрытая примерно на середине, довершали картину, рисуемую Атасовым ежевечерне. Оставив Андрея, Гримо поскакал к хозяину и принялся подбивать носом его руку, что означало настоятельное требование ласки. Атасов потрепал пса за ухом и, наконец, поднял глаза. По одному виду молодого человека Атасов сразу сообразил, что случилось нечто из ряда вон.

– Что стряслось, парень? – спросил Атасов. – На тебе лица нет!

– Такое стряслось, ты не поверишь!

– Отчего же? – Атасов отложил книгу. – Уж не прикончил ли ты, типа, Артема Павловича? Уж не застрелился ли ненароком Правилов?

– Саша, мне не до шуток!

– Какие уж тут, типа, шутки. Давай, выкладывай, Бандура. После того, как я имел несчастье с тобой, типа, познакомиться, мне, как сознательному советскому гражданину из песни, «покой только снится».

– Они ее убили, – сказал Андрей и заплакал.

– Кого? Твою красотку Милу?

– Нет, Саня. – Возразил Бандура, размазывая слезы. – Милу я раздавил сам. Переехал машиной, часа полтора назад. Но, я не хотел, честное слово.

Атасов вытаращил глаза:

– А зачем же ты это сделал?

– Проклятый гололед, – пояснил Андрей. – Планшетов собирался сумку на ходу вырвать. А асфальт-то мокрый! Вот я ее… бам… есть.

– Какую сумку? – Атасов потянулся за сигаретами. – Зачем тебе, типа, понадобилась ее сумка? Помнится, ты за этой самой Милой бегал, как Гримо за сучками? А потом решил ограбить? Из ревности, типа? Она тебе не дала, и, типа, ты?…

– В сумке были деньги, Саша…

– Деньги? – Атасов прищурился, – и много?

– Больше, чем ты можешь представить. Настоящие, большие деньги.

– Ого, типа… – Атасов взъерошил волосы. – Она что же, трудится инкассатором? Эта твоя Мила? Как в «Стариках-разбойниках», да?

Андрей, сбиваясь, рассказал о банковском кредите, оформленном Протасовым и Милой на Бонасюка.

– На кой черт им понадобился Вась-Вась?

– В качестве козла отпущения.

– М-да, Бандура, с тобой не соскучишься… – чтобы переварить услышанное, Атасову понадобилось время. – Слушай, орел? А откуда ты взял машину, если мою «Альфу» из-за тебя сожгли, а «Мазду» ты разбил?

– Машину я забрал у Протасова, – пояснил Андрей. – Точнее, у Вовчика, поскольку Валерка за городом. А Волына в дупель пьяный валяется. У меня на хате, между прочим. Только это не их машина. Это моя машина. Точнее, это машина моего бати.

Атасов, конечно ничего не понял.

– Твоего, типа, бати? – повторил он, совершенно сбитый с толку. – Ты переехал Милу на машине своего бати? И где она сейчас? Машина, я имею в виду.

– Планшетов ее сжег. У Бонасюков в гараже.

– Сжег, типа? Но, зачем?

– Чтобы замести следы.

– Следы? – подавился Атасов. – Какие следы, Бандура?

– Преступления. Он ее не одну сжег, он с двумя ментами сжег.

– С ментами? – Атасов привстал со стула. – Да еще и с двумя, типа? Откуда в гараже взялись менты?!

– Приехали кокнуть Бонасюка. Ну, в смысле, устроить несчастный случай. Я же, кажется, говорил, что на Вась-Вася повесили кредит.

– Несчастный случай, это ты, Бандура! – вырвалось у Атасова, после чего он погрузился в размышления.

– А где, типа, Бонасюк? Ты его тоже, что ли, спалил?

– В багажнике валяется, пьяный. Его менты водкой накачали. А теперь Планшетов караулит.

– Подумать только, – удивился Атасов. – Какие, типа, щедрые парни все же эти менты? Водка на шару… Кто бы меня напоил? Хорошо. Значит, ты при деньгах?

– В том-то и дело, что нет. Сумку с деньгами похитили, пока мы были в гараже.

– Кто похитил?!

– Вот этого я не знаю.

Атасов схватил бутылку, и вытряс в стакан, до последней капли.

– Что-то в горле, типа, пересохло. – Пояснил он. – Выходит, ты опрокинул Протасова, парень? – Атасов смахнул слезинку, – ну и водка. Гланды, типа, дерет. Спирт паршивый, развели из-под крана.

– Выходит, так, – согласился Андрей.

– Ты кинул его на деньги…

– Которые, к тому же, украли.

– Бандура, – задумчиво сказал Атасов. – А ведь ты стреляешь по своим. Так, кажется, Никита Хрущев высказывался о Берии. Ты в курсе, что сталось с Лаврентием Павловичем?

– Его грохнули?

– А ты думал, его закормили Киевским тортом?

Андрей сглотнул слюну.

– Но, мало, типа, того. Ты еще и подставил Протасова. Раз ты свою Милу не насмерть переехал, а у нее концы в МВД, она теперь на Валерку всех собак оттуда натравит. Ему, типа, снимут скальп, а он даже не узнает, за что. Лучше бы ты Протасова задавил. Вместо Милы. Потому как, теперь, типа, ему так и так конец. Ловко придумано, парень. А ты умеешь обтяпывать делишки…

Андрей убрал со лба испарину.

– Я не хотел. И потом, они похитили Кристину. И, возможно, убили.

– Убили? – не поверил Атасов.

Пока Бандура рассказывал о своих подозрениях по поводу исчезновения госпожи Бонасюк, Атасов все больше мрачнел.

– М-да, типа… – пробормотал он, когда Бандура закончил. – Ну, типа, и дела…

Воцарилась тишина. Андрей судорожно вздохнул.

– В общем, типа, так, – определился, наконец, Атасов. – Давай, парень, решать вопросы по мере поступления. Идет, типа?

Андрей кивнул:

– Это как?

– То, что Кристины нет в живых, только предположение. Согласен, типа?

Бандура не подобрал слов. Но, ему очень хотелось, чтобы так и было. Как иначе?

– Будем надеяться, что Кристина жива. Дальше. Протасов, ты говоришь, на даче?

– Ага. С какой-то бабой трахается. С банкиршей своей, видать. Через которую кредит протолкнул.

– Кто-нибудь видел, как ты Милу сбил?

– Точно сказать не могу, – засомневался Бандура. – «Волга» нас чуть не припечатала.

– Погоня была?

– Не было, – сказал Андрей.

– В любом случае, Бандура, твою Милу надо сплавить, и чем быстрее, тем лучше. Пока она не заложила Протасова. Адрес у тебя есть…

– Как ты собираешься это сделать? – язык скверно слушался Андрея. Атасов мрачно усмехнулся.

– Византийцы, Бандура, – Атасов постучал ногтем по отложенной при появлении Андрея книге, – предпочитали творить зло чужими руками. Это очень удобно, если иметь в виду ответственность. На земле, по крайней мере. А, поскольку, никакая другая ответственность не предусмотрена статьями УПК, и, следовательно, существует только в качестве эмпирических предположений…

– Куда ты клонишь?

– Я собираюсь позвонить нашему старому приятелю Витрякову. – Невозмутимость Атасова потрясла Андрея. – Он, по-моему, настойчиво ее ищет? Надо ему помочь…

Они встретились взглядами. Дуэль не затянулась. Бандура отвел глаза.

– Как с ним связаться? – спросил он еле слышно. Принесение в жертву фигур – один из ключевых принципов большинства азартных игр. Не понимающие этого игроки обречены сами, рано или поздно, оказаться разменной монетой. Андрею оставалось радоваться только тому, что грязную работу выполнит Леня. Сделав знак обождать, Атасов ушел в комнату. Вернувшись через минуту, он бросил на стол тесненную золотом визитную карточку.

– Солидно. Это чья? – Бандура протянул руку. Надпись на картоне гласила:

Республика Крым

г. Севастополь, проспект Нахимова, 13

Закрытое Акционерное Общество Торговый Дом Бонифацкого

ВИТРЯКОВ ЛЕОНИД ЛЬВОВИЧ

КРИЗИСНЫЙ МЕНЕДЖЕР

тел.

Факс

Моб.

– Кризисный, х-м, – протянул Бандура. – Хорошая должность…

– Как раз, типа, для него, – усмехнулся Атасов. – Подозреваю, Витряков еще в городе.

– Где ты взял визитку?

– В джипе, который мы расстреляли… Если наш друг Леня неподалеку, о барышне можно забыть. Что нам и требуется. Теперь так, Бандура. Бонасюка отвези в надежное место. Глаз с него не спускай. Протасова надо предупредить. А как волна уляжется, спокойно потолкуем по душам. Насчет Кристины. Идет?

– Идет, – поддакнул Бандура, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

– Принеси мне трубку, – распоряжался Атасов, не собираясь откладывать в долгий ящик. – Я сделаю короткий, типа, анонимный звонок. Первый в жизни, к твоему сведению.

– Что ты скажешь Витрякову?

– Предоставь это, типа, мне. Ты лучше вот что, Бандура, иди-ка, выгуляй Гримо. А то он с утра дома сидит. Заодно погляди, как там Бонасюк. И имей, типа, в виду, парень: у здорово пьяных людей язык имеет обыкновение западать в гортань. Уверяю тебя, от этого дохнет не меньше алкашей, чем от цирроза печени или белой горячки. Если планируешь поболтать с ним на досуге, лучше проверь прямо сейчас.

Покидая квартиру, Андрей успел разобрать последнее напутствие Атасова:

– А еще, типа, бывает, алкоголики захлебываются в блевоте…

Уже на лестнице Гримо так натянул поводок, слово хотел повеситься. Андрею стоило невероятных усилий удержаться на ногах и не покатиться по ступенькам. Поговаривают, определенный процент хозяев сильных, но плохо воспитанных и глупых собак покидает мир стараниями лохматых питомцев. Едва они очутились на улице, Андрею, в позе водного лыжника, пришлось уклоняться от низко расположенных ветвей, чтобы не оставить на них глазные яблоки. Гримо хрипел на весь двор, ни мало не заботясь о шее.

– Не быть тебе, болван, поводырем! – Андрей удвоил усилия. Каждый метр в нужном направлении давался ему, как бурлаку, тянущему баржу с гранитной крошкой. Видимо, Гримо, по какому-то странному стечению обстоятельств, было в противоположную сторону.

И все-таки человек взял верх над зверем, вследствие чего задыхающийся Бандура очутился рядом с «девяносто девятой». Старая молодецкая забава под названием «перетягивание каната» благотворно сказалась на его душевном состоянии, он вспотел, но успокоился.

– Вот тупое создание! – крикнул Андрей Планшетову. Пес висел позади, в виде активно действующего якоря, скорее даже противодействующего якоря, если, конечно, так можно выразиться.

– Полный кретин, – подтвердил Юрик. Появление Планшетова застало Гримо врасплох. Собаки, как правило, чертовски невнимательны, и, к тому же скверно видят в темноте, в особенности, если поглощены какой-то своей идеей. От неожиданности пес разразился раскатистым лаем на весь район. Планшетов юркнул в салон с проворством перепуганной белки. Гримо метнулся вдогонку, и, поднявшись на задние лапы, просунул башку в окно. Вид у него был таким грозным, что Планшетов мог смело прощаться с жизнью.

– Краску обдерешь! Фу! Фу, дебил! Вылезай, Юрик. Нашел, кого бояться!

– Ага, сейчас, чувак! Спешу и падаю…

* * *

Пока приятели перебрасывались словами, а Гримо неистово лаял, во дворе объявилась третья сила, и обстановка изменилась на корню. К «сталинке» подкатил микроавтобус. Не успели Планшетов и Бандура испугаться, как задние двери машины распахнулись, и оттуда посыпались спецназовцы. Бандура насчитал десять вороных шлемов, а потом сбился со счета. Вслед за автобусом во двор заехала «Волга», колонну замкнула темно синяя «пятерка». Гремя тяжелыми берцами, с автоматами в руках, группа захвата рванула в парадное. Тела спецназовцев защищали бронежилеты, а каски в свете уличных фонарей отливали агатом, наводя на мысли о чудовищно больших зернах черной икры, полученных в результате опытов генных инженеров.

КОНЕЦ МЕЖДУНАРОДНОЙ МАФИИ, ПРОМЫШЛЯЮЩЕЙ ОСЕТРОВЫХ БРАКОНЬЕРСТВОМ.

– Оцени, чувак, война началась.

– Прихлопни пасть, идиот! Это же к Атасову домой!

В парадном что-то тяжело ухнуло, и на всех пролетах потух свет. Зазвенели разбитые стекла. Наружу долетели обрывки ругательств и звуки ожесточенной потасовки. Через минуту в дверях появился Атасов, спецназовцы волокли его, как мешок. Он брыкался, только усугубляя положение. Потом его бросили в микроавтобус, головой вперед. Раздался глухой удар, борьба прекратилась.

– Гады! – прошептал Бандура. – Уделали Атасова.

– Одного взяли, товарищ полковник. – Командир спецподразделения «взял под козырек». Рослый увалень в гражданском поднял голову, изучая фасад. В нескольких окнах зажегся свет.

– Больше в квартире никого?

– Пустая, Сергей Михайлович.

– Обыскали на совесть? – Украинский достал сигареты.

– Обижаете, товарищ полковник. Не в первый раз, замужем.

Гримо на удивление, притих. Планшетов и Бандура тем более, держали языки за зубами. Густая тень и заросли служили неплохой маскировкой. До поры, до времени, естественно. Пока из багажника не застонал Бонасюк.

– Ох, поистине, где я?! Ох, выпустите меня, пожалуйста! Мамочка?! Я сплю или меня похоронили?!

– Сделай что-то! – сквозь зубы процедил Бандура, наблюдая, как спецназовцы навострили уши.

– Что сделать, чувак?! Пингвин, видать, решил, что его закопали живьем!

– Вот сволочь! Так оглуши его!

– Как, чувак?! Через багажник?

Тем временем Бонасюк от слов перешел к делу, принявшись лупить по багажнику изнутри. Удары были глухими, но приятелям показалось, что они разносятся на пол квартала. «Выкопайте меня, умоляю!», – заорал Бонасюк. В дополнение ко всем напастям Гримо, и без того взвинченный до предела, разразился таким яростным лаем, что, как минимум, половина голов в касках повернулась в их сторону.

– У каждого автомат, – как бы между прочим сообщил Планшетов.

– Я, по-твоему, слепой?

– Эй, вы там? – крикнул один из спецназовцев.

– Проверьте документы, – распорядился Украинский, и бронежилеты пришли в движение.

– Шухер! – крикнул Планшетов, запуская мотор. – Тикаем, чувак! – Поводов сомневаться в правильности этого решения не было.

– Ко мне, Гримо! – заорал Андрей, следуя примеру Юрика. Породистые гладкошерстные собаки в большинстве упрямы, как ослы. Вместо того, чтобы подчиниться, Гримо отпрянул, извиваясь, словно висельник в петле. Ошейник соскочил через голову, и собака, освободившись, исчезла в кустах. Андрей, по инерции, упал в салон.

– Черт с торбой! – взвизгнул Бандура, легко выбрав между псом и свободой.

Поскольку въезд во двор был заблокирован машинами спецназа, оставалось пятиться задом.

– За углом боковая аллея! Давай туда! – командовал Андрей. Машина виляла от бровки к бровке. Планшетов скверно ездил кормой вперед. По крайней мере на большой скорости. – Вдоль стены зоопарка прямо на проспект выскочим!

– А Гримо?!

– Забудь о Гримо! Жми!

Глава 9

НАША СЛУЖБА И ОПАСНА И ТРУДНА…

– Задержать! – полковник в ярости рубанул по клену. Но, было поздно. «Девяносто девятая» пулей полетела по переулку и пересекла двойную осевую проспекта Победы. В те времена разделительного барьера между встречными полосами еще не было, а нарисованные краской линии – преграда для законопослушных водителей. Машина исчезла в тихой Политехнической раньше, чем вдогонку треснуло несколько выстрелов.

– Кто стреляет?! Отставить стрельбу! Слышали?! Не стрелять!

– Не догоним, Сергей Михайлович! – с досадой доложил командир спецназа и погрозил проблеснувшим вдалеке стопам «девяносто девятой» одетым в кожаную перчатку кулаком. – Ушли, скоты…

Полковник засопел, собираясь устроить подчиненным головомойку. В этот момент во двор заехала ее одна машина, уже знакомое нам «Пежо» цвета мокрого асфальта. Майор Торба, кряхтя, вылез из-за руля.

– Что за шум, а драки нет? – дружелюбно поинтересовался майор.

– Да вот, упустили…

– Может, это еще и не наши клиенты были, Сергей Михайлович? – примирительно начал Торба. – Может, левые люди какие-то. Мирные. Малолетки там, трахались, к примеру, или наркоманы травкой баловались… По косячку? По косячку. А мы их, значит, шуганули…

– Когда мне понадобится адвокат, я тебя найму. – Насупился полковник. – Ты вот что, Володя… мой «Мерседес» с Подола забрал?

– Так точно, Сергей Михайлович. – «Возможно, адвокат тебепонадобится гораздо быстрее, чем ты рассчитываешь». – А как же? Эвакуатором. Уже доставили на СТО. Хлопцы обещают, в кратчайшие сроки. В лучшем виде, так сказать.

– Спасибо. – Украинский нахмурился. – Как там Мила, Володя? В больницу отвез?

– Точно так, Сергей Михайлович. Будет жить ваша Мила.

* * *

часом ранее

Когда желтая «тройка», снесшая госпожу Кларчук бортом, скрылась из поля зрения, Украинский на это не рассчитывал. Он видел ее полет, прерванный в нижней точке асфальтом. «Зенитчики называют ее „точкойвстреливания“, кажется». Сергей Михайлович вылез из покореженного «Мерседеса» и побежал к ней, с содроганием представляя разбрызганные по проезжей части мозги и лицо, которое потом будет приходить во снах. И от которого не отделаешься «Элениумом». На счастье, Мила не только выжила, но и ковыляла к тротуару. Правда, как сомнамбула, но своим ходом. Полковнику все же пришла на ум картина Верещагина «Смертельно раненый», увиденная еще в восьмидесятые в Третьяковке.

Сергей Михайлович подхватил Милу на руки, и она показалась пушинкой. Так оно, в сущности, и было. Украинский был крупным мужчиной, госпожу Кларчук отличало изящество статуэтки.

– Мила? Милочка?! Вы живы? – выкрикивал полковник.

– Не трогайте меня, сволочи! – Мила выгибалась и шипела как кошка. – Сволочи! Все вы сволочи!

– Живая? – удивился Торба. Он немедленно вызвал скорую помощь.

– Оставьте меня! ПОЖАЛУЙСТА! НУ, ПОЖАЛУЙСТА!

– Аффект, – важно сказал Торба. Украинский, с Милой на руках, привалился к борту «Мерседеса».

Когда прибыли медики, Мила достаточно оправилась, и они с Украинским даже перебросились парой слов.

– Вы поправляйтесь, Милочка, – провожая носилки в карету, Сергей Михайлович кусал губы. – Я все возьму на себя. Этот Протасов, он… я ему такое, понимаете, светопредставление устрою… – Перед носом полковника захлопнулась загрузочная дверь. Водитель «скорой» включил проблесковые маячки.

– Ты вот что, Володя. Дуй с ней в больницу. – Приказал Торбе Украинский.

* * *

– Все в ажуре, Сергей Михайлович, – докладывал майор Торба. – На удивление, я бы сказал. Ни переломов, ни разрывов. Синяки одни…

– Да уж, в ажуре…

– И вывих лодыжки ее у нее. Уже вправили. Костоправы, бля. В общем, повезло…

– Хоть в чем-то должно везти…

– Это уж точно, Сергей Михайлович. В рубашке, можно сказать, родилась. Перепугалась, конечно, очень. Всю дорогу ее колотило. Что и говорить, нервы. Видать, думала, конец.

– Я тоже так думал, – с неохотой признался Украинский. – Ты ее в госпитале оставил?

– Куда там. И слушать не захотела. Домой отвез. Ей там успокоительного вкатили, лошадиную дозу. Как давай она в машине зевать. Думал, по дороге заснет. Я ее до квартиры проводил, как положено.

– Охрану выставил?

– Так точно, товарищ полковник. Антон покамест за квартирой присмотрит.

– Один? – скривился Украинский. Оперативные данные на Леню Витрякова по прозвищу Огнемет напоминали былинные истории о Соловье Разбойнике. Антон же совсем не походил на Илью Муромца. Есть тот тип охраны, который в случае нападения, может только увеличить количество жертв.

– Людей не хватает, Сергей Михайлович. Костю я на Михайловскую отослал. – По кислому выражению, которое наползло на лицо Торбы, как туча на небо, Украинский понял, что на оперативной квартире возникли проблемы. Нешуточные, судя по всему.

– Что еще? – насторожился полковник.

– Давайте отойдем, товарищ полковник. Или, лучше, в машину ко мне усядемся.

Майор Торба залез в салон. Украинский последовал приглашению.

* * *

салон «девяносто девятой», то же время

Планшетов на такой скорости миновал темные коробки институтских корпусов, а затем ярко освещенные общежития студенческого городка, что оставалось только удивляться, как им удалось не переехать хотя бы парочку зазевавшихся на переходе у пивного ларька студентов.

– Сбавь обороты, Юрик, – сказал Бандура. – Хватит, е-мое, на сегодня.

– Куда едем? – спросил Юрик, приподымая ногу с педали газа.

– За Вовчиком, на Отрадный.

Вскоре они были на бульваре Ивана Лепсе. Бандура предложил остановиться в соседнем дворе. Пошла такая игра, что не стоило забывать об осторожности.

– Засаду ждешь? – поинтересовался Планшетов, мрачнея.

– Жду, – выдохнул Бандура. – А ты нет? Протасов, мудила, Миле мой телефон, как связной оставил.

– Думаешь, менты по базе адресок выковыряют?

– С ходу нет. – Заверил Андрей. Телефоном он был обязан Армейцу. В нашей стране не принято ходить через парадные двери. Они нарисованы для красоты. ЧЕРНЫЙ НАЛ С ЧЕРНОГО ХОДА – основополагающий принцип бытия, кривой фундамент посреди гнилого болота. Этого постулата не в состоянии понять иностранцы, зато сограждане приучены исстари. Или по блату, или через взятки, или ВООБЩЕ НИКАК. Эдик пробил телефонную линию по каким-то своим каналам. Очередь ожидающих телефонизации инвалидов и ветеранов всех войн, какие только потрясали Отечество начиная с конфликта на озере Хасан, завораживала воображение и убивала надежды. Что, впрочем, не помешало знакомым Эдика. Телефонная пара обошлась Андрею в восемьсот баксов, а ежемесячные счета приходили на имя мифического гражданина Коренева В.П. Бандура никогда в жизни не слыхал об этом гражданине и даже не был уверен, что тот существует в природе. Впрочем, какая разница? Он платил, не задумываясь. – С ходу не докопаются. Но, рано или поздно раскрутят, скорее всего. Если на телефонном узле хвосты, кому надо, прищемят. В общем, Юрик, нечего расслабляться!

– А кто тут расслабляется, чувак?

– Береженого Бог бережет, – сказал Бандура, и они покинули машину, оставив Бонасюка в багажнике. По пути на Отрадный Вась-Вась перестал кричать. Андрей подозревал, что, когда машину подбросило на рукотворных колдобинах, именуемых по западному «полицейскими», Васю оглушило, как рыбу динамитом. – Глянь, Юрик. Может он это? Того?

– Ой! Цаца! Что ему сделается? – возмутился Планшетов. Андрей махнул рукой.

– Как знаешь.

– Верно. Пошел он гнить. Пускай себе валяется. Лишь бы не блеял, на всю округу.

* * *

– Из твоей хаты сваливать одно удовольствие, – заметил Планшетов у парадного. – Чуть что не так, в окно, и с концами. Первый – это тебе не десятый.

– Типун тебе на язык. – Андрей постучал по дереву. Они зашли в подъезд. Пока все было тихо.

– Я серьезно, чувак. Вот был у меня прикольный случай. Подцепил чувиху на дискотеке. Клевую такую, знаешь? Проводил домой. Она говорит, заходи. Ну, думаю, нормальный ход…

– Ну и… – слушая в пол-уха, Андрей искал по карманам ключи. Они стояли под дверью.

– Ну, дернули, по сто, для разминки. Я к ней, она не против. Раздел ее, сам шмотки скинул. Трусов, правда, снять не успел. Повезло мне, чувак, с трусами. Только пошла жара, открывается, ты прикинь, дверь, и заваливает шобла из семи пингвинов: «Нет, чувак, мы не поняли, что ты с нашей сестрой делаешь?!» Ну, думаю, глина мне настала. И как был, в одних трусах, в окно…

– Как же ты выжил, Юрик?

– Первый этаж, чувак. Правда, был конец ноября… – Планшетов покачал головой, заново переваривая пережитое. – Морозы стояли, мама не горюй. Трескучие. Такой кайф словил. Думал, конец отпадет…

– Рубашка и майка лежат на песке, никто не плывет по опасной реке, – процитировал Михалкова Бандура.

– Ты прямо поэт, чувак…

– Все, цыц, заходим. – Бандура толкнул дверь.

* * *

квартира на бульваре Ивана Лепсе

С семи часов вечера, когда они отправились на дело, в квартире ничего не переменилось. Волына валялся на том же месте и безмятежно дрых.

– Неужели до сих пор спит, образина? – слегка удивился Бандура. Планшетов проверил запасы водки и выяснил, что они уменьшились еще на треть.

– Три бутылки выжрал, пока нас не было. Это надо так пить. – И одну пляху в морозилку кинул. Про запас, видать. Для опохмелки. Дурак дураком, чувак, а тему рубит. Грамотный… Мой старик тоже, как запой у него начинался, на неделю – вне жизни. Пока белую горячку не заработал… – добавил Планшетов мрачно.

– Мой тоже пил прилично, – Андрей покосился на распростертое тело. – Но, чтобы так?

– Умер? – спросил Планшетов.

– Живой, – сказал Андрей. – В селе живет. Пчелами занимается. Мама его с пробки сняла. Если бы не она…

– Когда мужика зеленый змей прикусил, то его либо религия может вытянуть, из ямы, или женщина, которая любит, а сама не пьет.

– А потом она умерла…

Планшетов внимательно посмотрел на приятеля:

– И он не взялся за старое? Старик твой?

– А я не знаю…

Юрик потрепал Бандуру по плечу:

– Ладно, чувак. Что будем делать с пингвином?

Что делать? – переспросил Андрей. По дороге на Отрадный у него сложился кое-какой план. Не блестящий, как замысел сражения при Каннах,[57] но, все же лучше, чем вообще никакого.

– Батарея, подъем, урод! – рявкнул Бандура, и присовокупил к крику чувствительный пинок в бок. – Вставай, отморозок! Тут тебе не пляж!

Со второго толчка Волына зашевелился и начал стонать.

– Только без рук, мужики…

– Вставай, чурбан. Сейчас милиция придет!

– Какая в жопу милиция? – стонал Вовчик. – Я сам из милиции. Бандура?! Это ты? Ты чего бьешься, баран?!

– Я бьюсь? – воскликнул Андрей. – Да я тебя только бужу, хорек. Биться будет Протасов. А потом менты в каталажке!

– Протасов? – Волына таращил глаза, но в них не было и тени мысли. – За что?

– За то, что ты, плуг неумный, проспал главную в жизни фигню!

– Какую такую фигню, зема?

– Окончательную.

– Ты, чувак, – вмешался Планшетов, – кинул Протасова на камни.

– На какие камни, пацаны?! Что вы за пургу несете?

– Сам ты пурга! Тебе что поручили? На телефоне дежурить? Было?

– Ну да, – пробормотал Волына. – По-любому. Я что не так?

– Все не так, Вова, – заверил несчастного Бандура. – Планшетов, вруби кассету.

Юрик направился к автоответчику. Через минуту из коридора долетел взволнованный голос госпожи Кларчук:

– Алло! Володя! Мне немедленно нужен Валерий! Разыщи его так быстро, как только сможешь! Окончательный расчет перенесен на сегодня. Это срочно! Передай ему, чтобы без десяти восемь он был на улице Братской, номер десять… повторяю, на Братской! Я не хочу ехать одна. Володя, немедленно свяжись с Валерием…

Аппарат щелкнул, повторив сказанное снова. Мила звонила несколько раз.

– Алло! Володя! Мне немедленно нужен…

– Что это? – Вовчик переводил взгляд с одного на другого. Теперь к непониманию добавился страх.

– Это та фигня, которую ты проморгал, Вовка. – Нажрался, как падло, и проспал.

– А когда она звонила, земляк?

– Четыре часа назад, Вован.

– Так надо, по-любому… – начал Волына лихорадочно и, попытался встать.

– Поздно, чувачок. Твой поезд ушел. Ту-ту.

– Баба поехала без Валерки, и ее на Подоле опрокинули. Ограбили, Вован! Все бабки в жопу. Прикидываешь, что скажет Протасов?

Теперь Волына подхватился на ноги, шатаясь, как корабельная мачта. Его физиономия выражала раскаяние заблудшего алкоголика.

– Валерка меня убьет, – одними губами шептал Вовчик. Приятели его не разубеждали. Даже наоборот. Бандура подлил масла в огонь:

– Грохнет. Тут ты прав. Но, и это, Вовка, не все. Если б дело было в одном Протасове, то это еще полбеды. Баба в ментовку заявила. На тебя с Валеркой. Она думает, что это вы ее опрокинули. Вот в чем главный прикол. Просекаешь? Вас милиция ищет. А как найдет… – Андрей с самым трагическим видом покачал головой.

– Шкуру спустят, чувак, – предрек Планшетов. – Живьем.

– Вот, спроси, откуда я обо всем этом знаю?

– Да, точно, – спохватился Вовка. – А ты откуда знаешь?

– От верблюда, Вова. Атасова арестовали. Не уверен, что он живой. Менты как с цепи сорвались. Спецназ МВД. Маски-шоу, понял?

– А Атасова за что закрыли?

– За компанию с вами, болван.

– Но мы же с Валеркой ни при чем!

– Спецназу расскажешь.

Глаза Вовчика поползли на лоб. Хорошо развитая смекалка подсказала единственно правильный выход.

– БЕЖАТЬ НАДО! По-любому!

– Как же, – злобно ухмыльнулся Бандура. – Ты смоешься, а нам за тебя отдуваться? Не покатит, Вова.

Вовка без сил упал в кресло.

– Чувак? Можно тебя на минуту? – Планшетов поманил Андрея пальцем. – Разговор есть.

Они вышли в коридор. Планшетов прикрыл дверь.

– Пускай бежит, флаг в руки чувак, – начал Юрик вполголоса. – Всех собак вешай на убывшего Вовку, и ходи, чистый и пушистый. С честными глазами, чувак. Протасов вне подозрений, он с чувихой на даче забавлялся.

– Алиби?

– А то… и с нас с взятки гладки, если Вовчик исчезнет.

– В смысле, в свой Цюрюпинск свалит?

– Или туда, или еще куда. Исчезнет. Мало, чувак, людей пропадает? Был, ТЮХ, и нету. Моль трахнула. – Под пристальным взглядом Планшетова Андрей опустил глаза. К очередному убийству он оказался не готов. Пока, по крайней мере.

– Не сейчас, ладно? Не сегодня.

– Завтра, чувак, может стать поздно.

– И все равно нет. И потом, на меня милиция так и так выйдет. Через телефон адрес они рано или поздно откопают. Я же тебе уже говорил.

– Ты же об этом заранее знал. До поездки на Подол.

– Знал. Только мне и в ум не могло прийти, что сумку с бабками стибрят. – На Андрея снова нахлынула ярость. – А с теми бабками, что ты прошляпил, я тебя уверяю, ложил бы я на эту дыру. Далась она мне! В «хрущевке», тем более!

– Я прошляпил?!

– Ладно, заткнись. – Андрей с трудом взял себя в руки. – В любом случае, чувак, отсюда надо сматываться. Пока менты не нагрянули. И с Бонасюком потолковать где-то.

– Где?

– Есть дельная мысль. – Они перешли в гостиную. – Значится так, Вова, – сказал Андрей. – Ты с Протасовым где живешь?

– В Пустоши. Только хозяйка нас выперла. Сказала, чтобы к пятнице собрали манатки. И выкатывались.

– А вы собрали?

– Так еще ж не пятница. И потом, чего собирать? Чемодан Валеркин вынуть, из-под кровати. И абзац.

– Что за чемодан? – поинтересовался Планшетов.

– Еще Бати его. Мы в нем стволы держим.

– Пятница завтра. – Уточнил Бандура. – Ключ пока у тебя?

– Тут, – Вовка хлопнул по карману. – А что?

– Там лучшее место, чтобы переждать, пока милиция на ушах.

– Плохое там место, земляки, – заявил Вовчик, тараща глаза. По-любому плохое.

Бандура непонимающе посмотрел на Волыну:

– Не понял. Поясни.

– Долго рассказывать, зема. И не поверишь ты. По-любому, не поверишь. Пока, значит, своими глазами не увидишь… Не убедишься…

– Увижу что? – нетерпеливо спросил Андрей. – В чем убежусь?

– В двух словах не расскажешь…

– А ты попробуй.

– Шаги, – понижая голос, сказал Вовка. – Ночью. На чердаке. А потом, глухо как в танке. И опять, шаги. А через поле погост. Заброшенный. Кресты повалены…

– Кончал бы ты бухать, чувак. – Планшетову было не до смеха. Он слишком часто слышал разговоры о подобной чепухе, и с легкостью поставил диагноз. – Э, брат. Да у тебя без пяти минут «белочка». А я думал, ты крепкий…

Андрей молча кивнул.

– У Протасова хотя бы спросите, – сказал Вовка, на лице которого было написано: Я же говорил, что не поверите.

– В общем, так, Вовчик, – Андрей сделал соответствующие выводы. – Нам некогда слушать твою муру. Тем более, что тут торчать небезопасно. Езжайте в Пустошь и сидите там тихо, как мыши. И не высовывайтесь, пока мы с Валерием не приедем.

– Ты за Протасовым? – спросил Планшетов.

– Сначала к Правилову. – сказал Андрей. – Надо Атасова выручать, пока менты ему почки не поотбивали.

– Могут, – согласился Волына.

– А потом уже за Протасовым прокачусь. Давай, Вовка, адрес.

Бумажка с каракулями Протасова, обозначающими месторасположение дачного участка госпожи Капонир в Круглике, перешла из рук в руки.

– Надо его предупредить. – Добавил Андрей. – А то прямо с гулек загудит в каталажку к Атасову.

– По-любому, зема.

– Вот и отчаливайте, пока легавые не нагрянули. – Андрей обернулся к Планшетову. – Ваську в каком-нибудь сарае запри. И гляди, чтобы не сбежал. Но, и в багажнике не забудь.

Выпроводив Планшетова и Волыну, Андрей выкурил сигарету у окна, прислушиваясь к отдаляющемуся жужжанию мотора. Зашел на кухню, в которой Кристина с таким упоением готовила, а теперь так бессовестно загаженную Вовчиком. Заглянул в ванную, где выстроились ее шампуни. Они остались в неприкосновенности, Вовчика не волновала гигиена. Андрей снял первый попавшийся флакон с полки, медленно поднес к носу. Потянул ноздрями. Отставил, открутил кран и долго держал руки под горячей струей. Пока они не раскраснелись, став похожими на клешни вареного рака. В спальне его ожидал бедлам, оставленный двумя пьяными мужиками. Андрей опустился на кровать. Они столько раз любили тут друг друга. А потом болтали до утра о всякой всячине, пока он не засыпал, у нее под боком, безмятежный, как младенец. Веки потихоньку сомкнулись, и, как только это произошло, спальню наполнил аромат ее чудесных каштановых волос. Андрей не смел поднять век, потому что подозревал, что проснется, и тогда наваждение уйдет. На глаза навернулись слезы.

– Кристина, – прошептал Бандура. – Кристина…

Мягкая шелковистая прядь нежно коснулась щеки. Бандура провалился в сон.

* * *

двор дома Атасова, поздний вечер

– Как выбросился? – Украинский спиной ощутил пот, скатывающийся между лопаток в трусы. – Куда же он, б-дь, смотрел?! – Офицеры сидели в «Пежо», куда Торба пригласил Сергея Михайловича. Двигатель не работал, отопитель, соответственно тоже. Но, Украинскому стало жарко.

– В телевизор, Сергей Михайлович, – оправдывался Торба, как будто бы сам пялился в чертов «голубой экран», вместо того, чтобы нести службу. Речь шла о совсем молодом сотруднике, оставленном в оперативной квартире караулить Ивана Растопиро. Следователь с Близнецом, как мы знаем, повезли Бонасюка на Оболонь. Еще живого, но, в последний путь.

– Он себе перед телевизором уселся, кассету, говорит, воткнул. Задержанный вел себя примерно, сидел, понимаете ли, как мышь, прав не качал, не бузил. Ну, он и решил, значится, отдохнуть-расслабиться. А Растопиро, Сергей Михайлович, побег задумал. Как хренов Эдмон Дантес. Ну, кто ж знал?

Полковник заскрипел зубами от злости:

– Отдохнуть-расслабиться? Ну, я ему, б-дь, отдохну-расслаблюсь! По существу, давай, Володя.

– Короче, он себе сидел, рассл… ничего не подозревал, то есть. Паренек наш. Тут, на улице, как завопят: «Человек из окна выпал! Человек из окна выпал!» Шум, гвалт поднялись. Сразу. Наш парень на балкон вышел. Смотрит, какой-то мужик внизу валяется. Двумя, понимаете, частями. Ноги с задницей под окнами, а голова и руки на тротуаре. Там внизу ограда металлическая. Штыковая. Так, значит, пострадавшего на две части и переполовинило…

Волосы встали дыбом на голове Сергея Михайловича. Торба, между тем, продолжал:

– Народ внизу набежал. Милицию, понятно, вызвали. И «скорую», чтобы, значит, зафиксировать… и давай на наши окна показывать. Парень пригляделся, – прямо из комнаты Растопиро – длинная веревка торчит. Лопнула, значит.

Далее полковник узнал, что упомянутая Торбой веревка при ближайшем рассмотрении оказалась связанными одна с другой простынями. Точнее пододеяльником, двумя простынями и покрывалом. Видимо, Иван Митрофанович, решившись задать стрекача, припомнил проведенную на морях молодость, хоть ему и не довелось ходить в юнгах или плавать на парусниках, где лазанье по вантам – обязательный атрибут повседневного быта. А может, Растопиро уже в отставке читал детективы, описывавшие нечто подобное. На сей счет оставалось только гадать. Возможно, Ивану Митрофановичу удалось бы задуманное, если бы не китайские простыни, порвавшиеся легко, как целлофановые кульки. Фактор опосредованного китайского присутствия почти везде, куда падает свет, кавторанг Растопиро не учел, и полетел в пропасть, натолкнувшись животом на забор. «Скорая» констатировала мгновенную смерть, а прибывший на место трагедии милицейский наряд рванул в злополучную квартиру. Оперативник вынужден был открыть, после чего имел крайне неприятный разговор с милиционерами.

– Что он им сказал?! – Украинский рвал и метал.

– Да налепил черти что, – с горечью признался Торба, – на голову не одевается. Сам не понимаю, как они его не задержали. Я бы, на их месте, и разговаривать не стал бы…

– Где тело Растопиро?

– Думаю, забрали в морг. Что удалось собрать.

– Надо ехать в РОВД, – сказал Украинский. – Твою мать, а?! Только этого дерьма и не хватало, для полного счастья.

– Да кого вы там сейчас застанете? – возразил Торба, которому вовсе не улыбалось объясняться с районным милицейским начальством. – Все жилы вымотают. Вы же их знаете…

– Я съезжу. – Заявил Украинский, надевая маску подвижника. – Где Журба с Ещешиным? – О поручении, данном Следователю с Близнецом, майор Торба не знал. Сергей Михайлович полагал, что пора бы уже обоим молодцам отстреляться. «Я же сказал, сделать и доложить! Так какого, спрашивается, лешего, б-дь?!»

– А хрен их знает, Сергей Михайлович. Связи нет. Как сквозь землю провалились. Этот ваш Журба, знаете, вообще от рук отбился. Дерзит, понимаете. Джеймса Бонда из себя корчит. Распустились в конец…

Чертыхнувшись, Украинский отстучал номер мобильного телефона Следователя. Но, поскольку от аппарата, висевшего у капитана Журбы на брючном ремне, практически ничего не осталось (пластмасса полностью выгорела, а микросхемы обернулись золой), полковник потерпел неудачу.

– Тишина, б-дь!

– Я же говорю, Сергей Михайлович…

– Ладно, Володя. – Полковник собрался выходить. – Этого, – он показал на «воронок», в котором валялся Атасов, – в камеру. Как появятся Журба и Ещешин, пускай займутся задержанным. Я хочу все знать. Все, б-дь, что у мерзавца на уме. И что есть, и чего, понимаешь, нету. Теперь так, записывай телефон. – Украинский, вооружившись блокнотом, продиктовал номер, оставленный Протасовым Миле Сергеевне в качестве связного. Установи адрес, по которому установлен аппарат, и сразу туда группу захвата.

– Будет сделано, – козырнул Торба. Украинский вылез, сильно хлопнув дверью. Владимир Иванович поморщился от удара и, не торопясь, запустил двигатель.

* * *

Андрей открыл глаза. Комната, освещенная только падающим из кухни светом, была пуста. А как же иначе?

– Кристина, – позвал Андрей. Когда сон уходит, впечатление от него напоминает реальность, как след на песке ступню. На кухне хлопнула форточка. Бандура вздрогнул.

– Кристина?!

Он рывком поднялся с кровати и замер, прислушиваясь, изо всех сил. Стояла абсолютная тишина. Андрей потянул носом, но уловил лишь прогорклый смрад старых окурков. Ее запах исчез. Громко скрипнула дверная пружина в парадном. Послышались удаляющиеся шаги. Все еще под впечатлением сна, Бандура медленно подошел к окну. Во дворе было пусто и тихо. С противоположной стороны, по бульвару Лепсе, проносились редкие машины. Оставляемые ими звуки, отражались фасадами домов и достигали окон в виде шелеста, напоминающего вялый морской прибой. Если хоть немного пофантазировать.

Вздохнув, Андрей поглядел на часы и отправился звонить Правилову.

* * *

Разговор с районным милицейским начальством занял у Украинского минут тридцать и отобрал несколько лет жизни. Распрощавшись, Сергей Михайлович спустился во двор, и нырнул за руль служебной «Волги». По размерам эта машина сопоставима со средним «Мерседесом». А еще у нее четыре колеса. Уже из салона Украинский снова попытался дозвониться Следователю, и, в очередной раз потерпел фиаско. В управлении тот тоже отсутствовал.

Отчаливая от здания РОВД, Сергей Михайлович испытал навязчивое, могучее желание улизнуть из города на дачу, где его дожидалась семья. Каждая клеточка хотела этого. Отключить телефон, выбросить мобильный в Десну, и позабыть обо всем на свете. Кроме дочери Светки и жены Лиды. Есть состояния психики, когда глаза бездумно смотрят вперед, а разум уносится куда-то далеко. И если этого мало, чтобы всерьез говорить о телекинезе, то, очевидно, вполне достаточно, чтобы понять, откуда берутся разговоры. Сергей Михайлович сидел в «Волге», которая катила по улице Артема, видел светофоры, тротуары и другие машины. Вместе с тем он представлял живописную дорогу на дачу, причем ирреальное наслаивалось на реальность, как показания приборов на стекло фонаря, если вспомнить современные боевые самолеты. Поскольку на дачу, расположенную неподалеку от устья Десны, Украинский привык ездить в «Мерседесе», то как бы переместился в этот воображаемый «Мерседес». «В определенном смысле это вероятно так и есть. Если верить научным фантастам, существует тысяча, к примеру, измерений. И во всех ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТИ измерениях я преспокойно еду на дачу, и НИЧТО МНЕ НЕ ПАРИТ мозги. И не от того, что у меня менингит, а потому что просто ВСЕ В ПОЛНОМ ПОРЯДКЕ. А на даче Светка и Лида. И одна не поседела, а другая с лицом, а не БЕЗ ЛИЦА, потому что мы взяли тех гнид до того как… и вся, короче, моя проблема заключается, если грубо, в том, что я угодил не в то измерение. Угодил в то единственное, гребаное, засраное измерение ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ, где Я НЕ ЕДУ НА ДАЧУ, и МЫ НЕ УСПЕЛИ ВЗЯТЬ ТОГО УРОДА, С БАНКОЙ КИСЛОТЫ ЗА СПИНОЙ». Сергей Михайлович миновал многолюдную Оболонь, проехал Министерские озера, в черных водах которых купалась оранжевая Луна, и очутился на плотине Киевской ГЭС. Он бы, вероятно, отправился и дальше, если бы не свисток гаишника, сопровождавшийся взмахом палки с лампочкой. Сергей Михайлович остановил машину и обнаружил себя в «Волге» и на Лукьяновке. Видения растаяли.

– Добрый вечер, – прапорщик, в фосфоресцирующем жилете, показавшийся Украинскому крупным светлячком, вяло отдал честь. – Документы, пожалуйста.

Полковник вынул удостоверение. Прапорщик снова козырнул, на этот раз живее. Не дожидаясь извинений, Украинский продолжил путь.

– Чего отпустил? – спросил напарник лейтенант.

– Он сам себя отпустил. – Фыркнул прапорщик.

* * *

В управлении Украинский поднялся в кабинет, где его ожидала телефонограмма из Пионерска, от начальника тамошнего УБЭП. Сергей Михайлович ознакомился с содержанием документа, а потом, взявшись за голову, начал энергично массировать виски. Следовало немедленно звонить Поришайло, не взирая на поздний час.

* * *

– Как, Максипихин, арестован, г-м?! – Было похоже, что Артем Павлович подавился. В определенном смысле это так и было. – Кем?!

– Областным СБУ, – сказал Украинский. – Они его еще утром задержали. И, в свой следственный изолятор препроводили.

– Хорошенькие, б-дь, ты мне вещи рассказываешь, – сказал олигарх.

С самого утра Артем Павлович вызванивал мэра, но служебные и домашний телефоны молчали. Поришайло, естественно, заподозрил неладное. Вообще говоря, он опасался, как бы Леонид Иванович, в духе добрых старых традиций советской номенклатуры, не слег ненароком в стационар. Страстная тяга чиновников к госпиталям, в моменты, когда пахнет жареным, сродни традиции искать спасения в храмах, существовавшей у уголовных преступников Средневековья. Но, чтобы мэра арестовали?

– Сможешь его выдернуть?

– Не уверен, – сказал Украинский. Врать не имело смысла. Он уже связывался с областными милицейскими чинами, и у него создалось такое впечатление, что собеседники чего-то не договаривают. Корчат из себя глухих, скорее всего, чтобы умыть руки. Это был не лучший знак, тут нечего было даже и думать. И, не только для одного Максипихина.

– Похоже, не хотят они с этим делом связываться, Артем Павлович.

– А ты все равно позвони.

* * *

Вместо того чтобы последовать этому пожеланию, Украинский вызвал майора Торбу.

– Ну, чем похвастаешь, Владимир Иванович?

– Особо нечем, Сергей Михайлович.

– Журба с Ещешиным не объявлялись? – Это, скорее, прозвучало как констатация факта. Торба, как и следовало, ожидать, молча развел руками.

– Задержанного допросил?

– Как сказать? – замялся майор. – Он, вообще-то, отдыхает.

– Как это? – Украинский рассчитывал развязать бандиту язык, а он, видите ли, «отдыхал», что было особенно обидно слышать, когда сам «стоишь на ушах».

– Ну, перебросился парой слов, пока ребята ему по маклобану не настучали… и вот, теперь, значит, отдыхает…

– Перестарались?

– Ну, не так, чтобы очень… он давай права качать. Вот и дали, немного, для ума.

– Понятно, – насупился Украинский. – Спасибо, Володя.

– Ну, а что, Сергей Михайлович, умываться? В задницу их, что ли целовать, бандитов поганых? Всю страну задолбали!

– Это уж точно. Личность хотя бы установил?

– Задержанный – Атасов Александр Борисович, уроженец города Винница. 1958-го года рождения. Проживает в квартире, числящейся за дедом, Атасовым Леонтием Прохоровичем. Дед пару лет как помер. Кстати, вот деталь – дед его из наших. Всю жизнь в органах протрубил. Генерал-майор МГБ. А внучонок, – майор развел руками, – в семье не без урода, короче говоря. И еще, этот Атасов – майор запаса.

– Ух, ты, – отозвался Украинский. – Целый майор?

– Так точно. Последнее место службы – Прибалтийский военный округ. Тракайская дивизия ВДВ. Закончил общевойсковое командное училище. Разведфакультет.

– Ты, небось, и военкомат на уши поставил? – с ехидцей осведомился полковник. – Ладно. Дальше давай.

– Нигде не работает. Был бригадиром у Правилова, пока группировка не развалилась. После того как Витю Ледового прикончили.

– Все?

– Ну, в общем и целом…

– Не густо, – вздохнул полковник, – учитывая, что все это я и без тебя знаю. Значит, ничего на него такого нет, чтоб ему белый свет в копеечку показался?

– Доказанного ничего.

– М-да.

– Да, вот еще что. По словам соседей – основательно попивает. Особенно в последнее время. Мне так и сказали, мол, сидит на пробке.

– У нас каждый второй попивает.

– Но, без скандалов, – закончил мысль майор. – Так что соседями, в целом, характеризуется положительно.

Украинский хмыкнул.

– Что показал на допросе? Точнее, успел показать?

– Да ни хрена он не показал, Сергей Михайлович. Заладил, как попугай, моя хата с краю, ничего не знаю. Мол, сидел дома, никого не трогал, пока люди в масках дверь не вынесли. Судом еще грозился. За морально-материальный ущерб.

Полковник криво ухмыльнулся.

– Какой грамотный. Видать, мало вы ему дали прикурить.

– Дали, будь здоров, – заверил Торба. – Но, подозреваю, Сергей Михайлович, что к данному делу Атасов, если и причастен, так разве что косвенно. Он, похоже, действительно из квартиры не выходил. Где ж ему успеть так нарезаться?

– Где его дружки, спрашивал?

– Обижаете, Сергей Михайлович. Конечно. Говорит, будто не в курсе. Мол, давно никого не видел. А если кто и заглядывал, так кто именно и о чем говорили, толком не помнит, потому как был сильно пьян.

– Врет, – твердо сказал Украинский. – Брешет, как Троцкий.

– Кто его знает, – засомневался майор. – Он недавно отца похоронил. Говорит, только-только из Винницы вернулся.

– А как он объясняет, что Протасов давал его телефон, как свой?

– Никак не объясняет, товарищ полковник. Говорит, у Протасова и спрашивайте.

– И спросим, – пообещал полковник. – Пускай не сомневается, урод. Ладно. Появится Журба, он с ним еще потолкует. Когда мерзавец очухается. Глядишь, развяжет язык. Телефон проверил? – Интересуясь телефоном, полковник имел в виду городской номер, оставленный Протасовым Миле в качестве связного. Как известно, номер был установлен знакомыми Армейца в обход всех очередей.

– Никак нет, – доложил майор. – Нет такого номера.

– Как так?! Что, в природе нету?

– В природе-то есть, Сергей Михайлович. В базе тоже есть. Но, согласно базе, номер числится за гражданином Кореневым Владимиром Павловичем. Данные базы совпадают с записью в регистрационной карточке телефонного узла.

– Так и брать этого Коренева надо. За яйца.

– Уже взяли, – отвечал майор, – и отпустили, с извинениями.

– Не понял, – не понял полковник. – Как так?

– Гражданин Коренев, проживающий на проспекте Чубаря 12-Б, – инвалид войны, ветеран, орденоносец, заслуженный, в общем, человек. Вся грудь в медалях. Передвигается на костылях. Еле дышит, я вам так скажу.

– Вот у деда они и сидели. Комнату сняли, и все дела!

– Как бы не так, Сергей Михайлович. У деда телефона нет. Дед в прошлом году три месяца в госпитале пролежал. А как выписался, телефон отключен. Дед кое-как дополз до узла, медальками позвенел. Раз ему сказали, что телефонная линия в порядке, просто сам аппарат, видимо, испортился. В другой, что вроде линия подмокла, а потом заявили, будто номер упразднен за неуплату. Дед так толком и не понял, какие к нему претензии, но номера с тех пор у него нет. Как и здоровья, понимаете, чтобы с ними воевать. Дед свое отвоевал.

– Короче, забрали у старика телефон, – подвел итоги Украинский.

– Так точно, – подтвердил майор. – Пока он в больнице валялся, перепихнули кому-то. Неофициально, конечно. Баксов пятьсот сняли, и порядок.

– Так чего ж дед права не качает?

– А как, Сергей Михайлович? Он же только условно ходячий. Так, на костылях, по квартире. До толчка и обратно. Родственников нет, жена померла. Соседка ему продукты покупает, по доброте душевной, или за унаследование жилья, я уж точно не знаю. Кому бучу подымать?

– Да, – согласился полковник. – Невеселая картина. А ты узнать не пробовал, куда они эту пару протянули? Кто-то же номер перебросил. Трухнул бы хорошенько, подонков, да выяснил, у кого рожа в пуху.

– Времени было мало. Кого ночью трусить?

– Тоже правда, – полковник внезапно осекся и поглядел на майора взглядом неожиданно прозревшего человека. – Ах ты, черт! Вот, понимаешь, садовая голова…

– Что, Сергей Михайлович?

– Ух, выдохнул Украинский, и даже хлопнул себя по лбу. – Башка совсем дырявая стала… Устал я, Володя, со всем этим дерьмом…

– В отпуск вам пора, – поддакнул майор, решив, что если шефу захотелось пожаловаться на жизнь, то самое время проявить сочувствие.

За грустными нотками в голосе Сергея Михайловича немедленно последовал весьма подозрительный взгляд:

– Отдыхать будем в следующей жизни, майор. Вот что… – Украинский выдвинул ящик письменного стола и принялся быстро перебирать бумаги. – И Журба этот, чертов, как назло запропастился. Именно он мне и докладывал…

– Что докладывал, товарищ полковник?

– Вот что, – сказал Украинский, торжествуя. И протянул лист формата А-4, где рукой Следователя был записан адрес Протасова в Софиевской Пустоши.

Софиевская Пустошь, улица Павлика Морозова, 72. Дом на самом отшибе,

Одноэтажный. Забор перекошенный, краска похожа на зеленую. Как ориентир,

колодец с «журавлем».

– Вот, – повторил Сергей Михайлович. – Тут они сейчас и сидят, сволочи.

– Это же пригород, товарищ полковник.

– В том-то и дело, Володя. Им, мерзавцам, и невдомек, что Журба уже давно адресок этот пробил. Протасов там комнату снимает. У хозяйки, в частном секторе. Держу пари, майор, там они, больше негде. Лучшего места, чтобы переждать, не найти, это точно. Одна беда, для них, понятно, что мы о нем знаем. А они не знают, что мы знаем. Тонко, да? Значится, там их и накроем. Всю кодлу, я тебе гарантирую.

– Поднимать людей? – осведомился Торба.

– Поднимай, – сказал полковник. – Скверно, Володя, что Журба пропал. Они с Ещешиным там были, на местности, значит, ориентируется, понимаешь? Дай-ка я ему еще разок позвоню.

Но, не успел Сергей Михайлович коснуться трубки, как телефон ожил сам по себе.

– Вероятно, это он и есть, – сказал Украинский, снимая трубку.

«Он?» – глазами спросил Торба. Сергей Михайлович покачал головой. Послушал пять минут, еле кивая, потом спросил порывисто:

– Это точно?! Ошибки быть не может? – и очевидно, получив отрицательный ответ, принялся левой растирать залысину. Торба, не спускавший с полковника глаз, нутром почуял, что ЧП на Михайловской этой ночью не последнее. Что-то еще стряслось. – Побудь на связи. – Сергей Михайлович отложил трубку. – Кого же мне послать? – вопрос прозвучал почти по-Гамлетовски. Торба почувствовал это.

– Плохие известия, Сергей Михайлович?

– Плохие? – подавленно переспросил Украинский. – Плохие, б-дь, не то слово, Володя… По линии оперативного дежурного передали… На Оболони пожар был. Сегодня вечером. Сгорел гараж. Дотла выгорел, понимаешь…

Если бы Украинский был майором, а Торба, наоборот, полковником, то он наверняка бы посоветовал Сергею Михайловичу не забывать о знаках различия на петлицах. Пускай о пожарах пожарные беспокоятся. Или, по крайней мере сказал бы, что не стоит делать таких пауз, от которых нападает зевота. Но, поскольку они еще не поменялись местами, пока, Владимир Иванович благоразумно смолчал.

– Гараж прямо у дома Бонасюков, вот что скверно, бормотал Украинский. – Мне тут адрес назвали… Героев Сталинграда…

– Совпадение? – предположил Торба.

– Непохоже. С гаражом сгорела машина. Предположительно «Жигули». Но, и это не все, Володя. В салоне обнаружены трупы. Точнее, вероятно, кости, или что там могло остаться? В общем, останки двух человек.

– Двух? – переспросил Торба вкрадчиво.

– В том-то и дело, что двух, – сказал Украинский хмурясь. Под глазами залегли круги, а кожа на лбу собралась складками. – На место уже выехала прокуратура и судмедэксперты.

– А нам, почему позвонили?

– Рядом с гаражом стоит наша оперативная машина. «Семерка». Та, на которой Журба с Ещешиным ездили… точнее, ездят, – поправился Украинский с таким видом, будто ожегся. Он опасался накликать беду, которая уже пришла. – Огонь ее не достал, но… она открыта, в салоне горит свет. А ребят нету.

– Вы думаете, Сергей Михайлович, что те двое?…

– Я ничего не думаю. – Отрезал Украинский. – Надо поехать, разобраться. – Полковник снова вооружился трубкой. – Вот что. Сейчас к вам майор Торба подъедет, от нас, определитесь, как и что, по месту.

– А как же быть с Пустошью? – поинтересовался Владимир Иванович, вставая.

– Значит, в Пустошь я отправлюсь сам, – сказал Украинский, и Торба подумал, что шеф внезапно охрип.

– А что Журба и Ещешин делали на Оболони? – спросил Владимир Иванович напоследок.

– Вот ты и выясни, что, – сказал Украинский, не дрогнув ни единым мускулом и упорно смотря в стену, где был прилеплен календарь на 1994-й год. – Вот и разберись, значит.

* * *

поздний вечер того же злополучного четверга

Пока вышедшая из-под контроля ситуация подбрасывала полковнику Украинскому ребусы, Бандура ехал к Правилову домой. Поскольку он оставил машину Планшетову, а денег не было ни гроша, за исключением одной жеваной купюры номиналом в доллар, довелось воспользоваться городским транспортом. «Это тем более „приятно“, когдавсего два часа назад держал в руках гребаные миллионы». Падение было ужасно, впрочем, из-за цейтнота Бандура не успел как следует его осознать. «Видать, плохо держал», – вздыхал внутренний голос. Как бы сочувственно, но с некоторой долей злорадства. Когда оппонентом выступает собственная голова, ей сложно, с позволения сказать, прихлопнуть рот. «Не вешай нос, – не унимался «внутренний», – не ты первый, не ты последний. Вспомни, хотя бы, Остапа Бендера, после румынской границы. Его там так общипали, что ничего не осталось, Ильфу и Петрову на третью книгу».

«Скоростной» трамвай доставил Андрея к Воздухо-флотскому мосту, дальше пришлось идти пешком ввиду отсутствия троллейбусов. Снова повалил мокрый снег хлопьями, из которого одно удовольствие лепить крепости или снежки. разукрасив деревья и провода. Он налипал практически везде. На мосту было безлюдно, и это немного тревожило. Одинокий прохожий – лакомый кусочек для милицейского патруля, а когда у прохожего пистолет, то проверка документов может закончиться чем угодно. Бандура прибавил шагу, миновал хорошо освещенное здание штаба округа. Сзади послышалось завывание электромотора. Бандура замахал руками, и через минуту сидел в троллейбусе, пустом, если не считать водителя.

– А за проезд? – поинтересовался последний, двигая здоровенным эбонитовым рулем. Действительно, как-то неудобно ехать зайцем, когда ты один, будто в кабине такси.

– Одну остановку? – спросил Андрей.

– А где написано, что одну бесплатно?

Бандура полез в карман за долларом. В принципе, у него был пистолет, но, с другой стороны, потеряв голову, по волосам не плачут.

– На вот. Сдачи не надо.

– Шутишь? – водитель немного растерялся.

– Какие шутки, чувак.

– Ты, видать, парень с деньгами. – Водитель теперь глядел испуганно, очевидно подозревая, что перед ним псих.

– Я парень, – делая ударение на каждом слове, отчеканил Андрей, – у которого сегодня спионерили, б-дь, такую кучу бабок, какую ты в своем сраном троллейбусе даже вообразить не сможешь.

Оставив водителя с открытым ртом, Бандура сошел на остановке, прямо под домом Правилова. Завернул за угол и вскоре уже поднимался по гулкой просторной лестнице, образующей изрядный колодец. По колодцу ходил лифт, пока, месяц назад, с него не украли двигатель.

* * *

– Тут, под мостом гаишники часто ошиваются, – предупредил Вовчик. Приятели подобрались, потому что встречи с милицией, никогда не сулящие ничего хорошего, тем более опасны, когда один из пассажиров путешествует в багажнике, а саму машину вы недавно угнали. И вовсе не исключается, что вас уже разыскивают по всему городу многочисленные наряды ППС. – Выезд из города, а КП нет. Вот они и пасутся.

Дорога нырнула под мост, по которому идет Большая Окружная. Приятели были в пригороде. На счастье, их никто не побеспокоил.

– Фух. – Планшетов вытер лоб.

– Не говори гоп, зема, пока не перепрыгнул. – Жизнь сделала Вовчика пессимистом. – Мы еще не доехали. А когда и доедем. Там, зема, такое место… злое.

– Опять начинаешь?

Они перевалили пологий холм и какое-то время ехали через поле, безлюдное, как поверхность астероида. Город остался позади, со своими улицами, освещаемыми хотя бы как-то. Стало совершенно темно, если не считать скрещенных конусов, отвоеванных у мрака фарами. Постепенно дорога, сначала незаметно, а потом все круче и круче, пошла под откос, скатываясь в широкую лощину.

– Тут запруда на речушке, – пробормотал Вовчик, с тревогой поглядывая по сторонам. – Днем даже красиво. Ночью страшновато. Места, понимаешь, дикие.

– Не вижу никакого озера, чувак. – Планшетов внимательно следил за дорогой.

Затянувшие небосклон тучи расступились на время, открыв одиноким путникам Луну. Мертвенно бледный свет залил окаймляющие лощину холмы. То тут, то там, на противоположной стороне долины тлели огоньки сельских домов, редкие, как звезды в плохую погоду. Дно лощины укрывал толстый белый туман, отчего она напоминала гигантский чан со сметаной.

– Словно перину между холмов уложили, – сказал Юрик, в школе баловавшийся стихами.

– Или саван, – откликнулся Вовчик. Планшетов покосился на него с тревогой. «Во колбасит, – подумал Юрик. – Как бы он окончательно с катушек не слетел».

Вскоре «Девяносто девятая» целиком нырнула в туман, словно батискаф, бросающий вызов морским глубинам. Ощущение погружения оказалось настолько правдоподобным, что пассажиры невольно поежились. Окна застили густые белесые хлопья, салон наполнился неверным, мерцающим светом. Планшетов врубил «противотуманки» и «дальний», но с тем же эффектом мог включить радио. Туман поглощал фотонные потоки фар с легкостью промокашки, впитывающей чернильную кляксу.

– Он будто свет хавает, – сказал Планшетов растерянно.

– В смысле, зема?

– Ну, как живой организм.

– Я ж говорю, гиблые тут места. – Вовчик перешел на шепот. Разное про них говорят.

– Что говорят? – Планшетов практически остановил машину. И, прислушиваясь, опустил ветровое стекло. Нити тумана поползли в салон, будто щупальца осьминога, добирающегося до морской раковины.

– Подыми стекло, земляк. И нажми. Что ты плетешься, как на похоронах? – Вовчику не терпелось убраться. Он этого не скрывал.

– Еще задавим кого в тумане, чувак.

– Кого? – Вовка сидел, как на иголках. – Местные тут по ночам не ходят, понял? А кто бродит, того один хрен не задавишь, потому как по второму разу помереть нельзя.

– Бред, – сказал Юрик.

– Ты плуг неумный! Мне пацан хозяйский рассказывал, что красноармейцы здесь людей закапывали. Которые от голода померли. До войны. На подводах привозили, и в ров. По-любому. Пацан – грамотный черт, хоть и два вершка от горшка.

– А в войну, – тоном заговорщика продолжал Вовчик, – тут самих красноармейцев не меряно полегло. В сорок первом. Как немецкие танки УР с тыла обошли, так гарнизон сюда побежал. И, – под гусеницы…

– Веселая история, – оценил Планшетов.

– Без дураков, зема. В сорок втором немцы хутор спалили. Из-за партизан. Загнали народишко в хлев, и из огнемета… После войны здесь рыбпромхоз организовали. Запрудой реку перегородили, и, давай карпов разводить. А вода могилы размыла.

– Значит, тут теперь рыбы завались?

– Аж два раза. Где там. Рыбхозу давно вилы настали. Озеро обмелело, заилилось. Болота тут теперь. Гиблые. То корова пропадет, то коза…

– Пурга, – резюмировал Планшетов. – Чушь натуральная. Вовчик, у тебя талант. Тебе бы страшилки в журналы сочинять. Бабок бы колотил… – Договорить он не успел. Волына вцепился ему в запястье:

– Тихо, зема! Смотри!

Вокруг по-прежнему клубился густой туман, и каждая висящая в воздухе капля преломляла лучи автомобильных фар согласно какому-то своему, отличному от прочих закону. Туман не стоял на месте, а закручивался, как показалось Планшетову, спиралью, и как бы дышал, хотя, очевидно, это не то слово, действительно напоминая живой организм. Тени играли, как заблагорассудится. Редкие бетонные столбики вдоль обочины теперь представлялись уцелевшими противотанковыми надолбами, а несколько зловещего вида коряг, в которые превратились погибшие от наступления грунтовых вод деревья, здорово смахивали на виселицы.

– Туда смотри!

– Куда туда? – Сколько Планшетов ни таращился, кроме теней, которые, при желании, можно было принять за что угодно, ни черта не разглядел.

– Наверное, померещилось, – с облегчением сказал Вовчик.

– Идиот! – выдохнул Планшетов и прибавил газу. – Ты что, нарочно это вытворяешь, кретин?!

Вскоре туман расступился, выпустив машину на возвышенность.

– Вот и село, – сказал Вовка.

– Не слепой.

Их встретил дружный лай собак и кривые деревенские штакетники, которые часто выглядят так, словно их нарочно кто-то постоянно разрежает и расшатывает. Дорога, местами сохранявшая асфальтовое покрытие, в промежутках между лужами и грязью, постепенно превратилась в обыкновенную колею, подразумевающую езду на БТРе. Разноголосый собачий перебрех сопровождал их, переливаясь от двора ко двору, подобно некоей перекличке. Хаты стояли темными – люди давно спали.

– Сдурели они, что ли? – возмущался Вовчик. – Все село на уши подымут. Тут, зема, направо.

Последние несколько сот метров дались им исключительно тяжело. Вдоль крайнего ряда хат, по самой околице села, вилась разбитая гусеничными тракторами колея. Справа от нее тянулись огороды, слева чернели поля. Планшетов уповал на передний привод и тот, надо сказать, не подвел. Наконец, Вовчик указал на забор, показавшийся Планшетову особенно неряшливым и кривым.

– Мы на месте, зема. Приехали.

– Забойные хоромы для газового магната. – Не удержался от шпильки Планшетов.

Глава 10

ПРАВИЛОВ

– А, Бандура… – Правилов так быстро открыл дверь, будто дежурил в прихожей. Андрей рассыпался в извинениях по поводу столь позднего визита.

– Брось, – отмахнулся Правилов. – Давай, заходи. Вот, надень тапки.

Они прошли в кабинет. Правилов сел за широченный ореховый стол, а Андрею указал на кресло.

«Что это он меня про отца не спрашивает?» — удивился Андрей, усаживаясь. Этот вопрос вошел у Олега Петровича в привычку. Стоило ему завидеть Андрея, а ныне они встречались нечасто, как Правилов сразу интересовался положением дел у Бандуры-старшего: «Ну, как там отец?» Андрей обыкновенно отвечал, что, мол, отец в полном порядке, после чего вопрос исчерпывался.

– Созванивался с отцом давно? – сказал Правилов, распечатывая пачку солдатских «Лаки Страйк», и Андрей успокоился. Все вошло в норму.

– Так телефона на пасеке нету… – завел старую шарманку Бандура.

– Ах, ну да, ну да. Я и забыл.

– Он звонил на Новый год, – добавил Андрей. – Так меня дома не было…

– Письма нынешнее молодое поколение писать не приучено, – проговорил Олег Петрович печально. – Это было нечто новое в репертуаре.

– Похоже на то, – Андрей неловко улыбнулся. «Вот прицепился, как жвачка к штанам».

– Ты бы выкроил недельку, да домой съездил, – вздохнул Правилов, вытаскивая сигарету. – Вот бы отец обрадовался.

– Съезжу, обязательно, – пообещал Бандура. «А ты бы бросал курить. А то физиономия желтее лимона». Олег Петрович выглядел неважнецки. На лице прибавилось морщин, ежик окончательно побелел, а кожа приобрела такой нездоровый оттенок, что наводила на мысли о мумиях или старинном пергаменте. Все это в сочетании со спортивным костюмом и остатками молодцеватой осанки придавали Правилову сходство с физруком средней школы, замученным бесчисленными поколениями детей, которые не в состоянии ни пробежать, ни отжаться. Воображаемому физруку давно полагалась заслуженная пенсия, впрочем, такая мизерная, что он не решался ее принять, подозревая, что рано или поздно умрет в спортзале, упав между «бревном» и брусьями.

– Как же, съездишь, – правильно понял Правилов. – Ладно, давай, выкладывай, что у тебя за проблемы?

Первым делом Андрей огорошил Правилова, заявив что Атасов арестован, и в подробностях описал драматическое задержание Атасова, завершившееся полетом в распахнутые двери воронка.

– Такое эти «маски шоу» там вытворяли! Десятеро на одного, Олег Петрович! Я неуверен вообще, что он живой.

Правилов немедленно закипел, отправившись по тому руслу, которое вполне устраивало Андрея.

– Вот, мыши серые! Ищейки вшивые! – возмущался Олег Петрович. Как всякий настоящий армейский офицер советской закваски, он с презрением относился к милиции, а разных там КаГэБэшников вообще не переносил на дух. Это были как раз те струны, на которых собирался играть Бандура. Пока что они звенели, как надо.

– Мерзавцы, это ясно, – разорялся Олег Петрович. – А ты, кстати, где был?

Андрей ответил, что выгуливал во дворе Гримо, поскольку у Атасова запой. И только потому уцелел.

– Если б я влез, Олег Петрович, то сидел бы сейчас рядом с Атасовым. А то и лежал…

Правилов похвалил Андрея за выдержку и тактическую зрелость.

– Ты поступил верно, парень. Не каждый бой можно выиграть, Бандура. Это тебе и отец скажет. Если спросишь.

Когда они коснулись причин ареста Атасова, Андрей пустился в пространное повествование, из которого правдой было далеко не все. Кое-что было полуправдой, кое-что откровенной брехней. Правилов услыхал о загадочной афере, затеянной Протасовым и какой-то женщиной, близкой с людьми в погонах, которых Бандура окрестил небезопасного вида субъектами. Потом женщину, видимо, ограбили, а небезопасного вида субъекты и милиционеры буквально сорвались с поводка.

– Землю носом роют, гады. Вот Атасов и попал под раздачу. На ровном месте.

– Это все, что мне известно. Толком я ничего не знаю, – добавил Андрей, глядя Олегу Петровичу в глаза. Утро в объятиях госпожи Кларчук и история о бойне в гараже Бонасюков, естественно, остались за кадром. Как и ДТП на Подоле.

– Кое-что все же знаешь, – пробормотал Правилов, покосившись на молодого человека с подозрением.

– Вовчик по пьяни болтал. То, се, скоро куш снимем…

– Кто такой Вовчик?

– Ну, Володя Волына.

– А, этот идиот. – Догадался Правилов. – Тогда ясно. А где Протасов?

– На даче. За городом. – Неуверенно протянул Бандура.

– Кто это сказал? – спросил Правилов. – Ты его лично видел?

– Я нет, – вынужден был признаться Андрей.

– Все ясно. Вот так вот, Бандура. – Нравоучительно произнес Правилов. – Вот все и разъяснилось. Они кого-то там опрокинули, а крайним оказался Атасов. Ты понял?

– Олег Петрович… – начал было Андрей.

– И даже не думай их выгораживать, Бандура. Хорошенькое дельце! Кидайте кого угодно, но, товарищей подставлять?! Сам погибай, а товарища выручай, ясно? А то что получается?

Андрей промямлил нечто маловразумительное.

– В общем так, Бандура, – сказал Правилов, поднимаясь из-за стола с видом Суворова, решившегося прогуляться по Альпам. – Я Атасова вытащу. Он парень что надо, а если бы бросил пить, так и вообще… Ясно? А ты мне найдешь Протасова. Хоть из-под земли! Откуда, понимаешь, угодно. Заварил кашу, отвечай.

– Я как раз по этому вопросу, – нерешительно начал Андрей. – Я как раз за ним, Олег Петрович. Но, с транспортом неувязочка. Адрес есть, а машины нету.

– Адрес говоришь… – Правилов снова закурил. – Слабо верится, что ты его там застанешь, Бандура. Протасов, очевидно, по городу рыщет. Как там, в Библии говорится? Узнаете их по их делам?

– Олег Петрович? – пролепетал Андрей, – а вдруг ту женщину обыкновенные гопы на гоп-стоп взяли?

– Я бы на это не рассчитывал, – отмахнулся Правилов, – тут все ясно.

– Или сами менты сделали, а на Валерку валят?

Правилов ненадолго призадумался.

– Может, ты и прав, парень, – сказал Олег Петрович после паузы. – От этих чертей чего угодно ожидать следует. Любой каверзы, ясно? Ну, так тем более, мне нужен Протасов. – Правилов вздохнул. – Хорошо соображаешь, парень. Тебе бы на адвоката выучиться. А не бегать, понимаешь, с пистолетом.

Бандура поправил кобуру, немного озадаченный тем направлением, какое приняли мысли Правилова:

– Как насчет института, а? Я бы мог посодействовать. Отца бы, понимаешь, порадовал.

– Это точно. – Поддакнул Андрей.

– Тебе сколько лет?

– Девятнадцать, Олег Петрович, – сказал Андрей, окончательно растерявшись. – А что?

Внимательно посмотрев на Андрея, Правилов протянул ключи и брелок.

– Во дворе джип стоит, – добавил Олег Петрович. – Смотри, не поцарапай. Потому что, хоть ты и сын моего старинного армейского друга… – и Правилов хрустнул костяшками пальцев.

– От «Рейндж Ровера»? – Андрей не верил ушам и глазам. Машину он заприметил у парадного, но, что бы такая щедрость… – Без доверенности, Олег Петрович?

– С такими номерами, как у меня, никого не останавливают. – Обнадежил Правилов. – Но, парень, это вовсе не означает, что следует крутить из окна дули, когда будешь проезжать милицейские посты. Это ясно?

– Так точно.

– Тогда можешь идти.

Когда Андрей покидал квартиру, Олег Петрович окликнул его в спину.

– Бандура?

– Я?

– Об институте еще поговорим.

– Когда все устаканится, – пообещал Андрей.

– Никогда не устаканится, – заверил Правилов.

* * *

– Ты откуда тут взялся, брат? – выкрикнул Протасов минут через пять после того, как Бандура отпустил клаксон. На Валерии были одни трусы. В руках Протасов сжимал топор, пожалуй, побольше, чем у Железного Дровосека.

– Я, блин, подумал, рогометы какие-то ломятся. Бомжи, чтобы до тебя дошло. За алюминиевыми кастрюлями.

– В джипе?

– Ну, хулиганы, значит. Бандура, ты чего приперся? И откуда, е-мое, такое крутое корыто? Кого ты в натуре грабанул?

«Сразу в десятку», – поразился Андрей. – Давай, собирайся, Валера. Тебя Правилов разыскивает.

Лицо Протасова приобрело такое выражение, которое говорило без всяких слов: «ага, сейчас, только штанишки подтяну».

– И не один Правилов, – добавил Андрей и сделал похоронную мину.

– А кто еще? Вовчик? – Протасов только начал схватывать смысл.

– Валерочка, кто там? – донеслось из домика, не виллы, но и не сарая. В родном селе Бандуры он бы котировался много выше среднего. В следующую секунду в ярко освещенном дверном проеме возникла длинноногая женская фигура. В халатике, наброшенном на скорую руку и с копной растрепанных русых волос. Женщина была довольно привлекательной, правда очень высокой, а выглядела так, как и полагается тем, кого среди ночи вытянули из теплой постели. «Это, видать, и есть та самая банкирша», – подумал Бандура, напрягая зрение. Но лица не было видно против света.

– Валера, это кто? – по голосу чувствовалась, что женщина, как минимум, встревожена.

– Да так, блин, никто, – отмахнулся Протасов. – Член в пальто. Иди в дом, киска. Я сейчас.

– Добрый вечер, – сказал Андрей, вспомнив о том, что вежливость красит, и, отметив мимоходом этого самого «члена в пальто». Но, женщина уже исчезла. «Невежливая сучка, – решил Бандура. – Или, например, глухая».

– Ну, выкладывай, зачем привалил? – Протасов вогнал топор в лестницу. Ему не терпелось вернуться к киске, и он не собирался скрывать этого. Если Протасов и симпатизировал дипломатии, то, это была дипломатия канонерок. – Ты, блин, Бандура, в корне не прав. Грубо, снял меня прямо с дамы. Вломился сюда, как санинспектор в пивную…

– Ты радуйся, что это я вломился, а не группа захвата с автоматами. Уже бы валялся задницей к звездам.

– Какая группа? – оторопел Протасов. – Что ты гонишь, твою мать?

– Ты что Протасов, ушей не моешь?! Тебя ищут. Правилов, милиция, и еще какие-то пижоны. Ищут пожарные, ищет милиция… Стишок такой знаешь?

– Менты? – задохнулся Протасов.

– Менты, – кивнул Андрей. – И, судя по тому, как они загребли Атасова, не из детской комнаты милиции.

– Атасова закрыли? – Валерий прикусил язык. – Ух, бля…

– Спецназ. Квартиру вдребезги разнесли. Я с Гримо как раз гулял. А то бы и мне торба. Они тебя, Валерка, на тряпки порвут, – пообещал Бандура. – Точно тебе говорю.

– Меня-то за что?

– Менты думают, что ты кого-то там кинул. Какую-то бабу, на большие деньги.

– Ты гонишь, – пролепетал Протасов, покрываясь гусиной кожей. Он сразу подумал о Миле. – А как бабу зовут?

– Откуда мне знать, Валера? Пойди в МВД, спроси.

– Ты что, дурак, Бандура?!

– Правилов подключился, когда Атасова повязали, – вел дальше Андрей. – Он тоже думает, что ограбление – твоя работа.

Протасов окончательно ошалел.

– Ну, я и попал, блин! – было единственным, что приходило на ум. – Ох, и попал, бляха муха!

– Если честно, я тоже к этому склоняюсь, – сознался Андрей.

– К чему?! – задохнулся Валерий. – К чему, на хрен, ты склоняешься?

– Хоть мне не ври, Валера. Ты ее опрокинул?

– Валерий, ты идешь? – напомнила о себе тренерша.

– Пошла на хрен, тупая идиотка! – пробормотал Протасов, наконец, найдя, на ком отыграться.

* * *

Через десять минут Андрей и Валерий уже летели к Киеву. Протасов ерзал по сидению, как будто схлопотал занозу в задницу. Валерий был в спортивном костюме и впопыхах надетых вьетнамках, в нынешние времена именуемых шлепанцами.

– Слышь, Бандура, – Валерий мучительно колебался, – только это… давай, короче… покамест обойдемся без Правилова. На хрен он вообще нужен, в натуре? Надо на Пустошь когти рвать. С Вовчиком перетереть. Конкретно.

Андрей не видел в этом смысла. Но, ему не терпелось потолковать с Бонасюком. – «Ты ведь там не ожидаешь повстречать Вась-Вася, не правда ли, Валерка? Вот будет сюрприз. Менты его еще очной ставкой называют».

– А Правилов? – для вида поинтересовался Бандура.

– Да пошел он в пень, братишка. О чем с ним базарить, е-мое? Пускай Атасова из КПЗ вызволяет, е-мое. Что нам, в натуре, изолятор на приступ брать?!

Машин на дороге поубавилось, и Андрей поднажал, воспользовавшись возможностями, заложенными в «Рейндж Ровер» на заводе. Они почти достигли КП, когда какая-то иномарка, положительно «Мицубиси Галант», выскочив на встречную полосу, едва не столкнулась с ними. Андрей вынужден был резко принять вправо. «Рейндж Ровер» вылетел на обочину и заскользил по осклизлой каше правыми колесами, практически потеряв управление.

– Держись, блин! – завопил Протасов, готовясь к самому худшему. Лишь чудом Андрею удалось выправить положение. «Рейндж Ровер» вернулся на трассу.

– Ах ты, блин, рогомет проклятый! – не на шутку разбушевался Протасов. – Чуть лоб в лоб нас не влупил! Давай, Андроныч, догоним хорька, я ему канистру в жопу вобью!

– Да ладно, – отмахнулся Андрей. – Обошлось же.

– Ни хрена себе, обошлось! – Протасов рвал и метал. – Я чуть в штаны не надул! Давай, Бандура, поворачивай, говорю! А то уйдет, гнида!

– Тебе без него проблем мало?! – Андрей не собирался следовать его советам. Протасов сплюнул и успокоился. Хотя еще какое-то время бурчал. Про то, что неприятности, якобы, его второе имя. Андрей, было, собрался спросить Валерия о Кристине, но, потом, все же решил, что разумнее обождать до Пустоши. «Потерпи, немного осталось». Они без проблем пересекли городскую черту и свернули на Большую окружную дорогу.

Глава 11

В РУКАХ ВРАГА

– За дорогой, фраер, следи! – крикнул Витряков, как только смертельная опасность миновала. Они в миллиметрах разминулись со встречным джипом, вылетевшим, чтобы не столкнуться, на обочину. Филимонов, за рулем «Мицубиси Галанта», осклабился как форменный псих.

– Угрохать нас хотел, недоносок?! – осатанел Дима Кашкет, которому Бандура на днях разбил лицо. В память о том столкновении голову Кашкета украшала тугая бинтовая повязка. Приятели теперь называли его Забинтованным или сокращенно Бинтом.

– Ты, Филя, конченный придурок, – поддержал Забинтованного четвертый бандит, заменивший погибшего Кинг-Конга. – Смотри, припарок, куда прешься! – Его черные, словно битум, волосы были отпущены на манер Брюса Ли. Сходство подчеркивали линии скул и разрез глаз, в которых угадывалось влияние Востока. Приятели называли четвертого Ногаем, а Филимонов еще и Чурчхелом. За Чурчхела, правда, Ногай грозился перерезать Филимонову глотку. Или вскрыть вены. Но, пока не перерезал, и не вскрыл.

– Обмочились, пацаны? – Филя вернул «Галант» со встречной полосы, ни сбавив ни единого оборота. Японцы выпускают замечательные машины. Не даром они не сходят с подиумов всевозможных престижных ралли. – Или по большому обделались? – Шрам потянул носом. – О! Это от тебя, Бинт, завоняло?

– Долбодятел, – сказал Забинтованный. – Твоим бы языком заборы красить.

– А твоим в анусах колупаться. Лизун-проктолог, как тебе, Кашкет, профессия?

Мила Сергеевна, зажатая на заднем сидении между телами Забинтованного и Ногая, нерешительно открыла глаза. Она была единственной из пассажиров «Мицубиси», кого огорчила несостоявшаяся авария. Когда Филимонов пошел на обгон, и центростремительная сила потащила иномарку на встречную, а в лобовом стекле убийственно ярко сверкнули фары надвигающегося джипа, Мила лишь крепко зажмурилась, подумав, что «Вот оно, избавление от кошмара». Лобовое столкновение показалось ей неизбежным. Умирать Миле Сергеевне не хотелось, она, как и все, боялась физической боли, но, все же, автокатастрофа представлялась предпочтительнее пыток и унижений, ожидавших ее в Крыму.

* * *

Когда Мила Сергеевна вернулась из травм-пункта домой, то мечтала только об одеяле и подушке. В больнице ее осмотрел дежурный хирург, но не обнаружил ничего серьезного. Два здоровенных синяка на ребрах, вывих лодыжки и разбитый локоть, да еще ободранные коленки, вот и все, чем ее наградил Бандура, которого она по-прежнему считала Протасовым. Могло быть гораздо хуже.

– После наезда? – удивился хирург. – Да вы, дамочка, в рубашке родились.

– Да уж, в рубашке, – протянула Мила Сергеевна.

Стоя босяком на ледяном кафельном полу, Мила поймала заинтригованный взгляд санитара, адресованный ее трусикам. Трусики при ударе лопнули, превратившись в пародию туземной набедренной повязки. Мила могла бы многое растолковать санитару, про последствия необратимых изменений в мозгу, но у нее не было ни желания, ни сил.

– Надо бы сделать снимочек, – изрек, зевнув, хирург. – Даже два снимка.

Через час Мила покинула больницу. Майор Торба избавил ее от соблюдения формальностей, возникающих, когда речь заходит о наезде на пешехода. Он же доставил ее домой. «Господи, да у меня ноги подгибаются», – думала госпожа Кларчук, переступая порог квартиры. На лестнице Торбе довелось буквально нести ее на руках, сказывались успокоительные уколы. Видимо, майор чувствовал определенную неловкость и даже вину перед ней, а потому в дороге не скупился на любезности, по части которых не был силен. Хоть и старался, из кожи вон, и разве что не сдувал с потерпевшей пылинки. Но, только даром тратил время. Его голос долетал до нее в виде какофонии звуков, похожей на ту, какая бывает, когда окунаешься с головой на людном пляже.

– Вы уж извините, если что не так.

Мила пробормотала, что все просто прелестно, и без сил опустилась на кровать. Майор, в смущении, откланялся. «Хорошо бы, чтоб Андрей не принял этого глупого Торбу за Протасова, – думала Мила без особой тревоги. Тревогу у нее принудительно убрали уколами. – Ато еще вышибет тому мозги. По ошибке. А майор такой любезный, что даже на милиционера не похож». Надо было съездить за сумкой, спрятанной, по ее мнению, на совесть, а то: «раз начались неприятности, то следует опасаться продолжения. Это их замечательное свойство, базирующееся на каком-то неведомом науке законе. Который просто существует, и все. Вне зависимости от пожеланий трудящихся».

«Мы же не хотим осчастливить какого нибудь бомжа, который явится, за картонными коробками. Хотя и не жалеем самих коробок. Да забирайте, Бога ради».

Еще Мила хотела под душ, но безграничная усталость, умноженная успокоительной инъекцией, буквально приковала ее к матрацу. «А еще бы не помешал глинтвейн. Хорошая, керамическая кружка, полная горячего и крепкого напитка. Тем более, что в кухонном шкафчике, кажется, завалялась бутылочка марочного красного вина». Но, вместо того, чтобы отправляться на кухню и смешивать напиток, Мила Сергеевна медленно стянула одежду и сбросила ее на пол. Последними трусики, которые еще заинтересовали санитара. Точнее, остатки трусиков. Потянулась за теплым махровым халатом и высокими шерстяными носками. Переодевшись таким образом, госпожа Кларчук закуталась в несколько пледов, свернулась калачиком и почти что сразу заснула.

Едва левое полушарие отключилось, правое вернулось к событиям истекшего дня. Это напоминало эстафету, без которой она бы прекрасно обошлась, если бы мозг можно было выключить как телевизор. То на Милу Сергеевну катил угрожающих размеров комбайн, пронзительно желтый, как и чертова «Лада». Из кабины высовывался Протасов, причем оскал Валерия немногим уступал волчьему. Мила с ужасом обнаружила желтоватые, сильно развитые клыки и резцы. Казалось, они клацали у лица. «Дай сумку, дура, а то нос отхвачу!» – кричал Протасов, а из пасти текла слюна. Мила Сергеевна хотела бежать, но ноги словно угодили в капкан. Опустив голову, Мила увидела Вовчика-Палача. Лже-Любчик притаился за кустом, обеими руками сжимая ее лодыжки. Комбайн надвигался так стремительно, что Мила сообразила, что сейчас умрет. «Что чувствует мясо, прокручиваемое вэлектромясорубке?»«А что бы сказала корова, если бы почиталаповаренную книгу?» Чудовищная желтая молотилка гудела над ухом Милы, и она не знала, жива ли, или уже разорвана на клочки. Если разорвана, то хорошо, что без боли. Или это аффект? Неожиданно она оторвалась от земли, очутившись во власти какой-то новой, неизвестной силы. Протасов с комбайном остались далеко внизу. Валерий разочарованно махал руками. Мила показала ему средний палец и захихикала. Впрочем, смех скоро оборвался, Мила сообразила, что все-таки умерла. «Когда приходит смерть, душа возносится высоко. Вот и все. Это прекрасное доказательство общеизвестного религиозного постулата».

«Насколько высоко?» — Мила еще раз глянула вниз, и в ужасе зажмурилась. Нечто подобное ей случалось наблюдать, сидя в набирающем высоту самолете.

«О Господи, я же сейчас упаду!»

«Ерунда! У тебя нет тела! А души, как известно, не падают!»

«Да? Тогда как быть с падшими душами?»

Итак, ветер бил Миле Сергеевне в лицо. Ее швыряло в воздушных ямах, отчего сердце проваливалось в пятки. Ей казалось, что она вот-вот упадет, и от удара разлетится на куски, как фарфоровая статуэтка о бетон.

– Мама! Мамочка! – кричала Мила.

– Мамоч…

Чьи-то пальцы грубо зажали ей рот, перекрыв доступ кислороду.

– ША. НЕ ОРИ, ШАЛАВА, ЕЩЕ, Б-ДЬ, РАНО.

* * *

– ША. НЕ ОРИ, ШАЛАВА, ЕЩЕ, Б-ДЬ, РАНО.

Мила распахнула глаза и увидела лицо Витрякова. Это было даже страшнее, чем лететь по воздуху, и Мила попробовала крикнуть опять.

– Ммм…

– Заглохни, говорю, тварь драная. Еще навопишься, гарантирую. Филя, б-дь на х… а ну-ка глянь по верхам, кругом, бегом, может, где бабки лежат?

– Золото, драгоценности, валюта, – усмехнулся Филимонов, и отложил кувалду, которой только что сломал замок, выбив к чертям собачьим сердечник.

– Ногай, помоги Шраму. И хватит пялиться на эту б-дь. Впервые письку увидал?

– Может, уважим женщину? – предложил Ногай.

– Ммм… – подала голос Мила.

– Видишь, она просит.

Витряков махнул кулаком, который угодил в темя. Мила потеряла сознание.

– Анестезия по первому разряду. – Шрам шагнул к Миле. – Дай, добавлю.

– Зачем? – сказал Кашкет.

– Так уважим, пока теплая? – Ногай не спешил с обыском.

– Я сейчас тебя уважу, чурбан нерусский! – взбеленился Леня. – Ты, б-дь, что, вообще без башни?! Если тот мусор, которого ты в парадняке кокнул, стуканул своим дружкам, тут, б-дь на х… скоро такая каша заварится, задолбаетесь хлебать. Так что подберите слюни и шевелите копытами, пацаны. Водку будем после пить.

* * *

Но, бандитам нечего было опасаться. Когда оперативник, оставленный Торбой у квартиры, засек четырех подозрительных типов, то решил для начала проследить за ними. Это было ошибкой. На лестнице его поджидал Ногай, владевший заточкой, как скрипач смычком. Мертвое тело без шума сбросили в подвал.

– Нормальный ход, – оживился Филимонов, подцепив с полу рваные трусики госпожи Кларчук. Они валялись у всех на виду. – Кто это ее так пер, что портки лопнули?

– Бинт? – позвал Витряков. – Сгоняй в коридор, притащи плащ или пальто какое. Завернешь телку. Не голой же ее тащить.

Бандиты перевернули квартиру вверх дном, но улов оказался невелик. Пару золотых цепочек, несколько колец и четыреста баксов Витряков спрятал в нагрудный карман.

– Телевизор прихватим? – осведомился Ногай.

– Я, б-дь на х… бизнесмен, а не домушник. – Отрезал Леня. Прихватив запеленатую в плащ Милу, (она по-прежнему находилась в отключке), бандиты уселись в оставленный под домом «Галант».

– Ну, давай, поехали, – приказал Витряков, и машина устремилась к выезду из города.

* * *

Мила пришла в себя, когда городская черта осталась далеко позади. Первое, что она обнаружила, едва к ней вернулось сознание, была крепкая мужская рука, беспардонно шарившая под плащом. Возможно, эти бесцеремонные прикосновения и привели госпожу Кларчук в чувство. Она широко раскрыла глаза и попробовала сбросить эту руку. Но, не тут-то было. Мила оказалась плотно зажатой между двумя бандитами на заднем сидении иномарки. Рот был заклеен скотчем, а руки связаны за спиной, отчего затекли и едва покалывали. Как вскоре удостоверилась Мила, автомобилем управлял Филимонов. Крепкий затылок Витрякова торчал из-за подголовника переднего пассажирского места. Машина плавно покачивалась на дороге, видимо, скорость была достаточно велика. Сидевший справа от Милы бандит с целиком забинтованной головой помалкивал и смотрел в окно. Примостившийся слева подонок с физиономией китайца ощупывал ее, как археолог уникальную статую.

– Нравится, да? – шептал китаец. Изо рта у него воняло луком. Мила напряглась, в попытке отстраниться.

– Тихо сиди, зарежу, – шепотом пообещал китаец, засовывая ей руку между ног. Мила громко и отчаянно замычала. Именно в этот момент Филимонов пошел на обгон, в результате которого они едва не распрощались с жизнями. Привлеченный мычанием Шрам вскинул глаза к зеркалу заднего вида, и «Галант» вынесло за осевую. Прущий навстречу джип, отчаянно сигналя, вильнул на обочину, и машины разминулись в считанных сантиметрах. Около минуты бандиты отходили от потрясения, а затем напали на водителя, как морские леопарды, собирающихся полакомиться пингвином.

– Ты, идиот! Чуть всех нас не угробил, твою мать!

– Еще раз такой крендель выкинешь… – злобно пообещал Витряков.

– Я тут ни при чем, Леня, – оправдывался Шрам из-за руля. – Эти козлы шалаву уже всю облапили. Я только на секунду отвлекся…

– За дорогой следи! – посоветовал с заднего сидения Ногай.

– Что значит, б-дь на х… облапили? – Витряков перегнулся через подголовник. – Кто, б-дь?!

– Я ничего не делал, – сказал Забинтованный. – Я в окно смотрел.

Витряков достал пистолет.

– Еще раз к ней полезешь, припарок, – пообещал Леня, держа ствол так, чтобы Ногай смог его понюхать, – кончу, б-дь, прямо на мете. – Витряков обернулся к Забинтованному. – И тебя тоже.

– А я… – заискивающе начал Забинтованный, ее и пальцем, Леня…

– Не интересует, – сказал Витряков. – Еще раз попробуете, б-дь…

Скосив черные злые глаза, Ногай спокойно заглянул в дуло.

– Она такая же твоя, как и наша, Леня. Хочу, и лапаю. Я пилиться хочу.

Лицо Витрякова пошло пятнами.

– Остановить, Леня? – спросил Шрам, снимая ногу с педали газа.

– Застрелю, б-дь. – Было видно, что Витряков не шутит. Они с минуту мерились взглядами, потом Ногай опустил глаза. – Ладно, – буркнул он сквозь зубы. – Витряков убрал пистолет.

– Развяжи ее, Бинт, – добавил Леня, теперь обращаясь к Кашкету. – И кляп вытащи. А то еще окочурится к херам, раньше времени. – Он смерил госпожу Кларчук взглядом, который не обещал ничего хорошего. – А ты тихо сиди, как мышь. Откроешь рот, я тебе его живо заткну. И ноги сдвинь, а то расселась, б-дь, как у гинеколога.

Примерно через час бандиты беспрепятственно пересекли границу Киевской и Кировоградской областей и без помех покатили на юг.

Глава 12

НА СТАРОЙ ЛЕСНОЙ ДОРОГЕ

Сразу за мостом около аэропорта «Жуляны» «Рейндж Ровер» угодил в полосу плотного как вата тумана. Видимость резко ухудшилась, заставив Андрея включить противотуманные фары. Их ярко желтый, стелющийся по земле свет подсекал туман, словно серпом, прорубая дорогу через насыщенную влагой взвесь, но, все равно, видимость оставалась ни к черту. Свет фар следующих по шоссе автомобилей преломлялся в оседлавших дорогу клубах, рассыпаясь тысячами сполохов и теней. Андрей немедленно сбросил скорость, с сотни почти до сорока. Протасов живо запротестовал:

– Э, полегче, в натуре! Залепится какое-нибудь мурло тупоголовое в сраку, с тебя Правилов в момент шкуру спустит.

Андрей отвечал в таком духе, что, пожалуй, лучше пожертвовать задним бампером, нежели залететь носом под какой ни будь гребаный «КамАЗ».

– Тут ты прав, – согласился Протасов. – Точно. Так и не балаболь, блин, за рулем. Сиди, вперед гляди. А то тра-ля-ля, да тра-ля-ля. Задолбал. Погибнем, молодые, и еще это… джип человеку сломаем.

Немного помолчали, представляя каждый на свой лад, что устроит Олег Правилов, если ему расколошматить новый джип стоимостью в сорок тысяч долларов.

– Правилов – не человек, – наконец, совершенно серьезно произнес Андрей.

– В натуре? – Валерий вытаращил глаза. – А кто?

– Робот.

– Гонишь, – ухмыльнулся Протасов.

– Отвечаю за базар. Я у него на затылке шов видел. От электросварки…

– Электродной?

Точечной. Как на СТО. Его на конвейере собрали. Из запасных частей. Про конверсию слыхал? Это когда военных в менеджеров переделывали. В Дарнице, на танкоремонтном заводе. А что ты хотел? Оборудование старое, 30-х годов, его сразу после войны у немцев в качестве репараций забрали. Микросхемы от «Трех веселых китайцев».[58] Проект наш, типовой. От автомата газированной воды «Харьков». Они там, в НИИ, кое-что в чертежах подправили, корректором, ну, может, пару схем дорисовали, тушью, и на конвейер. А в механосборочном цеху зарплату работягам кусками гусеничных траков выдают. Получил гусеницу, расчленил, и бегом на базар, на муку менять. Вот, и прикинь отсюда качество. Короче, так и вышла у них модель «Правилов О.П.», устарелая еще до спуска на воду. А кого ты хотел? Нильса Бора?

– Ладно, – сказал Протасов, – давай, блин, за дорогой следи. Хватит языком трепать.

С видимостью стало несколько полегче. Вероятно, они оставили позади низменность. Бандура немного прибавил.

– Ты не лихач! – предупредил Протасов. – Понял, да? А то будет, как с одним моим корефаном…

– И что с ним стряслось? – заинтересовался Андрей.

Печально вздохнув, Протасов приступил к рассказу:

– Взял он в начале девяностых тачку. «Форд Эскорт», чтобы ты догнал. Типа нашей «девятки», только еще уродливее. Ну и…

Из дальнейшего рассказа Бандура узнал, как поднявшийся на контрабанде сахара новоиспеченный приятель-предприниматель, по словам Протасова, проходивший таможню «под черным флагом», (Андрей так и не понял, это как?), решил отправиться на отдых в Крым.

– На Юга, чтоб ты вкурил, к чему я клоню. На этом самом гребаном «Эскорте», за который четыре штуки денег забашлял. Заодно с тачкой и права себе подкупил, за шестьдесят бачков, между прочим. Это что, е-мое, не деньги? Взял он, короче, бабу с дитем…

– Так он был женатым, этот твой приятель?

– Зачем женатым? Сожительствовал просто. Понимать, Бандура, надо. Ух, баба была, конкретная. – Протасов покачал головой. – И грамотная, е-мое. Из редакции. Журналистка. Очки, прикид, все дела. А в кровати такое вытворяла… – Валерий на секунду замолчал. – Короче, чтобы ты знал, Бандура, интеллигентки в очках – сплошь нимфоманки. Такое отчебучивают, только держись. Намаханные на сексе, конкретно. Особенно, в не установленных местах, если ты понял, о чем базар. То, в лифте, давай. То, понимаешь, на крыше, давай. На толчке. В гараже на мотоцикле, давай. Давай, давай, давай, короче. Эх, блин, ладно. – Протасов смахнул пот. – Так вот, Бандура, е-мое. Едут они, значит, в тот Крым драный. Едут-едут, едут-едут. А море далеко, чтоб ты знал. Ночь, короче, на дворе. Малой, значит, на заднем сидении, заснул. Дорога, понимаешь, пустая. Тут ее как припекло: хочу, мол, говорит, аж печет. Давай. А где «давай», Бандура, дождь, как из ведра, хлещет, вокруг поле, и черным черно, словно у негра в заднице. Я ей и говорю: «Круто ты Динка придумала, только, где и как, спрашивается? Сидушки не разложишь, позади малой дрыхнет. А на улице холодно!» А она, мол, не проблема. Ты мне этим помоги, говорит, и вынимает электрофаллос на батарейках. Она его по жизни в сумочке таскала, как Атасов, к примеру, зажигалку. Ну, а я тебе, значит, ртом. Такой рот у нее был, вакуумный реально, компрессор. Насос, блин. Такое делал. Да ты что! И, понимаешь, давай раздеваться. И мне штаны расстегнула. Тут у меня, вообще блин, голова кругом пошла. А она ныряет, чтоб ты врубился, вниз, да как давай наяривать. Ух, думаю, сейчас баранку в руках согну. И тут…

– И тут? – повторил Андрей, заворожено.

– А тут, Бандура, какой-то неумный бандерлог, рогомет гребаный, инвалид головы, скотина немытая, «МАЗ» с прицепом прямо на обочине поставил. Без габаритов, и другой мути. А скорость за сотню, е-мое! Не видать, блин, ни бельмеса, так еще Дина со своим ртом. Короче, Бандура, как припечатал я тот «МАЗ»… – Протасов перевел дух. – Бум, бах, трявк! Готово!

– Твой друг, – вежливо поправил Андрей.

– А? Ну да, точно. – Согласился Протасов, и продолжил. – Вот я и говорю. Как засадил ему под хвост. «МАЗ», я отвечаю, в кювет. С водилой неумным, который в нем, понимаешь, спал. Падло. Мой «Эскорт» на встречную полосу как швырнет. А там, как назло, прикинь попадалово, как раз дальнобойщик пер. Вот, короче, повезло. Так я еще в ту фуру засраную залепился, и она как полетит, с откоса! Ты б, блин, то «Вольво» видел. Кверху копытами. Он, хорек, вино крымское на экспорт вез, так, на хрен, ни единой целой бутылки не осталось. Из каждой колдобины черпай, и пей, пока харя не треснет.

– Ничего себе…

– Ничего, не то слово, Бандура. «Эскорт» в дымину, понял, да?! А нам хоть бы хны. Малой позади, спал, так его спинкой сидушки прихлопнуло, и вышло, все равно что в футляре. Ни синяков, блин, ни царапин. Если б Динкина голова не у меня на коленях была, ей бы точно передней стойкой башку на хрен снесло. А так, только шею потянула. Ты понял, да?

Андрей кивнул, подумав о том, что если бы голова Дины не была бы там, где была, то и стойка бы, вероятно, уцелела.

– Как же она тебе член не отхватила?

– Сам удивляюсь, – сказал Протасов. – Удивляюсь чисто конкретно. А ну, стой, Андрюха! Стой! Твою мать!

– Что? – не понял Андрей, налегая на сцепление и тормоз. – Что стряслось?

Машина в вихре брызг остановилась.

– Ну-ка сдай назад, – распорядился Протасов, не собираясь вдаваться в объяснения.

– Какого это черта? – поинтересовался Андрей.

– Да вон. – Протасов ткнул ладонью за спину. – Тут, короче, налево! – Обернувшись в указанном направлении, Бандура разглядел слабо освещенный поворот. С учетом тумана и низких облаков, скребущих поверхность земли на бреющем, казалось, что дорога ведет в никуда. В определенном смысле, это именно так и было.

– ?

– В Пустошь. Короткий путь. Партизанская, блин, тропа. – По части партизанских троп Протасов был признанным докой, но, Бандура все же засомневался.

– Поехали, может, по главной?

– На хрен надо, если можно срезать?

– А не утонем? Что-то дорога подозрительная, Валерка? Видно, что убитая в ноль.

– Мы, что, блин, не на джипе?

– Если Правилов узнает, по каким тропам я катался…

– А кто ему скажет? Не узнает, Бандура, не расстроится. Давай, блин, поехали.

* * *

– Протасов, ты по матушке не Сусанин, часом? – руль в руках Бандуры вибрировал мелкой дрожью, как будто они катили по мощеной булыжником дороге. Только никаких булыжников не было. Под колесами была гать.

– Старая гать, – важно сказал Протасов. Словно был астрономом, сообщающим коллегам об открытии новой звезды. – Немцы еще построили. Через Проклятое болото. Бандура, что ты приклепался к моей мамочке? Сейчас проедем лес, и мы, блин, на точке.

– Какое-какое болото? – заинтересовался Андрей.

– Проклятое. Разное про него поговаривают. Аборигены.

– Аборигены?

Как и обещал Валерий, гать быстро закончилась, и «Рейндж Ровер» въехал в лес, казавшийся сказочным и зловещим одновременно. Кроны корабельных сосен сходились вверху, а у подножий было черным черно. Деревья росли на косогоре, просека через лес по ширине напоминала тоннель, прорезанный строителями через горный кряж. Дорога представляла отвратительное месиво, но оказалась по плечу вездеходу. Бандура включил оба моста, и они поехали как по маслу. Вскоре Андрею показалось, что если лес с левой стороны по другому, как чащей, и не назовешь, то справа он стал значительно реже. Сначала появились проплешины, а потом Андрей разглядел голое поле в прорехах между деревьями. Кое-где там сохранился снег. Через несколько минут деревья окончательно расступились, и приятели очутились на опушке. Значит, дорога только зацепила лесной массив по касательной.

– О каких аборигенах ты тут болтаешь?

– О местных, е-мое. Какие тут еще? Ты что, Бандура, неумный? Туземцы такую пургу про здешние места метут, на голову с мылом не налазит. А места тут…

– Какие?

– Хреновые. Хозяйкин пацан мне такого наплел, вырванные годы, короче. Вон тот пригорок видишь? – Протасов махнул вдаль, в сторону поля. В это время Луна нашла расщелину между тучами, и в ее холодном отраженном свете Андрей разглядел заброшенное старое кладбище. Оно располагалось на холме метрах в ста пятидесяти, не более. Черная после зимы пашня пряталась в тени низко стелющихся облаков. Пробившиеся в разрез между ними скудные лучи падали только на погост, вследствие чего покосившиеся кресты, поваленные ограды и маячащая за ними часовня казались жутковатой диапроекцией, устроенной на фоне мглистого горизонта кем-то, набившим руку в изготовлении декораций для фильмов ужасов. Андрей увидел, что высокие стрельчатые окна часовни выбиты, да и вся она торчит в виде хрупкой, ирреальной конструкции на холсте художника с отклонениями психики.

– Брр, сказал Бандура, готовый признать, что эффект удался. – Жутковато!

– Кошмар, блин! – согласился Протасов, довольный тем, что приятеля пробрало.

Андрей не мог этого объяснить внятно, но ему захотелось как можно быстрее убраться куда подальше. Дорожное покрытие оставалось настолько скверным, что его с натяжкой можно было назвать таковым. Что, впрочем, не являлось для «Рейндж Ровера» помехой. Бандура прибавил, продолжая заворожено смотреть на погост.

– Пробирает по-взрослому, – добавил Протасов. – Мы там с Вовчиком были. На погосте. Там, блин… – Договорить Валерий не успел. Перед капотом мелькнула тень, сразу исчезнувшая под бампером. Андрей ее даже не заметил. Слишком все случилось мгновенно.

– Пешеход, блин! – крикнул Протасов. Примерно на третьем слоге этого слова, то ли на согласной «х», то ли на гласной «о», джип вздрогнул от глухого удара, похожего на хлопок лопнувшего воздушного шарика. Звук сопровождался вскриком, коротким, отчаянным и жалобным.

– Есть контакт, – констатировал факт Протасов. В голосе Андрею почудилось удовлетворение, но он списал это на нервы. Из-под днища раздалось омерзительное шуршание, видимо то, что они переехали, каким то образом за что-то зацепилось. За лонжерон или резонатор выхлопной трубы. Бандура подумал, что его сейчас стошнит.

– Прибавь, Андрюха, и оно отлепится, – посоветовал Протасов. Он больше не смеялся. Бандура последовал этому совету, но тело под днищем как приклеилось. Андрей, матерясь, ударил по тормозам. Шины зашипели по суглинку. Протасов ткнулся лбом в «торпеду», из глаз полетели искры. Джип крутануло вокруг оси, и он замер на самом краю довольно глубокой балки, разделившей проселок и лес.

– Может, это собака? – Андрей схватился за ручку двери, но, выходить пока не спешил.

– Ага, собака! – сказал Протасов. – Я рожу видел. Бледную такую. Как смерть, в натуре. Ну ты и лох, короче. Туземца местного привалил.

Бандура оставил тираду Валерия без ответа. Он ушиб грудную клетку о руль и теперь насилу переводил дыхание. Да и тошнота, если и отступила, то, разве что из горла в желудок, который казался легким, как воздушный шарик. Это были те еще признаки.

«Второй наезд за вечер, – бухало в голове. – Ну и денек, мать его за ногу».

– Поехали, е-мое, – предложил Протасов. – Пенек неумный, какого хрена ты стал?

Андрей замотал головой.

– Ой, дурак, в натуре! Еще в ментовку позвони! Ах, блин, я раздавил немытого хорька в валенках и шапке ушанке!

Отдышавшись, Бандура поставил ногу на ступеньку. Шаги давались чрезвычайно тяжело, но, он все же нашел силы. Обогнул машину и, морщась от предстоящего зрелища, кряхтя заглянул под джип. К счастью, там было пусто. Пока Бандура сгибался и разгибался, последовавший за ним Протасов оценил полученные машиной повреждения. Вмятина и впрямь была внушительная.

– Собаку? – презрительно скривился Валерий. – Да тут дыра, блин, как от бегемота. А я думаю, чего этот бандерлог в дорожном просвете застрял? Ну, Андрюха, ты конкретно попал. Размолотил джипилу самому Олегу Петровичу! – Протасов, казалось, забавлялся. – Ну, готовься. Теперь тебе, в натуре, крышка.

– Да пошел ты…

– Я-то пойду, – согласился Валерий. – Правилов, блин, хрен пойдет.

– Когда тебя менты за яйца повесят, за ту бабу, которую ты опрокинул, тебе Правилов родным папой покажется, – парировал Андрей, и улыбка сползла с лица Протасова, будто ее там и не было. Наступило молчание и статус-кво. Посуровев, Протасов обернулся к джипу:

– Ладно, блин. Где тогда жмур?

– А шут его знает? Под колесами не видать.

– Значит, отцепился. Какого, спрашивается, было останавливаться?

– Видать, в кювет улетел. – Предположил Бандура, осматриваясь.

– Ну так и пускай там, в натуре, валяется. Кому, блин, мешает? Что упало, то пропало, братан.

– Надо бы закопать.

– Вороны, блин, склюют.

– Не пойдет. – Уперся Бандура. – Может, он убежал?

– Два раза. Бронированный хорек, да?! Конкретный, блин, гигробот?!

– Откуда мне знать? Что он тут вообще делал?!

– Что-что? Домой перся. Из гостей. А ты его блин, убил. Так мало тебе, душегубу, этого. Ты его еще и закопать хочешь!

– Надо найти тело, – решил Андрей.

– Глупо, блин.

Тем не менее, они отправились на поиски. Как назло Луну снова зашторили облака, сделав видимость нулевой, и заставив приятелей ступать осторожно, чтобы не споткнуться о тело. Лес нависал над дорогой сплошным угольно-черным частоколом. Зловещий погост скрылся из виду, но Бандура чувствовал, что он никуда не делся. На удивление, первым осенило Протасова.

– Разверни корыто и вруби фары. Какого хрена копыта ломать?!

Бандура отправился обратно, к джипу. Но, стоило ему только обернуться, как он замер, от неожиданности едва не завопив. Метрах в пятнадцати от «Рейндж Ровера» он разглядел две еле заметные тени, крадучись, приближавшиеся из леса.

– Валерка? Слышишь? Мы не одни! – В лесу стало противоестественно тихо. Собственный шепот показался криком. – Смотри! – Загадочные фигуры из чащи до такой степени напугали Бандуру, что он был готов бежать, бросив джип, тело на дороге и Протасова.

– Зашибись, Андроныч. – Протасов тоже увидел пришельцев. – Вот, блин, повезло! Это, видать, кореша того недоумка, которого ты урекал.

Иррациональное отступило на задний план, и Андрей почувствовал себя поувереннее.

– Что же делать?

– Как что, е-мое? Ты фильм «Никто не хотел умирать» видел? Мочить козлов. Придется, бляха-муха, три ямы копать. Вместо одной. Или, слышишь, одну, но большую. – Протасов, соблюдая чрезвычайную осторожность, извлек из кармана кастет, с которым не расставался в последнее время. «Ты же бо-боксер, Валерка, – сказал на днях Армеец, увидев у приятеля эту вещицу. – На черта ты его с-с собой таскаешь, если у-у тебя и так п-правой девятьсот килограмм?» «Дурак ты, блин, – отмахнулся тогда Протасов, убирая в карман шипастый кусок металла, которым можно было свалить и быка. – Девятьсот килограмм… Это ж когда было? И потом, Эдик, если бы мне такую штуку на ринге выдали, я бы без проблем чемпионом мира заделался. В перчатку зашил, трявк – есть. Трявк – есть. Нормальный ход».

Итак, Протасов продел ладонь в железяку, а потом спрятал кулак за спину. До поры до времени. Андрей вооружился «Браунингом», но никак не мог определиться, использовать ли пистолет по назначению, или в качестве импровизированной свинчатки.

– Давай, грохнем их, и дело с концом, – шептал Протасов. – Только тихо. Тихо, блин. Эй, мужики! – крикнул он темным фигурам на обочине, и те застыли, как по команде «смирно». – Эй, мужики! Идите-ка сюда. Разговор есть! – И Андрею шепотом:

– На счет три…

* * *

– Чувак, они его переехали! – прошептала одна из фигур. – Ну и приход!

– Тихо, зема! – зашипела вторая. – Не спугни пингвинов. – Лучше дай ствол.

– На кой тебе пистолет, чувак?!

– Захватываем тачку и валим отсюда рогом. – Давай, говорю!

Пистолет покойного Следователя перекочевал из рук в руки.

– Эй, мужики! – долетело от джипа. – Мужики! Идите-ка сюда.

– Иду, – зашипел Волына, вскидывая ПМ. Передернутый затвор лязгнул на пол леса.

– Ну, понеслась нелегкая по кочкам, – добавил Юрик, впервые пожалев, что не подобрал и второй милицейский пистолет. Очень бы сейчас пригодился.

* * *

– Ну, мочи козлов! – крикнул Протасов, когда обе пары сблизились. И замахнулся кастетом. Бандура вскинул пистолет. Кто-то передернул затвор, и он клацнул на пол-леса. Оставалось спустить курки.

– Чуваки! Не стреляйте! – пронзительно завопил голос Планшетова, оказавшегося самым сообразительным.

– Не понял?! – пробормотал Андрей.

Они встретились в свете включенных фар, как солдаты Союзников на Эльбе. Настороженные, и вооруженные до зубов. Бандура с изумлением обнаружил, что Планшетов и Волына выглядят жертвами авиакатастрофы. Или, например, чужаками, «погулявшими» на деревенской свадьбе. В общем, стало совершенно очевидно, что они побывали в нешуточной передряге. Левый глаз Волыны затек, а свитер висел лохмотьями, как у беспризорника, какими их было принято показывать в советских фильмах вроде «Республики Шкид» по книге Пантелеева. Лицо Вовчика казалось бледнее капюшона одноименной поганки. Планшетов немногим уступал товарищу. Ему тоже крепко досталось.

– Какого хрена вы тут делаете, клоуны?! – это было лучшим, что подыскал Протасов. У Андрея не было слов.

– Вчерашний день ищем, зема, – хрипло отвечал Волына.

– Ах, блин, вчерашний день?! – уточнил Валерий, наступая. Первым, что пришло на ум Протасову, были, естественно, потерянные деньги. К финансовым вопросам он относился чрезвычайно щепетильно. – Вчерашний день?! Ты у меня, блин, сейчас пятый угол будешь искать, бандерлог немытый! Где мои бабки, придурок?! Замочу собственной рукой, в натуре!

– Не надо, зема!

– Где бабки, козел?

– Понятия не имею!

– Ну, все, Вовчик, ты покойник, – заверил Протасов таким голосом, что у Волыны не возникло ни малейших сомнений в том, что он, без пяти минут, труп. Если бы Вовчику довелось прочитать рассказ «Запах мысли» Роберта Шекли, то, в этот момент с непосильной задачей, выпавшей на долю героя фантастического рассказа, пытавшегося вообразить себя покойником, он бы справился шутя.

– Ты труп, – повторил Протасов, играя своим забойным кастетом. – Сейчас тебя и порешу.

– Да за что, зема?! – взревел Волына, пятясь куда подальше.

– За все, гнида. За то, козел безрогий, что ты меня подставил! За бабки, которые ты, олигофрен, просрал! Кому я, блин, сказал, чувырло братское, на телефоне маяка ждать?

– Я ждал.

– Ждал?! – завопил Протасов. – Где тачка?!

– Не знаю, зема! Кажись, угнали ее… бандерлоги какие-то.

– А ты где был, Гурон?!

Вовчику очень не хотелось признаваться, что он не просыхал все эти дни, и потому, вообще мало что помнил. Если честно, он ясно помнил лицо Валерия, когда тот передал ему ключи от машины, кажется, это было во вторник. Следующие внятные воспоминания относились уже к вечеру четверга, когда его растолкали Бандура с Планшетовым. Что творилось в среду, оставалось большой загадкой. Среда выпала из календаря.

– По-любому.

– Что ты там гавкаешь, гнида?

– Я, зема, выпил… немного?

– Немного, – страшным голосом осведомился Протасов, подбрасывая и ловя кастет. Вовчик смотрел на него, как завороженный.

– На пробке сидел, значит, – сказал Валерий, наступая. – А теперь, кусок говна, ляжешь в сырую землю.

– Стоп, Валерий! – сказал Бандура. – Помолчи, две минуты. Юрик, а где Бонасюк?!

– Какой Бонасюк? – удивился Протасов. – О чем ты болтаешь, плуг неумный? Откуда тут взяться старому толстожопому идиоту?

– Погоди, я сказал! Где тачка, кретины?! – Андрей вспотел, сраженный внезапной догадкой. – Кого же я переехал?!

– Тут тачка, чувак. – Планшетов махнул за спину. – В кювете. – И Васек тоже тут. Только там, – Юрик показал на обочину. – Я видел, куда он полетел, когда ты его это… приговорил.

– Зачем ты его отпустил? – Андрей с ненавистью посмотрел на Планшетова. – Какого лешего он по дороге шлялся?! Какого черта вы тут вообще торчали, если было сказано: СИДЕТЬ В СЕЛЕ!

– Я не отпускал, – оправдывался Юрик. – Он сам сбрился. Когда Вовка в поворот не вписался. Его, видать, из багажника выкинуло. Когда машина на крышу встала. Пока мы с Вовкой очухивались, он задал стрекача. А тут ты. Трявк! Получите под роспись!

Они приблизились к месту катастрофы, и Андрей увидел остатки «Девяносто девятой». Только он бы, пожалуй, не определил модели, если бы заранее не знал, какая перед ним машина. Былая гордость семьи Бонасюков безжизненно лежала на крыше, подпирая колесами мрачное, затянутое мглой небо. С первого взгляда стало ясно, что машина годится разве что в металлолом. Крышка багажника была на распашку, и поскольку он служил предпоследним пристанищем Вась-Вася, Андрей подумал о двери, которую позабыл закрыть ушедший навсегда хозяин. Присмотревшись, Андрей увидел на насыпи следы и узнал маленький размер Бонасюка. Судя по оставленным отпечаткам, Вась-Вась сначала полз, потом поднялся на ноги, но те, вероятно, не слушались, и Бонасюк раскачивался, как пьяный. Но, все же выбрался на развилку, к которой уже приближался джип.

– Семи смертям не бывать, – пробормотал Планшетов. – Так любил повторять мой Старик, пока его не скосила белая горячка. Но, видать, чувак, в каждом правиле случаются исключения.

– К чему ты клонишь? – спросил Андрей.

– К тому, чувак, что если тебе на роду написано… Я имею в виду, что Васька должны были в гараже грохнуть. Еще вечером, те два пингвина. И если б не мы… Потом у дома Атасова менты тачку обстреляли. В багажнике куча дырок, я сам видел, а у Васька ни царапины. Он весь багажник облевал. Другой бы захлебнулся, с концами. А ему пополам земля. Тут, опять же, чувак. Мы с Вовкой чуть копыта не протянули… а ему хоть бы хны. Выпал на хрен из машины, и еще до дороги доковылял. Я уж о Пустоши не говорю. Да другой бы, после такого кошмара Богу душу отдал…

– Как? Вы были в селе?! – не поверил Андрей. Он почему-то подумал, что Планшетов и Волына просто сбились с пути, и угодили на проселок, на котором Юрик не справился с управлением. Теперь выходило так, что к звеньям этой нехитрой цепочки добавилось еще одно, промежуточное. Под названием Софиевская Пустошь.

– Еще как были, чувак! – выдохнул, сверкая глазами, Планшетов. – Чтобы та дыра проклятая под землю провалилась! Там такое было! Такой приход! Чувак, это шибздец!

Перебивая друг друга, Планшетов и Волына заговорили хором.

* * *

– Улица Павлика Морозова, 72. – Прочитал Планшетов. – С возвращением в Советский Союз, чувак.

– Ты чего?

– Ничего. Ты, Вовка, табличку лепил, или сам газовый барон старался?

– Пацан хозяйский, – сказал Волына ворчливо. Маманя приказала. На хрена в деревнях таблички, если и без того все всех знают? По-любому.

– А приезжие, чувак?

– То-то и оно. Ирка комнаты сдает, вот, специально для постояльцев и привинтили. Чтобы не заблудились.

– Не заблудились, – передразнил Юрик. – Да такую дырищу отстойную, кроме как на вертолете, или с парашютом, ни один нормальный человек и днем с огнем не найдет. А это что за конструкция?

– Колодца с «журавлем» не видал? Ладно, хватит варнякать. Пошли в дом.

– Ну, ты прикололся, чувак. – Планшетов рассмеялся. – Эта халупа отстойная, по-твоему, дом, да? Ладно. В какую тут нору заползать?

Вместо слов Волына удостоил приятеля хмурым косяком исподлобья, и отправился открывать ворота.

– Мама, роди меня обратно, – охал Планшетов, пока Волына отсутствовал. Вспомнив предупреждения Андрея о личной ответственности за жизнь Вась-Вася, он распахнул багажник, и был шокирован как состоянием узника, так и нанесенным «девяносто девятой» ущербом. Путешествие в багажном отсеке не пошло Бонасюку на пользу. В дороге его, естественно укачало, и он облевался с головы до ног. Судя по количеству блевотины, Вася выдал все, что только находилось в желудке. Теперь он спал, дыша глубоко и ровно. Тогда же Юрик обнаружил отверстия от милицейских пуль. – Ого, приход. – Удивлялся Планшетов. – Пять прямых попаданий, а клиент жив здоров, и ни царапины. Повезло…

– Чуть ниже, и вилы б доценту. – Согласился Волына. – По-любому. Ладно, зема, погнали наши городских. Заезжай, короче, во двор.

За забором было темно и тихо. Волына предположил, что хозяева давно спят. Планшетов заглушил мотор. Они обошли машину и вытащили несчастного банщика на свежий воздух. При этом Планшетов брезгливо морщился. Волына вел себя сдержаннее.

– Сам сейчас блевану, чувак.

– Ты в глотке звук прикрути! – предостерег Вовчик. – Сейчас хозяйку разбудим, будут вырванные годы.

Вась-Вась ни бельмеса не понимал и находился в совершенно нетранспортабельном состоянии.

– Вот отрубило чувака, – понизил голос Планшетов, – видать, те клоуны, – тут, очевидно, подразумевались покойные Журба и Ещешин, – таким фуфловым пойлом его накачали, чтобы и без душегубки концы отдал.

– По-любому. – Согласился Вовчик.

– Его бы на капельницу, – сказал Планшетов. – А то еще окочурится. – У него был соответствующий опыт.

– Отсюда, по-любому, забирать надо. – Вовчик с опаской покосился на окна комнаты, где спала Ирина. – А то хозяйка дырку в голове прогрызет.

Планшетов поинтересовался, где проживают земы. Вовчик показал на самую дальнюю дверь, выходящую в заброшенный сад.

– Только он нам там все провоняет. По-любому, зема. – Засомневался Волына. Сомнения были обоснованными, скажем так. Планшетов придерживался того же мнения. Наконец, Вовчика осенило.

– О! – изрек Вовчик. – Я знаю одно подходящее местечко. Заодно и протрезвиться, хорек.

Бесчувственное тело поволокли через сад к давно заброшенной летней кухне.

* * *

– Там же холодно, как в морге?! – воскликнул Протасов. Кухня ему хронически не нравилась. Ирина ею не пользовалась, а дети обходили стороной. Доставшаяся в качестве наследства от отца кухня, якобы переоборудованная в столярку, простояла невостребованной много лет, на границе сада и огорода. За огородом пролегало поле, соседствующее со старым кладбищем.

– Ты хотел, чтобы Васек околел?! – в свою очередь завелся Андрей. – Совсем с головой не дружите? – Впрочем, теперь это не имело значения. Пневмония Вась-Васю не грозила.

– А ты, что, где-то слыхал, что для протрезвления полезно полежать на печи? – огрызнулся Волына.

– И потом, куда его было тащить? – поставил точку Планшетов. – В той дыре ни ванной, ни душа. Васек был грязный, как черт. Куда, спрашивается, еще?

* * *

Обустроив Бонасюка в летней кухне, приятели подперли дверь колышком, чтобы пленник, очухавшись, не сбежал. Замка там не было отродясь, а запиравшие вход гвозди Волына отогнул прихваченными из машины плоскогубцами. На обратном пути Планшетов нагнулся на ходу:

– Ух ты, Вовка, секи.

– Чего там? – хмуро спросил Волына.

– Кроссовок, – сказал Планшетов, демонстрируя приятелю находку. – «Найк», между прочим. Жирный тапок. Не газовая баронесса потеряла?

Вовчик, которого Планшетов уже достал своими шуточками насчет барона, баронессы и прочих персонажей из сказочек Протасова, только фыркнул в ответ:

– Выкинь, блин! Задолбал. Иркины оборванцы в рванье ходят. Им до таких лаптей, срать и срать, короче говоря.

– Откуда тогда он тут взялся?

– От верблюда, зема. Отвянь!

Пожав плечами, Юрик метнул кроссовок в кусты. Они вернулись к дому, намереваясь плотно поужинать. Планшетов не ел с утра, а Волына с начала запоя. Сначала, впрочем, следовало тщательно вымыть руки и почистить перепачканную одежду. Приятели прошли к «журавлю». Вовчик, лучше разбиравшийся в колодцах подобного типа, первым вытянул ведро.

* * *

– А если бы Васек сбежал? – Протасов не знал, к чему еще придраться. Он не испытывал ни малейшей симпатии к Василию Васильевичу, чей последний день выдался переполненным треволнениями и смертными муками. Впрочем, теперь все было позади. Но, и Валерию стало не по себе, когда он представил Бонасюка в заброшенном строении, которое он совершенно искренне считал плохим во всех отношениях местом. – Я бы через окна рванул. – Добавил Протасов, поежившись.

Стекла заброшенной летней кухни были обклеены пожелтевшими от времени газетами. Но, не выглядели от того прочнее. Правда, оконные проемы закрывали доски, вбитые крест-накрест. Но, они не казались существенной преградой, если здорово припечет выбраться. Или, наоборот, забраться, смотря кому куда. Протасов бы даже сказал, что было нечто иное, защищавшее летнюю кухню от незваных визитеров. Она действительно порождала страх, один из лучших сторожей.

– Ничего бы он не сбежал, – заверил Планшетов. – Мы его бечевкой связали. По рукам и ногам.

* * *

Покончив с умыванием у колодца, Планшетов и Волына гуськом отправились в дом, стараясь ступать бесшумно, как коты, чтобы не потревожить хозяйский сон. Волына отомкнул замок ключом, и они зашли в комнату.

– Не включай свет, – предупредил Вовчик вполголоса. – А то Ирка будет вонять.

– Будем сидеть в потемках, как подпольщики? – иронично поинтересовался Планшетов.

– Сейчас, зема, сейчас. – Вовчик занялся поисками в темноте, потом чиркнула спичка, и комнату тускло осветила допотопного вида керосиновая лампа.

– Ничего у вас шмоток? – удивился Юрик.

– Каких шмоток? – переспросил Волына, и в изумлении раззявил рот. Это был первый неприятный сюрприз, поджидавший приятелей в Пустоши. Как вскоре выяснилось, не последний. Комната оказалась занята. Не людьми, слава Богу, но чемоданами и большими баулами с вещами. Дорожная кладь лежала в углах и на койках, которые раньше занимали Протасов и Волына.

– Твою мать, а? – Вовчик растерянно глядел на приятеля. – Хорошие дела, зема. Корова выставила нас на улицу. По-любому.

– Вот что значит расторжение договора в одностороннем порядке. – Блеснул юридическими навыками Планшетов.

Только тут Вовчик припомнил слова хозяйки о родственниках из Средней Азии.

– Видать, брат к ней из Чуркистана приехал. Из этой, как ее, Бухары. Она еще на прошлой неделе предупреждала.

– Ты же говорил, что до пятницы комната за вами, Вовка?

Волына поднес к носу часы. Было далеко за полночь.

– Уже пятница, зема. По-любому.

– А до какого числа за комнату оплачено?

– В феврале Валерка бабки давал. За декабрь.

– А… – протянул Планшетов. Картина стала более или менее ясной. Последний ответ исчерпывал все вопросы касаемо юридической стороны аренды. Протасова и Волыну выселили. – А где тогда ваши шмотки, чувак? Она их что, тупо выкинула на помойку?

Волына хлопнул себя по лбу, в отчаянии всплеснул руками:

– Твою мать, зема! Я и не подумал! Ну и голова у тебя. Варит, по-любому. Где ж тогда Валеркин чемодан? Е-мое, зема?! Протасов меня казнит!

– Тебя за что? – удивился Планшетов. – Пускай хозяйке предъявы кидает.

– Ей кинешь, зема.

– А где они лежали?

Волына ринулся по проходу между койками, упал на колени, и кряхтя, нырнул под ближайшую.

– Нет! – сокрушался Вовчик мгновением позже. – Бляха-муха, сам погляди!

– Хозяйка забрала, – предположил Планшетов.

– Ну, я ей… – начал Волына, яростно вращая белками.

– Смотри, Вовка, как бы она в ментовку не стукнула.

Зрачки Вовчика расширились от страха:

– И то верно…

На какое-то время Волына потерял способность соображать. В отличие от Планшетова, который сохранял трезвый рассудок.

– Куда они, тогда, спрашивается, подевались, а, Вовка? Родственники, я имею ввиду.

– Не знаю. – Честно признался Вовка. – Видать, на хозяйской стороне. Отмечают.

– Как, интересно, если окна темные? Сколько их человек?

Волына наморщил лоб, подсчитывая.

– Ну, брат, вроде. Жена. И дочери. Хозяйка говорила, на выданье. То есть взрослые, почти. Мол, совсем им в Чуркистане невмоготу стало. Ни работы, ни прохода. Вырванные годы, а не жизнь.

– Могли они на хозяйской половине расположиться? – уточнил прагматичный Планшетов.

– Навряд ли, зема. – Прикинув, сказал Вовчик. – У Ирки в спальне койка. «Та самая, в какую мы с Валеркой метили, а она так, понимаешь, и не пустила». Да у детей ее две кровати. Кухня и коридор. Тесно там. Негде разместиться. И потом, если б они туда все заперлись, зачем шмотки тут кидать?

– Твоя правда, – кивнул Планшетов. – А ты все равно, сходи, разведай.

Молча кивнув, Волына выскользнул за дверь. Как только он ушел, Юрик бегло осмотрел пожитки новых постояльцев. Чемоданы были обтрепанными, ветхими, вещи тоже не блистали новизной. Обыкновенный скарб, который тащат с собой люди скромного достатка, когда перебираются с место на место. Когда их подхватывает Великое Переселение Народов, представляющееся Великим только на страницах учебника истории, а изнутри оказывающееся пропитанным вонью плацкартов и вокзалов, дискомфортом и страхом не найти работу на новом месте. Затем его внимание привлек ридикюль, потертый, но еще вполне добротный. Юрик подумал, что он вполне годится для документов. Его догадка немедленно подтвердилась. Он завладел тремя серпасто-молоткастыми паспортами граждан исчезнувшего с политических карт Союза ССР и одним зеленым Свидетельством о Рождении, из чего сделалось ясно, что младшая девочка беженцев не достигла восемнадцати лет.

– Журавлевы, хм, – бормотал Планшетов, – Игорь Иванович, 49-го года рождения, Надежда Анатольевна, 53-го, Светлана Игоревна, 74-го. Угу. Так и есть, прописочка бухарская. Эмигранты… – Ему попались железнодорожные билеты, а за ними бумажка, на которой крупным, каллиграфическим, явно женским подчерком было написано:

253156, Киевская обл., п.г.т. Софиевская Пустошь,

улица Павлика Морозова, 72.

Хозяйка – Ревень Ирина Владимировна.

Дом одноэтажный, удобства во дворе

5 долларов в месяц за комнату

Отложив бумажку, Планшетов растер лоб.

– Ничего себе, сестра. Крохоборка. С родственников дерет, как с чужих. Ну и ну, чуваки… Вот жила, а?

Обнаруженный вслед за паспортами кошелек был тощим и навевал уныние. Перебирая мелочь, Юрик отложил ридикюль в сторону, и тут его внимание привлек холщовый мешок, пошитый в виде пояса, таким образом, чтобы носить под одеждой.

– Чтоб мне провалиться, если там не деньги, – пробормотал Планшетов, и потянулся за поясом. Он оказался прав. Пояс был густо нашпигован банкнотами. Денег было недостаточно для какого-нибудь наркокурьера из художественного фильма. Речь скорее шла о проданной квартире в многоэтажке и сбережениях, копившихся старательно и годами.

– Ну и ну, – сказал Планшетов, подумав, что пояс, вероятно, проделал немалый путь на животе госпожи Журавлевой, из Азии в Европу, и не для того, чтобы валяться, вот так вот, у всех на виду. «Заходи, кто хочешь, и бери, сколько влезет…»

– Фигня какая-то…

– А ты думал, зема! – сказал Волына, с шумом вваливаясь в комнату. От неожиданности Юрик выронил находку, и она тяжело упала на пол. – Чудеса, по-любому.

– Что у тебя? – спросил Юрик, как только к нему вернулся дар речи.

– Обосраться и не жить, земляк. Хата пустая. Ни души. Ни пацанов, ни хозяйки, ни этих долбанных пингвинов из Бухары. И наших с земой пушек тоже нет.

– Может, они действительно в гостях?

– Может и так, зема. Только дверь была незапертая. Как бы я иначе туда попал?

Юрик озадаченно потер переносицу. Вообще-то, в селах не принято запирать двери. Но, только не в тех, что граничат с мегаполисами. Это уже совсем другие села.

– Погулять они, к примеру, могли пойти? – предположил Планшетов, больше для очистки совести, чем рассчитывая на это. Версия не выдерживала критики, что немедленно подтвердил Волына:

– Не дружишь с головой, принимай внутрь зеленку, Юрик. Какое погулять, твою мать?! Тут тебе что, курорт? Чтобы местная шпана по куполу надавала? В грязи изваляться, да? Тем более, что… – Волына прервался, повернувшись к вешалке, – ну да, так я и знал, зема. Гляди, верхние шмотки на месте. – С этими словами Вовчик продемонстрировал приятелю демисезонное мужское пальто, из тех, какие Планшетов называл подстреленными. Рядом с пальто обнаружилась потертая женская дубленка и две болоньи курточки, тоже не из новых.

– Ты хочешь сказать…

– Тут, Юрик, и думать нечего, раз шмотье на месте, то и хозяева где-то неподалеку.

– Где? – сказал Планшетов.

– Дай время, земляк. Разберемся. – Важно сказал Вовка, в котором снова проснулся милиционер. Если кое для кого работа – убитое время в обмен на зарплату, то для Вовчика сыск был очевидным призванием, и очень зря его поперли из органов. Впрочем, это часто именно так и происходит. – Разберемся, – убежденно повторил Волына, и, двинулся через комнату к столу. – Давай, зема, докладывай, чего тут надыбал?

Пока Вовчик продвигался между койками, ступая аккуратно, чтобы не споткнуться о поклажу как под землю провалившихся постояльцев и не сломать ноги, Планшетов, не менее осторожно, выставил носок ботинка, чтобы затолкать под кровать пояс с деньгами. Делиться с Волыной этой находкой он собирался в последнюю очередь.

– Так, что у нас тут? – завладев керосинкой, Вовка задрал ее над головой. Планшетов сказал, что обнаружил паспорта.

– Трое взрослых и одна несовершеннолетняя, чувак.

Кивнув, Вовка принялся изучать стол.

– Интересно, – протянул Волына. – Совсем интересно, зема.

Планшетов присоединился к Вовчику.

– Теплый еще, – отметил экс-милиционер, коснувшись пальцами объемистого старинного казанка. Он приподнял крышку и потянул ноздрями, как собака. – Плов, кажись. С чесноком.

– Нехило, – откликнулся Планшетов, испытывая искушение снять пробу. Пахло из казанка бесподобно, а он забыл, когда ел. Вокруг казанка стояли миски, с почти нетронутыми порциями, пол буханки украинского хлеба, нарезанного толстыми ломтями. Развернув чистую холщовую тряпочку, Планшетов обнаружил сало с тмином.

– Долбаная «Мария Селеста»… – пробормотал Планшетов, и поежился, потому что не находил никакого другого вразумительного объяснения происходящему, кроме перемещения из-под неба тропиков в Софиевскую Пустошь зловещего Бермудского треугольника.

– Пять тарелок, – насчитал Волына, и сосредоточенно почесал за ухом. – Пять стаканов, твою мать. – Из-под… – он снова принюхался, – из-под чая. Так. Рюмашки. Три штуки. По числу совершеннолетних, так сказать… – Вовчик склонился над столом, и его ноздри затрепетали, а лицо даже немного просветлело. – Ого, первак. Иркин, гадом буду. – В подтверждение своих слов Вовчик продемонстрировал Планшетову сулею, где самогона оставалось примерно наполовину. – Слеза, Юрик, отвечаю. Ирка, мать ее, два раза гоняет, а потом еще через угольный фильтр цедит. Вот что я тебе скажу, братишка – казенка против ее самогона просто отдыхает, чтобы ты знал, что к чему. По-любому, брат. Хм… Нам-то не наливала…

– Может, они у нее купили…

– И закусь тоже? – осведомился Волына, показывая на трехлитровую банку маринованных помидор. – Чего это ее, короче, на щедроту проперло, а?

Планшетов представил Волыну ментом, и ему стало муторно. Мент вышел дотошным, въедливым. Не мент, а мусор, короче говоря. Но, Вовчик уже устал от роли Шерлока Холмса.

– Бахнуть бы, – сказал он, тяжело опускаясь на стул.

– А вещьдоки? – спросил Планшетов.

– Чихать на вещдоки, зема. – Отмахнулся Волына, пододвигая стаканы, чтобы до краев наполнить из сулеи. – Запомни, Планшетов. Нет такого вещдока, которое нельзя употребить, для пользы следствия. Давай, накатим, земеля. Душа просит, честное слово.

– А если хозяева вернутся? – Юрик колебался, хотя тоже был не против бахнуть по маленькой.

– Откуда, зема? Метро до полуночи ходит, и не сюда, если ты еще не понял. Давай, присоединяйся, а то выветривается.

– Ну, не знаю за что, – провозгласил Вовка через минуту. Они сидели со стаканами в руках. И тут, из сада до них долетел такой страшный вопль, что Планшетов вывернул самогон на штаны. Волына вскочил, уронив стул, но, каким-то чудом удержав стакан.

– Что это было, зема?! – хрипел Вовка, тараща глаза. Планшетов подумал, что приятель подавился слюной, и неплохо бы постучать ему по спине. Но, Юрика словно парализовало. Вопль оборвался, так же неожиданно, как возник, но, казалось, еще гулял эхом в ушах.

– Какого черта? – пролепетал Планшетов, удивляясь, как это ему посчастливило не обмочиться. Он все собирался опорожнить мочевой пузырь, да отложил, когда они сели пить. Трудно сказать, что бы предприняли земы, если бы этим ограничилось. К несчастью, крик повторился, и уже больше не смолкал, будто был записан на аудиокассету и проигрывался снова и снова.

– Бонасюк! – выдохнул Юрик. – Вовка! Это же Васек разрывается. В летней кухне!

Будто ошпаренные, они выскочили на крыльцо. Отчаянные крики действительно летели из глубины сада, это стало совершенно очевидно обоим. Что там творилось, Планшетов и Волына не знали, и едва не рванули в противоположную сторону, но, к чести, все же решились выяснить. Они рванули через сад, пригнув головы, чтобы не оставить глаза на ветках и, вскоре, запыхавшиеся, очутились у летней кухни. Черные, будто угольные, деревья, казалось, подобрались к самым стенам ветхой хибары. Небо было затянуто мглой. Карманного фонарика у приятелей, естественно, под рукой не нашлось. Не разглядеть было ничерта.

– А дверь-то заперта, – сообщил Планшетов растерянно. – Вот он, наш колышек. На месте торчит.

Тут, вероятно, следует добавить, что переполненные нечеловеческом ужасом вопли оборвались, когда они бежали между деревьями. Словно кто-то взял, да выдернул штепсель из розетки. Или кричащему Бонасюку срубили голову топором. Над садом повисла гробовая тишина, заставившая приятелей остановиться, словно натолкнувшись на невидимый барьер. И, вот что странно. Пока от криков несчастного банщика буквально звенело в ушах, Бонасюка Планшетов и Волына неслись к кухне сломя голову. Когда же Вась-Вась замолчал, мужество покинуло обоих, словно воздух пробитый скат. Земы беспомощно поглядели друг на друга, как бы ища поддержки. Но, не находили ничего подобного.

– Давай-ка отсюдова сваливать, – прошептал Вовчик, побывавший не так давно в компании Протасова на заброшенном кладбище. В его голове, наконец, одно состыковалось с другим, выработав чудовищной силы импульс – немедленно задать стрекача. Пока Вовчик собирался ретироваться, ничего не подозревающий Планшетов ногой выбил засов и схватился за ручку двери.

– Нет, зема! – успел выдохнуть Волына, пятясь к саду и чувствуя, как подымаются дыбом волосы, в то время как мышцы превращаются в студень.

– Нет? – Планшетов в растерянности обернулся к приятелю, и тут дверь распахнулась с такой силой, словно с противоположной стороны в нее врезался локомотив. Юрик не устоял и упал. В тот же момент нечто, прыгающее, будто кенгуру, вырвалось наружу, и поскакало по скудно освещенной поляне. Принимая в расчет декорации, то есть безлунную ночь и безлюдный сад, стало действительно очень страшно. Волына уселся на землю, и чудовище пронеслось мимо. От него сильно разило рвотой, и еще, как показалось Вовчику, мочой.

– Держи Васька! – первым опомнился Планшетов. Хотя, далеко ли можно ускакать, когда вы связаны по рукам и ногам. Метрах в десяти от злополучной кухни несчастный Бонасюк потерял равновесие, с маху врезался в старую грушу и затих, потеряв сознание.

– Какого Васька? – спросил Волына. Его трясло, как в лихорадке.

– Тьфу, дурак! – Планшетов сплюнул, растирая ушибленное плечо. – Это же Васька, идиот!

– Я его сейчас кончу. – Грозился Вовчик, пока Планшетов, склонившись над поверженным банщиком, нащупывал пульс.

– Кажется, есть, но слабый. Нехило чувак в дерево долбанулся. Видать, крепкая у него башка.

– Убью собаку! – пообещал Волына.

– Ты бы, чем трепаться бестолку, лучше бы посмотрел, что это его так напугало.

– Что напугало? – глупо повторил Волына.

– Откуда мне знать, чувак. – С этими словами Планшетов пересек поляну и заглянул в кухню. Там было абсолютно темно.

– Зажигалка есть, чувак?

– Спички, – сказал Волына.

– Да? Так тащи, вместе со своей задницей.

* * *

Первая спичка зашипела, выделив запах серы, но, не загоревшись. Вторую Волына сломал, и выматерившись, швырнул на пол.

– Какого беса, чувак? У тебя что, руки дрожат?

– Пошел ты на три буквы! – огрызнулся Вовка, у которого действительно тряслись руки.

– Бросай пить. – Посоветовал Планшетов.

– Пошел гнить! – отозвался Волына. Свет появился с четвертой попытки, земы дружно ахнули. Волына выронил и спичку, и коробок.

– Твою мать, а! – воскликнул он, отступая к выходу. – Что за пурга, земляк?

– Это трупы, Вовка, – онемевшими губами сообщил Планшетов, опускаясь на корточки, чтобы нашарить коробок.

– Ушиваемся отсюда! По-любому! – это было дельное предложение, но, Планшетову загорелось убедиться:

– Подожди. – Как только он завладел спичками, крохотный, робкий огонек выхватил из мрака три тела, распростертые у дальней стены.

– А вот и пара той кроссовки, которую я нашел в саду, – совсем тихо, почти шепотом сообщил Планшетов. – Вон, у девочки на ноге. Не удивительно, что Васек так перепугался. Я бы, на его месте, вообще в штаны наложил.

– Кто это, зема?

Юрик в недоумении покосился на приятеля:

– Вовка, ты самый тупой мент, которого я когда-либо видел. Ты что, до сих пор не въехал? Это твои пропавшие постояльцы. – Сорвав с окна старую газету, Планшетов быстро свернул факел. Волына сделал шаг вперед, и обнаружил, что вступил в лужу.

– Твою мать, а?! Это же кровь!

– А ты думал, шоколад, чувак?

Вовчик вытер подошву о доски, которыми был зашит пол. Пока он возился с этим делом, Планшетов бегло осмотрел трупы.

– Все один к одному сходится. Женщина, не ваша хозяйка, случайно?

– Нет, зема. Эта тощая, как доска, доска, блин, два соска, а Ирка баба плотная, в теле. Сиськи, булки, все на месте. По первому разряду.

На затылке несчастной госпожи Журавлевой Вовчик обнаружил след от удара.

– Топором звезданули. – Заключил Волына. – Обухом топора. – К нему постепенно возвращалась способность рассуждать. – Это что же выходит? Что их волоком тащили через сад? Так, что ли? Вот кроссовка и свалилась? Верно я говорю, Юрик?

Планшетов пожал плечами.

– Выходит, – развивал мысль Волына, – они были живыми? Какого хрена покойников по балде обухом лупить, а, Юрик? Если они и без того того?…

– Добили, – одними губами сказал Планшетов.

– А следы борьбы? Следов я нигде не видел. В хате все чин чинарем, зема.

– А где топор? – спросил Волына, и приятели против воли обернулись. Но, все было тихо.

– Его кто-то унес, – прошептал Планшетов. Вовчик сглотнул слюну. Юрик взял одну из девочек за лодыжку:

– Еще не окоченели…

– Какое окоченели, если даже кровь не засохла?!

– Тебе виднее, чувак. – Не стал спорить Планшетов. – Ты бывший мусор, а не я.

– Сам ты мусор! – огрызнулся Вовка.

– Значит, тот, кто их замочил, не мог уйти далеко? – предположил Планшетов. – И потом, а где же ваша хозяйка? Или ее тело, а? И где, спрашивается, Журавлев? Что скажешь, чувак?

Доводы были достаточно убедительными, чтобы сделать соответствующие выводы.

– Скажу, – начал, наконец, Волына, – что хорош языком молоть. Давай, Юрик, ноги уносить, по добру по здорову. Ласты клеить, чтобы ты понял, о чем базар. Если нас соседи засекут, или кто еще, потом не отмажешься, точно тебе говорю. Заметут, мокрое повесят, и будешь, зема, на нарах на дурняк чалиться. Небо в клеточку, и все такое. Понял, Юрик, или нет?

– Сваливаем, – согласился Юрик. Предложение Вовчика показалось на редкость разумным. – Помоги с Бонасюком, Вовка. Не оставлять же его тут.

Вдвоем они кое-как доперли бездыханного Василия Васильевича до машины, где он снова полетел в багажник. Планшетов хлопнул крышкой. Волына нырнул за руль. Юрик уже собирался последовать за ним, когда вспомнил о матерчатом поясе с деньгами, оставшемся валяться в комнате на полу. Как не спешил Планшетов убраться из деревни куда подальше, это вовсе не значило, что он готов пренебречь такими деньжищами.

– Заводи двигло, чувак, я сейчас!

– Ты куда, зема?! – удивился Волына из кабины.

– Пальчики наши сотру.

Планшетов бегом обогнул дом, тщательно прислушиваясь на ходу. Дверь комнаты для постояльцев была открыта. Юрик притормозил на мгновение.

– Видать, мы ее за собой не прихлопнули, – успокоив себя таким образом, он шагнул в дом.

«Ага, чувак. И лампу потушили, а как же…», – добавил внутренний голос, едва Юрик переступил порог. В комнате стоял запах сгоревшего керосина, но сама лампа, как назло не горела. «Сквозняком задуло». – Это были последняя внятная мысль перед тем, как все началось. Юрик споткнулся, и, беззвучно крича, полетел носом в темноту. Пока он выбрасывал перед собой руки, чтобы не врезаться физиономией в пол, что-то просвистело над затылком, врезавшись, то ли в стену, то ли в наличник. Волосы зашевелились на голове Планшетова, как только он вспомнил о пропавшем топоре.

«Вот и колун нашелся!» — От этого открытия между лопатками стало так холодно, словно за шиворот упала сосулька. Вместо того, чтобы подниматься (предприми он такую попытку, и топор немедленно вонзился бы в спину), Юрик рванул по проходу на четвереньках. Так проворно, словно родился собакой. Поразительно ловко достигнув стола, Планшетов вскочил на ноги и обернулся, чтобы встретиться с нападающим лицом к лицу. Глаза еще не освоились в потемках, но он все равно разглядел нечто, прыгнувшее на него с занесенным над головой топором. Закричав, Планшетов выбросил вперед левую ногу, угодив невидимому противнику в живот.

– Получи, маньячила!

Нечто, атаковавшее Юрика, отшатнулось, зашипев, как разъяренная рысь. Воспользовавшись заминкой, он прыгнул через кровать, возможно, побив легкоатлетический рекорд. Через секунду Планшетов несся к машине, размахивая руками и крича.

– ТРОГАЙ ВОВКА ТРОГАЙ!

– Что, зема! Кто за тобой гонится?!

– Без руля! Жми!

Волына, которому с головой хватило и маньяков, и вурдалаков со старого кладбища, не заставил повторять дважды. Он даже ворота не удосужился открыть, а просто снес их задним бампером. И погнал машину вдоль улицы, совершенно не выбирая дороги, и не заботясь о сохранности подвески.

– Говорил я тебе, плохое это место!

– Жми, чувак, жми!

Вскоре они были за околицей. Быстро промелькнули поля, и «99-я» нырнула в лес.

– Слышь, Планшет… – Волына немного пришел в себя. – А город-то в другой стороне. По-любому. Ты в курсе?

– Откуда мне знать?! – фыркнул Юрик, – если я тут впервые в жизни?! И потом, кто за рулем, а?! – Вообще говоря, Юрику было все равно, куда ехать, лишь бы убраться подальше от Пустоши. Ободренный Вовчик что-то брякнул про старую короткую дорогу, по которой до города рукой подать, и живо разогнал «99-ю» до сотни. Двигатель у нее не ахти какой, зато и вес не так уж велик. На опушке дорога выписывала крутую петлю, но Волыне это было невдомек. В общем, когда Вовчик сообразил, что к чему, крутить рулем было поздно. Они вылетели на обочину, разбрызгивая мокрый снег и глину. Дальнейшее не сложно представить. Машину занесло, правые колеса соскользнули с насыпи, левые оторвались от земли, земы дружно завопили, и машина кубарем покатилась с откоса. Количество кувырков приятели не считали. Поскольку, согласно «добрым» отечественным традициям, Волына и Планшетов пренебрегали ремнями безопасности (их большинство водителей разве что перед КП на плечо набрасывает, так и то, видимости ради, чтобы гаишники не приставали), то оба полетели макушками в потолок. И так много раз подряд. Как это ни странно, никто из них серьезно не пострадал. Чего, кстати, нельзя сказать о машине.

* * *

– Такие вот, чуваки, пироги, – закончил рассказ Планшетов.

– М-да… – Протасов почесал загривок. – Это было все, на что он сподобился.

– Кто же на тебя напал? – хороший вопрос, на который у Планшетова не было ответа:

– Тот же туземец, что перебил квартирантов. Большего не спрашивай, чувак. Лично я – без руля.

– Где же Ирка? И ее пионеры? – Валерий потихоньку переваривал услышанное. Юрик пожал плечами.

– Надо этого маньяка изловить. Может, Ирка еще живая. – Протасов погладил кастет.

– Без меня, чуваки! – сразу заявил Планшетов.

– Ах ты, блин, гад…

Бандура тяжело встал. От долгого сидения на корточках икры затекли, и ноги казались протезами. Сделал пару шагов к обочине, дожидаясь, пока в мышцах восстановится кровообращение. Кинул мрачный взгляд на разбитый автомобиль и обернулся к приятелям:

– Так. Ладно. Не знаю, Валера, нужна ли мне твоя Ирка, но, как бы там ни было, сначала надо найти Бонасюка!

– Зачем, чувак? – искренне изумился Планшетов. – На кой тебе сдался толстый ублюдок? К тому же дохлый, если ты позабыл!

– Чтобы закопать.

– Где закопать?

– Хотя бы и на вашем старом кладбище.

– Не бери дурного в голову, чувак. – Планшетов вытащил сигареты. – Васек сам во всем виноват. Прямо под колеса ломанулся. Мы с Вованом все видели.

– По-любому, – подтвердил Волына.

– Будете свидетелями у дознавателя?! – вспылил Андрей.

– При чем здесь дознаватель, братан? – вмешался Протасов. – О чем ты, е-мое, базаришь?

– О джипе Правилова, Протасов, которым я переехал Бонасюка! Ты что, Валерка, хочешь, чтобы мне Правилов голову снес, если это где-то выплывет? А? И тебе, между прочим, за компанию. – Распинаясь таким образом, Бандура был не совсем искренен. Какой бы разнос не учинил впоследствии Правилов, была еще одна причина, понуждавшая поступить именно так. Андрею не хотелось бросать Василия Васильевича в поле. Говорить об этом в открытую он не спешил, опасаясь, что приятели не поймут. Он и сам не до конца разобрался, откуда пришло это чувство.

– А… – протянул Протасов. – Я и не подумал… на счет Правилова…

– Он не подумал! – фыркнул Андрей.

– Олега Петровича подставлять не годится, – согласился Валерий. – Ну и голова у тебя, Андроныч. Хорошо варит, однозначно. Ладно, – он обернулся к приятелям: – Давайте, ищите Бонасюка, пацаны.

Предложение не вызвало энтузиазма, но, Протасов был мастаком по части убеждения, и дело мало-помалу сдвинулось. Приятели рассыпались веером. Поиски заняли минут восемь. Самым зорким оказался Планшетов.

– Нашел, чуваки, – сообщил Юрик.

– Вовка, тащи из джипа тряпку, – распорядился Протасов, брезгливо отвернувшись.

– М-да, досталось хорьку. – Присвистнул Планшетов, и Бандуру вывернуло наизнанку.

Глава 13

ДЕМОН СО СТАРОГО ПОГОСТА

Процессия медленно продвигалась через поле. Ступни по щиколотки увязали в грязи. Особенно скверно пришлось Протасову, в его дурацких вьетнамках. Хотя они и оказались кстати, когда решалось, кто понесет Вась-Вася.

– Как ты это себе видишь, пингвин?! – возмущался Валерий, упирая на тапки. – В них не то, что носить, в них ходить полная торба. – С этим было трудно не согласиться, хоть Планшетов и обозвал Протасова ловкачом.

– Ты их специально нацепил!

– Идиот, блин.

Волына, на первых порах, тоже заартачился:

– Не буду я его тащить, и привет. Я пас, зема. – Вовчик со злобой отшвырнул окурок и тот, пронзив темень падающей звездой, исчез за скатом дороги. – Натаскался за сегодня. Хватит! Пускай Бандура напрягается, если ему припекло!

– А я сказал, – надулся Протасов, – доставим красиво, и культурно закопаем. Как в лучших домах. Баста!

– Тебе надо, ты и копай, – огрызнулся Вовчик. – А с меня здешних погостов за глаза.

Протасов сердито засопел.

– Вовчик, – начал он многообещающе, – или ты, блин…

– Пошел ты гнить!

– Бунт? – осведомился Протасов. – Ну, все, рогомет, достукался…

Сообразив, что Валерий не настроен шутить, Волына капитулировал, и они тронулись в путь. Планшетов подхватил мертвеца под мышки, Вовчику достались ноги.

– Пускай хотя бы Бандура подключится. – Ныл Вовка, сопя от натуги. – Клиент тяжелый, как сто подвалов. Что мы, нанялись, пупы надрывать?! Бандура, е-мое? Ты чего отлыниваешь?!

– Андрюхе не положено. – Отрезал Протасов. – Они с Васьком почти что родственники.

Бандура шагал в хвосте колонны, утопая в грязи то по щиколотки, то еще глубже, и не знал, благодарить ли Протасова, или посоветовать заткнуться. Он не мог заставить себя не то, что прикоснуться, но даже смотреть на Вась-Вася. «А ведь только вчера собирался его убить. Планы разрабатывал, и все такое. И вот, убил, так в чем же дело?» — Этого он толком не знал.

Двери часовни были распахнуты настежь. Судя по изъеденным ржавчиной петлям, их проще было сломать, чем прикрыть. Внутри было сыро и, как показалось Андрею, еще холоднее, чем на улице. Из под купола струился рассеянный лунный свет, слишком слабый, чтобы бороться с царящей в помещении темнотой. Планшетов ушиб ногу и разразился проклятиями, которые подхватило гулкое эхо.

– Заглохни, идиот! – посоветовал Протасов. – Жизни лишу, если не засохнешь.

– Чего мы сюда пришли, зема?

– Чтобы яму не копать, – пояснил Протасов. – Тут, вдоль стен, саркофаги. Или как их там, по научному? Короче, плиту сдвинем, Васька через борт, трявк, и ништяк. Комар носу не подточит. Верно я говорю, Вовка?

– Зема, ты гений. По-любому.

– Тогда давай, подсвети.

Тело Бонасюка с глухим стуком улеглось на бетонный пол кафедры. У Андрея немедленно подвело желудок, но, он справился, кое-как. Протасов зажег фонарь, прихваченный из джипа Правилова. Луч света выхватил замшелые надгробия, дореволюционные, по крайней мере.

– Раньше не мог включить? – Планшетов растирал ушибленную ступню.

– Раньше была маскировка, гигробот неумный. – Протасов двинулся вдоль стены, сохранившей фрагменты фресок вперемешку с графити, напоминающими сатанистские надписи. Бандура насчитал несколько свастик, парочку грубых изображений влагалищ и несчетное число фаллосов размерами на любой вкус. На крайнем в ряду рисунке один гей трахал другого. Размашистая надпись гласила: «Я ТАК ХОЧУ!»

– Грабли за такое обрывать… – сказал Протасов. – Козлы, блин.

– Смотрите, чуваки. И потеть не надо. – В свете фонаря они обнаружили, что плита самого дальнего склепа сдвинута больше чем на половину.

– Тут были гребаные гробокопатели…

– Причем недавно, – отметил Бандура, показывая на прислоненную неподалеку штыковую лопату. Волына подошел поближе и, некоторое время внимательно ее изучал.

– Лопат не видал, Вовка?

– Чтоб я сдох, зема, если это не Иркин инструмент.

Бандура, присев на корточки, потрогал пальцами штык:

– С ее помощью плиту сдвигали. Вон, железо покорежено.

– Это та самая могила? – спросил Протасов, обращаясь исключительно к Вовчику.

– Она, зема, – одними губами подтвердил Волына.

– А крест Пастуха где?

– Ни видать, зема.

– Вы о чем болтаете, чуваки? – насторожился Планшетов. Вздохнув, Протасов склонился над саркофагом, опустив в нишу фонарь.

– Б-дь! – выругался Валерка через секунду, машинально одергивая руку.

– Что ты там увидал, чувак?

– Трупешник, – сипло сказал Протасов.

– А ты думал, там биг-маки из Мак-Драйва?

– Идиот, блин. Не скелетон, е-мое, а трупешник. Ты что, Юрик, дурак?

Планшетов перехватил фонарь, и они минуты две пялились в яму. Никаких сомнений не было, в саркофаге лежало тело мужчины средних лет. В брюках, носках, и клетчатой фланелевой рубашке.

– Кто это?

Планшетов отер пот со лба:

– Кто? Я вам скажу, кто. Это товарищ Журавлев Игорь Иванович, 1949-го, если не ошибаюсь, года рождения. Прописан в городе Бухара.

– Иди ты?! – Волына перевел дух. – Кто ж его сюда притащил?

– Убийца…

– Или вурдалак, – добавил Вовка. Судя по лицу, ему не терпелось убраться восвояси. Если бы не приятели, Вовка был бы уже далеко. Так далеко, как позволяют ноги.

– Не бывает никаких вурдалаков!

– Хочешь убедиться?! Так убедишься, не сомневайся!

– Заткнитесь оба! – Приказал Протасов. Подхватил Бонасюка и легко перебросил через край саркофага. Несчастный банщик исчез в проеме, плюхнувшись поверх Журавлева со шлепком, от которого Андрея скрутило пополам.

– Какой ты, зема, малохольный, – заметил Вовчик. Бандура пропустил замечание мимо ушей.

– Покойся, короче, с миром, – сказал Протасов, и четверка двинулась к выходу, постепенно прибавляя, как под порывом ветра. В воротах они едва не бежали. Протасов, путаясь во вьетнамках, попробовал заговорить об экспедиции в Пустошь, но не нашел ни намека на поддержку.

– Ксюшку жалко, – вздыхал Валерий. Это была истинная правда. Но, приятели были неумолимы.

– Жалко у пчелки, чувак. – На ходу отмахнулся Планшетов.

– Я с приведениями не воюю, зема. – Добавил Волына, и прибавил шагу. Бандура придерживался того же мнения:

– Глупо, Валерка. Своих неприятностей выше крыши. Маньяк там, или нечистая сила, о которой Вовчик треплется, наше дело сторона.

– У хозяйки дети, мал мала меньше, а тебе выходит насрать? Бандура, у тебя совесть, в натуре, есть?!

– А у тебя? – Андрей затормозил в дверях.

– Что ты имеешь в виду, Бандура?! – спросил Протасов с вызовом. Глядя в его честные глаза, Андрей подумал, что, с уходом Бонасюка он, скорее всего, уже никогда не узнает правды. Протасов будет молчать, как рыба, тем более, раз главный свидетель в земле. Даже не в земле, а в саркофаге из давно заброшенной часовни, где стены изуродованы порнографическими картинками. «Я же его туда иотправил», – думал Андрей, но, не это было самым отвратительным. Самым паскудным представлялось то, что Андрей, где-то в глубине души подозревал, что ни в коем случае не хочет знать правду. Это было омерзительно, но это было именно так.

– О чем ты треплешься, Бандура?! – Протасов набычился, доказывая самые наихудшие подозрения. На воре, как известно, и шапка горит.

– Ни о чем, – буркнул Андрей, и опустил голову. Протасов же, похоже, не собирался отступать. Трудно сказать, к чему бы пришли, в конце концов, приятели, если бы Планшетов неожиданно не зашипел:

– Т-с! – и отпрянул за угол. – Тихо, чуваки! Шухер! Прячьтесь! Сюда кто-то идет.

Четверка дружно залегла в дверях. Проследив указательным пальцем Планшетова, Бандура разглядел темную фигуру среди могил, метрах в сорока, не более.

– Какого хрена? – пробормотал Протасов. Когда Луна выглянула из-за туч, отделав погост мельхиором, стало видно, что существо пятится задом, волоча за собой нечто напоминающее мешок. С расстояния трудно было разглядеть детали. Просторный балахон, вроде длинного плаща с капюшоном или дождевика черного цвета, мел могилы, достигая пят. Существо казалось зловещим и ирреальным.

– Оно на меня в доме напало! – сообщил Планшетов таким тоном, что приятелей настиг порез конечностей. Всех, кроме Валерия. Протасов поставил на технику:

– Бандура, дай ствол!

Фигура в балахоне покрыла половину расстояния до часовни, когда Протасов, которому Андрей без колебаний протянул пистолет, открыл прицельный огонь. Первая же пуля зацепила плечо существа в капюшоне. Оно завертелось волчком, взвыв от боли и неожиданности. «Раз тебя можно ранить… – подумал Бандура, припомнив сцену из кинофильма «Хищник», – то можнои замочить, скорее всего». Валерий палил, не переставая, пока не опустошил магазин.

– Попал, блин! – кричал Протасов, – Два раза, если не три! Ну, крышка тебе, хорек психический! – Приятели выскочили из укрытия. Эстафету подхватил Планшетов. Выхватив ПМ покойного капитана Журбы, Юрик взял маньяка на мушку. Тот кинулся наутек, выпустив тяжелый мешок.

– Держи его! – скомандовал Протасов. Вовчик откликнулся улюлюаньем. Планшетов рванул через кладбище, паля на ходу. Охотничий азарт охватил приятелей. Это была замечательная разрядка. Они рассыпались по полю, вопя и перемахивая ограды. По-видимому, выпущенные Протасовым пули ранили существо, оно несколько раз падало.

– Отсекайте его от сада! – призывал из арьергарда Протасов. Он отстал в одном вьетнамке, оставив второй среди могил. – Лови! Держи! Хватай, е-мое!

Преследователи наверняка бы настигли и прикончили маньяка на пустыре, метров за пятьдесят до сада, если бы не случилось непредвиденное.

– Стоять, милиция! – донеслось из-за деревьев. Сразу за криком из зарослей густо полетели пули. Стреляли из пистолетов, стрелков было не меньше пяти, судя по темпу стрельбы. Планшетов взвизгнул, и выронил пистолет. Меткая милицейская пуля пробила ему руку чуть пониже локтя.

– Отступаем! – выкрикнул Протасов. Головокружительное изменение обстановки перебросило его из арьергарда в авангард. По его мнению, это было неплохо. Плюнув на вторую вьетнамку, Валерий босиком припустил к насыпи, туда, где в тени сосняка стоял «Рейндж Ровер» Правилова. Приятели побежали следом. Планшетов, с простреленной правой рукой, которую он поддерживал уцелевшей левой. Бандура и Волына, невредимые, но напуганные.

– Подождите, чуваки! – кричал Планшетов, подымаясь по крутому склону. Сначала его никто не слышал, потом Бандура, ругаясь, повернул назад. Пока они карабкались на гребень, стрельба со стороны села приутихала. Милиционеры бежали через кладбище, и, вероятно, экономили патроны. Протасов первым нырнул в салон, и шарил по торпеде, ища ключи.

– Не трать силы, Валерчик! – сказал Бандура, когда они с Планшетовым доковыляли к джипу. – Брелок у меня, ты что, забыл?

– Так гони сюда! – щеки Протасова полыхали, он прятал глаза. Бандура помог Юрику забраться в машину через заднюю дверь.

– Почему через заднюю, чувак!

– Потому, б-дь, что из тебя кровь хлещет, вот почему, кретин!

– Дай, говорю, ключи! – наседал Протасов. – Ты что, Бандура глухой?!

– Дай уехал в Китай, Протасов! Вылезай из-за баранки. Я поведу!

Протасов с проклятиями уступил место, и они тронулись за минуту до того, как милиционеры возобновили огонь. К счастью, ни одна пуля не попала в джип. Бандура не включал фар, и вскоре «Рейндж Ровер» выскочил из зоны прицельной стрельбы.

* * *

– Улица Павлика Морозова, 72, – пробормотал полковник Украинский. – Молодец Журба, все точно зарисовал. – Впрочем, даже думать о Журбе сейчас не хотелось. Если подозрения подтвердятся, и обгоревшие останки из гаража Бонасюков окажутся трупами Стасика и Димы, это может привести к таким необратимым последствиям, что только карманы под неприятности подставляй. Правда, по ходу дела Сергею Михайловичу было не до раздумий. Следовало сначала задержать вооруженных бандитов, найти и обезвредить Бонасюка, а уж потом разбираться и заделывать образовавшиеся бреши, из-за которых корабль под названием Сергей Михайлович Украинский вполне мог оказаться на дне.

– Приготовить оружие, – буркнул полковник, вслед за чем последовало характерное лязганье, издаваемое приводимыми в готовность пистолетами. Группа захвата была сколочена Украинским из самых надежных парней, какие только оставались под рукой. Она насчитывала девять человек, прибывших в Пустошь на двух машинах.

– Пошли! – выдохнул Сергей Михайлович, и оперативники посыпались через двери, сразу рассредоточиваясь по саду. О том, что бандиты вооружены до зубов, все были поставлены в известность заранее. «Стрелять на поражение», – распорядился Украинский еще перед выездом на задержание.

– Сергей Михайлович, смотрите, что с воротами, – моложавый капитан задержался у смятых и вдавленных в грязь створок.

– Без тебя вижу, Павел. – Фыркнул Украинский, поправляя бронежилет. – Заходим в дом, на счет три. Раз, два…

* * *

Когда выяснилось, что хибара пуста, Украинский предположил, будто птички упорхнули. Снесенные ворота только подтверждали догадку. «М-да, б-дь. Прямо фантастическое везение. Что ли, к бабке какой сходить? В смысле, к знахарке. Пускай яйцом, понимаешь, непруху выкатает. Или еще каким, ядрена вошь, способом…» «Впрочем, все они – шарлатанки. Ну, или почти все».

– Сергей Михайлович, посмотрите, пожалуйста. – Полковника пригласили в пристройку, забитую баулами с вещами.

– Это что за дерьмо? – удивился полковник, настроение которого стремительно падало. Причем, пропавшие деньги были далеко не главным обстоятельством, мучавшим Украинского, как флюс во рту. Главным теперь представлялся Бонасюк, которого не нашли ни в квартире на Оболони, ни в гараже, среди обгоревших трупов. Василий Васильевич соскочил с крючка, и, один черт знал, в чьем неводе ему суждено всплыть на поверхность. Чтобы заговорить. Где нибудь в управлении внутренней безопасности МВД. «Потому что теперь, б-дь, чистосердечные показания, заверенные надлежащим образом, его единственный шанс выжить. А, если не выжить, то, хотя бы рассчитаться. И, если он еще этого не понял, то он самый непроходимо тупой кретин, которого я встречал в этом гребаном мире».

«А он, Сережа, далеко не кретин…»

«И тогда что, конец?»

«Зачем же так грубо, Сережа? Бесславный финал тоже подойдет».

Сергей Михайлович пробовал успокаивать себя, заверяя, что в нашей системе электрификации лампы его калибра не гасят за то, что они светят не совсем тем светом, какой ожидается, исходя из содержания табличек на кабинетах. Но, легче от этого не становилось.

– Похоже на скупку и перепродажу краденого, а, Сергей Михайлович? Что, если хозяйка эта, гражданка Ревень И.В., барыга?

– Не знаю, – сказал Украинский. – Ну-ка, хлопцы, осмотрите сад. Чтобы каждый камешек, каждое деревце… Понятно?

Пока несколько оперативников выполняли приказ, то есть шерстили сад, полковнику принесли паспорта, принадлежавшие семье Журавлевых. Бегло просмотрев их в свете ручного фонарика, Украинский пожал плечами: «это пока ничего мне не говорит», и вышел на свежий воздух, отлить. Он буквально валился с ног от усталости, и, чтобы не отключиться, выдудлил перед поездкой литровый термос такого крепкого и сладкого кофе, что ложка стояла в нем, как в сметане с базара. Теперь от кофеина ухало сердце, пульс отдавался в голове, а мочевой пузырь готовился лопнуть. «Зато сна не в одном глазу» – ухмыльнувшись, Украинский расстегнул ширинку. Помочившись на старую вишню, Сергей Михайлович вернулся к воротам, принявшись изучать следы автомобильных колес.

– Легковая? – брякнул кто-то из подчиненных.

– Ну, ты прямо следопыт! – скривился полковник. – Ты мне марку автомобиля определи. Ты мне хотя бы тип шин назови. Завод изготовитель, на худой конец. Лег-ко-ва-я, б-дь.

Оперативник прикусил язык.

– Подсвети-ка, – распорядился Украинский, склонившись над отпечатками протекторов, довольно отчетливыми, вопреки слякоти и моросящему дождю. «Сфотографировать бы, да нечем», – пожалел полковник. – Это хотя бы наша резина, или импортная, а? – прежде чем кто-то ему ответил, на поясе ожил сотовый телефон:

– Сергей Михайлович? – Украинский узнал голос Торбы. Следовательно, у майора появились новости. Полковник сомневался, что хорошие. Когда неприятности сыплются, как из рога изобилия, от хороших, волей-неволей, отвыкаешь. И, надо сказать, Торба не обманул ожиданий шефа.

– Подтвердилось, Сергей Михайлович, – сказал майор глухо.

– Что подтвердилось, Володя?

– В гараже нашли пистолет. – Торба сделал небольшую паузу. – Остатки, я бы сказал, пистолета. «ПМ». Судя по номеру, он принадлежал лейтенанту Ещешину. А это, товарищ полковник, значит…

– Б-дь, – выругался Украинский. – Ошибка исключается?

– Исключается, Сергей Михайлович. Наши ребята, точно.

– Пистолет Стасика обнаружили?

– Исчез, товарищ половник.

– Причины смерти?

– Трупы забрали на экспертизу. Но, так, по верхам, вроде как досталось им, до пожара. У Ещешина череп проломлен. У Станислава…

– Еханная вода… – пробормотал Украинский.

– Не понял, Сергей Михайлович?

Украинский растер лоб:

– Машину из гаража идентифицировали?

– Какую, Сергей Михайлович?

– Тьфу, б-дь! Ту, в которой Журба с Ещешиным сгорели. – Пока Украинский говорил, подчиненные исполняли минуту молчания, ловя каждое слово, словно акустики с подводной лодки.

– Так точно, товарищ полковник. ВАЗ 2103. До пожара была желтого цвета. Краска почти не сохранилась, но…

– Владелец? – сухо осведомился Укравиский.

– Трудно сказать сразу. Пробуем установить, Сергей Михайлович. Номера двигателя перебиты, кузова тоже. Но, криминалисты обещают…

– Это машина Бонасюков?

– Не знаю, Сергей Михайлович. – Торба замялся. – По-моему, нет. У них, кажется, другая была. – Майор зашелестел бумажками. – Ага, вот. Так и есть. «ВАЗ 21099», бутылочного цвета, зарегистрирован на Кристину Бонасюк.

– Где тогда их машина?

– Будем выяснять, Сергей Михайлович.

– Час от часу не легче, – резюмировал полковник Украинский. – Выяснишь и доложишь, как и что.

– Есть, Сергей Михайлович.

– Теперь вот что, Володя. У этого чертового гаража следы какие-нибудь имеются? Различимые.

– Машин или людей?

– Да любые, б-дь, любые, Володя!

– Трудно сказать, Сергей Михайлович. Тут, понимаете, пожарные постарались. Два «ЗИЛа», один «КамАЗ»… Пена, вода из брандспойта… опять же, бахилы эти ихние. Да плюс зеваки. Так что…

– А ты все равно, уточни. Зарисуй. Или, пускай эксперты посмотрят. И идентифицируют, по возможности.

– Будет сделано, Сергей Михайлович.

– Тогда у меня все.

Не успел Украинский нажать отбой, как появился встревоженный оперативник.

– Что у тебя, Саша?

– Сергей Михайлович, вы должны на это посмотреть!

* * *

Когда фонарики оперов уперлись в распростертые на полу тела, Украинский, конечно, не отшатнулся. Слишком много подчиненных смотрели на шефа округлившимися глазами. Да и повидал он за долгую службу немало. Было и похуже. И, много, много хуже. И, тем не менее:

– Девочки совсем, – сказал полковник, поперхнувшись воцарившейся в горле Сахарой. Подумал о Светке на даче, и сразу запретил этой мысли появляться в голове. Выкинул, и заблокировал ворота. – Кто же это сделал? Какая нелюдь, б-дь, а?

Как бы в ответ на эти слова со стороны пустоши загремели выстрелы. «Держи его!» – доносилось из-за деревьев.

– За мной! – крикнул Украинский, и, выхватив ствол, первым побежал на выстрелы.

* * *

– Ну? – сказал Украинский, когда оперативники вернулись обратно. Он мог обойтись и без вопросов. Расстроенный вид подчиненных говорил сам за себя: беглецам посчастливилось скрыться. Полковник не принимал участия в погоне, зато отличился в развернувшейся на пустоши перестрелке. Именно его меткая пуля поразила правую кисть Планшетова, выбив из нее пистолет, принадлежавший ранее капитану Журбе. Когда же четверо преследовавших женщину мерзавцев обратились в паническое бегство, Сергей Михайлович поначалу рванул впереди всех, но, вскоре поскользнулся и потянул сухожилие. Упал в грязь и вывалялся, в результате, как свинья.

– Догнать любой ценой! – приказал Украинский, как только ему помогли подняться. Пятеро или шестеро милиционеров побежали через кладбище, постреливая вдогонку улепетывающим негодяям. Полковник поспешил в дом, чтобы допросить отбитую у бандитов женщину. К счастью, она осталась жива. Только перепугалась, конечно, когда оперативники набросились из-за деревьев, и повалили носом в грунт.

– Давайте ее в комнату, хлопцы. Я сейчас подойду. – Украинский направился к колодцу. – Идем, Саша, на руки мне сольешь.

* * *

В следующие десять минут стало совершенно очевидно, что с допросом доведется повременить. Беглянка буквально обезумела. При задержании она оказала такое отчаянное сопротивление, что чуть не разбросала четырех мужиков. Отбивалась, как кошка, царапаясь, кусаясь и визжа. Ее все же скрутили после ожесточенной потасовки, и надели наручники, сгоряча слегка придушив. Совершенно неожиданно она перестала вырываться, провалившись в состояние, которое Украинский окрестил коматозным, хотя, возможно, это было не так.

– Как вас зовут? – спросил капитан, решив все же попробовать. Лоб капитана украшали царапины, наводившие на мысли об Отто Скорцени, любимом диверсанте фюрера. Несчастная женщина забилась в угол, и смотрела затравленно, как звереныш из западни. В безумных глазах Украинский не нашел ничего, кроме ужаса, очевидно, надолго заблокировавшего мозг. – «Дай Бог, чтобы не навсегда».

– Где вы живете, гражданка? Как вы тут очутились? Кто за вами гнался? Где хозяева этого дома? Что стало с людьми? Кто убил девочек в летней кухне? Вы слышите меня, или нет?!

– Хватит! – буркнул Украинский. – С тем же успехом можно было допрашивать статую, и он не понимал, как этого не видят подчиненные. «Повылазило им, что ли?» Кроме того, полковник разглядел рану, зияющую в плече незнакомки. Ее явно оставила бандитская пуля, женщина теряла кровь. – Эй?! Вы что, ослепли? Она же ранена, б-дь! Кто-то разбирается в перевязках?!

– Я сбегаю за аптечкой, – предложил один из оперов. Украинский, не задумываясь, кивнул:

– И перекись водорода прихвати.

Когда к пострадавшей попытались подступиться с бинтами, она зашипела, как раненая рысь. В общем, пришлось звать на подмогу, и снова скручивать несчастную силой.

* * *

– Послушайте, – начал Украинский после того, как первая помощь была оказана с невероятным трудом. – Послушайте, гражданка. Я понимаю, что вам досталось. Но, худшее, я ручаюсь, позади. Вам нечего больше бояться. Я, полковник милиции Украинский, гарантирую вам безопасность.

– Аффект, – сказал капитан Паша, щелкнув пальцами под носом задержанной. – Вне жизни. Понятное дело, такого, понимаете, натерпелась, бедолага. Кто она вообще такая?

– Местная жительница, – предположил полковник. – Или эмигрантка, которую не добили. Ну-ка, паспорт гражданки Журавлевой принеси. Я хочу еще раз взглянуть на фотографию.

– Вы думаете, Сергей Михайлович, эти две девочки, из летней кухни, ее?

После этих слов капитана задержанная разрыдалась. Причем, разрыдалась, очевидно, не то слово, которое подходило для данного случая. У нее началась истерика. Украинскому было очень жаль, но он ничем уже не мог помочь. А потом появились оперативники, отправленные в погоню за бандитами, и полковник вышел из комнаты, чтобы хорошенько их обо всем расспросить.

* * *

– Ушли, Сергей Михайлович. – Старший группы развел руками. – Их, мерзавцев, как выяснилось, джип поджидал, на лесной дороге. В сторону города рванули.

– Что за джип? Номера записали?

– Виноват, Сергей Михайлович. Не удалось установить.

– Оповестите посты ППС.

– Уже сделано, товарищ полковник.

– Что еще?

– Вот, Сергей Михайлович. – Старший группы протянул пистолет, упакованный в целлофановый кулек.

– Что это? – спросил полковник.

– Один из бандитов выронил. После того, как вы ему руку прострелили.

Это был табельный «ПМ» капитана Журбы.

– Так, – сказал Украинский, серея.

– В кювете под лесом обнаружена разбитая легковая машина.

– Машина? – удивился Украинский. – Какая машина?

– «ВАЗ 21099», бутылочного цвета. Судя по всему, авария произошла недавно. Двигатель еще теплый.

– Жертвы?

– Никого, Сергей Михайлович. А вот это мы достали из-под щитка. – Оперативник протянул шефу прямоугольник ламинированного картона, оказавшийся техническим паспортом автомобиля, оформленного на имя Кристины Всеволодовны Бонасюк. Принимая во внимание пистолет, этого следовало ожидать. Перед мысленным взглядом полковника, словно кадры из фильма, промелькнули недавние события в гараже, стоившие жизней Ещешину и Журбе. «Протасов напал из-за угла, когда ребята занимались Бонасюком. Он, и этот второй урод, выдававший себя за лейтенанта Любчика, готовы пойти на все. Вопрос: На кой им сдался Бонасюк, спрашивается? Козырь из него хоть куда, но, не бандитские это игры. Бандиты так, понимаешь, тонко не играют».

– Бешеные собаки… – пробормотал полковник Украинский.

– Так точно, – поддакнул капитан Паша.

– А бешеных собак полагается стрелять, пока они еще кого-то не искусали. – Полковник обернулся к подчиненным. – Значит, мы идем по верному следу. Так, ребята… сколько бандитов было на кладбище?

– Четверо, товарищ полковник.

– Четверо… очень хорошо. Значит, прикинем состав банды. Валерий Протасов, лже-Любчик, и еще двое… – и тут полковника осенило. – «Андрей Бандура и, этот второй, Планшетов, кажется». – Украинский перелистал блокнот, сверившись с записями, – так и есть, Планшетов Юрий Юрьевич. «Ну, молодец, Юра, порадовал тезку папочку». – Хм. – «Вопрос в том, кто, спрашивается, дожидался компанию в джипе? НеБонасюк же, в самом деле?» — Ха, да проклятый заика, кто же еще?! – Пока Украинский размышлял, подчиненные помалкивали в трубочку. – Вот что, хлопцы, – наконец решил Украинский, – шуруйте обратно на кладбище, и метр за метром, каждую оградку… каждый крест…

– Там что-то вроде заброшенной часовни, товарищ полковник.

– Вот с нее и начните.

* * *

Отправив подчиненных на погост, полковник немедля связался с майором Торбой:

– Володя? Записывай ориентировку на особо опасную банду. Так, по порядку: Протасов Валерий Викторович, Дубинский Эдуард Михайлович, Бандура Андрей Александрович, Планшетов… Ты пишешь, или нет?

– Пишу, Сергей Михайлович.

Далее Украинский рассказал о найденном в поле пистолете Следователя. – Есть все основания предполагать, что именно эти люди причастны к убийству наших сотрудников. Они вооружены и ни перед чем, б-дь, не останавливаются.

Покончив с Торбой, Сергей Михайлович вернулся к задержанной.

– Ну, что у тебя? – спросил он, заходя в комнату.

– Рыдает. – Доложили полковнику. – Заладила одно и тоже: «Я не хотела, я не виновата», и еще про сирот всякий бред несет.

– Про тех девочек? – Украинского слегка передернуло.

– Да нет, Сергей Михайлович. Мы тут паспорт в доме нашли. Ревень Ирина Владимировна, – паспорт перекочевал в руки Украинского, – по-моему, похожа, товарищ полковник.

Украинский склонялся к тому же, хоть заплаканное и искаженное лицо было довольно-таки сложно сопоставить с фотографией. Сергей Михайлович приглядывался и так, и сяк, когда в комнату ввалился один из отправившихся на погост оперативников. Еще до того, как молодой человек открыл рот, стало очевидно, что он вернулся не с пустыми руками.

– Сергей Михайлович. Мы, кажется, нашли Журавлеву. Тело между могилами валялось. Похоже на то, что его куда-то волочили…

Куда именно, стало ясно через минуту. Оперативники обыскали заброшенную часовню, обнаружив еще два трупа. На этот раз мужских. Один по описанию напоминал Бонасюка, но, Сергей Михайлович не смел даже надеяться. Прихрамывая на пострадавшую ногу, Украинский лично поспешил в часовню.

* * *

– Бонасюк! – выдохнул Украинский, ликуя, и здорово надеясь, что это ликование не заметят подчиненные. В сплошной черной полосе, по которой он двигался уже несколько суток, наконец-то наметилась «зебра». Сергей Михайлович обтер пот. – «Никогда не думал, что доведется с таким вот наслаждением взирать на труп».

– Что же они с ним сделали? – Бонасюка было не узнать. Складывалось впечатление, что покойного банщика сбросили с балкона, и он пролетел этажей двенадцать, прежде чем встретился с асфальтом.

– Бандиты избавляются от соучастников, – сказал Украинский, и, наконец, отвернулся. – «Ну, что же, концы в воду».

* * *

На обратном пути с ним опять связался Торба:

– Что у вас новенького, Сергей Михайлович?

– Тут полый пипец, Володя, – сказал Украинский, угощаясь протянутой капитаном сигаретой. Свои закончились еще вечером. – Тут, часовня, неподалеку от дома. Так вот она, понимаешь, б-дь, забита трупами. Этот Протасов, сволочь, жмуров кладет, как косой машет… давно ничего подобного не видел.

– Местную милицию в известность поставили?

– Пока что нет. Что у тебя?

– Боюсь, у меня скверные новости, Сергей Михайлович…

– Какие именно? – напрягся Украинский. Эйфория, возникшая после того, как они обнаружили тело гражданина Бонасюка, весьма кстати (по мысли Сергея Михайловича) перекочевавшего из мира живых в загробный, еще держала полковника в объятиях, напоминающих легкое опьянение. – Что у тебя стряслось?

– Я ребят на квартиру к Миле Сергеевне отправил, как вы приказали, – доложил майор, – чтобы Антона сменить.

– Ну, и?! Не тяни, Володя, твою мать!

– Только что со мной связались. Они, короче, подъехали, смотрят, все тихо. Свет в квартире не горит, видать, спит женщина. А Антона нигде нет. Тогда они поднялись, прямо к двери… ну, убедиться…

– Дальше давай!

– Короче, Сергей Михайлович, тут такое дело. Дверь открыта. Видать, кувалдой сердечник замка вынесли. Ну, вы знаете, как это делается. Вот. В квартире кавардак. Мебель перевернута. Вещи повсюду разбросаны. Из шкафов… А самой Милы – нигде нет.

Госпожа Кларчук замыкала цепочку свидетелей, причастных к афере с кредитом, так что Сергей Михайлович не сумел решить с ходу, огорчаться по поводу ее исчезновения, или нет. А, если и огорчаться, то до какой, понимаешь, степени. Или, может, пускай Поришайло огорчается, со своей операцией по ликвидации Бонифацкого, принимать участие в которой Украинскому хотелось примерно также, как собаке гулять на поводке. Пока он размышлял, Торба продолжал говорить, потому что это было еще не все:

– Потом ребята на первом этаже, якобы кровь заметили. Не так, чтобы много, пару капель. Проследили, в общем, куда ведет…

– И куда же?

– В подвал, Сергей Михайлович. – Торба подавил вздох. – Нашли там, Антона. Кто-то его заточкой…

– Жив? – выдохнул Украинский.

– Где там, Сергей Михайлович. Точно в сердце. Профессиональная работа.

«Оперативно оборачиваются, – прикинул полковник, но что-то упорно не желало складываться. – Кто же у них такой специалист? Планшетов? Или все-таки лже-Любчик?»

– Когда это случилось, Володя? Ну, хотя бы приблизительно, можно сказать?

– Трудно, Сергей Михайлович. Около полуночи, скорее всего.

– Даже так? – немного опешил Украинский. – «Значит, Протасов сначала навестил Милу, и только потом прокатился в Пустошь?»

– Вы когда обратно, Сергей Михайлович?

– Пожалуй, скоро поеду. – Украинский сморкнулся в два пальца. – Квартирную хозяйку с собой прихвачу. Надо с ней потолковать, как оклемается. На месте Павла оставлю, с ребятами. Пускай еще раз пройдутся, вдруг что проглядели.

Глава 14

НАДЕЖДА УМИРАЕТ ПОСЛЕДНЕЙ

Пока Украинский отдавал распоряжения остающемуся за главного капитану, «Рейндж Ровер» Правилова беспрепятственно пересек городскую черту. Бандура, до того летевший, очертя голову, снизил скорость до шестидесяти. Пассажиры облегченно вздохнули.

– Еще поживем, значит… – сказал Вовчик.

– Я бы не расслаблялся, ребята. – Охладил их Бандура. – Не знаю, что делали менты в селе, Ирку там ловили, маньяка вашего долбаного, или по твою душу пожаловали, Протасов, но… рано радоваться, по-моему. Еще ничего не закончилось.

– Все только начинается, чуваки, – согласился Планшетов слабым голосом. Ему трудно было отказать в сообразительности, хоть он и истекал кровью. – Хорошо, что меня с вами не будет. Помните, что говорил Одноногий Джон из «Острова сокровищ»: Те из вас, что выживут, позавидуют мертвым.

Чертыхаясь, Протасов полез назад. Поскольку перевязочного материала под рукой не нашлось, пришлось рвать рубашку. Валерка остался в заношенной майке, впрочем, подчеркивавшей атлетическую фигуру.

– Жить будешь, – заверил Валерий, когда дело было сделано. – С тебя рубашка, Планочник. – Он, сопя, вернулся на переднее сиденье. – Нам еще повезло, пацаны, что менты хоть маньяка повязали. – В перепачканной кровью майке Валерка сам напоминал Джека Потрошителя. – А то, блин, повесили бы всех покойников на нас.

– Еще повесят, – хмыкнул на редкость прозорливый Бандура.

– Типун тебе на язык, зема.

– Ладно. Хватит в натуре, балаболить. Давайте решать, что нам дальше делать, пацаны.

Это был хороший вопрос. На крыле джипа зияла внушительная вмятина из тех, какие обыкновенно чрезвычайно волнуют милиционеров. Джип надлежало, не теряя времени, спрятать в укромном местечке с тем, чтобы с самого утра заняться ремонтом. А еще надо было где-то переночевать. Квартиры Атасова и Бандуры, по понятным причинам, отпадали, как увядшие листья в ноябре. На секунду задумавшись, Протасов поднял палец кверху и, приняв вид Ньютона, открывшего закон всемирного тяготения, важно изрек:

– Хата Армейца.

– Точно, – согласился Андрей.

* * *

И сорока минут не прошло, как они выгружались из джипа на Троещине.

– Ни одно окошко не светится. – Планшетов снизу вверх оглядел фасад многоэтажки. И, правда, дом стоял темным, будто скала.

– Электричества нет, – предположил Волына.

– Мозгов у тебя нет, – фыркнул Протасов. – На часы, блин, не пробовал смотреть, лапоть?

Часы показывали половину пятого то ли ночи, то ли уже утра.

– То-то Эдик обрадуется.

– По-любому.

Они направились к подъезду. В те времена кодовые замки и парадные с консьержами были редкостью в большинстве домов, если, конечно, не считать номенклатурных. Благодаря этому обстоятельству компания беспрепятственно поднялась наверх. Протасов принялся беспардонно звонить, целиком в своем духе. И десяти минут не прошло, как взлохмаченный хозяин квартиры отпер замки.

– Эдик, е-мое! Я так и знал, что ты на ногах. Не спится, да?

Армеец в ответ моргал глазами. Вид у него был таким, какой и полагается иметь гражданину, извлеченному посреди ночи из постели. Из одежды на Эдике красовалось одно махровое полотенце в красно-зеленую клетку, слегка не достававшее колен. Андрей подумал, что в этом наряде Эдик смахивает на шотландского горца, пропившего в баре куртку, берет с балабоном и волынку.

– Ва-ва-ва, – напрягся Армеец, очевидно, силясь назвать Протасова по имени.

– Не ва-ва, а иди штаны одень, – наехал на него Протасов. – Не видишь, что ли? К тебе гости, блин.

Не успел Протасов договорить, как из коридора, ведущего в спальню, выглянула девица, ойкнула и нырнула обратно. Андрей все же разглядел, что личико у нее премилое, грудь небольшая, а голова украшена копной огненно рыжих волос, торчащих во все стороны, вопреки всяческим законам гравитации. Мама Андрея некогда называла такие прически «взрывом на макаронной фабрике». Андрей невольно усмехнулся.

– Чего ты лыбишься, Бандура? Давай, двигай копытами, не загораживай, е-мое, проход! – гавкнул Протасов. – Давайте, пацаны, располагайтесь. – Он поманил приятелей широким жестом. – Усаживайтесь, блин, где нравится. Ящик врубайте. В общем, чувствуйте себя, как дома.

Вовчик глуповато посмеивался. Манера Протасова проявлять чудеса гостеприимства за чужой счет всегда вызывала у него искреннее восхищение. Тем более, что такой навороченной квартиры он отродясь не видел. Планшетов прошелся вдоль книжного шкафа, пораженный его размерами. Волына заинтересовался аквариумом.

– Круто, да? – сказал Протасов. – А ты притащи из лоджии удочку. А еще лучше динамит. – С этими словами здоровяк двинулся к телевизору. – Армеец, е-мое? Где пульт?

– Эй, Эдик! – орал Протасов через минуту, наблюдая серый в черточках экран. – А чего это телик не пашет? Антенна отключилась, да?

– Пя-пя-пятый час. – Армеец вернулся в гостиную, облаченный в щеголеватую пижаму с начесом, махровый халат и теплые, отороченные мехом тапочки. – Рассвет скоро. Какой, к-к черту телевизор?

– Вот уроды. – Протасов погасил экран.

– Вы откуда, в-вообще, взялись?

– От верблюда, – буркнул Протасов. – Слышь, брат? Ты мне зубы не заговаривай, в натуре. Люди голодные, похавать хотят. Натерпелись, можно сказать, за сегодня. Сообразил бы чего. Перед сном.

Пока Волына бегал в ближайший ночной ларек за водкой, а Планшетов отдыхал на диване, Протасов и Бандура устроили ревизию продуктовым запасом Армейца. Эдик безропотно выдал белье, чтобы застелить кровати.

– Бандура, помоги бутерброды забадяжить! – кричал с кухни Протасов. – Я тут никому ненужную ветчину надыбал.

– К-как это, не-ненужную?

Не обращая внимания на Армейца, выглядевшего медвежонком из русской сказки (а кто раскачивался на моем стуле и сломал его?), Валерий изрубил на куски пару колец домашней колбасы, обнаруженной в отделении под морозилкой. Бандура расставил стаканы, Планшетов мигом наполнил.

– Ну, давайте по чарочке.

– Выпьем, – важно сказал Протасов, обведя глазами разношерстную компанию. – Выпьем за… – он замешкался, не подобрав подходящих слов, – Выпьем за…

– За нас, чувак, – подсказал Планшетов, припомнив, что краткость – сестра таланта. В общем, процесс потихонечку пошел. За первой рюмкой скоро последовала вторая. А к третьей Армеец, по настоятельному требованию Протасова, принес из кухни вазочки с маринованными в собственном соку помидорами и пол-литровую банку консервированных маслят.

– Еще бы селедочки, чуваки, – потер руки Планшетов. – Селедка под белую, в самый раз.

– По-любому.

Эдик, вздохнув, прибавил к угощению пластиковое ведерко исландской селедки.

– А зажиточно живем, – похвалил Армейца Протасов. – Кстати, в натуре, а с каких таких шишей? На нетрудовые, да, гражданин? – Это была любимая шарманка Протасова, заезженная по самое не могу.

Сняв пробу с заморской селедки, Андрей подумал, что она смахивает на папье-маше, выдержанное в селедочном соусе.

– Одно хорошо – костей нету, – Планшетов придерживался того же мнения. – А так – говно говном.

Народная пословица насчет того, что дареному коню не смотрят зубы, не пришла в голову ни тому, ни другому.

Армеец, в обыкновенной для себя вежливой манере, попробовал прояснить ситуацию.

– Вы, п-парни, с какой Луны свалились?

– Вот именно, что с Луны. – Протасов хотел насадить на вилку масленок, но тот выскальзывал, как Брюс Ли из анекдота про Шварценеггера, Сталлоне и Кинг Конга.

– Т-тарелку расколешь. – Предупредил Армеец. Тарелка была не простая, а от сервиза «Мадонна».

– Что та гребаная тарелка, Эдик, если, блин тут такое попадение конкретное, что, блин земля под ногами горит. Ты лучше скажи, у тебя в районе толковая СТО на примете имеется?

– СТО?

– Ну да. А то тут Андроныч Правилову джип распердолил.

– Разбил?

– А я как сказал? Он им, видишь ли, Бонасюка переехал, а тот, Эдик, такой твердый подлец…

– М-можно по порядку? – попросил Эдик.

* * *

– Ну и дела… – протянул Армеец, когда история была рассказана до конца. – Что же т-теперь делать?

– Спросил ты, блин, больного о здоровье.

Армеец обернулся к Андрею:

– И-извини, что сразу не спросил. Так все навалилось. Ты на-нашел Кристину?

– Нет, – сказал Бандура. Он хотел заглянуть в лицо Протасову, но тот сник, как проколотый шарик, и смотрел на вилку, которая не представляла ничего интересного. – Ее нет нигде, старик. Понимаешь, я думаю, Бонасюк влип в какую-то паскудную историю, а Кристину использовали, как заложницу. Чтобы чего-то от него добиться. Я собирался с ним потолковать, но… а теперь, и спросить не у кого… – пока Андрей говорил, Протасов сгибался все ниже.

– По-получается, концы в воду?

– Выходит, так.

– Что-то голова р-разболелась, – сказал Армеец, подавленный этой плохой новостью. – Д-давайте спать, ребята. Не отчаивайся, Андрей. В любом с-случае, утро вечера мудренее. Я бу-будильник на семь поставлю…

– Уже почти семь.

– З-значит, на восемь.

* * *

– Пошел рыжую драть, – осклабился Волына, когда за Эдиком захлопнулась дверь. – Наливай, Планшет.

– Мне не надо, – Протасов встал, не подымая головы. – Все, мужики, я тоже на боковую. – Уже в дверном проеме Валерий обернулся, смерив Вовчика недобрым взглядом:

– А с тобой, зема, завтра поговорим. – И вышел, прикрыв дверь. Вовчик закашлялся, Планшетов несколько раз стукнул его по спине.

– Уф, – сказал Волына, переводя дыхание. – хоть караул кричи. Я-то тут при чем?

Пронаблюдав, как Планшетов откупоривает очередную бутылку, в то время как на улице начинает светать, Андрей поднялся за Протасовым.

– Сваливаешь? – спросил Планшетов. Бандура вяло кивнул.

– Ну, давай, давай.

* * *

Ранним утром в квартиру завалился Атасов. Дверь открыла рыжеволосая девица Армейца. Прочие обитатели квартиры спали. Рыжая же прокралась в туалет пописать. За чем ее и застал Атасов.

Увидев в дверном проеме незнакомую девушку в ночной сорочке, Атасов в недоумении покосился на латунную табличку с номером квартиры.

– Доброе, типа, утро, – вежливо поздоровался Атасов, несколько озадаченный создавшейся ситуацией – Армеец, типа, тут живет?

Девица и не подумала отвечать, разыгрывая из себя манекен. Видимо, большая ее часть еще спала.

Поскольку номер на двери вроде бы совпадал (впрочем, кто из нас толком помнит номера приятельских квартир?), Атасов предположил, что ненароком ошибся домом. Всякое случается, когда вас разбудили ни свет, ни заря, да и спать довелось не в собственной постели, а на негостеприимном тюремном лежаке.

* * *

Начнем с того, что при задержании ему основательно перепало. Стоит отечественным стражам закона хотя бы попробовать кого-то арестовать, как с задержанными начинаются неприятности. Они ударяются головами о всевозможные твердые предметы, ломают ребра и наживают гематомы. Атасов не стал исключением из правила. В первые же минуты штурма квартиры ничего не подозревавший Атасов налетел лбом на приклад автомата, после чего на какое-то время отключился. Потеряв сознание, Атасов упал, сломав при падении два ребра, ушиб подбородок и ударился почками, которые и без того дышали на ладан. По дороге в тюрьму, в тесноте черного воронка, Атасов продолжал заниматься членовредительством, даже наручники не помогли, так что полковнику Украинскому, прибывшему для допроса, разговаривать оказалось не с кем. Сергей Михайлович вызверился на Торбу, но, время было упущено. Полковник выехал в Пустошь, Владимир Иванович отправился на Оболонь.

Около четырех часов ночи Украинский опять появился, но и вертухаи не теряли времени даром, отделав Атасова по первое число.

– Да вы что, вашу мать, в самом деле?! – полковник апеллировал к сводчатому потолку. – Вы же его окончательно прибили, долбодятлы!

– Товарищ полковник, – оправдывались подчиненные. – Ну, надоело ребятам утираться! Чтобы каждая бандитская рожа быдлом обзывалась, или недоумками от сохи! Сколько можно терпеть?!

– Так прокурору и напишешь? – съязвил Сергей Михайлович, чем, впрочем, напугал милиционеров не больше той жопы из поговорки, которая не страшится пальца. Как говорится, ворон ворону глаз не выклюет. Около месяца назад подчиненные полковника до полусмерти избили женщину, оказавшуюся не кем-нибудь, а журналисткой известной столичной газеты. И ничего, сошло с рук. Очень уж правдиво выглядела история, согласно которой щуплая женщина средних лет в исступлении кидалась на пятерых добрых молодцев, ударяясь о твердые носки берц. Оглядев растянувшегося на полу Атасова, полковник сообразил, что с допросом доведется повременить. Проклиная все на свете, Сергей Михайлович вызвал врача. Он опасался, как бы Атасов не окочурился до утра. А утром задержанного пришлось выпустить. За него заступился сам Поришайло:

– Сергей Михайлович, г-м. Тут у меня жалоба на тебя. Арестовываешь, гм, достойных людей…

Сергей Михайлович пробовал проявить характер, упирая на особую опасность банды, в которой задержанный был заводилой. Артем Павлович живо поставил полковника на место.

– Да ты что, г-гм, сдурел?! Я тебе русским, Тургеневским языком говорю. Мне что, министру звонить?!

Украинский заскрипел зубами, но открыто перечить не посмел.

* Сейчас за ним люди подъедут. Через полчаса, г-гм, сам позвонишь, с докладом. И вот еще что, Сергей, в обед жду у себя. Давай, подъезжай к двум.

* * *

Участие Артема Павловича в освобождении Атасова из-под стражи объяснялось вовсе не тем, что товарищ Поришайло, на старости лет, проникся гуманизмом и филантропией. Или стал подвержен приступам сентиментальности, накатывавшим, как говорят, на Гейдриха.[59] Отнюдь нет. Освобождение Атасова объяснялось целым рядом куда более прозаических и, одновременно, веских причин. Первая из них заключалась в том, что олигарху понадобился Андрей Бандура.

* * *

Встав, по обыкновению, с петухами, Артем Павлович набрал домашний номер Правилова. Ответом были длинные гудки, из чего Поришайло заключил, что Олег Петрович отправился на утреннюю пробежку. «Точно, г-м. Он же бегает по утрам. Бежим от инфаркта, ожирения иугрызений совести, так, что ли выходит?» Тем временем в кабинет заглянула секретарша, и сообщила, что Олег Правилов просит его принять. «Гм. Смотри как, а? – Поришайло приподнял брови. – На ловца и зверь бежит, да?»

Через минуту Правилов, как всегда подтянутый и безукоризненно выбритый, шагнул в кабинет олигарха.

– А, Олег, г-м? – Поришайло приподнялся навстречу. Подобной любезности удостаивался далеко не каждый его посетитель. – Давай, г-м, заходи. Ты, понимаешь, кстати пожаловал. Тут у нас с тобой, что ли, дельце назревает. Тут у нас с тобой вот, какая проблема, гм, вырисовалась…

Через десять минут Олег Петрович удостоверился, что методы, широко применявшиеся некогда Виктором Ледовым, не чужды и товарищу Поришайло. Хоть он далеко не так откровенен, в постановке, с позволения сказать, задач.

– Так что, гм, давай сюда своего Бандуру. Он под рукой, или где?

Правилов заверил, что под рукой, а затем воспользовался случаем, чтобы вытащить из-за решетки Атасова.

– Достойный, говоришь, человек? Бывший офицер, г-гм? Хорошо. Посмотрим, что тут можно сделать.

Как вскоре выяснилось, можно сделать практически все. Артем Павлович связался с Украинским, у которого, как известно, были свои веские причины, чтобы удерживать Атасова в камере, как минимум, до второго пришествия. Но, Поришайло был неумолим.

– Против него у тебя что, г-гм? – спросил Поришайло, и приготовился слушать. – Подозревается в финансовых махинациях? В двойном убийстве? В поджоге? В наезде на пешехода, г-гм? – Артем Павлович покачал головой и многозначительно посмотрел на Правилова. – М-да, гм, недурной букет. А у меня, Сергей Михайлович, такая информация, что Атасов в последнее время постоянно находился в Виннице… Ага, значит, ты тоже в курсе? Спрашивается, гм, как же он успел?… Наш пострел везде успел, г-м?… Ах, значит, товарищи помогли? Это кто, конкретно? Ага, понял… Значит, Протасов, Бандура и компания? А Атасов проходит, как соучастник, да?… – Прикрыв ладонью трубку, Артем Павлович покачал головой: – Хорош гусь. М-да, г-гм… Но, конкретного на Атасова у тебя ничего нет? Ну так, давай, г-м, выпускай… а хоть и по подписке о невыезде… Я за ним машину пришлю.

– Теперь вот что, Олег. – Добавил Поришайло, повесив трубку. – Давай своего Бандуру на вечер ко мне. Понял? Чтобы на семь часов, как штык, г-м. Это, Олег, в его же интересах. Не придет, пожалеет, что мама, г-м, на свет пустила.

– Понял, Артем Павлович.

– Вот и хорошо. Тогда ступай.

Когда Правилов покидал кабинет, Артем Павлович потирал руки.

* * *

– Вот гадство! – Сергей Михайлович с такой силой опустил на рычаг трубку, словно во всех напастях провинился проклятый телефон. – Ты смотри, что получается?! Не успеешь бандита запаковать, как на тебе, пожалуйста! Давай, выпускай. – Он провел ночь на ногах, потеряв счет выпитым чашкам кофе и раздавленным в пепельницах сигаретам. Под утро милиция вышла таки на домашний адрес Бандуры, но квартира оказалась пуста. Потом они с Торбой около часу ломали головы, соображая, как бы задержать Бандуру, и Сергей Михайлович слегка осоловел, чувствуя себя помесью восставшего из могилы мертвеца и изношенного кофейного автомата.

– Засаду-то мы организуем, Сергей Михайлович. – Божился Торба, измотанный не меньше Украинского. – Вопрос, появится ли кто-то из них на точке?

Квартира Бандуры хранила следы пребывания как минимум нескольких крепких мужиков.

– Окурков и пустых бутылок столько, товарищ полковник, что, как по мне, на целую роту хватит. Ни за что не поверю, чтобы один человек все это выкурил и выпил. Даже за пару присестов.

Полковник неуверенно хмыкнул, подозревая, что возможности организма у каждого все-таки разные.

Под утро Украинский допросил Ирину, но ничего не добился. Женщина замкнулась в себе, не реагировала на полковника, погрузившись в состояние, для которого у медиков наверняка бы нашлись мудреные словечки. Украинский, за неимением лучшего, окрестил ее состояние растительным. Сергей Михайлович как раз взвешивал, а не вздремнуть ли хотя бы часок, когда позвонил Артем Павлович, потребовавший освобождения Атасова.

– А вы знаете, Сергей Михайлович, нет худа без добра, – сказал Торба, которому пришла в голову неплохая идея.

– Что ты имеешь в виду, Володя?

– А то, что мы их выследим, только и всего. Этот проходимец Атасов наверняка отправится разыскивать дружков, и… тут мы их всех и повяжем, к чертовой матери.

– Это мысль, – согласился Украинский. – Пожалуй, ты прав, Володя. Только вот, а если он не станет дружков искать? Вернется на квартиру и нажрется. Он, я смотрю, тот еще синяк.

– Тогда просто установим наблюдение. В любом случае, товарищ полковник, мы ничего не теряем.

Украинский закурил, обмозговывая предложение и так и сяк.

– Быть по сему. – Решил, в конце концов, полковник. – Идея неплохая, Володя. Я вот что еще думаю. Я думаю… – Сергей Михайлович хрустнул костяшками, – как бы так все обтяпать, чтобы уже наверняка. Чтобы всю эту кодлу зачуханную раз и навсегда закрыть. Ты понял? Без шума, пыли, и надежно. – Он в упор поглядел на Торбу, сверкнул глазами: – Журба докладывал, что у этого Бандуры шуры-муры с женой Бонасюка были? Любовь неземная, и все такое?

– Не знаю, как насчет любви, товарищ полковник, но Бонасюка она из-за него послала, куда подальше.

– Вот и хорошо, – сказал Украинский. – Ты сказал, у Бандуры в квартире телефон с автоответчиком?

– Есть такое дело, товарищ полковник. «Panasonic», последней модели.

– Тогда, слушай, значит, сюда, – Украинский понизил голос, словно разговор могли подслушать. – Вот что мы сделаем, майор.

* * *

– Я в квартиру Армейца, типа, попал? – Атасов потерял терпение. Рыжая, все так безмолвно подалась назад. Атасов собирался шагнуть следом, но дверь перед его носом захлопнулась.

– Э, э, типа, – возмутился Атасов, услыхав в ответ лязганье энергично задвигаемых засовов.

– Ну, типа, и дела, – пробормотал он и, закурив, двинул на общественный балкон.

«Что за чертовщина? – размышлял Атасов, наблюдая за плотно зашторенными окнами Армейца. – Он что, женился, что ли? Или завел гувернантку?»

Тем временем, Рыжая разбудила Эдика, и Атасова, в конце концов, впустили.

* * *

Под изумленными взглядами еще не вполне проснувшихся приятелей Атасов прошел на кухню и принялся молча мешать сразу несколько порций крепкого черного кофе.

– Тебя уже выпустили? – пробормотал Протасов, озвучив возникший у каждого вопрос. Атасов молча снял с плиты чайник, залил последовательно четыре кружки, а затем прикончил их, одну за другой. В продолжение этой сцены никто не проронил ни звука, так что она смахивала на немое кино. Приятели не знали, что сказать. Атасов же по утрам бывал нем, как рыба, до тех пор, пока не насасывался кофе. Все знали об этой его привычке, такой же неизменной, как приливы и отливы. Поскольку было весьма маловероятно, чтобы его напоили кофейком в камере, оставалось запастись терпением и ждать.

Расправившись с содержимым последней кружки, Атасов обернулся к приятелям. Выглядел он кошмарно, что, впрочем, неудивительно для человека, который накануне крепко выпил, а потом был не менее крепко избит.

– Ну, у тебя и рожа… – протянул Протасов. – Отрихтовали, блин, не по-детски, е-мое… – Принимая во внимание то обстоятельство, что Атасову досталось, что называется, на ровном месте, Валерию оставалось только предположить, что случится с его физиономией после того, как на запястьях окажутся наручники. Протасов представил, и содрогнулся.

– В общем, так, Бандура. У меня для тебя целых три, типа, известия. – Атасов похлопал по карманам в поисках сигарет. Андрей протянул пачку, щелчком выбив сигарету. – Они, вообще, типа, касаются всех нас, но, тебя – в первую очередь.

– Три? – переспросил Протасов.

– Три, типа. Одно плохое, второе, х-м, так себе, зато третье… – Атасов хотел улыбнуться разбитыми губами, и это ему, как ни странно, удалось. – Третьему я, признаться, и сам очень рад. Чертовски рад, если на чистоту.

– Начинай с хренового, – посоветовал Протасов. – Сначала хреновое, потом не сильно хреновое, потом…

– Но, сначала, – перебил Валерку Атасов, – у меня к вам вопрос, парни. Я не вижу Гримо, а это значит, что его здесь нет. Тогда где, спрашивается, мой пес?

– Блин, точно! – Протасов шлепнул себя по лбу. – А я, блин, думаю, чего в супе не хватает?!

– Саня, – Андрей понял, что пришел его черед отдуваться. – Я его потерял. Но, мы его найдем, обещаю.

– Как это, типа, потерял?

Бандура в двух словах поведал Атасову, как Гримо выскользнул из ошейника, когда им с Планшетовым пришлось сматываться от милиции. – Прямо там, во дворе. Он как рванет в кусты. Что было делать, Саня? Эти дебилы стрелять по нам начали. А потом, вообще, такое закрутилось, хочешь стой, а хочешь, падай! Мы только утром в город вернулись… Он, наверное, у тебя под домом крутится. Надо будет подъехать, забрать.

– Под домом Гримо не видать, – сказал Атасов, хмурясь.

– Ты там был?

– Угу, типа. За мной заехал Правилов. Вот я и попросил Олега Петровича подбросить меня домой. На КПИ. Я…

– За тобой заехал Правилов?! – перебил Протасов, тараща глаза, как актер из японского театра. При нынешнем положении вещей он бы предпочел держаться подальше от Олега Петровича. Впрочем, нарваться на полковника Украинского Валерке хотелось еще меньше.

– Ты не умеешь слушать, Протасов. А кто, по-твоему, еще, стал бы вытаскивать меня из камеры? Ты думаешь, это был Святой Дух? Впрочем, – Атасов выпустил дым в потолок, – подозреваю, что тут не обошлось без вмешательства Артема Павловича. Так мне, по крайней мере, намекнул, Правилов.

– Поришайло вынул тебя из-за решетки? – Протасов не мог поверить. – Но зачем?

– Вряд ли, типа, по душевной доброте.

– Тогда на кой ты ему понадобился?

– Я Поришайле и даром, типа, не нужен. Поришайле понадобился он. – Атасов указал на Бандуру.

– Я?! – воскликнул Андрей, которому эти слова пришлись совершенно не по душе. После памятной встречи в Осокорках, в день гибели Виктора Ледового, Андрею больше ни разу не довелось увидеться с олигархом. Что, по его мнению, было исключительно досадным фактом. Бандура, не без оснований полагал, что степень удаленности от сильных мира сего находится в прямой зависимости с толщиной собственного кошелька. Все это было бы именно так, если бы не недавние события. Теперь Андрей здорово сомневался, что его ждет ласковый прием. «За Милу, и за тех двух ментов, в гараже, по головке не погладят, это уж точно…»

– Я? Почему я?

– Хороший вопрос, Бандура. Полагаю, ты сможешь задать его самому Артему Павловичу.

– Это еще почему? – «стеклянная» болезнь большая редкость, но к Андрею она, похоже, пришла.

– Правилов передал тебе вот это. – Атасов протянул молодому человеку картонку, украшенную изображением крепостного вала с башнями. Над стенами красовалась выполненная готическим шрифтом надпись:

АКБ «Бастион-Неограниченный Кредит»

с припиской внизу:

«Вечный среди бренного».

– Что это?

– Временный пропуск в банк. На четвертом этаже у Поришайло кабинет.

– Круто. – Присвистнул Протасов, заглядывая через плечо Андрея. – Такие дяди тебе малявы шлют, конкретные…

– Дарю!

– Кина не будет, брат. Там твоя фамилия.

– А что еще сказал Правилов?

– Что Поришайло ожидает тебя к восьми. Зачем, лично он без понятия. Тебе, кстати, Бандура, Олег Петрович попросил напомнить насчет джипа. Подозреваю, речь, типа, идет о «Ровере», который я только что видел во дворе.

– Что же мне делать с Поришайло? – джип, в представлении Андрея, теперь мог легко обождать. Как, собственно, и хозяин.

– Я бы не х-ходил, – вставил Армеец, – Поришайло не женщина. Ра-разговор пойдет не о любви.

– Запакуют там тебя, чувак.

– Вилы Андрюхе, – поддакнул Волына.

– Я так, типа, не думаю, – сказал Атасов. – Хотели бы закрыть, закрыли бы.

– Это и есть твоя хреновая новость? – осведомился Протасов, как показалось Андрею, с облегчением.

– Да нет, типа. Это как раз новость «так себе».

– Иди ты? – не поверил Протасов. – И какая тогда хреновая?!

– Тебя и Бандуру объявили в розыск. Ну, или собираются объявить.

– Кто?!

– Украинский, типа. Обвинений у него столько, что хватит, чтобы посадить микрорайон. Правилов не дошел и до половины, типа, пока мы ехали через город. Я, признаться, начал засыпать.

– Гонишь?! – с надеждой сказал Протасов.

Атасов пожал плечами.

– Мы, типа, еще успеем об этом поговорить. Пока Правилов вез меня домой, я, типа, засек за нами хвост. Потом я поднялся в квартиру, Правилов укатил, а хвост остался. Мне, типа, довелось здорово расстараться, чтобы выскользнуть из дома незамеченным.

– Т-ты уверен, что не притащил его за собой?

– Уверен, типа, – сказал Атасов. – Тем более, что сначала я отправился на Лепсе.

– Ты ездил ко мне домой?

– Точно, – кивнул Атасов. – Я подумал, что застану вас там. И лишь потом отправился на Троещину.

– Ты что-то нашел? – начал Бандура, не смея даже надеяться, что хорошая новость каким-то образом касается Кристины.

– Там я обнаружил вот это. – Атасов выудил из кармана нечто, оказавшееся миникассетой к «Панасонику». – Ты вообще автоответчик давно прослушивал, Бандура?

– Вчера. А что?

– Я так и подумал, что запись свежая. Тем более, что лампа мигала.

Прослушать пленку было все равно не на чем, поэтому Атасов пересказал содержание последней записи по памяти. Но, для начала он обнял Бандуру за плечи:

– Все хорошо, Бандура. Ну и, слава Богу, парень. А то я и сам, знаешь, начал опасаться…

– Что? Что? Ради Бога, не томи душу!

– Звонила какая-то барышня. Слышимость была ужасная, половины слов не разобрать. Ты же знаешь наши телефонные линии. Особенно в пригороде. Тем более что и кассета у тебя заезженная.

– Какая барышня?! Почему в пригороде? При чем он здесь?!

– Барышня, Бандура, позабыла представиться. Она звонила насчет Кристины.

– Кристины?! – перебил Бандура. – Кристины?!

– Якобы Кристина сейчас находится в пригороде. В дачном поселке, на Десне. В общем, с ней все в порядке, Бандура. Ну, точнее, может и не все, конечно, но она жива. Понимаешь, жива?!

Андрей прижал кассету к груди, будто она была реликвией. Атасов, между тем, продолжал:

– Их вроде бы вместе в подвале держали. Но, та, что звонила, каким-то образом бежала. А Кристина по-прежнему там.

Андрей отошел к окну, развернувшись спиной к приятелям. Ему никто не мешал.

– Почему же она не по-позвонила в милицию, если добралась до телефона? – спросил Армеец.

– Она сказала что-то в таком духе, что те парни, которые ее похитили, сами то ли из СБУ, то ли из налоговой милиции. Но, мол, постоянно караулят только двое, поэтому отбить, если что, не проблема.

– А зачем похитили К-кристину?

– Они через нее Бонасюком вращали, как хотели. А к чему им Вась-Вась, я так и не врубился.

– Адрес есть? – спросил Протасов, боясь встретиться с Андреем глазами. «Вот, блин. – Было все, что пришло на ум. – Неудобно, бляха муха, получилось. Конкретная неувязочка, е-мое». Запоздалое раскаяние все же лучше, чем вообще никакого.

– Деревня Хотяновка, – отвечал Атасов. – Но, Кристину, вроде бы, не в самой деревне держат, а в дачном поселке, на берегу Десны. Вот, типа, я записал: Садоводческое товарищество «Сварщик», улица 11-я Садовая. Номер сорок восемь. Крайний от поля домик. Двухэтажный. С мезонином.

Андрей рванул к двери.

– Надо ехать!

– Эй, погоди, погоди, типа! – Атасов удержал его за руку. – Надо бы сначала обмозговать. Чтобы не наломать, типа, дров.

– Та-там может с-случиться засада. – Армеец всегда знал, о чем говорил.

– Так и будет! – воскликнул Андрей. – Она же ждет! А если те клоуны вернутся?

– Вы как знаете, пацаны, а я еду с Андрюхой, – сказал замученный совестью Протасов.

– А в-вдруг это ловушка?

– Пополам мне, – насупился Валерий. – Тем хуже для нее! Эдик, блин, одолжи пушку! А то моя где-то завалялась.

– Ч-то значит, завалялась?

– Завалялась, блин, значит, завалялась, е-мое. Ты блин, жмот, да, в натуре?

Автомат Протасова, как и ППШ Вовчика, загадочно исчезли в Пустоши, так что им еще должно было повезти, чтобы оружие, с отпечатками пальцев, не оказалось в милиции. Валерка об этом и говорить не хотел. А какой смысл? В подобной ситуации любые разговоры – в пользу бедных.

– Я тоже с вами, чуваки, – решился Планшетов. Только у меня тоже теперь ни пистолета, ни…

– Куда тебе переться, Юрик? У тебя и так копыто прострелено. Мало, блин, тебе?

– Поеду, – заупрямился Планшетов.

– Дурак, блин, – поставил диагноз Протасов. – Ладно. Хозяин-барин. Эдик, тащи бинт и зеленку. Надо этого неумного плуга – перевязать. А то, видишь, рана кровоточит.

– А ствол? – не унимался Юрик. – Из пальца стрелять, если что?

– Если что, постоишь на стреме. Посидишь, – поправился Валерий, – В машине. Врубился, да?

Услышав это, Атасов встал.

– Ладно, типа, быть по сему.

Андрей взглянул на Атасова, отметив синие круги под глазами:

– Саша, мы сами справимся. Тебе не мешает отоспаться.

– Я тебя в это, типа, втравил.

– Это я тебя втравил. А ты, Саня, подарил мне надежду. Понимаешь?

Поколебавшись, Атасов уступил:

– Тогда я попробую найти Гримо. А потом уже высплюсь. Когда вы вернетесь.

– А к-как же быть с приглашением Поришайло? – вспомнил Армеец. Атасов сверился с часами.

– Времени до вечера вагон, типа. Андрей съездит за Кристиной, а вечером вместе прокатимся к Артему Павловичу. Идет такой план?

Это не вызвало возражений. В следующие пятнадцать минут двор на улице Градинской покинули сразу две машины. Белый «Линкольн» с Армейцем и Атасовым на борту отправился в район КПИ, на поиски Гримо. Бандура, Протасов и Планшетов, вооруженные до зубов, в джипе Олега Правилова, выехали на Десну. Волына остался на хозяйстве, защищать, в случае чего, рыжеволосую подругу Армейца.

– Смотри, Зема, – прошептал Протасов в ухо Волыне. Рыжие, бесстыжие, все поголовно страстные до жути. Изнасилует – будешь знать.

– Будьте, типа, начеку, – напутствовал приятелей Атасов. – Кто его знает? Как бы там и вправду засада, типа, не ждала.

– Мы всегда на чеку! – Протасов хлопнул дверцей внедорожника. Выглядел здоровяк так, словно собирался прошибать стены головой.

– Встречаемся у Эдика после обеда, – сказал Атасов, в свою очередь усаживаясь в кабину.

До вантового моста над Днепром машины двигались кавалькадой. За мостом Бандура свернул на Богатырское шоссе, и «Рейндж Ровер» покатил на север, к выезду из города. Атасов и Армеец проехали прямо, посигналив приятелям на прощание.

Ярослав Зуев, 10 апреля 2005, правки от 10 мая 2006

Конец книги 4

Примечания

1

Советская легковая машина «ГАЗ-М»

2

До 1943 года знаки различия начальствующего состава РККА

3

Орган внесудебной расправы, изобретенный коммунистами для экономии времени

4

Председатель ВСНХ, покончил с собой в 1937– м при весьма загадочных обстоятельствах

5

Согласно одной из версий разработанная Сталинским Генштабом операция «Гроза» предусматривала внезапное и массированное вторжение РККА в Западную Европу. Нападение, якобы, планировалось на 25-е июля, и, кто знает, не упреди Гитлер Сталина, возможно западная цивилизация перестала бы существовать, а кошмарная антиутопия Джорджа Оруэлла сделалась явью

6

В СССР служба в политической полиции считалась куда почетнее военной. В соответствии с этим принципом одинаковые звания в РККА и ГУГБ НКВД отличались на несколько порядков. Например, звание капитана ГБ соответствовало армейскому полковнику, и так далее

7

Революционер с уголовным прошлым. Убит при загадочных обстоятельствах в 1925 г.

8

Аббревиатура расшифровывается как Клим Ворошилов

9

Звание, примерно соответствующее генерал-лейтенанту

10

Знаки различия младшего начсостава РККА

11

ЧОН ГПУ – части особого назначения, то есть каратели

12

Имеется в виду сражение на направлении Луцк-Броды-Ровно, в котором приняли участие тысячи танков

13

Укрепленный район

14

основной советский истребитель

15

Пресловутое ОСО, или тройка НКВД, – орган внесудебной расправы при Сталине. ОСО даже не судило, а накладывало административные взыскания, как правило заочно, согласно литерным статьям, не имеющим аналогов в УПК. Админвзыскания подразумевали длительные лагерные сроки или расстрел

16

Имеются в виду события октября 1957, когда Пленум ЦК КПСС с подачи Никиты Хрущева в пух и прах разнес руководство Вооруженными Силами и лично министра обороны Союза ССР и члена Президиума ЦК КПСС Маршала Советского Союза Георгия Жукова (1896–1974). Его сняли со всех постов а в марте следующего, 1958, уволили в отставку, хоть маршалы и не подлежали увольнению. Таким образом Хрущев избавился от бывшего верного союзника и опасного конкурента. Ведь Жуков долгое время был вторым человеком в государстве

17

Имеются в виду события октября 1964, когда пленум ЦК КПСС, в отсутствие Никиты Хрущева (1894–1971), снял его со всех постов «по состоянию здоровья», после чего свергнутый советский реформатор жил и умер под домашним арестом. Личность Хрущева не оценишь в двух словах. Он развенчал культ личности Сталина, которому до того служил верой и правдой, провел массовую реабилитацию политзаключенных, улучшил отношения СССР с капстранами и чуть не развязал ядерную войну в ходе Карибского кризиса. Разругался с маоистским Китаем и сеял повсюду кукурузу. Разрешил жилищный кризис хрущевками, которые, возможно, простоят дольше современных высоток и расстрелял мирную демонстрацию в Новочеркасске. Обзывал художников-абстракционистов «пидарасами», грозился похоронить Америку и наводил ужас на Ричарда Никсона, обещая показать США мать какого-то Кузьки, чем довел до инфаркта переводчиков из Госдепа

18

Нина Григорьевна стала свидетельницей расстрела мирной рабочей демонстрации 2 июня 1962 в Новочеркасске. В городе на тот момент находились высшие руководители ЦК, КГБ, МВД и армии, было задействовано пять дивизий, в т. ч. танковая. После стрельбы тела погибших были захоронены властями тайно, площадь у горкома КПСС заасфальтирована, зачинщики выявлены агентами КГБ, осуждены, семеро расстреляны, больше сотни человек получили от 10 до 15 лет лагерей. Потрясающая реакция рабоче-крестьянского государства на требования рабочих повысить заработную плату

19

Гора Мтацминда возвышается над грузинской столицей. Тут парк и знаменитый пантеон, где покоится прах Александра Грибоедова, Серго Закариадзе и других выдающихся людей

20

«Наташка – первоклашка», – общесоюзный гимн 1-го сентября, слова К.Ибряева, музыка Ю.Чичкова. Даже границы за 20-ть лет ничего не смогли изменить. По-прежнему звучит. Вот и хорошо

21

Русский художник конца 19-го, первой половины 20-го ст.

22

«Белорусский вокзал», (1970), драма режиссера А.Смирнова. В главных ролях снялись Евгений Леонов, Анатолий Папанов, Всеволод Сафонов, Алексей Глазырин, Нина Ургант. Композитор Альфред Шнитке.

23

Катафрактий (от греч. покрытый бронёй) – тяжеловооруженный кавалерист. Впервые катафрактарии появились в Персии Ахеминидов (вторая половина V в. до Р.Х.). Широко использовались в армиях эллинистических владык Египта и Сирии, а также парфянами. Стали неприятным сюрпризом для римских легионеров

24

Стихи Ярослава Зуева

25

Доктор Роберт Питер Гейл (настоящая фамилия Галинский, предки из Белоруссии), американский врач, председатель Международной организации пересадок костного мозга, профессор медицины и глава Центра пересадок костного мозга при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. В апреле 1986 предложил и организовал медицинскую помощь пострадавшим от аварии на ЧАЭС. Помощь оказывалась при содействии американского мультимиллионера Арманда Хаммера

26

Стихи Ярослава Зуева

27

Районный центр Киевской области

28

Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982), – русский прозаик и поэт, создатель одного из самых известных литературных циклов о советских концлагерях. Был арестован студентом в 1929, вернулся в Москву в 1956 после реабилитации. Умер в доме инвалидов

29

В 60-е, 70-е за чтение «Архипелага» давали семь лет лагерей

30

Фанни Ефимовна Каплан (Фейга Хаимовна Ройдманн), (1890–1918), боевик партии социалистов-революционеров, вошла в историю как исполнительница покушения на Ленина. Моему поколению, думается, так и запомнилась: тетя-бяка, ранила отравленными пулями дедушку Ильича

31

Невзоров Александр, р.1958, российский репортер, телеведущий, стал известен на весь Союз в конце 1980-х годов как автор и ведущий программы «600 секунд»

32

Янаев Геннадий Иванович, р. 1937, – советский комсомольский функционер, последний вице-президент СССР, член ГКЧП

33

Получившая неожиданную известность преподавательница сталинистка из Ленинграда, чье письмо «Не могу поступиться принципами» приобрело широкую известность

34

Универмаг в центре Киева

35

То есть «БМВ» на жаргоне

36

Фирма, занимающаяся спортивным тюнингом автомобилей «Мерседес», и без того достаточно быстроходных. «Брабусы» отличают такие ходовые характеристики, которые вообще не ясно, зачем нужны, но, тем не менее, они пользуются высоким спросом, в особенности в среде «элит» банановых республик типа нашей

37

Саманта Рид Смит (1972–1985) – американская школьница из штата Мэн, ставшая знаменитой на весь мир благодаря письму, написанному новому генсеку ЦК КПСС Юрию Андропову в разгар Холодной войны, в котором девочка просила не завоевывать Америку. Саманта получила ответ, в котором Ю.Андропов заверял, что СССР никого завоевывать не собирается. По приглашению Андропова Саманта с семьей 2 недели провела в СССР в качестве посла доброй воли, как тогда выражались. Саманта Смит погибла в 1985 в авиакатастрофе. Все это случилось еще до того, как США развалили и оккупировали СССР без ракет и танков, при помощи доллара

38

Коммунистический диктатор Румынии, впоследствии свергнутый и расстрелянный

39

Популярная на рубеже 60-х и 70-х кинопостановка, транслировавшаяся, обыкновенно, по субботам

40

Туристическое бюро при ВЛКСМ

41

Песня Большой медведицы, тронувшая Нину, звучала в 1980-х в исполнении М.Боярского. Мелодия В.Добрынина, текст песни Л.Дербенева

42

Сражение в 1805-м году, где французы нанесли сокрушительное поражение войскам коалиции

43

Как и «Стопка» – сладкая водка импортного производства

44

Правила дорожного движения

45

То есть компьютерным обеспечением

46

Бессарабский рынок, один из крупнейших крытых базаров города

47

Известный бразильский футболист, обладатель мощнейшего удара

48

В карате – ученик

49

Говард Лавкрафт, – мериканский писатель, один из зачинателей жанра ужасов

50

Под «белой» на жаргоне подразумевается фирма, занимающаяся той же незаконной «обналичкой», но под надежным юридическим прикрытием. Услуги подобных фирм дороже, зато, якобы, они гарантируют от неприятностей. На самом деле это не так

51

Средневековое устройство из арсенала алхимиков

52

То есть импортные жвачки, кто не помнит

53

Имеется в виду автомобиль марки «Пежо»

54

То есть квартирные воры

55

«Яблоки на снегу», – советский хит 1980-х, музыка М.Муромова на слова А.Дементьева

56

Стихи Александра Вадимовича Новикова

57

Сражение во время второй Пунической войны, в котором карфагенский полководец Ганнибал наголову разгромил римскую армию

58

Жаргонное обобщенное наименование китайских фирм, занимающихся производством низкокачественной электроники

59

Рейнхард Тристан Эйген Гейдрих (1904–1942), – государственный деятель Германии, начальник Главного управления имперской безопасности СС (1939–1942), обергруппенфюрер СС и генерал полиции (1941), преступник и палач. Убит в Праге чехословацким коммандос, подготовленными в Великобритании. Спецназовцы в ходе операции тоже погибли

Content

Ярослав Зуев
Расплата. Цена дружбы

Глава 1 ВОЙНА

Глава 2 НИНА ШАРОВА

Глава 3 ПРОТАСОВ или НЕВОЗВРАТНЫЙ КРЕДИТ

Глава 4 ЦЕНА ДРУЖБЫ

Глава 5 РЕСТОРАН «ТРИ КОРОЧКИ ХЛЕБА»

Глава 6 ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО СЛОЖНО ОТКАЗАТЬСЯ

Глава 7 А БЕЗ ПОДОЛА КИЕВ НЕВОЗМОЖЕН…

Глава 8 ГАРАЖ ЧЕТЫ БОНАСЮК

Глава 9 НАША СЛУЖБА И ОПАСНА И ТРУДНА…

Глава 10 ПРАВИЛОВ

Глава 11 В РУКАХ ВРАГА

Глава 12 НА СТАРОЙ ЛЕСНОЙ ДОРОГЕ

Глава 13 ДЕМОН СО СТАРОГО ПОГОСТА

Глава 14 НАДЕЖДА УМИРАЕТ ПОСЛЕДНЕЙ

Примечания