Питер Таскер

Самурай-буги

Посвящается Гейл

Один

Кучка деревянных строений на берегу залива. Полоска красного песка между дорогой и морем. Шум: чайки визжат, волны бухают о берег, кто-то бренчит на банджо. Посреди пляжа заборчиком выгорожена площадка. В центре виднеется что-то темное, размером с кокосовый орех.

Медсестра выходит из купальни – скрип-скрип, – пересекает песчаную полоску, в руке – край кимоно. Проходит в калитку, садится на корточки, свесив длинные мокрые волосы вперед. Костяшки пальцев стучат по кокосу.

– Хой! Вы спите?

Спереди у кокоса – лицо, налитое кровью, пот струится по резким линиям рта. Лицо запрокидывается.

– Просто думаю с закрытыми глазами.

– Думаете? – спрашивает женщина. – О чем? Обо мне?

Он моргает. Пар тихо поднимается от песка. Сначала кажется не так жарко, но постепенно спекаешься, как краб.

– Знавал я одного якудзу. Профессиональный борец. Так его забетонировали в фундаменте нового аэропорта Кансай. Голова торчит из траншеи с застывающим цементом, рот заклеен. Еще успел увидеть, как заливают последнюю порцию. Говорят, его привидение до сих пор сидит там и смотрит на самолеты. Сестра недоверчиво смеется.

– Жуткая история. Зачем они это сделали?

– А по ошибке. До сих пор высылают деньги его семье. Во всяком случае, я начинаю понимать, что он чувствовал. Рукой-ногой не шевельнуть, даже нос не почесать. Единственное, что остается, – голова.

Сестра чуть шевелится, крепкие пальцы глубже вкапываются в песок. Кимоно расходится на ногах. Золотистые колени едва не касаются его щек, мускулы бедер натянуты, как изогнутые луки. Наверное, из ловцов жемчуга.

– Вы должны терпеть, Мори-сан. Радиоактивность песка поднимает уровень вашей энергетики. Прошлой ночью это было особенно заметно. – Мокрые волосы занавешивают ее улыбающееся лицо.

– Рад, что ты обратила внимание.

– Вы на полпути к выздоровлению. Еще два часа, и вас выкопают. Сегодня вечером я снова проверю ваше состояние.

– Сегодня вечером у меня встреча. Бизнес.

– Тогда после встречи?

– Мне пора выписываться. Спасибо тебе, хорошо поработала – боли в спине прошли.

– Ах. Как жаль. – Судя по всему, говорит искренне. Действует тоже. Просвет между коленями приоткрывается на несколько дюймов, обнажая розовую кожу на внутренней поверхности бедер. Она знает, что он смотрит. Из его положения больше некуда смотреть. – У меня никогда не было таких пациентов, как вы, Мори-сан. Все старые, с больными коленями. В вас есть сила, очень глубокая сила. Это видно по форме вашего носа.

– По форме носа?

Под кимоно она голая. Мори явственно угадывает наготу в мелькании теней. Тело под слоем горячего песка реагирует на нее.

– Да. Сильный нос означает сильный дух.

– А когда нос чешется?

Она смеется; отчетливый, уверенный смех, в Токио такого не услышишь.

– Когда нос чешется? Это значит, что вы слишком много врете!

Она придвигается еще ближе, слегка приподнимаясь. Песок скрипит под обнаженными коленями. Одно колено у одного виска, другое у другого.

– Что ты делаешь?

– Это специальная терапия. Чтобы нос не чесался.

Кимоно падает ему на лицо, скрывая залив. Сильные пальцы массируют затылок, расслабляя его. Мир тонет в горячей, темной, мягкой влаге.

Чайки стонут, волны глухо бьют о берег, и дышит женщина, медленная и серьезная. Если бы тот якудза умирал вот так, думает Мори, он был бы счастливым человеком.

Два

По твердому убеждению Джорджа Нисио по кличке Волк, «мицубиси стар-вэгон» – идеальная машина для перевозки шести иностранных стриптизерш с просроченными визами. Главная фишка – отличные затемненные стекла. Снаружи ничего не разглядеть даже при очень ярком уличном освещении. Останавливаешься на перекрестке прямо перед будкой полиции. Нет проблем. Откидываешься за рулем, совершенно расслабившись, мундштук из слоновой кости свисает изо рта. Девчонки заняты своими делами – жуют якитори,[1] штопают амуницию для выступлений, болтают по-испански, по-тагальски, по-вьетнамски, по-китайски и так далее.

Другой плюс: в машине есть караокэ. Особенно полезная вещь в дальних поездках, когда все на нервах. Девчонки не любят, когда Джордж поет. Корчат рожи за его спиной и думают, что он не видит. От этого он принимается петь еще громче – слезливые японские баллады о потерянной любви и родимом городке. Девчонкам хочется послушать что-нибудь веселенькое – фанк, евробит, какую-нибудь ерунду, под которую обычно извиваются на сцене. Джордж Волк Нисио любит музыку трагическую, как сама его жизненная философия.

«Стар-вэгон» взбирается на очередной холм. Джордж бросает взгляд в зеркало. Две девчонки кемарят на сиденьях – отдыхают перед выступлением. Третья развлекается с «Геймбоем». Ангел – самая высокая, самая знойная, с самыми большими грудями – поглядывает то на часы, то в окно. Прямо-таки ждет не дождется начала работы.

Тот чувак, владелец клуба в Фукуоке, утверждал, что Ангел должна стать звездой шоу, немедленным умопомрачением любой мужской аудитории. Она темпераментная. Чувак показывал следы ногтей на плече. Сегодня вечером она сорвет все предохранители. Точно, по ней это заметно. А потом, если какой-нибудь лысеющий сорокалетний начальник отдела захочет позабавиться, или четыре, или пять таких начальников, один за другим или все вместе, – то она будет сверкать своими большими белыми зубами и скакать от восторга. Ибо теперь с ней имеют дело серьезные люди. Чувак из Фукуоки сказал ей: «Не будешь работать – не будет паспорта». Джордж сказал ей: «Не будешь работать – не будет лица».

Джордж опускает микрофон, кладет обе руки на руль. Опаздывать нельзя. Важная конференция, первые лица синдиката принимают чиновников из комитета по строительству и из префектуры. Сверхсекретная встреча, поэтому и понадобились девчонки, чтоб по-японски не понимали. Босс, конечно, мог приказать местным все приготовить. Но они ничего не умеют, мозги у них, как гнилое тофу.[2] Так что он поручает дело Джорджу Волку Нисио, посылает его прямо из Токио. Джордж знает, как делаются дела. К тридцати пяти годам он себя соответствующим образом зарекомендовал. Убил трех человек – менеджера салона патинко,[3] китайского гангстера и случайного свидетеля. Провел полтора года за решеткой.

Глядя на дорогу, Джордж вспоминает тот миг – катастрофу и подвиг одновременно. Он, согласно плану, несет через четвертый терминал аэропорта Нарита лыжную сумку, битком набитую оружием. Его останавливают. «На лыжах ездили кататься?» – «Ага». – «Что, в Таиланд? Откройте мне сумку». Джордж смотрит на таможенника. Облизывает губы. Происходит нечто непредвиденное. «Ты знаешь, кто я? – шепчет он. – Я Волк!» – «Классно, а я тритон. Откройте сумку, или я сам открою». Это не тот парень. Джордж не знает, что «тот» парень разбился на машине по дороге на работу. Два аэропортовских полицейских с пинками и руганью волокут его прочь.

Когда срок вышел, все ждали Джорджа за воротами тюрьмы в темных костюмах, выстроившись по старшинству. Босс низко поклонился, отдал ему формальное приветствие, конвертик с зарплатой за полтора года и специальный бонус. Честь, лояльность, искренность – все как полагается. Трудно было сдержать слезы.

– Эй, Волк-сан! Не мог ты остановить пару минут?

Ангел наклоняется вперед к водительскому сиденью, щекоча его шею пышными волосами. Покалывает, как электричество. Джордж отмечает, что Ангел вполне прилично говорит по-японски. Как быть? Вечером будут проблемы?

– Не могу. Мы должны приехать через полчаса.

– Нет, сейчас! Я хочу пи-пи! Нет пи-пи, я плохо чувствую. Я плохо чувствую, не могу зажигать. Понятно?

Ни одна японская девчонка не стала бы так с ним говорить. Ни один японский мужчина. Кроме, конечно, тех, кто старше него в синдикате. Джордж крутит колесо, и она дергается, чтобы не упасть.

– Эй! Останови прямо здесь, а то я нассу в твои дурацкие сапога.

Она держит его сапог – наверное, вытащила из сумки. Сапоги из змеиной кожи, гордость гардероба Джорджа – острые носы, скошенный каблук, подошва, как доска для игры в кости, так и блестят ядом. Волк снял их с наркоторговца из Иокогамы – тот не уплатил какой-то долг. Это была любовь с первого взгляда. Сразу и снял их, пока кровь не залила.

– Положи, шлюха безмозглая!

– А я говорю – нассу, – визжит та, помахивая сапогом.

Она это может – только поглядеть на ее глаза, чистое безумие. Женщины из этих стран, они просто нецивилизованные.

– Окей, окей, остановлюсь на следующей стоянке.

Знаки предупреждают – через пятьсот метров придорожная лапшевня. Джордж убавляет ход, останавливается на маленькой парковке. Других машин нет. Честно говоря, место пустынное, свет нигде не горит. Джордж вылезает, открывает боковую дверцу. Босоножки Ангела ступают на гравий. Стоит руки в боки, озирается. С этой копной волос она выше него.

– Давай, действуй. – Он хватает ее за запястье.

– Оставь меня в покое. Сама справлюсь. – Она неожиданно легко вырывается из его захвата. Потом смотрит на часы, и Джордж Волк Нисио начинает что-то подозревать. Что-то тут не то. Несмотря на всю эту суету, Ангел не спешит делать свое пи-пи. Она чего-то ждет.

– Залезай обратно! – рычит он.

– Что с тобой? – Она пятится назад, озираясь на дорогу. Теперь он точно знает. Все это подстава, как тогда в аэропорту Нарита. Он разок шлепает ее – не слишком сильно, стараясь не задеть массивным перстнем с волчьей головой. Пытается запихнуть ее обратно в открытую дверцу, но она как-то выскальзывает. Острая боль в лодыжке: ее босоножка с высоким каблуком. Длинные зеленые ногти целят в глаза. Джордж хочет ударить как следует, избить. Но не может. Людям из строительной фирмы не понравятся синяки. Придется заняться этим позже.

Пара других девиц – позади него, дергают за рубашку, царапают ему спину. Эту рубашку он тоже любит – черный люрекс, белая кайма по воротнику и манжетам. Джордж поневоле начинает злиться.

Часы в пустой лапшевне показывают семь тридцать. Они могут приехать в любой момент. Мори сидит за прилавком, уставившись на дорогу, с чашкой кофе в руке. Наверное, первая чашка кофе, приготовленная здесь за десять лет, и вкус соответствующий. Он ждет; в мусоре шуршат тараканы; лунный свет заливает «формайку».

Самые лучшие планы – самые простые. Этот план очень прост. Туалеты расположены сбоку здания. Ангел входит в дверь, потом вылезает из окна. Мори ждет в тени поддеревьями. Они перебегают через двор, спускаются вниз по скалам, а там, на дне, заросшая колея, которая ведет к тоннелю на прибрежной дороге. Все должно занять не более двух минут. Пока хоть кто-нибудь заметит, что произошло, они уже будут нестись по тоннелю, и никто их не увидит. С другой стороны тоннеля ждет машина, мотор заведен.

Звучит прямолинейно, но главный трюк приходится проделывать Ангелу: сделать так, чтобы хмырь остановил фургон в правильном месте. Мори только раз с нею разговаривал, поспешную беседу заглушала музыка стриптиза и одобрительные возгласы. По телефону она показалась ему достаточно умной; достаточно жесткой. Но доктор говорил, что она еще и опрометчива. Доктор сказал, что ему в ней это больше всего нравится. Странный этот доктор, ему по меньшей мере шестьдесят, а в лице его грусть.

Когда Мори видит ее, он начинает понимать. Она выпрыгивает из «стар-вэгона», гордая, как главарь партизан, выходящий из джунглей. Хмырь с ней – тинпира,[4] якудза низкого ранга. Мори не знает, какие у них отношения. Он знает только, что она хочет выбраться. Одного взгляда на якудзу – тупой агрессивный урод – достаточно. Пора идти. Он выскальзывает из кухни, обегает заведение и прячется за туалетом.

В голове Ангела происходит медленный взрыв. Сконцентрированная ярость, месяцы унижений, каждую частичку ее тела выставляли напоказ, лапали, оскверняли. Мужчинам нравится такое, бог знает почему. И еще хуже: они не дают тебе то, что ты заработала, когда все мышцы болят и разум заморожен. Обманывают, и врут, и смеются. Мужчины – такие, как этот урод перед ней, изо рта воняет маринованной капустой, и лапы месят ее груди.

Пепси и Сондра вылезли из машины и висят на его спине. Урод не умеет драться с женщинами. Он слишком близко, не закрывается. Ангел вонзает шпильку ему в лодыжку, запускает зубы в запястье. Он что-то орет, отбрасывает Сондру ударом локтя. Но на место Сондры уже вылезла Кристал, повисла у него на плече, пытается схватить пятерней его лицо. Ярость Ангела просто затвердевает. Ангел выкручивается и снова кидается на него, резко бьет головой в нос. Мужик хрюкает от неожиданности и вскидывает руки к лицу. Теперь его промежность открыта. Ангел дотягивается и сжимает ее.

Ангел знает все, что нужно, про мужскую промежность. Такую штуку она впервые проделала, когда ей было четырнадцать и один из дядьев на ней елозил. Теперь это получается инстинктивно, по порядку. Хватаешь, выкручиваешь, стискиваешь. Бить необязательно. Просто продолжаешь стискивать-выкручивать-стискивать. Будто тряпку выжимаешь.

Рев урода перерастает в пронзительный визг. Как свинья, думает Ангел, улыбаясь своей победе. Он оседает, молотит по ней кулаками, но у нее железная хватка. Никогда не отпускай, вот и все. Пока она стискивает-выкручивает-стискивает, у мужчины нет ни силы, ни возможности ударить.

Сондра теперь позади него, приплясывает вокруг с бутылкой пива в руке.

– Двинь ему, Сондра!

Та сомневается – никогда раньше такого не делала.

– Куда двинуть? – причитает она.

– По макушке! – вопит Ангел. – Посильнее! Бутылка разбивается, пивная пена летит во все стороны, Ангел наконец отпускает руку.

* * *

Взрыв шума: злобный рев тинпиры; шарканье ног по гравию; женский визг на четырех языках. Мори выглядывает из-за угла здания, видит, как бутылка разбивается о голову мужчины, и тот валится на землю. Ангел плюет на него, шаркает гравием ему в лицо. Другие женщины стоят вокруг руки в боки, неожиданно успокоившись. Одна склоняется и вытирает ему макушку носовым платком. Мори выбирает момент и выходит из тени.

– Кажется, у нас проблемы, – говорит он. Тишина. Шесть горячих взглядов ему в лицо.

– Тебя зовут Мори? – наконец спрашивает Ангел.

– Верно.

– Ты не похож на детектива.

– Спасибо. – Он слегка кланяется.

– Что делать со свиньей? – Она снова шаркает гравием в лицо тинпиры.

Мори смотрит вниз – кровавые пузыри, бульканье, пальцы сведены судорогой.

– Надо уходить. Он может очухаться в любой момент.

– Лучше убьем его, бросим в море.

– Лучше не будем. Не стоит создавать новых проблем. Пусть твои подруги доберутся до телефонной будки и позвонят в полицию.

– Ты сдурел? – говорит Ангел, и глаза у нее горят. – Все, конечно, едут с Ангелом!

– Невозможно, – твердо возражает Мори. – Чересчур опасно.

Она топает ногой.

– Значит, Ангел остается. Значит, мы прямо сейчас его убиваем.

– Доктор проинструктировал меня… – Мори замолкает на половине фразы. Инструкции ничего не значат для Ангела. Доктор скорее всего – тоже. Она садится на гравий рядом с тинпирой и вынимает из кармана складной нож. Дамское лезвие, легкое и смертоносное. Она срезает воротник с рубашки Джорджа и принимается нащупывать яремную вену. Тот булькает сильнее, ресницы трепещут.

– Уродская жизнь, уродская смерть, – объявляет Ангел, и зубы у нее блестят, как жемчуг в лунном свете.

Мори открывает рот, закрывает снова. Она это сделает, без сомнений. Зарежет, как свинью к деревенскому празднику.

– Окей, – выдыхает он. – Все берут свои вещи и следуют за мной.

Джорджа будят две причины одновременно: пульсирующая боль в паху и стрекот цикад прямо над ухом. Он медленно, с нарастающей злобой соображает, что лицо его в гравии, нос разбит, рубашка порвана и окровавлена. Затем, пошатываясь, встает и обнаруживает нечто поистине ужасное. Где девчонки? Они исчезли, все до единой! С ним хуже такого ничего не бывало. Кишки леденеют, когда он представляет себе лицо босса. На этот раз – никакой чести, никакого уважения.

Ругаясь, он распахивает дверь пустой лапшевни, озирает кухню. Ничего, одни тараканы врассыпную. На часах семь пятьдесят. Они должны быть где-то рядом. Джордж подходит к кухонной двери, вглядывается во двор: пусто-темно-безмолвно. Но едва он поворачивается уйти, как видит: что-то сверкает в лунном свете, что-то валяется в зарослях пырея.

Джордж Волк подходит и подбирает. Это кисточка с блестками, какую девчонки вешают на чашечки бюстгальтера. Он вспоминает груди Ангела, ее смеющееся лицо, роняет кисточку и затаптывает ее каблуком. Рана у него на голове горит от боли. Помятая замерзшая мошонка пульсирует. Но сейчас, когда он идет к краю утеса, его губы скручены в улыбку.

Они продвигаются быстро. Перебираются через валуны, вниз по тропе к прибрежной дороге. Ни огней, ни машин; ни сейчас, ни позже. Центр небытия, так и запомните. Вход в тоннель – черный круг в скале. Мори добегает первым и ждет девчонок уже внутри. Прямо за ним – Ангел. Она бежит, как олимпийский атлет, большими скачками, запрокинув голову. Еще четыре девицы прибывают вместе, падают у стены тоннеля, жадно ловят ртами воздух. Мори жестом призывает к тишине – надо оставаться невидимыми.

Пепси отстала, тяжелая сумка через плечо, груди подпрыгивают. Белые полусапожки на шпильках. Хорошо подходят для стриптиз-шоу, хуже – для бега на средние дистанции. Мори бросает взгляд на вершину скалы. Никаких признаков движения. Пепси пробегает оставшиеся десять ярдов, и у самого входа в тоннель один каблук попадает в щель между плитами дороги. Девушка летит по инерции, спотыкается, ноги и верхняя часть тела движутся по разным траекториям. Мори пытается поймать ее, но она рушится на землю.

– Уаах, – воет она, и звук эхом отдается в тоннеле. Сумка расходится по шву, вываливается розовое белье, леопардовые стринги, вибратор, смазка, полоскание для рта. Все застывают. Мори поднимает руку, всматривается из теней. Опять ничего. Но Ангел у его плеча показывает на темное пятно среди деревьев.

– Надо было дать Ангелу убить свинью, – шипит она.

Пятно исчезает. Пепси на четвереньках пытается сгрести шмотки обратно в разодранную сумку.

– Брось, – останавливает ее Мори. – Нет времени.

Луч его фонарика пляшет по стенам тоннеля. Девчонки бегут за ним – трип-троп. Шмотки Пепси остаются лежать на земле, утром их найдет рыбак по дороге домой.

Джордж Волк меж двух деревьев вглядывается вниз, в сумрак, когда морской ветер приносит – «Уаах!» – женский панический вопль. Этот звук ему хорошо знаком. Он напрягает зрение. Должно быть, в тоннеле. Он слушает снова, но больше ничего. Он поворачивается, бежит к «стар-вэгону», забыв о боли.

Еще остается время доставить их на конференцию и получить немного уважения от старейшин синдиката. Он не скажет девчонкам ничего грубого, притворится, что принял все это за шутку. А вот потом, на обратном пути, он научит эту шлюху Ангел хорошему отношению. И внешность подпортит.

Джордж дает по газам и захлопывает дверь. Шины «стар-вэгона» жрут гравий и выплевывают на забор.

На боку мини-фургона «ниссан-эскарго» прописана та же легенда, что и на кепке Мори и нагрудном кармане его спецовки – «Доставка цветов Канэда». Позади куча места для обширного ассортимента венков, растений в горшках и бонсаи, но не для перевозки шести здоровых молодых девах. Пять залезли, и внутри – уже тесная мешанина грудей, конечностей и бедер.

– Пусти меня на сиденье, – говорит Ангел, у которой самые длинные ноги, самые крутые бедра, самые тяжелые груди.

– Ни за что, – обрывает Мори. – Тебя моментально вычислят.

– Слушай, – надувается она, вскидывая голову. – Ангел может притвориться обычной японской девушкой из офиса. Может, я твоя любовница, детектив-сан!

Терпение Мори на исходе.

– Заткнись, полезай в фургон и сиди там три часа!

– Но там нет мест!

Так, ясно – она ничего не понимает в местах. Попробовала бы проехаться по линии Яманотэ в час пик. Мори хватает ее запястье, закручивает руку за спину, запихивает лицом вперед в месиво тел. Помогает; в итоге оно всегда помогает.

– Эй!

Он захлопывает дверь, прессуя внутри плоть, вопли и дешевый парфюм. Мотор в 650 лошадиных сил заводится с воем. Мори натягивает козырек на глаза и аккуратно переключает передачи. Он не собирается никого обгонять. Приходится положиться на камуфляж.

«Стар-вэгон» трясется по хайвэю, вверх и вниз по круглым холмам, сигнал превышения скорости пищит – бип-бип-бип. Джордж пытается найти правый поворот на прибрежную дорогу, но не находит его – милю за милей он постепенно впадает в отчаяние. В конце концов, должна тут где-то быть дорога! Эти ямсоголовые рыбаки из прибрежных деревень должны же как-то сообщаться с внешним миром. Часы на приборной панели мигают на восьми вечера – время, когда он должен быть на встрече. Джордж вжимает педаль в пол. Указатель скорости зашкаливает.

Ага! Проселочная дорога между холмами. Выбора нет. Он жмет на тормоза, выкручивает руль, воняет горелой резиной.

Дорога уже и неровнее, чем он представлял. «Стар-вэгон» трясется по засохшей грязи в колее, ветки стучат по крыше, насекомые шлепаются на лобовое стекло. Косясь во тьму, Джордж мычит балладу про весну в снежной стране. Теперь он успокоился. В японскую инженерию он верит больше, чем в материнскую любовь или ненависть заклятого врага.

И вдруг дорога неожиданно заканчивается. Джордж тормозит как раз вовремя. Впереди ворота, все в цепях, за ними – плантация чайных кустов, ряд за рядом. За полем – море, мерцающее в лунном свете, шум волн. Он не видит прибрежной дороги, но она может быть только в сотне ярдов впереди. Ворота сделаны из дерева. Чайные кусты – по пояс. Джордж знает, что делать. Будет прямо как в кино.

Правда, ворота – не из бальзы. В первый раз «стар-вэгон» отскакивает от них, мотор ревет. Джордж ругается, сдает на сотню ярдов назад, пробует снова. На этот раз скорость пятьдесят, третья передача. Тррах! Его кидает вбок. Металл скрежещет, дерево трещит. Одна из передних фар разбита, боковые зеркала выдраны, но он пробился, он перепахивает чайные кусты. Те тоже неожиданно крепкие, но Джордж не настроен на компромисс. Педаль в пол – он выдирает их с корнем. Клочья растительной жизни взметаются в звездное небо.

* * *

Мори едет медленно, одним глазом косясь в зеркало. Позади него девчонки бормочут, смеются, ссорятся. Ему начинает нравиться происходящее – темные холмы, пенистое море, пыльная дорога. Пять миль – и всего один признак жизни: старик на велосипеде с удочкой через плечо. Когда «ниссан» проезжает, он поднимает руку. Мори машет ему в ответ. Мир пуст и неподвижен, как в первый день творения.

Пока кое-что не случается. В ста ярдах впереди сквозь переплетение растительности с грохотом продирается машина и, визжа шинами, выворачивает на дорогу. Мори сначала не узнает «стар-вэгон». Одно крыло смято, передний бампер скребет по бетону, высекая искры, на решетке радиатора болтается полкуста чая.

– А-а, дерьмовая свинья! – вопит Ангел откуда-то сзади. – Я знала, что он появился.

– Тихо, – бурчит Мори.

Он замедляет ход, жмет на сигнал: дважды пронзительно бибикает. Придется играть роль. В нагрудном кармане – пара очков в проволочной оправе. Он надевает их и ждет, когда «стар-вэгон» поедет.

Джордж тем временем не может поверить в то, что происходит. Наконец он прорывается на прибрежную дорогу, и тут машина вырубилась и не заводится. Джордж поворачивает ключ зажигания, но стартер лишь спазматически кашляет. На часах десять минут девятого. Он бьет по рулю кулаками, по лицу градом катятся слезы отчаяния. Даже «Мицубиси» его подвел. «Бип, бип».

Но секундочку: наконец – хоть какая-то удача! Доставщик цветов в легком фургончике, парень с мозгами из тофу, хочет проехать вперед. Джорджу нужен этот фургон. Он захватит его, догонит шлюх и привезет их на конференцию. За волосы привяжет к бамперу и притащит, если потребуется. Он вытаскивает пистолет из бардачка и затыкает сзади за пояс.

Как раз то, чего Мори опасался. Тинпира выпрыгивает из «стар-вэгона», в его движениях – тяжелая угроза. Как-то, видимо, пронюхал. Видимо, умнее, чем кажется.

А может, и нет. Странная застывшая улыбка на его лице. Слегка кивает, указывая на «стар-вэгон». Мори приоткрывает окно на пару дюймов.

– В чем дело? – говорит он, стараясь как можно лучше имитировать местный говор.

– Проблемы с мотором, – говорит тинпира, по-прежнему преувеличенно ухмыляясь. – Починить не поможете?

– Я не слишком разбираюсь в моторах.

– Я тоже. Я просто турист, вот приехал порыбачить.

Нет, он точно такой тупой, каким кажется, этот тинпира. Рубашка залита кровью, акульи зубы на шее, сальные волосы зализаны назад. Ни один турист в жизни так не выглядел. И у него что-то на уме. Мори чувствует это по тому, как мужик стоит, гадко ухмыляясь. Но все же Мори не может его просто проигнорировать. Приходится играть роль.

– Я сделаю, что смогу, – говорит он, открывая дверцу фургона.

* * *

Джордж Волк оглядывает доставщика цветов, выпрыгивающего из машины. Такие оправы вышли из моды двадцать лет назад. Такой же полоумный тормоз, как и все местные крестьяне. Но мужик здоровый, мускулы на руках большие для человека из цветочного бизнеса. Может, спортом занимался. Чтоб наверняка, Джордж делает шаг в сторону. Потом скользит рукой за спину, нащупывает рукоятку пистолета. Ему нужен этот фургон. Уважение, лояльность, искренность – все требует этого!

Ангел слышит слова, и ей они не нравятся. Урод не из тех, кто так разговаривает со встречными. Никогда по-дружески, всегда либо ревет, как бык, либо трусливо подлизывается. Она нажимает ручку боковой двери, приоткрывает. Взгляд в пространство, она видит…

Мори вылезает из машины, зевает, разгибает локти, будто устал от вождения. Но стоит в забавной позе: одна нога позади другой, основной упор на ту, что сзади.

– Посмотрим, – говорит он.

Урод стоит сбоку от Ангела. Она видит, как его рука нащупывает что-то сзади под рубашкой, пальцы смыкаются на черном металлическом предмете. Мори понимает: что-то не так. Придвигается ближе, но недостаточно быстро. Он слишком долго ждет, желая убедиться наверняка. Ангел видит все в замедленной съемке и понимает, как все должно кончиться. Урод – пиф-паф – размажет детектива по стенке фургона. Слишком просто. Ангел собирается усложнить ему задачу.

– Эй ты! – кричит она в щель. – Дерьмовая свинья, это же ты?

Будто пчелиным жалом в яйца! Урод оборачивается, чуть не плюясь от ярости. Мори ловит момент, пользуется им – та нога, что стояла впереди, бьет быстро и высоко. Удар приходится Волку прямо под сердце, он пятится назад, машет руками. Пистолет стреляет – в луну. Мори наступает, хватает противника за запястье. Волк обеими руками вцепляется в пистолет, поднимает над головой. Идиотский способ драться: так держится за свое оружие, что забывает прикрыться. Ангел снова понимает, как все закончится. Больше ничего не надо делать.

Мори отпускает запястье и сильно бьет в живот – раз, другой. Урод скрючивается, его рвет, но пистолет он не выпускает. Мори хватает его руку и перегибает вокруг его же колена локтем вниз. Волк злобно вопит от боли. Пистолет, крутясь, летит через дорогу. Мори отпрыгивает, затем снова подскакивает и коротко бьет ногой прямо в грудь. Урод откатывается к дамбе, взмахивает рукой, сохраняя равновесие. Он снова пытается кинуться вперед, ревет ругательства, дико машет кулаками. Мори держит контроль, меняет стойку, дышит глубоко и ровно. Еще один удар ногой, на этот раз – всем весом тела. Дамба высотой всего по колено. Волк налетает на нее на полной скорости, молотит руками, катится, опрокидывается через край. Ангел, прислонившись к боку фургона, ждет всплеска. Потом начинает аплодировать, громко и неспешно.

– Браво, детектив-сан! – объявляет она. – В море, как я и хотела!

Во сне Джордж Волк Нисио плачет слезами радости и благодарности. Благодарности за то, что он одет в самые что ни на есть разджордженные, приковывающие взгляд одежды. За то, что в его распоряжении – тела прекрасных женщин, умоляющих его о прикосновении. За то, что он получает все уважение, всю честь, какие полагается юному принцу самого мощного синдиката Японии. Но сны растворяются в жестком свете, проникающем сквозь ресницы, в холодной воде, хлюпающей в ногах. Он снова плачет об ушедших снах. Надвигается реальность. Он знает, что в ней не будет ничего хорошего.

И он прав. Джордж обнаруживает, что лежит в одиночестве в луже воды, в какой-то лодке. Маленькая лодочка, в которой он едва помещается. Лодка качается на волнах, вода плещется в ней от борта к борту. Боль в голове, в руке, в паху. Но постойте – есть кое-что похуже, намного хуже. Лодыжки связаны красным лифчиком. Руки заложены за спину и тоже туго связаны. Он приподнимает голову и видит, что лодочка привязана веревкой к сосне, растущей на самом конце скалистого мыса. Двадцать ярдов натянутой веревки – вот все, что не дает ему уплыть в открытое море!

Как? Почему? Неожиданно память возвращается: глаза Ангела сверкают, она тянется к его промежности; другие женщины вопят на разных языках; этот доставщик цветов скачет вокруг, как мастер каратэ. Никакой это не цветочник. Они все заодно, иначе никак. И другие, более зловещие картины: люди из строительной фирмы не могут дождаться обещанных девчонок; лицо босса, когда ему докладывают о том, что произошло. Джордж Волк Нисио ложится обратно в лужу воды, делает глубокий вдох и пошире распахивает рот.

Два школьника, едущие на велосипедах по прибрежной дороге, слышат странный шум от залива, длинный дрожащий вой – так дикие звери воют от боли. Но они ничего по этому поводу не говорят. В это время года ветер выделывает странные штуки.

Мори приезжает в столицу префектуры, переодевается в туалете зала патинко, арендует другую машину. «Стар-вэгон-лусида», самый подходящий для такого случая. Пересаживает девчонок на пустой парковке, затем отправляется отдавать цветочный фургон владельцу.

– Как прошли съемки? – спрашивает цветочник.

– Неплохо, – отвечает Мори, выдавая ему вторую половину суммы. – Но все зависит от художественного редактора. Если ему не понравится, придется все переделывать.

Цветочник радостно кивает, пересчитывая банкноты. Переделывать – значит, еще столько же.

– Для такого мелкого бизнеса, как мой, появиться в журнале – это просто здорово. Такого еще никогда не бывало.

– Я прослежу, чтобы вам прислали несколько экземпляров бесплатно, – говорит Мори. – Звоните мне в любое время. – Он дружелюбно улыбается и кладет на прилавок визитку: «Тидзуо Накамура – свободный фотограф».

Цветочник кланяется, хотя какие-то подозрения у него все же остаются. Мори уже поворачивается к выходу, когда входит Ангел. Челюсть у цветочника отпадает. Женщина заполняет весь дверной проем – большая шапка волос, большой бюст, джинсовые шорты натянуты на бедрах, как на барабане.

– Машина не годится, – говорит Ангел, возмущенно покачивая кольцами серег в ушах. – Девочкам негде лечь.

– Заткнись и полезай назад! – обрывает Мори.

Ангел грозит ему пальцем:

– Эй, остынь, а? Относись ко мне вежливо, или я все скажу доктору.

– Погодите-ка, – мямлит цветочник, не отводя глаз от сосков Ангела – темных звезд под тоненькой белой футболкой. – Какие это фотографии вы делали? Вы на какой журнал вообще работаете?

– Специальный журнал для любителей, – говорит Мори через плечо, целеустремленно двигаясь к двери. – Не стоит об этом беспокоиться.

– Но – хой! – погодите!

– Стоп! Пусти меня, Мори-сан! – Ангел пытается высвободить запястье из его руки.

Мори не пускает. Он заставляет ее потерять равновесие, перегибает пополам и взваливает на плечо, как это делают пожарные. Тяжелее, чем он думал. Она орет и колотит его ногами по груди, пока он шагает с ней по улице. Сворачивая за угол на парковку, Мори видит, как цветочник выбегает из лавки. Он боится за репутацию своего магазина. Он собирается поднять шум. Мори ставит Ангела на тротуар и круто поворачивается, чтобы встретить неприятности лицом к лицу. Цветочник подбегает ближе.

– Не забудьте прислать бесплатные экземпляры, – шепчет он.

Часом позже Мори гонит «стар-вэгон» по скоростному шоссе. Девчонки позади слушают диско в дребезжащем кассетнике, поедают лапшу из чашек, сплетничают, смеются и ссорятся на полудюжине разных языков. Ангел сидит посредине – она болтает быстрее всех, смеется громче всех. Некоторые женщины реально внушают страх, думает Мори. Но никогда не следует им этого показывать.

Три

Похмельное утро дождливого сезона. Слишком низкое небо давит на город, как крышка. Медленная серая изморось с востока до запада, с рассвета до заката. Все мокнет, каплет, течет. Большая сырость.

Мори стоит у окна, глядя на залитые дождем улицы. Давящая головная боль. Треснутая кофейная чашка трясется в его руке. Внизу: поток зонтиков волнами по тротуарам, водоворотами у выходов из метро, ручейками через переходы в разных направлениях. Образуют колеи, сами того не зная. Все бежит по колеям. Просто ты не видишь те колеи, по которым бежишь.

Мори допивает остатки «Килиманджаро», ставит пластинку на проигрыватель. Орнетт Коулмэн, «Тот джаз, который будет». Шип, треск, но все равно только винил дает настоящий звук.

Кофе наконец начинает действовать на синапсы. Минувшая ночь: горшочек окинавского рисового пойла, на дне свернулась полуразложившаяся гадюка. С кем выпивал: бывший боксер, у которого сестра – «жена номер два» одного из начальников иммиграционного бюро. Шесть новых паспортов доставлены, за все заплачено деньгами доктора. Ангел настояла. Доктор просто сделал, что ему велели.

Мори идет через всю комнату к другой стене, глядит на маленький алтарь на полке шкафа. Для богов отложены сморщенный мандарин, рисовый шарик, завернутый в водоросли, бутылочка сакэ, купленная в автомате через дорогу. Когда бизнес в таком упадке, богам нечего надеяться на большее. Он закрывает глаза, складывает руки, молится, чтоб пришло благо – процветание, здоровье, энергия. Раньше никогда не верил в эти вещи. Раньше не нужно было.

Он тяжело садится, выдавливая скрип из старого дивана. Сегодня утром делать нечего, только смотреть, как дождь течет по окну, слушать Орнетта, продувающего музыку сквозь шип и треск, ждать, не зазвонит ли телефон.

Телефон звонит.

Она хочет встретиться на Аояме, в парижской кофейне – это самое парижское место на свете, включая Париж. Цены самые высокие в Токио, а следовательно – и во всей видимой вселенной. Согласно витрине, три дюйма чего-то липкого и в шоколаде стоят столько же, сколько Мори обычно платит за полную бутылку виски «Сантори Уайт».

Дверь из дранки с треском захлопывается. Мори стряхивает влагу с плаща, дыша парами окинавского пойла поверх аромата круассанов. Перед ним вырастает гладковолосый официант, на лице – оцепенение.

– Уважаемый покупатель! Здесь нельзя находиться с мокрым зонтиком. Просим использовать вот это!

Он подносит полиэтиленовый чехол, в который Мори пытается запихнуть свой старый зонтик с тяжелой ручкой и сломанными спицами. Зонтик не лезет. Полиэтилен рвется в клочья, под ноги натекает лужа воды.

Мори бросает зонтик официанту, тот ловит его у плеча, брызги дождя летят ему в лицо.

Мори поворачивается, озирается. С постера на стене смотрит молодой Ален Делон. Неплохой дождевик, да и шляпа тоже. Из колонок на потолке Серж Гензбур проникновенно напевает нечто нежно-непристойное. За столом сидят женщины в дорогой одежде, прячут любопытство под завесой сигаретного дыма. Какая может оказаться мамой-сан эксклюзивного ночного клуба на Гиндзе? Любая, кроме вон той неопрятной домохозяйки в углу.

Неопрятная домохозяйка поднимается на ноги и машет ему. Конечно, если смотреть сквозь очки, не такая уж она и неопрятная. Просто не старается, что объяснимо, когда приходится ударно производить впечатление на людей с восьми до двух, ночь за ночью, неделю за неделей, год за годом. Кимикр Ито – высокая, бледно-фарфоровый цвет лица, никакого макияжа. Возраст: между тридцатью пятью и пятьюдесятью. Только две вещи выдают ее профессию – глаза и голос. Глаза: тревожные, хотя на губах улыбка. Голос: медовый, как пирожные на витрине.

– Мори-сан? Для меня большая честь видеть вас. Как я уже сказала по телефону, мне вас рекомендовала моя бывшая работница Дзюнко Хаяси…

В восьмидесятых у Дзюнко намечался роман с владельцем репетиторского агентства, регулярным посетителем «бара с официантками», где она работала. Она подбивала его развестись, но тут возникла проблема. Видео, в котором она однажды очень глупо снялась в главной роли, и один подонок – «искатель талантов», который пытался всучить это видео сети «лав-отелей». А у Мори был друг – якудза, который, представившись двоюродным братом Дзюнко, убедил искателя талантов уехать на Хоккайдо и начать карьеру в химчистке.

– Ясно, – говорит Мори, осторожно опускаясь на старинный стул. – Ну и как она?

– Прекрасно. Мы вместе ездили играть в гольф прошлой осенью. Золотой Берег. Ну, знаете, в Австралии.

Мори вежливо хмыкает. Он думает: в отличие от детективного бизнеса, репетиторские агентства в гораздо меньшей степени подвержены рецессии. Родителям всегда хочется, чтобы их дети учились лучше других, поступили в лучшие колледжи, оттуда – в лучшие университеты, затем в лучшие компании, и могли себе позволить потратить на репетитора больше других.

Подходит официант с полным подносом липких кремовых штуковин. Кимико Ито подцепляет одну крохотной вилочкой. Официант сует поднос Мори. Чувствуя тошноту, Мори закрывает глаза и «убивает молчанием», пока официант поднос не уносит.

– Каковы ваши условия? – спрашивает она, щелчком ногтя сбивая со штуковины глазированную вишенку.

– Смотря какая у вас проблема, – отвечает Мори, втискивая короткий толстый палец в ручку кофейной чашки.

– А если что-то сложное, например – возможное убийство?

Мори улыбается, отчего его лицо несколько побаливает.

– Убийства стоят дорого.

– Деньги нужны, чтобы их тратить, – отвечает она, улыбаясь в ответ.

Особенно чужие деньги, думает Мори. Дзюнко Хаяси замечательно живет на репетиторские деньги. Мама-сан с Гиндзы, скорее всего, живет на порядоклучше. И Мори вскоре узнает, чем же этот порядок исчисляется – бюджетом японского правительства.

Покойник, объясняет Кимико Ито, был высшим чиновником Министерства здравоохранения, ее давним и очень близким другом. А также, догадывается Мори, мажоритарным акционером ночного клуба на Гиндзе. И, со всей вероятностью, спонсором роскошной квартиры в центре Токио, дачи на Гавайях или в другом похожем месте, меховых шубок, членства в гольф-клубе, шоппинга в Милане и других насущных потребностей женщины, сидящей напротив. Должно быть, его смерть стала большой потерей.

Она продолжает рассказывать.

Macao Миура, сёгун всех чиновников Министерства здравоохранения, был в одном шаге от должности вице-премьера. Честолюбивый, преданный работе, он имел огромную власть и влияние. С самого дня поступления на юридический факультет Токийского университета его взращивали как одного из лучших и умнейших, прочили в верховные властители Японии. И вот она, цель – стоит руку протянуть. Как вдруг он внезапно умирает. Пресса подает его смерть как кароси – чрезмерное переутомление, сгорел на работе. В наши суровые времена такое случается постоянно. Да вот только за несколько дней до смерти Миура поведал своей драгоценной во всех смыслах любовнице, что за ним кто-то следит, и велел ей быть начеку, если заметит что-нибудь подозрительное.

– И вы что-нибудь заметили? – спрашивает Мори. Кимико Ито качает элегантно причесанной головой.

– Почему же вы так уверены, что это убийство?

– Он не страдал от стресса. Он был в отличной форме. Мы только что вернулись с Бали, с конференции ЮНЕСКО по проблемам старения. И потом, вскрытие…

Мори подается вперед, старинный стул тревожно скрипит.

– Что – вскрытие?

– Не было вскрытия, – отвечает Кимико Ито. – Жена отказалась, хотя вскрытие необходимо, чтоб получить полную компенсацию по кароси.

– Правда? Вы хорошо осведомлены о деталях.

– Он мне сам объяснил. Он редактировал этот закон у меня в квартире.

Мори делает паузу и шумно отхлебывает кофе.

– Вы подозреваете жену в мошенничестве со страховкой?

Ровно выщипанные полумесяцы бровей над глазами Кимико едва заметно воздеваются.

– Как вы догадались?

– Это нетрудно, – говорит Мори.

– Как ты догадался? – спрашивает Мори пару часов спустя.

– Это нетрудно, – говорит Сима. – Была бы эта Ито на месте жены, она бы сделала то же самое.

– Откуда ты можешь знать? – возражает Мори. – Я хочу сказать – ты ведь ее даже не видел.

– Мне и не надо, – улыбается Сима. – Я знаю психологию женщин, торгующих телом. Кто лучше живет за счет мужчин, тот и больше их презирает. Две стороны одной монеты.

– Довольно-таки циничные взгляды у вас, детектив Сима.

Сима охотно и радостно кивает – это комплимент. Штатный философ полицейского участка Ёёги. Из всех полицейских здесь он один не считает, будто Мори мешает его работе. Остальные видят в Мори нарушителя деликатных взаимовыгодных отношений между правоохранителями и правоохраняемыми.

Они сидят у прилавка лапшевни прямо на тротуаре за станцией Синдзюку. Дождь барабанит по полиэтиленовому тенту – одновременно крыше и стенкам. Над котлом клубится пар. Хозяин, седой старик в грязном напузнике, сыплет специи в сплетения лапши. Его лавчонка тут явно нарушает все постановления городских властей уже лет тридцать.

– Жена – первая, кого можно заподозрить, – говорит Мори. – Но, может быть, это и ошибка. Может, и слежка ему померещилась из-за стресса. Мания преследования и все такое.

Сима кивает. Поднимает клубок лапши к губам и надувает пухлые щечки, прежде чем зачавкать. На его лице столько же воды, сколько на зонтике Мори. Причина в миске: «красное озеро ада» – самый острый суп с лапшей во всем Синдзюку.

– Вот в чем проблема, – продолжает Мори. – Помимо прочего, я даже не знаю, было преступление или нет.

– Помимо прочего?

– Ну, всякие там подозрительные обстоятельства. Как обычно.

– Гм?

Сима понимает, чего хочет Мори. Он просто хочет, чтобы тот произнес это вслух. Они дружат с 1972 года, когда познакомились в зале каратэ. В те дни они занимали немного разное положение. Мори был высокомерным студентом элитного университета. Сима – бритоголовым бугаем, выбравшим карьеру полицейского после того, как в новостях показали разгон демонстрации. При той первой встрече Мори сразу же отправился в нокаут – «ошибочка вышла», как не преминул с гадкой ухмылкой заметить юный полисмен. После второй встречи Симе пришлось потратить свой летний бонус на передние зубы. С тех пор прошло четверть века, Сима стал инспектором, у него подрастают две дочки, и в свободное время он больше не занимается каратэ, а горбится над доской сёги.[5] А Мори? Мори так и остался там, в 70-х.

– Мне нужна твоя помощь, Сима-сан. У вас наверняка есть официальный отчет о смерти такого высокопоставленного чиновника.

Сима втягивает в себя очередной комок лапши. Слегка хмурясь, вытирает рот полотенцем. Для человека, только что осушившего чашку жидкого огня, он отлично владеет собой.

– Отчет? – говорит он. – Наверное, что-то где-то должно быть.

Этого Мори и ждал. Он допивает пиво, отдает старику тысячу иен. Обычный ритуал: Мори наклоняется и засовывает деньги в грязный напузник хозяина.

– Кстати, – говорит Сима, застегивая плащ. – У меня к тебе тоже вопрос. Что ты делаешь, чтобы твои девочки не ревновали?

– Девочки? Какие девочки?

– Ну, Мори-сан! Я же знаю, что у тебя сегодня ночевали пять экзотических дамочек. Ты, наверное, жутко утомился.

Он посмеивается. Мори уклончиво хмыкает. Дамы действительно жутко его утомили, но не в том смысле.

– Это просто друзья моего друга, – говорит Мори. – Вообще-то сегодня утром они покинули Японию.

Они встают, и под тентом сразу становится тесно. Капли конденсата падают с металлических ребер потолка в кипящий котел. Старик благодарит их. Мори выходит из палатки в бесцельную морось.

Он возвращается к себе к середине дня. Нелегко жить в этой части Синдзюку, если ты не ростовщик, не акула недвижимости и не строитель финансовых пирамид. На многих домах табличка «сдается» висит годами. Дом, в котором находится кабинет Мори, полностью заселен, потому что в нем самая дешевая аренда. А самая дешевая аренда там потому, что, во-первых, нет лифта, во-вторых, нет кондиционера, а в-третьих, любое серьезное землетрясение за десять секунд оставит от дома груды мусора. Тем не менее, съемщики постоянно меняются. Ресторан на первом этаже обанкротился в прошлом году, теперь на его месте кучка караокэ-кабинок – загончиков, где можно петь, напиваться и делать все что хочешь за триста иен в час. Почему-то их очень любят старшеклассники.

Над ними два якудзы закрыли свою школу английского языка и заменили ее другим способом вымогательства – прокатом фикусов в горшках для лобби отелей и конторских приемных. Этажом выше – вечно темный и пустой офис загадочной торговой компании. Поднимаясь по лестнице, Мори разглядывает рекламу на дверях.

«Самый дешевый в мире фильтр для очистки воды – убивает микробов и химикаты!»

«Знаменитое китайское мыло для похудания – скидка 80 %!»

«Освежающие таблетки, о которых пишут все еженедельные журналы! Чистый воздух прямо изнутри!»

Мори слыхал о последнем товаре. Он останавливается и читает: «Наслаждайтесь интимными романтическими отношениями, не испытывая неудобств… разработаны для медицинских нужд… уничтожают неприятные запахи человеческих отходов и выделений… заменяют ассортиментом расслабляющих ароматов…»

И несколько примеров расслабляющих ароматов. Научный прогресс явно дает нам возможность потеть лавандой, писать хвоей, пукать лимоном и медом. Типичный товар для этого ирреального города, в этот ирреальный момент человеческой истории. Мори, качая головой, поднимается дальше.

Верхний этаж занимает старейший съемщик, который медленнее всех вносит арендную плату. Он продает кусочки реальности всем, кто готов платить. Стертые иероглифы над почтовым ящиком: «Кацзуо Мори – служба экономических и социальных исследований».

Президент компании, он же финансовый директор, директор по продажам, исполнительный директор и единственный наемный работник, замирает перед дверью. Внутри горит свет, в колонках позвякивает Телониус Монк. Приглядимся: замок вскрыт – ножом или отверткой это сделать нетрудно. Несколько долгих секунд Мори стоит, как статуя. Потом бесшумно приоткрывает дверь на полдюйма…

– Привет, детектив-сан! Ангел ждет тебя весь день.

Она развалилась на диване и грызет яблоко. Выглядит немного иначе – симпатичный новый плащ, копна волос стянута шарфом. Мори подходит к проигрывателю, снимает иголку с пластинки.

– В чем дело? – спрашивает он с подозрением. – Рейс отменили?

– Не отменили. Остальные поехали в Нариту. А я передумала. Останусь в Японии.

Мори вспыхивает от злости, как газовая горелка в корейском барбекю.

– Совсем спятила? Ты представляешь, что с тобой сделает тинпира, если найдет?

Ангел встает, готовая к достойному отпору – причем, в упор.

– Сам виноват. Ангел говорила, лучше его убить, а ты два раза отказался. Почему так сделал?

– Почему? – орет Мори. – Потому что в Японии, мы не убиваем людей, как животных, вот почему!

Ангел делает шаг вперед. Мори делает шаг назад. Это ошибка – состязаться в громкости. Легкие у Ангела такие же здоровенные, как и миндалины, которые теперь совсем рядом.

– Да уж, не убиваете! Просто берете азиатских девушек и относитесь к ним, как к животным! ВСЕ ЯПОНСКИЕ МУЖЧИНЫ – СВИНЬИ! БОЛЬШИЕ ГРЯЗНЫЕ СВИНЬИ!

В каждое слово она вкладывает столько чувства, что ее вопль запросто может отвлечь старшеклассников из караокэ-кабинок внизу, чем бы они там ни занимались.

Мори зажмуривается и ждет, когда утихнет звон в ушах.

– Послушай, – говорит он наконец, грозя пальцем, как учитель. – Ты должна как можно скорее уехать из Японии. Здесь слишком опасно. Тебя будут искать люди – очень плохие люди.

Ангел смотрит на него и вдруг хлопает его по плечу и разражается громким хохотом.

– Детектив-сан, – говорит она. – Ты мне нравишься! Ты очень хороший мужик!

Мори становится еще неуютнее. Он идет к кофейной машине, насыпает пригоршню свежесмолотого «Килиманджаро». Ангел садится на диван, закинув ногу на ногу. На ней пара модных босоножек.

– Детектив-сан, я тебе расскажу, где я жила раньше. Представь гору мусора, большую, как станция Синдзюку. Она так воняет, что рядом стоять невозможно. Гниль, дерьмо – один вдох с ног валит.

Мори включает кофейную машину и поворачивается. Она смотрит ему прямо в глаза и больше не смеется.

– Семьи живут и умирают в этой горе мусора, детектив-сан. Там хоронят трупы – и не только собачьи. Каждый день дети ходят на рынок воровать еду. Иногда берут слишком много. Тогда с рынка приходят люди с ружьями. Кого из детей первыми заметят, расстреливают, как крыс.

Голос у Ангела спокоен, она констатирует факты, будто пересказывает сюжет телепередачи. Мори слушает и размышляет. Она уже продала паспорт, купила плащ и эти туфли. Он ее не винит. Он знает, что это не телепередача.

– Вы, японцы, любите говорить про свои родные города. Та куча мусора – мой родной город. Мои двоюродные братики еще там, двое, крадут еду и одежду, чтобы выжить.

Мори ничего не говорит и достает пару кружек из серванта. Ту, что со сломанной ручкой, берет себе. Ангел продолжает:

– Я прожила в Японии уже почти год. Я получаю много денег от доктора, посылаю их домой. Сейчас моя мама и сестры переезжают в хорошее место. Все становятся счастливыми, понимаешь.

– На мой взгляд, самое время завязывать, – замечает Мори.

Кофе для Ангела – слишком крепкий. Она морщит нос, как школьница.

– Пока нет. Маме нужны лекарства для желудка, а сестричка хочет поступить в колледж. А что опасно – я видела много опасных вещей, много опасных людей. Я сама опасная, знаешь.

Она снова улыбается, сверкая большими белыми зубами. И достает что-то из кармана плаща.

– Возьми паспорт, – говорит она, вставая на ноги. – Я отдаю его тебе – вот зачем я пришла.

– Он твой, – говорит Мори.

– Нет, он твой. Если надо будет, приду и попрошу опять.

Она наклоняется вперед, целует его в губы. Мори прижимает ее к себе – упругое тело, волосы колются, как электричество, – но она вырывается, снова смеясь.

– Вот за что ты мне нравишься, – говорит она. – Ты никогда не наложишь лапу на женщину. Ты не свинья, детектив-сан.

– Спасибо, – сухо отвечает Мори.

Ангел исчезает за дверью. Мори слышит, как ее каблучки стучат по металлической лестнице. Он пьет кофе, думает: правду ли она говорит, сколько ей лет, как она выглядит голой.

Мори проводит большую часть вечера у телефона. Он пользуется тяжелым черным аппаратом, который стоит посередине стола – уверенное и властное присутствие. Он сознает, что мобильный был бы удобнее. К тому же в наше время их раздают почти за так. Но он не хочет подключаться, как в свое время отказался покупать ноутбук, органайзер или факс. Причина? Наполовину лень, наполовину протест против необязательных вещей. К тому же он подозревает, что мобильники могут вызывать рак мозга. Если это и так, все точно будут молчать, пока не станет слишком поздно.

Звонки не приносят особенных результатов. На удивление сложно выяснить даже простые вещи – где и когда умер Миура. Он звонит в министерство, коронеру, в несколько больниц, в отдел расследований крупной газеты. Притворяется родственником, только что приехавшим из США, банковским менеджером, младшим коллегой. Наконец он сопоставляет несколько неясных деталей. У Миуры был сердечный приступ на работе. Охранник нашел его вскоре после полуночи. Его доставили в больницу министерства, но слишком поздно.

Мысленно прокрути это кино:

Миура в рубашке с короткими рукавами, в одиночестве, сидит поздней ночью над каким-то замороченным законом, жизненно необходимым для будущего нации. Вдруг у него перехватывает дыхание, он выходит в коридор, и тут – бац – сердце не выдерживает и начинается спазм. Миура вцепляется в воротничок, оседает на пол и испускает дух в центре организации, коей он посвятил свою жизнь.

Грустный фильм. Даже вдохновляющий, если вас легко вдохновить. Сюжет более-менее правдоподобный. Высшие чиновники гордятся тем, сколько часов они проводят на работе. Когда сдается бюджет, они приносят из дома спальные мешки и чистые рубашки и не покидают офиса неделями. По-настоящему честолюбивый человек должен демонстрировать фанатическую преданность. Иначе он не получит одобрения коллег – ключ к успеху в любой большой организации.

Вот только Кимико Ито говорит, что все это неправда. А она была достаточно близка к нему, чтобы знать наверняка. Хорошо, предположим, она права. Предположим, Миуру убила жена. Исполнитель должен был прокрасться в министерство, когда там никого нет. Потом применить такой метод, чтобы не отличили от сердечного приступа. К чему столько сложностей? Почему бы просто не устроить что-нибудь вроде автокатастрофы?

Первая мысль: Кимико Ито может ошибаться, даже лгать. Она огорчена смертью спонсора, хочет навлечь неприятности на его жену. Вторая мысль: Кимико Ито – клиент. А клиент не может ошибаться. Особенно если это единственный клиент на горизонте, а квартира стоит на 30 % дешевле, чем шесть лет назад, когда ты купил ее, а мускулы твоей задницы, как дикие кошки, сопротивляются несправедливым требованиям, которые ты им предъявляешь.

Вывод: заткнись и работай.

Мори начинает с очевидного: безымянный охранник. Находит номер и дозванивается начальнику охраны министерства. Он пользуется одной из любимых легенд – величественный, многоречивый академик из Национального фонда культурных исследований. Если кто-нибудь решит проверить, организаций с таким названием существует пять, и в каждой – десятки сотрудников по имени Танака.

– Какого рода скромную помощь я мог бы вам оказать? – следует обыкновенный в таких случаях вежливый ответ.

Человек привык подчиняться как раз таким шишкам, какую играет Мори.

– Я был тесно знаком с прекрасным чиновником, встретившим безвременную кончину две недели тому назад. Я желал бы выразить благодарность представителю вашей службы, нашедшего его в столь ужасных обстоятельствах.

– Понимаю… – Озадачен, но ничего не подозревает.

– Небольшой бочонок сакэ будет доставлен в министерство в течение нескольких дней. Это партия из Ниигаты высшего качества, при употреблении его следует обязательно охладить ровно до восьми градусов Цельсия. Ни более и ни менее. Понимаете ли вы меня?

– О, конечно!

– А теперь, будьте любезны, предоставьте мне полное имя и должность сотрудника, о котором я говорю.

– Вы имеете в виду Канэду? Боюсь, это будет трудновато.

– Трудновато? Что это значит?

– Просто он больше не работает у нас в министерстве. Его перевели.

– Куда перевели? – быстро спрашивает Мори. Начальник охраны вроде бы оправдывается. Вообще-то голос его звучит неуверенно.

– Гм – понимаете – это еще точно не решено. Но если вы пришлете сакэ мне, я обязательно ему отдам. Надеюсь, это приемлемо…

– Совершенно неприемлемо! – отрезает Мори и бросает трубку на рычаг со смачным хрустом.

Все-таки для некоторых вещей мобильники определенно не годятся.

* * *

В полдень Мори отправляется в крохотную баню за углом. Четверть часа он сидит в пару, вытянув ноги, с полотенцем на голове. Как обычно, вода – мстительный кипяток. Единственный посетитель, кроме Мори, – менеджер салона патинко из соседнего дома. Мори пытается расспрашивать его о новых машинах на интегральных микросхемах – сколько раз в месяц их надо перепрограммировать, в каком салоне они стояли раньше, – но тот не хочет отвечать. Вместо этого рассказывает об оттоке клиентов, как его прессует местный синдикат и в районе вообще чересчур много салонов патинко. Мори равнодушно хмыкает. Этот парень каждый год меняет «БМВ», его любовница появляется в рекламных роликах, у него лыжный домик в Японских Альпах[6] и пляжный – в Симоде. Все это на деньги, которые люди, вроде Мори, запускают в его машинки, чтоб посмотреть, как скачут серебристые шарики. И он еще жалуется! Поменяться бы ему местами с Мори на пару месяцев. Поездить бы на работу на «хонде», которой пятнадцать лет. Пожить бы на восьмидесяти квадратных метрах, купленных в тридцатилетнюю рассрочку. И провести бы пару вечеров так, как обычно проводит их Мори, – делясь слухами с пропившими мозги городскими подонками, роясь в помойках, часами ожидая с камерой у дверей домов свиданий. Тогда бы ему было на что жаловаться.

Менеджер выбирается из ванны. Похоже, от беседы с Мори ему полегчало. Чувство это не взаимное.

Мори ложится обратно в ванну и смотрит, как конечности снова становятся багрово-красными. Он думает о человеке по фамилии Канэда. Этого человека почему-то скрывают. Вероятно, стоит выяснить, почему. Но сколько в Токио Канэд? Десятки тысяч – так же, как Ито, Симад и, конечно, Мори. Чтоб найти того самого, нужны деньги. Но, как заметила госпожа Ито, деньги нужны, чтобы их тратить.

В этом городе вся информация легко доступна, если знать, кого спрашивать. Но саму информацию о том, кого спрашивать, нужно копить годами, даже десятилетиями. Здесь требуются сноровка рыбака, терпение дзэнского монаха. Приходится уговаривать, дразнить, выдаивать сведения ночными пьянками, благодеяниями, которые продаются и перепродаются, разговорами, вьющимися, как лента Мёбиуса. Золотое правило: не ты ищешь информацию – информация ищет тебя.

Когда Мори надо найти что-то о ком-то, он обычно спрашивает Кадзуко. У Мори и Кадзуко великолепные отношения: они никогда не встречались и никогда не встретятся. Он узнал ее имя от человека, который ни его, ни ее никогда не видел. А имя того человека – от брата юриста, который однажды хорошо поработал на компанию, которой владеет друг кое-кого, кому бы не жить, если б не Мори. Вот откуда Мори знает имя Кадзуко. По крайней мере, ему так кажется. По правде говоря, все это было так давно, он уж и позабыл.

Кадзуко работает на финансовую компанию потребительского кредитования, котирующуюся в первой секции Токийской фондовой биржи. Судя по голосу, ровесница Мори. Работала едва ли не во всех отделах компании. Знает о бизнесе больше всех своих коллег. Возможно – больше президента, жизнерадостного пожилого головореза, большую часть времени гоняющего на катерах. Безусловно – больше председателя совета директоров, бывшего чиновника, «спустившегося с небес» на сонную и доходную синекуру.

Кадзуко знает множество вещей о людях – точнее, приблизительно о ста двадцати миллионах человек. Даешь ей имя, одну-две детали. Через некоторое время она перезванивает и называет дату и место рождения, имена родственников, образование, вес, группу крови, остроту зрения, судимость, зарплату, средний счет за квартиру, любимые фильмы и так далее. Обычное вознаграждение – пятьдесят тысяч иен, переведенных в маленький банк в Осаке. Название счета: «Производственные услуги Табути». Имя Кадзуко – не Табути. Кто такой Табути? Этого вопроса Мори никогда не задаст.

Вернувшись к себе, Мори звонит Кадзуко. Разговор краток. Он дает ей фамилию и место работы. Она говорит только одно слово: «Ясно». Мори садится на диван и ждет. Покусывает булочку. Залпом выпивает стакан энергетического напитка, купленного в автомате через дорогу (кофеин, чеснок, маточное молочко). Просматривает вечернюю газету. «Гиганты» выиграли оба сегодняшних матча, ученый совет постановил, что Нанкинской резни[7] никогда не бывало, известный политик запрашивает дополнительный бюджет. То есть, дела как всегда. А этот политик с хитрыми глазами и гладкими щечками, с таким количеством лака на волосах, что пожарной безопасностью и не пахнет, – он, кажется, был замешан в какой-то финансовый скандал несколько лет назад? Мори вспоминает его выступление перед Парламентом, как он мямлил оправдания и ссылался на забывчивость. А теперь снова наверху, как нив чем ни бывало. Вот как работает система. Украдешь пятьдесят тысяч иен из круглосуточного магазина – тебя заметут. А если несколько триллионов при помощи ипотечной компании – дадут место в кабинете министров.

Почти в шесть Кадзуко звонит из автомата. Мори записывает адрес и телефон Канэды. Остальное он сделает сам.

Еще одна неудача: никого нет дома. Значит, надо ехать. Место: неприятный спальный район на полдороге к горе Фудзи. Ехать на «хонде» по битком набитым улицам или полтора часа трястись в столь же битком набитом поезде? Мори выбирает: индивидуальный дискомфорт лучше коллективного, – и достает из шкафа перчатки и шлем.

Ночь, город состоит из воды и света. Лужи, окна, речки, маяки, отражения в мокром асфальте. Вся неоновая империя мерцает в мороси. Десять тысяч лучей фар в косом серебристом дожде.

«Хонда» Мори пробирается по переулкам, ревет по шоссе, призраком скользит меж габаритных огней. Ехать дольше, чем он рассчитывал, – так всегда в этом городе. Наконец, почти в восемь, он подъезжает.

Квартира Канэды – на пятнадцатом этаже самого нового дома-башни из восьми одинаковых. Кругом заброшенные и замусоренные рисовые поля. У подножия здания ровными рядами стоят сотни велосипедов. Мори паркует «хонду», смотрит вверх: во всех квартирах одинаковые металлические серые двери и маленькие балкончики. Наверное, квартиры тут больше, чем у Мори, да и дешевле. Но ему бы не понравилось здесь жить. Ни шума, ни людской суеты, никого, ничего: идеальное место, чтобы свихнуться.

Мори поднимается в сырой бетонной пустоте, стучится в дверь Канэды. Темнота, тишина. Мори светит фонариком в щель для писем и видит, что квартира совершенно опустошена. Почему же все так сложно? – думает Мори. Почему никаких зацепок?

И зацепку он получает. Лифт снова оживает и поднимается на пятнадцатый этаж. Стало быть, здесь есть еще кто-то живой. Из лифта выходит громила-подросток в мешковатых штанах, с волосами, крашенными в «чайный цвет». Он видит Мори, вразвалочку подходит к нему и с такой же развальцей в голосе произносит:

– Эй! Ты это чего тут делаешь?

Мощные плечи, коренастый, как чемпион по дзюдо. Серьга в ухе, гвоздик в носу и какая-то блестящая штука в брови. Такие обычно вымогают деньги у младших детей, отпиваются в шайках байкеров, грабят подвыпивших сарариманов[8] в пятницу вечером. Обычный симпатяга.

– А, добрый вечер, – говорит Мори, поворачиваясь к нему лицом. – Я наношу визит Канэде-сан.

– Его тут нет, дядя.

Дядя! Это слово задевает Мори. Детей уже не учат почтительности? Мори размышляет, не преподать ли краткий вводный курс. Начать с быстрого лишения наличных украшений. Но это ничего не даст. А Мори проехал длинный путь, чтоб добыть информацию. Так что он лишь улыбается, стиснув зубы.

– Тогда не мог бы ты мне сказать, где его найти?

Это громиле нравится. Он получает возможность быть неприятным. Подходит, суется прыщавой ряшкой к Мори. Зрачки расширены, острый запах растворителя.

– Может, и мог бы, да не буду. Не собираюсь ничего тебе говорить!

Он смеется, будто исключительно сострил. Терпение Мори лопается. День был тяжелый, сплошные разочарования. Он делает шаг вперед.

– Послушай-ка, прыщавый идиот…

Дверь отворяется. Выглядывает лицо: женщина средних лет в линялом хлопчатом кимоно.

– Син-тян, идем ужинать. Быстренько, я твое любимое приготовила.

Она улыбается и воркует, будто сын ее – симпатичный восьмилетка. Не видит, что ли, какую мини-Годзиллу[9] вскормила?

– А это кто? – спрашивает женщина, бросая тревожный взгляд на Мори.

– Подозрительный тип, – брякает Годзилла-младший. – Я спросил его, что он тут делает, а он пригрозил меня избить!

Мори снисходительно улыбается:

– Боюсь, это недоразумение. Но ваш сын совершенно прав, что так ответственно отнесся к моему появлению. На самом деле, я хочу сказать, что наше общество нуждается в подобных молодых людях с повышенным чувством гражданской ответственности. Позвольте представиться…

Визитки на все случаи жизни. На той, которую Мори вытаскивает из бумажника, прописана должность, внушающая получателю визитки максимум уважения: «Следователь по особым делам. Налоговая инспекция Западного Канто».

На самом деле нет никакого Кадзуо Мори, работающего в налоговой инспекции Западного Канто. Нет и никакой налоговой инспекции Западного Канто. Телефонный номер принадлежит одному кабаре со стриптизом в Икэбукуро, где музыка играет слишком громко, чтоб вообще можно было услышать звонок и поднять трубку. Эти факты легко проверить за пару секунд. Но женщина не станет проверять. Если бы она была из тех, кто проверяет, то поинтересовалась бы, например, почему налоговый инспектор носит потертую кожаную куртку и джинсы, которые выглядят так, будто поставь их вертикально – и сами пойдут. И тогда Мори выбрал бы другую визитку.

Разговор краток, но Мори выясняет все, что ему нужно. Канэда и его жена съехали месяц назад. Посреди ночи. Никому ничего не сказав. Странно, ведь они были весьма дружелюбной парой. Сын – ровесник Син-тяна, тоже заядлый дзюдоист. Уехали, даже не попрощавшись.

Соседка Канэды обижена, озадачена. А вот Мори – ничуть. Он догадывается, почему Канэда не попрощался: он не знал, что уезжает.

Четыре

Джордж Волк Нисио забывает, что на нем лучшие белые штаны. Он становится на четвереньки, прижимает лоб к татами. Но юный принц синдиката беспощаден.

– У тебя в башке тофу, – рычит он и ставит ногу на затылок Джорджу. – Твоя тупость стоила нам выгодного контракта!

Прижав щеку к полу, Джордж хнычет жалкие слова извинения и стыда. Он ненавидит юного принца больше, чем когда-либо – его крем после бритья, костюм от Армани, жаргон бизнес-школы.

Старый босс сидит в нескольких ярдах позади, молчит, лицо грозовое. Он в официальном кимоно – черный шелк, широкие рукава. Джордж благодарен ему за это. Это знак уважения.

– Больше никаких ошибок, – предупреждает юный принц. – Нашему бизнесу нужны надежные люди, умные люди. А не пьяные мартышки. Ясно?

Нога юного принца придвигается к его носу. Джордж закрывает глаза. Как это может быть: якудза, у которого хобби – хорошие вина и теннис? Который анализирует рынок азартных игр на своем ноутбуке? Общается с музыкантами и архитекторами? Истинный консерватор в душе, Джордж сожалеет о растущем влиянии юного принца и других «якудза-экономистов». Но перечить не хочет – этот человек легендарно беспощаден. Так что Джордж просто хнычет.

– Готовься, – произносит старый босс.

Голос звучит скорее устало, чем зло. Сердце Джорджа переполняет благодарность. Он сделает для старого босса все, все. Время от времени он мечтает: однажды старому боссу надоест юный принц. Он велит Джорджу избавиться от него так, как Джордж пожелает. В некоторых версиях Джордж выбирает струну от рояля, иногда – мощную дрель…

Бац! Нога молодого принца врезается в живот Джорджа, опрокидывая его на спину. Двое хватают его под локти и тащат к низкому столику в центре комнаты. На столике несколько рулонов бумаги для каллиграфии: листья шелковицы, ручная работа, босс закупает у мастера из Камакуры. Рядом с бумагой – короткий меч из его личной коллекции. Лезвие выглядит острым, как бритва.

Остальные отходят к стене. Джордж разворачивает бумагу, кладет на нее левую руку, растопырив пальцы. Пот блестит у него в бровях и струится по спине.

– Побыстрее, – недовольно ворчит юный принц. – Я не могу тратить время на ерунду!

Джордж смотрит на мизинец – такой голый, такой беззащитный. Они были вместе тридцать пять лет. Теперь настало время расстаться. Каково будет сжимать кулак из четырех пальцев? Тискать женскую грудь, браться за руль?

– В чем дело? Ты боишься? – Опять этот насмешливый голос.

Джордж поднимает меч над головой. Лезвие почему-то подрагивает, будто меч живой и дышит.

– Руби! – орет юный принц.

Зажмурившись, Джордж опускает меч на бумагу. Левую руку кидает назад отдачей. Мизинец остается на бумаге.

– УйЯААААА! – Волк воет, громко и визгливо.

Боль острее, чем он думал, гораздо острее. Крови больше, чем он думал, гораздо больше. А ярость сильнее, чем он думал, гораздо сильнее. Ярость – на юного принца, чьи губы сложены сейчас в надменную ухмылку. Ярость на шлюху по имени Ангел. Но сильнее всего ярость на фальшивого цветочника, чьи происки лишили его чести и уважения!

Типичный дождливый сезон, весь день выглядит и ощущается как вечер. Облокотившись на «хонду», Мори вглядывается в серый мокрый воздух.

Сначала он думает, что ошибся. Он полагал, что высокопоставленный чиновник живет, как обычный представитель среднего класса. Стереотип: может, высокомерный, но строгих нравов, усердный, преданно служащий нации. Что ж, на фиг стереотипы. Поглядите только, в каком доме жил этот человек! Мори даже не знал, что в центре Токио есть такие места.

Он, дивясь, объезжает квартал. Вот что он видит. Огромный кусок земли – входы спереди, сбоку, сзади. Сквозь ограду видны отблески пруда с карпами, бамбуковая роща, деревянный чайный домик, в котором больше квадратных метров, чем во всей квартире Мори. Основное здание – традиционно трехэтажное, с красной черепичной крышей и длинными загибающимися свесами крыши. Фасадом на восток, идеально для процветания и здоровья.

«Хонда» тормозит, останавливается. Мори жадно смотрит на изящные линии и на главную роскошь Токио – много места. Потом на стене начинает мигать красный огонек, и Мори отворачивается, притворившись, что изучает карту. Ворота отворяются, выпуская свекольного цвета «ягуар» с затемненными стеклами. Мори внимательно вглядывается в лицо женщины за ветровым стеклом. Около тридцати пяти, короткие волосы, строгий рот. Безутешная вдова? Законченная убийца? «Ягуар» въезжает в лужу, забрызгивая штанину Мори грязной водой.

Мори заезжает на торговые улицы, наводит справки. В первой он представляется массажистом сиацу[10] в поисках богатой клиентуры. В другой становится продавцом рак по сниженным ценам: в этом месяце покупать погребальные урны особенно выгодно. Местные знают все о смерти Миуры. Мори несложно вызвать их на разговор. Чужие несчастья всегда вызывают массу любопытства.

Вот что ему рассказывают. Миура купил участок пять лет назад и снес старый дом. Тихая пара, без детей. А что за женщина его жена? Обычный тип элиты: недоступная изысканная консервативная. Дважды в неделю учит чайной церемонии. По вторникам изучает искусство составления букетов в зале Согэцу. Еще кто-нибудь живет в доме – домработница или родственники? Нет.

Сегодня вторник. Время – два часа дня, хотя, глядя на пасмурное небо, понять это невозможно. Мори возвращается к дому Миуры.

Теперь он – курьер, с папкой и конвертом, разбухшим от документов. Улица пуста, но он все равно жмет на звонок и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Через несколько минут ожидания заходит за угол к двери в сад. Старая и ржавая щеколда. Мори достает из конверта отвертку, просовывает в щель и сильно бьет по ручке. Щеколда вылетает на ту сторону.

Дом богатый, но уровень защиты просто умиляет. Все потому, что в этом городе не грабят на улицах. Серьезные люди заняты мошенничеством, вымогательством, шантажом, взяточничеством, отмыванием денег, откатами, ростовщичеством, сутенерством, инсайдерской торговлей, продажей оружия, редких животных, гнилого мяса, пиратского программного обеспечения, фальшивой валюты, детской порнографии, рабочих-иммигрантов. А подобные занятия требуют высокого уровня общественного порядка.

Мори срывает задвижку на кухонном окне и забирается внутрь, перелезая через раковину. Изнутри дом кажется еще больше. Он ходит по огромным комнатам; во многих, кроме ковров, ничего нет. В чем смысл такого простора? У человека, который последнюю четверть столетия жил и работал в тесных комнатах на шесть татами,[11] здесь может начаться агорафобия.

Он суется в немногие шкафы – ничего, кроме книг, журналов, тинсо.[12] Где они хранят важные вещи? В таком доме должен быть хозяйский кабинет. В холле – большая лестница с ореховыми перилами. Мори, крадучись, поднимается. Перила скрипят. Ступеньки скрипят. Даже потолок скрипит.

Наверху лестницы длинный коридор. В конце – раздвижная дверь, панели из прозрачной бумаги. За ней – сгорбленный силуэт. Человеческий. Мужской.

Мори делает полшага назад. Половица скрипит. Силуэт неподвижен. Мори тоже. Тишина. Лишь дождь барабанит снаружи.

Вперед или назад? Решение принимают инстинкты Мори. Он движется по коридору, как кошка, медленно, при каждом шаге перенося вес с одной ноги на другую. У двери долго ждет. Потом ногтем приоткрывает миллиметровую щелку и приникает к ней глазом.

Он видит лицо цвета засохшей крови. Бешено искривленный рот. Шипастый шлем.

Мори приоткрывает дверь еще на несколько дюймов. На него с воинственным весельем глядит самурай – так же, как смотрит на всех уже век или больше. В комнате много и другого антиквариата. На стене – маска но.[13] В алькове – деревянная статуя: семь ненормально веселых богов удачи с мешками риса и корзинами рыбы. Рядом с окном – полка с чайными чашками земляного цвета. За такие чашки можно заплатить и по две тысячи иен, и по двести тысяч, и по двадцать миллионов – все зависит от того, какого вы мнения о конфигурации всех этих темных пятен и разводов. А под полкой – традиционный деревянный комод из блестящего вишневого дерева. Мори никогда не страховал свою жизнь, но если бы у него имелся полис, он хранил бы его как раз в таком старинном комоде вместе с другими важными документами. В нижнем ящике с импозантной кованой ручкой.

Ящик закрыт на ключ, что обнадеживает. Если бы у него был такой комод, где бы он хранил ключ? Разумеется, где-нибудь недалеко, здесь же в комнате.

Мори ищет в других ящиках. Заглядывает под маску но. Аккуратно потряхивает чашки. Нигде нет. Он останавливается, думает, смотрит вокруг. Фигура самурая – шлем надет кривовато. Мори его снимает. Вот он, ключ, на полированной деревянной макушке самурая.

В ящике не так уж много вещей – всего несколько папок. Мори вываливает их на стол и просматривает. В первой – счета, отчеты по кредитным карточкам, выписки из четырех банков. Первые три счета невелики, а вот четвертый, на имя Корпорации защиты старости, содержит столько денег, сколько Мори за всю жизнь не заработать. Во второй папке – семейные фотографии, экзаменационные сертификаты, пластиковая папка с визитками докторов, академиков и других достойных людей. Последняя папка загадочная: внутри – планы и фото двух небольших офисных зданий в Иокогаме.

Но никакого страхового полиса, никакого подписанного соглашения с киллером. Ничего, что могло бы подтвердить темные подозрения Кимико Ито.

Мори берет папки и собирается положить их обратно в ящик, и тут одна выпадает, а содержимое разлетается по полу – письма, визитки, фото. Выругавшись, Мори опускается на корточки и принимается засовывать все обратно. И застывает. Одна из визиток почти полностью закрыта другими. И все же оставшиеся двадцать процентов ее приковывают его внимание. Причина: уголок визитки, которую Мори знает лучше всех прочих. Он поднимает ее. Действительно: «Кадзуо Мори, экономические и социальные исследования».

Снаружи вдруг доносится шелест шин по гравию. Хлопает дверца машины. Голоса: мужской и женский, близко.

Нельзя терять время. Мори вываливает все в ящик, запирает его, засовывает ключ под шлем самурая. Старик выглядит на несколько градусов веселее, чем раньше. Мори захлопывает дверь и мчится по коридору.

Хлоп-хлоп, шаги деревянных сандалий по дорожке. Мори слетает с лестницы через три ступеньки и оказывается внизу ровно в тот момент, когда ручка входной двери поворачивается.

Женский голос:

– Прошу войти, сэнсэй. Для меня большая честь пригласить вас в мое скромное жилище.

Входная дверь распахивается. Мори в отчаянии озирается. Под лестницей – шкаф, дверца приотворена. Он ныряет внутрь. К счастью, там смогла бы поместиться пара борцов сумо.

Мужской голос, громкий и напыщенный:

– Думаю, это прекрасная возможность. Немногие ученики способны оценить мои наиболее продвинутые работы.

Теперь они внутри, идут к шкафу. Мори забивается в угол, в дебри пальто и шарфов. Дверца отворяется и на несколько секунд нутро шкафа заливает свет. Всовывают зонтик, вешают пару плащей. Дверца захлопывается.

Голос женщины:

– Помочь вам подготовить оборудование? Мужской голос:

– Необязательно. Вместо этого я попрошу вас подготовить свое тело.

В женском голосе робость, сомнение:

– Подготовить тело? Что вам потребуется? Мужской голос:

– Подите примите горячую ванну. Ваши мышцы должны стать мягкими и податливыми.

Женщина поднимается по лестнице. Мужчина бродит по комнатам первого этажа, звучно мурлыча напев из театра «но». Что Мори сейчас должен сделать? Ясное дело: тихо вылезти из шкафа, выйти из дома и как можно скорее бежать к своей «хонде». Но он этого не делает. Почему? Он любопытен. Что за личность жена Миуры? Откуда у нее визитка Мори? Составление какого рода букетов требует от ученика горячей ванны? Поэтому Мори и дальше сидит в шкафу, искусственный мех колет ему нос, на ноги капает вода с плащей.

Через четверть часа она спускается. Мори выжидает еще пять минут, чтобы урок составления букетов вошел в разгар, и осмеливается вылезти из шкафа. На цыпочках пересекает холл. Прислушивается.

Голос мужчины дает указания:

– Не двигайте головой. Старайтесь, чтобы дыхание было ровным.

Голоса звучат издалека, судя по всему – из спальни в глубине дома. Мори крадется сквозь пустые комнаты, проверяя каждую половицу, прежде чем ступить. Шаг – застыл. Шаг – застыл. Проходят секунды. Вот дверь в спальню – в десяти ярдах, наполовину открыта. Мягко, бесшумно Мори преодолевает это расстояние. Мужчина мурлычет напев «но». Щелканье ножниц, отрезающих побег растения. Со стороны женщины – ни звука.

– Хорошо, – бормочет мужчина. – Теперь все готово.

Мори достигает двери, выжидает, приникает к прохладному косяку. Он как раз вглядывается в глубину комнаты, когда там вспыхивает слепящий белый свет.

– Теперь попробую с другой стороны.

Ничего не происходит. Мори застыл как камень. Не моргает. Напев «но» начинается сначала. Щелканье, настройка. Мори выбирает момент и заглядывает в комнату.

Детективам в ходе работы приходится видеть много странного. Иногда Мори думает, что разучился удивляться. Но тут челюсть у него отпадает, а глаза расширяются. Он удивлен.

И вот каковы причины – по возрастающей. Первое: женщина обнажена. Второе: она в алькове, куда обычно помещают керамические вазы или раскрашенные ширмы. Третье: она там вверх ногами, спиной к стене, ноги сложены над головой. Четвертое: между ее скрещенными бедрами что-то есть, и сэнсэй наклоняется вперед, поправляя это рукой.

Удовлетворенный, отходит, и теперь Мори все видно. Вот что он видит: листья, пучки травы, тонкие стебли, два тюльпана, тихо качающихся на длинных ножках.

Сэнсэй припадает к фотоаппарату на треножнике, настраивает фокус и снова выпрямляется, руки в боки.

– Слишком много движения, – бурчит он.

– Но, сэнсэй… – выдыхает женщина.

– Тихо! Все ваши мускулы должны застыть! Женщина делает глубокий вдох и закрывает глаза.

– Это особенно сложная задача, – ворчит сэнсэй. – Каждый элемент – результат углубленной медитации…

Он снова припадает к штативу. Три вспышки. Мори отваливается от щели и крадется обратно в холл, оставляя художника наедине со своим букетом. Открывает входную дверь и бесшумно исчезает.

Снаружи дождь временно прекратился. Вернее вода больше не собирается в капли и не падает на землю, а просто висит в воздухе. Мори, оседлав «хонду», возвращается в Синдзюку – этот театр, где нет учителей, нет учебников, а есть лишь стопроцентное участие публики.

Вечер переходит в ночь. Мори сидит за столом, потягивает «Сантори Уайт» со льдом, подводит итоги познанному. Человек умер. Женщина, которая хорошо его знала, подозревает его жену и нанимает детектива, чтобы все выяснить. А у жены есть визитка того же детектива. Почему? Откуда? Единственный человек, который может знать, – сама Кимико Ито. Мори смотрит на часы – поддельный «Ролекс», купленный с руку местной гадалки. Чуть больше семи. Трудолюбивая мама-сан должна быть уже в клубе. Он звонит. Кимико Ито нет на месте. Мори оставляет сообщение.

Еще одна загадка: Канэда. Человек, обнаруживший тело, убран с глаз долой. Даже его соседи не знают, где он. Тогда кто знает? Мори снова звонит в министерство, притворяясь кузеном Канэды, который хочет связаться с ним по срочному семейному делу. Не помогает. Ему предлагают оставить это его срочное сообщение – они передадут по внутренней почте.

Третий звонок: Мори звонит Симе, чтоб узнать, нет ли у него какой-нибудь информации. Она есть. В архиве найден полный отчет с детальными подробностями о смерти Миуры.

Голос Симы переполнен гордостью за эффективность полицейской системы. Мори с трудом верит своей удаче.

– И что там?

– Обычная бодяга, – отвечает Сима самодовольно.

– Обычная бодяга? И что же это означает?

– То самое и означает – обычная бодяга, внезапная смерть. Ничего подозрительного. Боюсь, Мори-сан, для тебя там ничего нет!

Сперва Мори думает: конец всему этому рассыпающемуся делу. Потом Мори думает: нет, еще не конец.

– Сима-сан, не мог бы ты прислать мне копию для моего отчета?

– Прислать копию? Это серьезное нарушение правил.

– Разумеется, – сконфуженно подтверждает Мори. Сима устало-недовольно стонет. Мори понимает, что добился своего.

– Ладно, – говорит Сима. – Какой у тебя номер факса?

Своего факса у Мори нет. Вместо этого он дает номер факса двух якудза, которые этажом ниже сдают напрокат фикусы в горшках. Когда он стучится к ним, они играют в маджонг с менеджером соседнего «лав-отеля». Все встают, приветствуют его крайне почтительно. Им известно, что Мори – старейший квартиросъемщик, и они рады случаю заслужить его благосклонность.

– У тебя, должно быть, хорошие друзья в полицейском управлении, Мори-сан, – говорит один якудза, глядя на вылезающий из факса гриф «Только для внутреннего использования».

– Есть хорошие друзья, есть хорошие враги, – отвечает Мори. Он сворачивает бумагу, прежде чем якудза успевает прочесть, что там написано.

Якудза задумывается.

– В нашем деле такие контакты могут быть полезными, – замечает он, вынимая из фильтра наполовину скуренную «Сэвен Старз» и вставляя новую. Определенно заботится о своем здоровье.

Мори приятно улыбается.

– Ладно, если в полицейском управлении Синдзюку захотят взять напрокат фикус, я скажу им, к кому обратиться.

Пару секунд якудза выглядит озадаченным. Потом встает и кланяется:

– Весьма любезно с вашей стороны, Мори-сан. Чрезвычайно благодарен за проявление внимания.

Другой якудза тоже встает и кланяется. Мори кланяется в ответ и быстренько смывается. Он вспоминает, что чувство юмора – не самая традиционная добродетель якудзы.

Мори возвращается к себе и перечитывает отчет, присланный Симой. Действительно, ничего необычного: место и время смерти; отчет охранника Канэды; заключение врача; выдержки из медицинской карты, подтверждающие, что у покойного и прежде были проблемы с сердцем; комментарии коллег, подтверждающие серьезную трудовую нагрузку. Заключение: потеря ценного слуги общества в высшей степени достойна сожаления, однако для дальнейшего расследования нет оснований; все процедуры были выполнены строго согласно правилам.

Он снова перечитывает отчет. Нет, абсолютно ничего интересного. Какая потеря времени! Он комкает факсовую бумагу и закидывает шарик в мусорную корзину. Тот отскакивает от ребра. Разумеется. Такой уж сегодня день. Такой год. Такое, по правде сказать, десятилетие.

Мори нужно немного успокоиться. Он заводит пластинку: концерт Билла Эванса в клубе «Виллидж Вангард». Наливает себе еще «Сантори Уайт». Смотрит в окно на город.

Синдзюку мерцает, гладкий и мокрый, как губы шлюхи. Гул машин, сворачивающих на эстакаду. Фары отражаются в его стакане с виски, на стене напротив окна пляшут тени.

Тень вопроса скользит по краю его сознания. Что такое? Билл Эванс и «Сантори» помогают ему думать. Мори подбирает скомканный факс, разглаживает и перечитывает снова. Вопрос материализуется. Он очень прост: кто написал этот отчет? Ни имени, ни печати, ни даже указания, к какому отделу принадлежит автор. Он снова звонит Симе. Сима отвечает, что должен посмотреть. Через пять минут он звонит с ответом; и на это раз он уже не так горд.

– Что? – переспрашивает Мори. – Ты хочешь сказать, что ваши люди просто взяли отчет в службе охраны министерства и перепечатали в официальный документ?

– В общем, да, так и было, – уныло говорит Сима. Изумление Мори уже мешается с возбуждением:

– И полиция утверждает, что нет оснований для подозрений, хотя сами никакого расследования не проводили и ничего не перепроверяли.

– Да.

– А может, Миуру избил до смерти сам министр здравоохранения?

Мори слышит, как Сима всасывает воздух сквозь зубы. Он представляет себе, как его квадратный лоб морщится от напряжения.

– Маловероятно, – наконец отвечает Сима. – Это же все-таки министерство здравоохранения… Люди, которые посвящают себя охране здоровья нации…

Эта фраза показывает различие между ними, думает Мори, возвращая трубку на рычаг. Сима достаточно циничен в том, что касается женщин, но когда речь заходит об элите – о людях, которые живут, чтобы управлять другими людьми, – тут он доверчив, как дитя. Поэтому он не смог бы делать работу за Мори. А Мори не смог бы делать работу за него.

Тайваньский «Ролекс» извещает его: почти восемь вечера. На сегодня более чем достаточно, особенно если учесть, что он за это ничего не получает. Однако у Мори есть планы на остаток вечера. Прежде всего, в корейском барбекю по соседству вступает в действие «предложение сезона дождей»: «Ешьте сколько хотите за две тысячи иен». Представляют ли они, что их ждет? Мори готовился весь день – легкий завтрак, парочка рисовых шариков на обед. Сейчас он набьет желудок под завязку, тарелку за тарелкой: вырезка, ребрышки, ливер, язык, кишки. Потом поедет в Икэбукуро. Там есть маленький артхаусный кинотеатр в подвале кабаре со стриптизом. Сегодня там единственный раз показывают ранний фильм Тарковского. И под конец он заглянет в джаз-кафе за углом. Там поет его давняя подруга. В Токио впервые после долгих лет разъездов, и это их первая встреча после ее развода.

Мори надевает плащ, выключает свет. Когда он запирает дверь, звонит телефон. Он чувствует, что этот звонок поменяет его планы на вечер. И все-таки снимает трубку. Действительно, планы на вечер срываются.

Звонит Кимико Ито. Она решила сегодня не ехать в клуб. Причина – занята сборами. Завтра рано утром она улетает в Италию – закупаться. Потом отправится в Шотландию – играть в гольф. Конечно, Мори может задать ей вопросы по телефону. Но этого недостаточно. Он хотел бы посмотреть ей в глаза, когда она будет отвечать. Так что планам на вечер суждено измениться. И уже через час он стоит в фойе роскошного жилого дома в Лдзабу, вытряхивая дождь из волос.

По утверждению правительства, 90 % японцев представляют собой средний класс, или считают себя таковым, что одно и то же. Странно, что Мори в ходе работы так редко с ним сталкивается. Большинство знакомых ему людей вообще не располагают деньгами. А если и достают их откуда-нибудь, то вскоре деньги снова исчезают, просачиваются сквозь пальцы счетами, долгами, с трудом заработанными удовольствиями. А есть и другие, у кого столько денег, что невозможно сосчитать. Обычно эти люди не работают в строгом смысле слова. Они просто знают, где течет большой поток и как направить его часть к себе. Они однажды нашли этот способ, и с тех пор, сколько бы ни тратили, сумма будет расти. Первая категория – все друзья Мори. Вторая категория – его лучшие клиенты. Нет никаких сомнений, к которой принадлежит Кимико Ито. Зудит домофон.

– Входите, Мори-сан. Шестой этаж. Стеклянная дверь с жужжанием отъезжает. Сапоги

Мори шаркают по черному мраморному полу. Разминка для ума, мысленная арифметика. Какова здесь месячная аренда? Больше или меньше, чем он сам платит в год по ипотеке? Как насчет одного из пестрых карпов в пруду атриума? Больше или меньше, чем его «хонда»?

Кимико Ито ждет у двери. Гостеприимная улыбка абсолютного профессионала Гиндзы. На ней черное платье с большой серебряной пряжкой. Мори не разбирается в моде и гордится этим. Однако в покрое платья – в складках, клиньях, плиссировке – есть определенная продуманность. В это платье явно вложено больше мысли, чем в плащ Мори, который Кимико Ито снимает с его плеч и помещает на вешалку, где он обвисает, как мокрая простыня.

Она кладет ладони на колени и отдает небольшой поклон.

– Добро пожаловать в мое скромное жилище. Принимать в нем вас – большое удовольствие.

Мори морщится. Женщина так вежлива, что противно.

– Проходите, пожалуйста, сюда. Мы как раз собирались поужинать.

Мы! Мори чувствует, что вторгается в частную жизнь.

– Простите… – мямлит он. – Я не знал, что вы сегодня… что у вас гости…

Кимико Ито одаривает его хорошо отрепетированным хихиканьем, положив руку на губы.

– Прошу, не поймите меня неправильно. Здесь нет никого, кроме меня и Кэндзи. Кэндзи не привык к чужим. Он еще так молод…

– А-а…

Она поворачивается и воркует:

– Кэндзи! Иди сюда! Поздоровайся с Мори-сан. Мори слышит, как ножки отодвигаемого стула скребут по паркету. По ее тону он представляет молодого мрачно-высокомерного красавчика. Может, ее любовник из какого-нибудь клуба в Роппонги. Мори готовится встретить его, но замирает и принимает позу каратэ. В конце коридора появляется Кэндзи, замечает Мори и, оскалив зубы, мчится прямо на него.

– Не беспокойтесь, – говорит Кимико Ито. – Он просто хочет поиграть.

Кэндзи прыгает. Мори хватает его за шкирку и поворачивает морду вбок, прежде чем тот врезается в грудь Мори всем своим весом. Мори шмякается затылком о стену. Они падают на пол и катятся в обнимку. Кэндзи вскакивает первым и в бешеном триумфе сверкает глазами. Мори отползает назад по полированному деревянному полу. Кэндзи следует за ним: желтые глаза горят, из пасти течет слюна.

– У нас нечасто бывают гости, – говорит Кимико Ито. – Ему нужно несколько минут, чтобы привыкнуть.

– Мне нужно несколько больше, чтобы привыкнуть к нему, – говорит Мори, осторожно поднимаясь на ноги.

Кэндзи – огромный, несуразный; родом он из Германии. Ему очень подошло бы бегать по Шварцвальду, заваливая медведей или раздирая в клочки оленят. Вместо этого он заперт на шестом этаже квартиры в Адзабу, Токио, Япония. Такая жизнь для него не слишком полезна – ни физически, ни умственно. Он слишком жирный. Шерсть лезет. Глаза тупые и мутные. Мори его даже жаль. Особенно когда он видит, что за предмет свисает с собачьего ошейника – металлический брелок размером с зажигалку. Приспособление против лая. Когда улавливает звуковую волну, бьет током нежную кожу на собачьей шее. Принцип Павлова в действии. Собака быстро понимает важность тишины.

Кимико Ито читает эти мысли во взгляде Мори.

– Мне пришлось надеть на него эту штуку. Такого было условие переезда в этот дом.

– Болезненно.

– Уже нет. Теперь он и не пытается шуметь. Мори кивает.

– Одним словом, сделался настоящим японским гражданином.

– А?…

Похоже, у Кимико Ито тоже нет чувства юмора. Неудивительно. Кто сказал, что гейша с Гиндзы – искрящийся фонтан остроумия? В свое время Мори общался со многими. Элегантнейшие девицы из эксклюзивнейших клубов, где стакан виски стоит месячной зарплаты. Его вывод: интеллектуальные беседы лучше вести с татуированной панкушкой из массажного салона в Кавасаки.

Кимико Ито ведет его в гостиную и наливает два бокала белого вина. Мори не разбирается в вине. Он берет стакан, косится внутрь. Надо ли это нюхать? Он неуверенно втягивает воздух носом. Кэндзи сидит на софе, немигающим взглядом уставившись Мори в пах.

– Как идет расследование? – спрашивает Кимико Ито и берет со стола сложенный веер. – Есть успехи?

– Небольшие, – отвечает Мори. – Но мне сейчас не хотелось бы вдаваться в подробности. Я бы хотел прояснить с вашей помощью несколько пунктов.

– Конечно, – говорит Кимико Ито. – Что бы вы хотели узнать?

– Какие у вас контакты с Йоко Миура?

Тррык! Кимико Ито распахивает веер одним движением запястья. Веер раскрашен вручную, цапли и черепахи на золотом фоне.

– Контакты? У меня не было никаких контактов с этой женщиной. Я с ней даже не встречалась!

Мори набирает полный рот вина и чуть было не извергает его обратно. Мерзкая сласть. Он смотрит на этикетку: «Молоко мадонны». Запомнить и избегать.

– Тогда как вы объясните тот факт, что у нее есть моя визитная карточка? Кто еще мог ей ее дать?

– У Йоко Миура ваша визитная карточка? Это невозможно!

– Возможно, – говорит Мори. – Я ее видел своими глазами. Сегодня днем.

Он зачерпывает горсть соленых орешков и закидывает себе в рот. Надо перебить вкус этого вина.

– Послушайте, я вас предупреждала, чтобы вы не общались с этой женщиной. Почему вы не слушаетесь моих указаний?

Новый голос – ниже, быстрее, с ярко выраженным осакским акцентом. Слыша его, Мори узнает чуть больше о жизни Кимико Ито.

– Я с ней не встречался, – говорит Мори мягко, – а вот вы – скорее всего. Каким образом две женщины могут быть заинтересованы в услугах одного детектива?

В квартире не так уж и жарко, но Кимико Ито вдруг начинает очень быстро обмахиваться веером.

– По-моему, Дзюнко в вас ошиблась, – отрезает она. – Она сказала, что вам можно доверять.

Мори сует в рот еще два орешка.

– Я стараюсь, но я не могу ни до чего докопаться без нужной информации.

– У вас более чем достаточно информации, Мори-сан. – Она сверкает взглядом.

– Что вы имеете в виду? Вам не нравятся мои методы?

Кимико Ито резко встает. Кэндзи сидит на софе, оскалив зубы, бесшумно, как всегда.

– Мне представляется, что у вас вообще нет никаких методов. Я немедленно разрываю контракт. Есть масса других детективов, которые понимают, как делать то, что от них требуется!

Чистая правда, думает Мори, идя по мраморному атриуму. Конкуренция – штука суровая. Всем приходится поступаться частью доходов – и принципами тоже. Может, стоит снова подняться в квартиру к этой женщине, извиниться, сказать, что он готов сделать все, чтобы получить свою работу обратно. Она ему действительно очень нужна.

Мори останавливается перед прудом и раздумывает. В его руке по-прежнему два орешка. Он рассеянно бросает их в бассейн. Самая большая и жирная рыбина первой подплывает и пытается их заглотить своей широкой пастью. Потом делает странную вещь. Два быстрых круга по бассейну, затем выпрыгивает вверх из воды, шлепается брюхом на блестящий черный пол и бьет хвостом. С нескольких попыток Мори удается схватить ее и закинуть обратно. Рыба слабо кружит в воде, тщетно пытаясь понять, где верх. Мори догадывается, что это предвещает; ему пора уходить.

Он седлает свою двухколесную машину времени, надевает шлем. «Хонда», как всегда, заводится с первого раза. Пригнувшись, Мори рассекает расплывающуюся ночь. Он едет в тесный джазовый клуб в одном из переулков Икэбукуро.

Пять

Вот что Джорджу Волку Нисио особенно нравится в жизни якудза: мужчины его боятся, женщины боятся; бесплатная еда, выпивка и секс; во всем высшее качество; шансы увидеть спортсменов, певцов и прочих идолов юности. Которые тоже его боятся.

А вот что Джорджу не нравится в жизни якудза: скучная рутина, когда делать нечего; приходится пресмыкаться перед юным принцем и подобными ему людьми, поправшими традиции; приходится иметь дело с помойными крысами-тинпира, с деревенщиной, у которой вместо голов земляные груши, и сумасшедшими иностранными шлюхами.

Как правило, Джордж вызывается только на такую работу, которую считает наиболее перспективной. В этом году было несколько прекрасных случаев.

Январь: менеджер новой модной дискотеки в Роппонги отказывается платить стандартный «тариф за услуги». Джордж сам придумывает решение. В пятницу вечером, перед полуночью, загружает три рисовых мешка в грузовой лифт и отправляет их в подвал. Потом взламывает дверь в забитый народом танцзал (самый большой в Азии). И распарывает мешки ножом. Результат: триста крыс мечутся в джунглях ног.

Февраль: «прогрессивный» мэр решил провести референдум об очистном сооружении для городских свалок. Референдум ни к чему – проект должен принести массу выгоды некоторым людям, близким соратникам старого босса. Джордж изучает ситуацию. У мэра есть дочь, она учится в Иокогамском университете и любит тусоваться с регги-музыкантами. Он шепчет словечко на ухо одному, выдает ему немного денег и бутылку со снотворным. Результат: несколько высококачественных фото, которые можно расклеить по всем столбам избирательного округа.

Март: восходящая звезда велосипедного спорта, невзирая на четкие указания, не проигрывает важную гонку. Джордж с товарищем ломают ему ноги баскетбольными битами. Результат: он уходит из спорта, а другие восходящие звезды учатся делать, что велят.

Апрель: ведущая компания по производству мяса нарушает джентльменское соглашение с группой людей, на протяжении тридцати лет «устраивавших» собрания акционеров компании. Эти люди, по случаю, – в хороших отношениях со старым боссом. Сначала Джордж пробует косвенные методы воздействия. Нанимает «правых» агитаторов на грузовиках с матюгальниками, чтобы они как можно громче выкрикивали непристойную ругань в адрес руководства компании с девяти до шести пять дней в неделю. К сожалению, это не помогает, и тогда Джорджу приходится действовать напрямую. Он покупает несколько пачек копченых сосисок, впрыскивает в них немного крови, зараженной СПИДом, и посылает финансовому директору компании. Угрожающее письмо рассылается также в несколько еженедельных журналов. Результат: джентльменское соглашение возобновляется за несколько дней.

Вот такими заданиями Джордж очень доволен. Это работа для специалиста, для которой нужны ум и креативность. Немногие способны ее выполнять. По правде говоря, никто не может выполнять ее с таким щегольством, как Джордж Волк Нисио.

Запугивать владельца провинциальной сети кабаре со стриптизом – это уже никак не особое поручение. Поэтому, когда старый босс предлагает ему эту загородную работу, стандартную тупорыловку, Джордж ничего не отвечает. Только смотрит на свою забинтованную кисть, гадая, сколько времени потребуется, чтобы откромсанный мизинец перестал болеть.

– Волк-кун! – вдруг говорит юный принц. – Это ведь работа специально для тебя, не так ли?

Ужасное неуважение, просто пощечина. Джордж смотрит исподлобья, глаза его сужаются. Опять эта фантазия. Старый босс дает ему понять – приказывает избавиться от юного принца раз и навсегда. Джордж отдал бы все за то, чтобы вырезать иероглиф «Волк» на этом гладком мальчишеском личике.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает старый босс.

Юный принц злорадно улыбается:

– Это недалеко от места, где Волк на прошлой неделе потерял тех девчонок. Пусть поедет туда снова и изучит географию местности!

Старый босс глядит на Джорджа. Его лицо абсолютно серьезно. Джордж любит его за это. Старый босс знает, что мужская честь – не повод для шуток.

– Ну, Волк-кун, что скажешь?

Джорджу требуется всего доля секунды, чтобы принять решение. Он становится на четвереньки и кланяется так низко, что его зализанный чуб метет пол.

– Прошу позволить мне взять на себя это задание, – хрипло отвечает он. – Прошу доверить мне эту ответственность.

Юный принц смотрит на него с недоверием. Старый босс кивает.

– Решено. Я хочу, чтобы ты отправился туда как можно скорее. Важно показать свое уважение местным людям, которые попросили нашей помощи в этом деле.

Так характерно для старого босса – требовать уважения к этим лживым недоумкам, которые занимаются рэкетом на местах. И все-таки именно поэтому старый босс – это старый босс, и вот почему юный принц никогда не займет его места. Гири и ниндзё, долг и благодарность. Этому не учат в американских бизнес-школах. А без этого ты никто, обычный громила.

Они друг за другом выходят из кабинета босса. Юный принц сверлит глазами шею Джорджа. Без сомнений, дивится тому, что Джордж вызвался на такую скучную работу, да еще в место с такими неприятными ассоциациями. Джордж держит рот на замке. Есть причины, связанные с высокими эмоциональными переживаниями, касающимися чести и достоинства, которых юному принцу не понять и в тысячу лет.

Мори позволяет себе отдохнуть с утра. Он не слезает с футона, пока не начинается день. Лайза незаметно ушла на рассвете. Мори видел, как она уходит. Притворился спящим, наполовину спрятав лицо под одеялом. Почему не встал? Потому что не знал, что ей сказать.

Что Лайза оставила у него в квартире: кассету, на которой ее группа исполняет песни из репертуара Билли Холидэй; следы помады на подушке; смятые простыни на татами. Что она оставила в его памяти: свой насмешливый взгляд; свой насмешливый голос; поцелуй-привидение из другого мира, напомнивший о прошлом.

– Ты совсем не изменилась, – сказал он в кафе после ее выступления.

– Что, со всей этой сединой?

Она тряхнула вьющейся гривой. Да, много седых волос. Мори и не заметил.

– Да она тебе идет.

– Это лесть? Ты льстишь так же неумело, как играешь на саксофоне.

Он рассмеялся. Она однажды уговорила его поиграть ей на саксофоне. Наверно, тогда он последний раз брал в руки инструмент. Но он не соврал. Пряди седых волос действительно ей идут – так же, как и резкие линии у рта. С ними она выглядит такой, какая есть: не сдавшейся времени.

У самого Мори тоже много седины. Ему – не идет. С ней Мори выглядит не в фокусе – мужчина, состарившийся по краям. В зеркале до сих пор отражается молодой человек, тщетно пытающийся понять, что же пошло не так.

Завтрак Мори: черный кофе, тост, маленький осьминог. Мори завтракает на балкончике, среди коллекции кактусов. Доедает, как раз когда синкансэн[14] должен въехать в Киото. Мори как будто видит ее сквозь две сотни километров, как она идет по перрону в своих огромных, круглых солнечных очках, такая же невозмутимая, как всегда.

Некоторые женщины – они как песни. Думал, что забыл и музыку, и слова, а на самом деле все в целости хранится где-то на задворках памяти.

Мори приезжает к себе почти в три. Спешить нет надобности, потому что дел нет. Вот какая настала плохая пора. До сих пор все время была хоть какая-нибудь рутинная работа. Сейчас на горизонте ничего. Ни брошенных мужей, ни растратчиц-секретарш, ни слежки за «лав-отелями». Даже его старинный источник дохода – проверять прошлое перед свадьбой – совершенно пересох. Или людям уже не стыдно за шурина, которого двадцать лет назад поймали на краже из супермаркета, а также за тешу, которая лечилась от психического заболевания? Им все равно, на какой семье они женятся и какие нечистоты примешались к ее родословной в далеком прошлом? Конечно, им не все равно. И никогда не будет все равно, пока Япония остается Японией. Проблема проще: у них нет денег.

Что случилось с деньгами? Куда они подевались? Никто не знает. По крайней мере, кто знает, тот не говорит.

Мори садится на диван и перебирает почту. Ничего важного – счета, купоны, реклама. Теперь все доступно повсеместно – аренда офисов, доставка суси, два часа в доме свиданий, гарантируемая вечность в многоэтажном похоронном бюро на микросхемах. Все становится дешевле и дешевле. Каждый демпингует, пытаясь превзойти других.

Мрачность Мори сгущается, когда его взгляд падает на подмоченный дождем рекламный листок, который выглядит так, будто его напечатали на игрушечном наборном станке:

«Проблемы? Социальные, экономические и частные расследования по самым низким ценам. Мистер Нет Проблем – вы платите только за результат!»

Мори берет трубку, набирает номер. Голос на другом конце – мужской, молодой, преисполненный усталого энтузиазма:

– Алло, Мистер Нет Проблем слушает! Решение ваших проблем по самым низким ценам в Японии!

– У меня есть проблема, – говорит Мори грустным дребезжащим голосом, подходящим человеку с серьезными личными проблемами.

– Продолжайте, – подбадривает его Мистер Нет Проблем.

– Проблемы с моей женой, – продолжает Мори. – Иногда она уходит по вечерам и не возвращается до утра. Она говорит, что ночует у одной из старых школьных подруг, но я не знаю, верить ли? Скажите, сколько может стоить подобное расследование?

– С удовольствием! – искренне восклицает Мистер Нет Проблем. – Вам нужна наша служба персонального слежения. Это в вашем случае самое разумное, и это очень дешево.

– Насколько дешево?

– Две тысячи иен в час.

Мори чуть не давится слюной. Две тысячи иен! Это вполовину меньше его обычных расценок. Это меньше, чем ставка вышибалы в стриптизе!

Мистер Нет Проблем воспринимает потрясенное молчание Мори по-своему.

– Это вам по карману? – тревожно интересуется он. Мори решает зайти дальше:

– Я не уверен. Вот вы говорите, что у вас самые низкие цены… Это правда? А я слышал, можно проследить за человеком за полторы тысячи иен в час…

– Полторы тысячи иен! Сообщите мне, пожалуйста, где вы узнали о таких ценах? Если это правда, то мы, конечно, предложим вам более дешевый вариант. Я обещаю.

– Есть такой парень по имени Мори, «Служба исследований Мори». Он тоже гарантирует самые низкие цены в стране. Вы же не можете оба быть самыми дешевыми, так?

– Уважаемый клиент! Позвольте мне навести справки! Если бы вы согласились сказать мне свое имя и номер телефона…

Мори бросает трубку. Недовольство переполняет его.

Телефон звонит. Это что, уже Мистер Нет Проблем? Мори хватает трубку и рычит самым своим неприятным голосом:

– Мори, социальные и экономические исследования. Кто вы и чего вы хотите?

– Ах, Мори-сан, ну наконец-то! У меня самолет улетает через несколько минут… Я звонила все утро! – Это голос Кимико Ито, поспешный, слегка раздраженный; на фоне объявлений по громкоговорителю и гула взлетающих самолетов.

– Меня не было в офисе, – сухо отвечает Мори. – Я работаю по новому делу.

– Надо было включить автоответчик.

– Он сломан.

Телефон, трубку которого Мори прижимает к уху, не предполагает автоответчика. Вместо этого у него имеется отдельный агрегат, подсоединенный к бакелитовому корпусу парой полосатых проводков. В дождливый сезон часто ломается.

– Жаль. Короче, я звоню по поводу прошлого вечера. Я была не права, что так вас критиковала.

– Конечно, не правы, – отвечает Мори, не слишком раздумывая над своими словами.

Кимико Ито говорит что-то еще, но ее голос заглушается объявлением:

– Последний раз вызывается пассажир Ито – будьте любезны пройти к выходу на посадку. Посадка на Милан заканчивается.

– Не слышно, – говорит Мори. – Что вы сказали?

– Я говорю, что вы абсолютно правы. Я хочу, чтобы вы снова приступили к делу как можно скорее.

– Погодите, но вечером вы сказали…

– Забудьте про вечер, – быстро отвечает Кимико Ито. – Я не могу сейчас говорить, у меня самолет улетает… – Голос в трубке пропадает и снова включается. – … специальный бонус, Мори-сан, 30 % к оплате, просто скажите «да»…

Тридцать процентов! Что с этой женщиной? Выяснить невозможно. Шум в трубке усиливается, громкоговоритель повторяет объявление, ревут самолетные турбины.

– Да, – говорит Мори. – Вы меня слышите? ДА! Когда шум стихает, в трубке уже короткие гудки.

Мори представляет себе элегантную маму-сан с Гиндзы: как она торопится на самолет, и сумка от «Эрме» болтается туда-сюда. Так или иначе, самое важное: Мори снова в деле. Теперь у него больше не «ничего» – теперь у него «кое-что».

От чего он сразу становится доброжелателен и великодушен. Так что когда телефон звонит снова и он слышит голос Мистера Нет Проблем, он решает позабавиться.

– Это Мори-сан из «Службы исследований Мори»?

– Да, это я, – на этот раз голосом не грустным и дребезжащим, а, напротив, спокойным и деловым.

– У меня есть проблема, – говорит Мистер Нет Проблем так же оживленно, как и раньше. – Нужна помощь специалиста.

– Так, и что же это за проблема?

– Понимаете, меня беспокоит поведение моей жены. Она иногда уходит по вечерам к своим школьным подругам и не возвращается до самого утра.

– Не возвращается? – сочувственно повторяет Мори. – Ужасно.

– Да, ужасно. И вот я ищу хорошую, дешевую службу индивидуального слежения. Какую плату вы назначили бы мне за час слежки за моей женой?

– Девятьсот иен в час, – без колебаний отвечает Мори.

Мистер Нет Проблем на том конце провода сглатывает. Мори выжимает свое преимущество до конца.

– Это нормальная цена? Если вам не по карману, мы могли бы сделать специальное предложение.

Несколько секунд тишины. Когда Мистер Нет Проблем снова начинает говорить, в его голосе уже нет уверенности. Он просто квакает:

– Девятьсот иен! Но это ведь меньше, чем полставки в какой-нибудь якитории.

– Так и есть, – отвечает Мори. – До того, как заняться этим бизнесом, я работал в якитории. Но меня уволили за то, что я путал заказы.

– Вас уволили из якитории?

– Ага. И я решил стать детективом – тут не нужно так много думать. В общем, если девятьсот иен для вас много, я могу предложить двадцатипроцентную скидку за три дня работы. Как, подходит?

Короткие гудки. Мори улыбается. Теперь у Мистера Нет Проблем некоторые проблемы появились. Экономического характера. Такая, например: как заниматься бизнесом, где заработки ненамного выше, чем у студента колледжа за время каникул.

Мори отпускает трубку, и она легко выскальзывает из ее руки, падая на рычаг с мелодичным дзинь.

Ну а теперь вернемся к делу Миуры. Кимико Ито почему-то решила повысить ставки, и теперь это дело – самое потенциально выгодное для Мори за последние годы. Но пока загребать и вытаскивать нечего, есть лишь куча загадок и странностей. Пропавший охранник. Визитка в ящике. Полицейский отчет без полицейского расследования. Вопросы приводят к новым вопросам, подозрения повисают в воздухе. В целом дело мутное, как миска свежесваренного супа мисо.[15]

Мори плюхается на диван, размышляет. Чиновники – невидимая армия оккупантов. Им не надо делать вылазки из своей крепости в Касумигасэки. Их орудия контроля – правила и указы, постоянно меняющиеся административные предписания, разрешения, лицензии, субсидии. Их тактика – договариваться и недоговаривать, быть непредсказуемыми. В школе учат, что им надо сказать спасибо за то, что они построили современную Японию. Позже выясняется, что они просто написали все учебники.

Что обычные граждане знают о чиновниках и их работе? Не так уж много. Что Мори знает о внутренней кухне Министерства здравоохранения, организационной структуре персонала, методах влияния на внешний мир? Вообще ничего. И как бы он мог это выяснить? Будучи обычным гражданином – никак. Это закрытый мир. Чиновники никогда ничего не выносят наружу. Они поступают на работу в двадцать один год, работают три десятилетия, потом «спускаются с небес» на богато оплачиваемые синекуры в частных фирмах, которым нужны хорошие отношения с бюрократией. И так работает вся система, все частные организации любого рода – компании, школы, больницы, секты – чиновникам только этого и надо, жадность и жесткий прессинг. Газеты об этом тоже не распространяются. У каждого министерства – свой домашний пресс-клуб, журналистов из крупных изданий кормят информацией с ложечки. Старая история: кто знает, тот не говорит, а кто говорит, тот не знает.

Кроме Танигути. Танигути и знает, и говорит. И даже пишет. Танигути пишет, пишет и пишет, как будто жить без этого не может.

Мори снимает трубку и звонит Танигути. Пора подкопать корни.

Этот доктор, он такой смешной, думает Ангел. То, о чем он просит, – так мало, это может любая женщина на свете. А взамен дает так много. Дарит одежду. Дает пользоваться домом и машиной. Платит деньги – больше, чем Ангел когда-либо зарабатывала. Пугающее благородство. Оно заставляет Ангела думать о мире, где можешь купить все, что пожелаешь, и при этом тебе все равно будет грустно.

Может, поэтому такому человеку, как доктор, нужна Ангел. Когда она вернулась, он плакал, как ребенок, пряча мокрое лицо у нее между грудями. Он был счастлив. Они оба были счастливы, а в жизни Ангела с мужчинами такое случалось нечасто.

Сегодня она занималась тем, что радовало их обоих: бродила по бутикам Харадзюку и примеряла модные шмотки. Доктор любит заходить с ней в примерочные и смотреть, как она одевается и раздевается. Он почти ничего не говорит – стоит и сияет. Продавщицам это не нравится, но они своих чувств не показывают. Изображают учтивость, приветствуя покупателей глупыми писклявыми голосками, которыми японские женщины обычно пытаются привлечь мужчин. Ангел может себе представить, какие вещи они говорят о ней потом, когда они уходят. Какие подлинные чувства слышатся в их голосах. Но это ее совершенно не беспокоит. Скорее, забавляет.

Когда шоппинг заканчивается, они идут в кафе-мороженое и Ангел заказывает огромный фруктовый десерт с клубникой, вишнями, шоколадом и кофейным мороженым. Доктор берет себе чашку английского чая, сидит и смотрит, как она ест. Он любит смотреть, как она ест мороженое. Дома он иногда просит ее есть его особенным образом – так же, как и бананы. Простая вещь, от которой он, похоже, счастлив. А Ангел любит мороженое – все равно каким способом его есть.

Доктор – как хороший папа, не такой, как ее настоящий отец, который был очень злой и все время пьяный. Доктор спас ее от вонючей свиньи в белом костюме, нашел хорошего человека Мори, чтобы вернуть ее. Доктор – как хороший папа, а Мори – как строгий брат. У Ангел пять братьев, и старший похож на Мори. Он работает учителем в глуши, ничего не знает о городе. Но он спокойный, как озеро, сильный, как гора. Если решил что-то сделать – не остановится, пока не сделает. Серьезный мужчина; Ангел любит серьезных мужчин. Никаких уступчивых улыбочек, никаких насмешливых словечек. В Японии только один такой мужчина – Мори. Остальные играют в игры.

* * *

Опять дождь – равнодушный, теплый, он падает на город огромными прозрачными складками. Мори выезжает на автостраду в Асакусабаси и прибывает в офис к Танигути сразу после пяти.

Называть это офисом – некоторое преувеличение. Это комната на шесть татами, где Танигути живет и работает. Дом Танигути олицетворяет для Мори триумф современной инженерной мысли. Если его собственный дом не переживет землетрясения в пять баллов по японской шкале, то дом Танигути не переживет и наезда случайно сбившейся с пути автоцистерны с бензином.

Материалы: губчатые деревянные балки; гипсокартоновые щиты, облицованные для крепости гофрой. Крыша сбилась набок. Передняя стена покрыта – или, может, удерживается – какими-то ползучими растениями, достаточно уродливыми и сильными, чтобы буйно разрастаться в воздухе, отравленном дымом. Всего три этажа. На первом – маленькая якитория. Никаких стульев, только одна скамья, на которой могут усесться добрых две дюжины людей, при условии что они умеют есть и пить, не двигая локтями. На втором этаже – ночной клуб на пару нулей дешевле, чем клуб Кимико Ито. Девушки молодые и приветливые, в основном – студентки школы косметологов, что неподалеку.

– Хорошо выглядишь, Мори-сан. Как всегда.

– Ты тоже.

Хотя в данном случае это не совсем правда. На самом деле Танигути выглядит ужасно – серое лицо, отекшие красные глаза. Он стоит и смотрит на Мори с неубедительной улыбкой. Мори знает, что и его улыбка столь же неубедительна. Существует одна тема, которой нельзя избежать, как бы они оба ни старались.

– Хочешь выпить чего-нибудь?

– Давай, – говорит Мори. – У тебя есть зеленый чай?

Танигути немного смущается.

– Гм – нет, я имел в виду…

Мори знает, что он имел в виду. Танигути всегда был пьяницей – даже в те стародавние времена, когда он был восходящей звездой социального отдела гэндайской газеты «Ежедневные новости». Когда его уволили – по просьбе видного политического деятеля, чьи финансовые дела он расследовал в то время, – запои сделались чаще и дольше. Потом пришлось развестись – неизбежность, которой сам Танигути не мог не осознавать. С точки зрения его жены, брак больше не имел смысла. Человек, за которого она выходила замуж – скорее, за которого ее выдали родители, – должен был стать элитным законодателем мнений, включенным в тайный круг влияния, контролирующим блоки и клапаны японского индустриального государства. А вместо этого – что? Ее муж превращается в свободного «разгребателя грязи», публично обнажающего язвы политического и корпоративного мира в желтых еженедельных журнальчиках где-то между порнографическими манта и сплетнями шоу-бизнеса. Ее отца, одного из руководителей национальной телекомпании, наверное, пробирает дрожь всякий раз, как он проходит мимо стенда с новостями.

Танигути берет две чашки, наливает в них немного зеленого чая из термоса. Потом идет к шкафу и достает тяжелую глиняную бутыль. Это сётю, дешевая ячменная водка с Кюсю.

– Чайная церемония в стиле Танигути. – Он снисходительно ухмыляется и наливает полдюйма ячменного пойла себе в чашку.

Грубые вонючие пары поднимаются к ноздрям Мори. Танигути наклоняет носик бутылки к его чашке. Мори качает головой.

Танигути заглатывает содержимое и наливает себе еще. На этот раз соотношение – пятьдесят на пятьдесят. Лицо понемногу наливается цветом. Мори осторожно заводит разговор. Начинает с пары упоминаний о проигрыше гэндайских «Гигантов» кансайским «Тиграм» в двойном матче. Танигути качает головой и принимается, как обычно, оправдывать любимую команду. Он уже не работает в огромном гэндайском информационно-развлекательном конгломерате, но по-прежнему ярый фанат «Гигантов». Для него они не просто первая в Японии бейсбольная команда, за которую болеет 70 % населения. Они – боги, а стадион Гэндай – святой храм. Мори, с другой стороны, анти-«Гигант» до мозга костей. Всегда был и всегда останется.

Они говорят о звезде – питчере «Гигантов». Один из журналов, для которых Танигути пишет, застукал, как он выходил из «лав-отеля» с дикторшей гэндайской сети.

– Неудивительно, что он теперь такой вялый, – говорит Мори.

– Все герои похотливы, – улыбается Танигути, цитируя одну из своих любимых пословиц.

– Но не все похотливцы – герои.

Они как-то раз уже обменивались этими фразами лет двенадцать тому назад. Мори помнит это явственно. А Танигути? Скорее всего, нет. Он стирает прошлое из памяти – все, кроме результатов бейсбольных матчей.

Танигути наливает себе еще чашку двадцатипроцентного зеленого чая. Разговор касается более серьезных тем. Мори хвалит последнюю затею Танигути: глубокий анализ теневых сделок, кроющихся за огромной застройкой токийской набережной. Как это часто бывает в статьях Танигути, схемы, которые он освещает, так закручены – городские власти, крупные торговые фирмы, банковские доверительные операции, религиозные организации, лоббисты разных политических партий, специально учрежденные за границей фирмы, – что пришлось нарисовать головоломную схему денежных потоков на полстраницы.

– Ты хорошо поработал, – говорит Мори. – Наверное, потребовалось много сил и времени.

– Два месяца, но не сплошь, – буднично отвечает Танигути.

Мори понимает, что Танигути имеет в виду под «не сплошь». В жизни этого человека осталось две вещи выпивка и работа. А сколько ему платят за статью? В желтых журналах, вроде этого, максимум – сто тысяч иен. Едва хватит на двухмесячный запас выпивки.

– Ну ты их славно пригвоздил. Любой читатель разозлится, что приходится платить налоги этому государству.

– Тут ты не прав, Мори-сан. Никто не злится. Всем все равно.

– Что ты хочешь сказать? – говорит Мори изумленно.

Танигути бьет кулаком по столу, так что зеленый чай расплескивается.

– Ты знаешь, что я хочу сказать! – орет он. – Ты отлично знаешь, что я хочу сказать!

Танигути внезапно раскаляется от ярости. Краснорожий, с натянувшимися, как тетива, жилами на шее, он на одном дыхании произносит гневную тираду о деградации современного общества.

– Все любят винить политиков и бюрократов, – гремит он. – Все любят читать эти скандальные статьи. Но это просто порнография, это вроде моральной мастурбации. Все равно мы в итоге продолжаем выбирать политиков, мы продолжаем просить бюрократов о протекции. Если бы не было политиков и бюрократов, мы бы сами ничего не смогли! Вот до чего докатилась эта страна! Школьницы, священники, университетские преподаватели, врачи, полицейские, инженеры – все продаются. Покажите мне сараримана, который не утаивает своих расходов. Покажите мне лавочника, который платит все налоги…

Он останавливается утереть пот со лба и глотнуть чая. Потом снова принимается выкрикивать бессвязные речи. Ни логики, ни структуры. Мори никогда не видел своего старого друга таким. Это его беспокоит. Танигути всегда был вспыльчив. Но теперь его личность пропитана легковоспламеняющейся смесью: алкоголь и трагедия.

– Этому надо положить конец, Мори-сан. Если не остановить, страна утонет. И даже если не утонет, все равно. Это война, а когда мы проиграем войну, ничего не останется. Вся мораль, все ценности – все пропало. Люди стали такими тупыми. У них такие пустые, тупые лица. Какой смысл жить среди таких людей? Какой смысл оставаться на этом свете?

Танигути уже воет, как женщина, впервые брошенной любовником. Закрывает лицо ладонями, поднимает плечи. Наступает молчание, которое следует как-то прервать.

– Я сварю кофе, – говорит Мори, вставая.

Он проходит в угол комнаты, которая служит Танигути кухней, и ставит чайник. Рядом с маленькой плитой – самодельный книжный шкаф из досок и бетонных блоков, такие бывают в комнатах у студентов. Здесь Танигути хранит свои любимые книги по истории до эпохи Мэйдзи.[16] Посреди верхней полки – стопка компакт-дисков. Мори вытаскивает один: Восьмая симфония Малера, Гэндайский симфонический, дирижирует Ростропович, – и сует в проигрыватель. Великая музыка заполняет комнату.

Мори сознательно не спешит с кофе. Вернувшись с двумя чашками в руках, он с удивлением видит, что Танигути совершенно спокоен и смотрит ему в глаза.

– Прости, пожалуйста, – дружелюбно говорит Танигути. – Я, кажется, слишком сильно реагирую. Трудно нормально все воспринимать с тех пор, как умерла Хироми.

Вот она, эта неизбежная тема: дочь Танигути покончила с собой три года назад. По сравнению с этим потеря работы и жены – ничто, воробьиные слезы. Мори понимает это умом. Но у него никогда не было ни жены, ни ребенка, ни престижной работы, и он не может по-настоящему оценить утраты. Он понимает, что не обладает нужным опытом, и ему поэтому неловко.

– Она была замечательная. Тебе ее ужасно не хватает.

– Да, она была замечательная – слишком замечательная, чтобы так умереть.

Танигути машинально смотрит на ряд фотографий в рамках на стене. Сплошь фотографии Хироми, ни одного снимка жены. Пятилетняя Хироми стоит у алтаря в оранжевом кимоно. Младшеклассница Хироми, одна, сжимает теннисную ракетку. Хироми в колледже: сидит на скамейке в парке, голова на плече бойфренда. Четыре замерших мгновения жизни, которая закончилась слишком скоро. Мори не может не думать о других фотографиях, которых никогда не будет: выпускной в колледже; свадьба; мать и малыш.

Симфонический оркестр меняет передачу. Мори вспоминает последний раз, когда он видел Хироми. Это было в суси-ресторане в Симбаси, всего за несколько месяцев до того, как она наелась этих таблеток. Она была в тот вечер спокойна – но она всегда была спокойна. Никаких признаков того, что ее беспокоили грядущие вступительные экзамены в университет, или развод родителей, или что ее дразнят одноклассники, или что там еще – Танигути никогда не говорил – могло толкнуть ее за черту.

Комната утопает в Малере. Танигути внезапно встает, уменьшает громкость.

– Ты пришел по какому-то поводу, – говорит он. – Чем могу помочь? – Оживленный, внимательный – кажется, все прошло.

– Министерство здравоохранения, – говорит Мори. – Один из высших чиновников недавно умер. Кое-кто заказал мне расследование.

– Кое-кто?

– Мама-сан клуба на Гиндзе. У нее какая-то безумная идея, что его убили.

Танигути берет бутылку сётю, выливает остатки себе в кофе.

– Рассказывай.

Мори выдает ему сокращенный вариант истории, выпуская пропавшего охранника, визитку и еще некоторые детали, которые Танигути знать не следует. Тот слушает, кивает, потягивает пришпоренный кофе. Потом наступает его очередь. Он выдает Мори полную инсайдерскую историю Министерства здравоохранения с конца 1950-х до настоящего времени: борьбу за власть; замятые скандалы; связи с видными политиками; темные сделки с подпольными абортмахерами; и строителями домов призрения; и фармацевтическими компаниями; и банками, управляющими государственным пенсионным фондом. Интриги, беспощадная алчность, предательство – в устах Танигути высшая бюрократия предстает бандой якудза на национальном содержании. Вот почему его журналистику так интересно читать.

– Ну а что Миура? – спрашивает Мори. – Каким боком он там замешан?

– Миура? Он в самом центре, конечно. Ты не сможешь понять, какое положение он занимал, без долгой и очень крупной торговли с очень важными людьми. Этот человек знал, как заставить систему работать, так же, как Ростропович заставляет работать оркестр.

– И на этом он сделал столько денег? Я видел его дом – как замок даймё.[17]

Танигути отхлебывает кофе, хмурится.

– У Миуры никогда не было проблем с деньгами. Разве ты не знаешь, кто у него тесть?

Мори мотает головой.

– Тесть? Нет, я ничего не слышал.

– Сэйдзи Торияма.

Мори выпрямляется. Он не следит за перипетиями и поворотами событий в политическом мире, но знает: Торияма – глава новой политической силы, которая поддерживает баланс интересов в парламенте. И звезда этого человека восходит.

– Семья Торияма владеет половиной префектуры Кумамото. Миуре было предложено место в нижней палате по этому округу. Если бы все шло как надо, он стал бы министром здравоохранения в кабинете Ториямы. А может, в один прекрасный день и премьером. Он был достаточно хитер для хорошего политика, и достаточно безжалостен.

Вот это уже интересно. Мысленному взору Мори открываются новые просторы для подозрений.

– А кто-нибудь хотел его остановить? Соперник в министерстве, или не в министерстве, а вообще в политическом мире?

Танигути заглатывает остатки кофе.

– Ты имеешь в виду, настолько хотел его остановить, что убил? Так сразу никто не приходит на ум. Конечно, я наведу справки, если хочешь.

– Спасибо, – говорит Мори. – Мы, разумеется, не можем быть уверены, что это убийство. Это всего лишь бабский закидон. И все-таки если набредешь на что-нибудь, дай знать.

– Понял, – говорит Танигути, кивая в такт музыке.

С него хватит, он хочет, чтоб Мори ушел. Любопытство Мори далеко не удовлетворено, но он решает повиноваться. И лишь когда Танигути, шатаясь, провожает его до двери, Мори понимает, насколько он пьян. Настоящий алкоголик: бойко болтает, даже если стоять прямо не может.

Когда Мори надевает плащ, в голове у него вырисовывается вопрос.

– Ты сказал, что Миура был безжалостен, хитер и так далее.

– Правильно.

– Ты сказал это так, будто встречался с ним.

– Встречался, – спокойно говорит Танигути.

Пряжка ремня выпадает из ладони Мори, он беспомощно смотрит на своего старого друга. Вот так новости. Почему сразу не сказал?

– И – что ты думаешь? Он был человеком, которого могли хотеть убить, или нет?

Танигути не делает паузы для размышления.

– Не вопрос, – отвечает он.

Что это значит? Мори хочет большего, но из Танигути ничего не вытянешь. Он переключается на какую-то ерунду про будущую игру «Гигантов» и выталкивает Мори за дверь, чтоб шел своей дорогой.

Мори тяжело спускается по шаткой деревянной лестнице, в его ноздрях – по-прежнему запах сётю. Только семь, но внизу, в клубе, уже грохочет караокэ. На Мори накатывают мрачные мысли. Ты полагаешь, что твои связи, твое будущее, твой мир – прочны. Все иллюзии. Человеческая жизнь – как воздушный змей на ветру. Пока леска натянута, он парит, и трепыхается, и танцует в воздухе. Но сломай одну только перекладину – и порывы ветра порвут его в клочья. Взгляни на Танигути, когда-то он был таким шустрым, таким проворным. А теперь – сломлен, ему уже не подняться с земли.

Самому-то Мори давно не о чем беспокоиться. Змей, на котором было нарисовано его собственное лицо, потерпел крушение пару десятилетий назад.

Юная дурь: пять горячих радикалов в шлемах и масках врываются в университетские кабинеты, находят секретные папки, касающиеся студенческих политических затей, и предают их огню. Четверо из пяти – юноши из влиятельных семей, отпущены с предупреждением. Пятого как зачинщика исключают за две недели до выпуска, что означает для него невозможность поступления в любые другие университеты и крупные компании на весь остаток дней. С тех пор воздушный змей по имени Мори не поднимается в воздух.

Мори пришпоривает «хонду» и направляется в Синдзюку. Старые добрые деньки – чего уж в них было такого доброго? Разве не было несовершеннолетних проституток? Бесчестных бюрократов, слабоумных интеллектуалов? Напротив, проституция была одной из самых развитых индустрии в стране; продать свою дочь, чтоб выплатить долги, – по тем временам обычная практика. Бюрократам и бизнесменам не приходилось обмениваться конвертиками с деньгами. Они планировали военные кампании с целью обогащения и называли это патриотизмом. А что касается интеллектуалов, так эти шатались от марксизма к национализму, от национализма к демократии, меняя принципы, как школьницы меняют любимых певцов. Танигути должен это знать. Все это прописано в его любимых книжках по истории.

Вывод Мори: ценности на сегодняшний день попраны; они были попраны в прошлом; они будут попираться в будущем. Для частного детектива мысль вполне утешительная.

«Хонда» шуршит по залитым дождем улицам. Граненые башни Синдзюку приближаются.

Шесть

Мори обедает у себя – ест жареного угря, запивает бутылочкой пива «Кирин» «Первый солод». Сейчас можно купить какое угодно пиво. Мексиканское, китайское, бельгийское, какое пожелаешь. Хорошо для коллекционеров, собирающих этикетки. А если ты их не собираешь, можно хранить верность «Кирин». Это холодное пламя, обжигающее рот, этот вкус, который помнишь с тех пор, как украдкой сделал первый глоток из отцовского стакана, когда Мори-старший отвернулся на минутку. Отец всю жизнь пил «Кирин» каждый вечер. Когда он выходил из ванной, это пиво всегда ждало его на столе. Теперь «Кирин» теряет долю рынка. Чем больше покупателей он теряет, тем больше «Первого солода» выпивает Мори.

Дождь бежит по стеклу неоновыми ручейками. На проигрывателе альбом Эрика Дол фи – «Последнее свидание», – купленный в прошлом году у коллекционера в Сэндае. Несколько царапин не могут затмить сурового достоинства бас-кларнета.

Мори кидает взгляд на вечернюю газету, полуразвернутую на столе. Фотография на первой странице: Сэйдзи Торияма произносит речь в Кэйданрэн-холле. Стройный, овальное лицо, мягкие волосы. Что Мори знает об этом человеке? Обходительный, аристократаческое происхождение. Великий реформатор, конечно, что бы это ни значило. Мори пробегает текст. Сегодня Торияма призывает к: «всесторонней политической и экономической реструктуризации»; «новому видению для нового века» и «возрождению гордости и доверия в нашем народе». Боссы большого бизнеса, сидящие за столом позади него, сияют от удовлетворения. Им явно нравится то, что они слышат. Газетным обозревателям и людям с телевидения он, похоже, тоже нравится. По результатам опросов, он нравится также и женщинам. Даже политические противники относятся к нему с уважением. Получается, его все любят, кроме Мори. Мори Торияма не нравится, потому что он не может понять, что это за человек. Либерал? Реакционер? Никак не объяснить. Прячется за красивыми фразами, как ящерица за шелковой ширмой.

Музыка рассыпается в щелчки и шипения. Иголка поднимается. Когда последняя нота замолкла, Долфи отложил инструмент навеки. Умер в тридцать шесть. Почему так получается? Потому что настоящий джазмен – он как самурай, хочет рисковать всем, каждый раз, ради одного подлинного мига. Вот почему звуки музыки мертвого человека так наполнены жизнью. И вот почему в наши дни звуки музыки живых людей зачастую так мертвы.

Мысли Мори прерывает телефонный звонок. На другом конце провода знакомый умело-сахарно-вежливый голос. Это Кимико Ито, она хочет объяснить корни их взаимонепонимания. Мори вспоминает аэропорт Нарита, объявления по громкоговорителю, Гиндза-маму, бегущую к воротцам.

– Погодите, – говорит Мори. – Что случилось? Вы опоздали на самолет?

– Вы весьма любезны в проявлении беспокойства, но оно ни к чему. Я успела как раз вовремя.

– Я думал, вы летите в Италию.

Ее самолет взлетел четыре часа назад. До Италии лету по меньшей мере часов десять. Это ничего не значит. Кимико Ито забавляется изумлением Мори и с легким хихиканьем разрешает его:

– Я в самолете, Мори-сан. Видите ли, для пассажиров первого класса здесь есть телефонная служба.

Мори ничего не говорит. Его разум сражается с двумя мыслями. Первая: Кимико Ито звонит ему из точки, находящейся в нескольких километрах над российскими степями, и голос ее звучит так же обыкновенно, как если бы она звонила из автомата со станции Синдзюку. Вторая мысль: она летит в Европу первым классом. Первым классом! Мори редко летает. Но когда он летает, он иногда думает, проталкиваясь к своему сиденью в хвосте: что происходит там, за занавесью, что такое ты получаешь там за эти дикие деньги? Две стюардессы намазывают тебя маслом и массируют? Шеф-повар изготовляет для тебя свежее суси? Теперь он знает. У них там телефоны. Более чем неутешительно.

Объяснения Кимико Ито достаточно невероятны, чтобы им поверить. Она взяла визитную карточку Мори у Дзюнко Хаяси в конце прошлого года и переписала данные в записную книжку. Саму визитку положила в ящик тумбочки у кровати и забыла про нее. Когда Мори вчера ушел из ее квартиры, она пошла посмотреть и увидела, что карточки нет. Тогда она кое-что вспомнила – разговор с Миурой за два месяца до его смерти. Он спрашивал, пользовалась ли она когда-либо услугами частных детективов. Она ответила, что нет. Вывод Кимико

Ито: визитка Мори попала в дом Миуры, потому что Миура взял ее сам, без спросу.

Более чем когда-либо Кимико Ито уверена, что здесь что-то не так. Она хочет, чтобы Мори удвоил усилия и сосредоточил всю энергию на деле Миуры, чтобы ничто не стояло у него на пути.

– Вы имеете в виду, отложить все другие дела? – спрашивает Мори. – Гм-м-м… Это может создать трудности для человека в моем положении.

Трудности – потому что откладывать больше нечего, и может быть нечего – еще долгие месяцы. Но Кимико Ито этого не знает.

– Я прекрасно понимаю ваше положение, – воркует она. – Вот почему я предложила специальный бонус, когда звонила в прошлый раз. Но, может быть, тридцати процентов недостаточно, чтобы компенсировать трудности, о которых вы говорите.

– Недостаточно? – выдыхает Мори, и трубка неожиданно становится легкой в его руке.

– Пятьдесят процентов более ощутимо. А если вам удастся раскрыть это дело, будет еще тридцать процентов. Вам подходят такие условия? Это поможет вам сосредоточиться, Мори-сан?

Мори отвечает, что поможет; и добавляет, что желает ей приятно отдохнуть. Кимико Ито говорит, что выходные несомненно окажутся приятными, если она будет знать, что Мори посвящает себя раскрытию дела Миуры. Потом она описывает вид из иллюминатора – изгибы рек, горы, подернутые оранжевым светом заходящего солнца. Здесь красиво, сообщает она.

Мори выглядывает из собственного окна. Вот что он видит: Синдзюку, ночная версия. Неоновый хаос, джунгли сигнальных огней. Толпы сарариманов пробираются по лабиринту узких улиц. Сырость, темнота, страшная гуща. А у нас, сообщает он Кимико Ито, по-прежнему идет дождь.

Что вы делаете, когда ниндзя, дразнивший вас из переулков, наконец выскакивает из-за угла? Что вы делаете, когда он выхватывает из рукава кимоно серебряную метательную звезду и поднимает руку, собираясь всадить ее вам в глотку? Вы делаете единственно возможную вещь. Вы быстро пригибаетесь.

Ричард Митчелл пригибается точно вовремя. Метательная звезда с жужжанием проносится над головой и ударяется в деревянный столб позади него. Концы звезды остры, как бритвы, и блестят от змеиного яда.

– Хо! – Ниндзя хрюкает от удивления и достает другую звезду. На этот раз он не промахнется. Митчелл отходит назад и прячется за грудой полных рисовых мешков. Краем глаза выхватывает силуэт за окном, затянутым бумагой.

– Здесь безопасно! Входи скорей.

Там гейша, заманивает его внутрь. Митчелл сомневается. Ниндзя скользит вперед, звезда сверкает в его руке. Выбора нет – ныряем! Пальцы ниндзя – сплошным мазком. Митчелл бросается в бумажное окно, проламываясь сквозь раскалывающуюся раму. Позади него метательная звезда врезается в мешок, и рис ручейком сыплется на землю.

Гейша ведет Митчелла в комнату с горячей ванной.

– Этот человек не может последовать за тобой сюда. Таковы правила нашего города.

Вздох облегчения. Правила города непостижимы, но на данный момент он спасен. Митчелл разглядывает гейшу: зачерненные зубы, выщипанные брови, волосы уложены на макушке при помощи сложной системы заколок и расчесок, украшенных драгоценностями.

– Что вы ищете, уважаемый клиент? – говорит она, низко кланяясь.

Митчелл помнит фразу, которую ему дали.

– Я ищу меч Мусаси.

– Я могу помочь вам найти меч. Но сначала вы должны принять ванну.

Выбора снова нет. Гейша хихикает, когда Митчелл снимает с себя пыльную одежду. Отвернувшись, он омывает себя и робко погружается в воду. Кимоно падает с фарфорово-бледных плеч гейши. Она скользит в ванну, погружая его лицо в свои груди и обвивая ноги вокруг его талии.

Что-то не так. Митчелл ерзает, пытается выбраться из воды, однако ноги женщины крепко держат его. Внезапно он обмирает в панике. Она достает что-то из прически, какую-то жуткую шпильку сантиметров десяти длиной.

– Нет, – выдыхает Митчелл. – Прошу вас, не надо! Рука гейши уходит под воду.

– Ты нарушил правила нашего города, – говорит она с глумливой улыбкой.

– Я не виноват! Никто не объяснял мне этих правил!

Слишком поздно. Рука гейши выбрасывается вперед. Митчелл зажмуривает глаза. Когда он открывает их, между его бедер кружится багровый водоворот.

– Йоууу! – Митчелл срывает шлем и швыряет его на стол перед собой.

– Пожалуйста, будьте осторожны с этим, Митчелл-сан. Это крайне деликатная часть оборудования.

Девушка из рекламной службы смотрит на него с улыбкой. В ее голосе точно та же мелодика, что у гейши.

– П-простите, – мямлит он, и сердце у него бьется, как барабан. – Но это было потрясающе… Я хочу сказать, это было настолько РЕАЛЬНО…

– Разумеется, – говорит рекламная девушка, помогая ему снять громоздкие перчатки. – Наши исследователи имели доступ к новейшим работам по искусственному разуму и нейропсихологии. Это первая игра в мире, основанная на гиперреальности и применяющая КХИ, что означает…

Что означает – Когнитивная Холистическая Интерактивность, типичная идиотская аббревиатура. Поэтому у рекламной девушки не только голос, как у той гейши, но и черты лица. Повинуясь побуждениям КХИ, мозг Митчелла каким-то образом сконструировал гейшу из последней привлекательной женщины, которую он встретил перед тем, как облачиться в шлем и перчатки.

– Вы когда-нибудь слышали историю с синяками? Митчелл кивает, во рту у него до сих пор сухо. Кто-то из команды разработчиков обнаружил у себя на теле синяки после КХИ-индуцированного боя каратэ. Когда Митчелл впервые услышал эту историю, то не поверил – думал, маркетинговый трюк. Теперь, после десяти минут в шлеме, он готов изменить свое мнение. Пот течет по спине, а пульс колотится так, словно Митчелл только что пробежал кросс.

Рекламная девушка продолжает:

– В традициях народов Азии тело и дух – не отдельные вещи, но разные аспекты бытия. Такова философская подоплека нашей КХИ-технологии. Мне кажется, она сильно отличается от дуализма западной науки.

Откуда она этого нахваталась? Вероятно, от Соноды, президента компании. Впрочем, Митчелл не собирается спорить с ней о философии. Новые серии игр чрезвычайно впечатляют, они даже лучше, чем слухи, которые о них ходят. Тот момент паники в ванне – да ему теперь несколько месяцев кошмары будут сниться.

Презентация заканчивается. В соседней комнате ждет роскошное угощение – фаршированные голубиные грудки, говядина из Кобэ, гигантские омары, у которых еще вяло шевелятся усики. Митчелл избегает своих собратьев – фондовых аналитиков. Вместо общения он ест – прилежно, серьезно, пасется по всему столу. В наше время никогда не знаешь, какой бесплатный обед будет последним. Один неверный шаг – и съедят, как одного из этих омаров.

Шум голосов стихает. В дальнем конце зала начинается групповое обсуждение. Тема: «Культура игр в эпоху мультимедиа». Выступающие: девушка – игровой критик; прикормленный академик; и Ёити Сонода, основатель и президент компании «Софтджой». Игровой критик – есть о чем поразмыслить. Мы привыкли к кинокритикам, литературным и ресторанным критикам. Теперь появились люди, которые оценивают видеоигры – сравнивают, истолковывают, рекомендуют. В результате эта юная леди – настоящая знаменитость. Митчелл видел ее в рекламе косметики, она делала нечто незабываемое с тюбиком помады.

Прикормленный академик начинает дискуссию. Он великолепно подходит для своей роли – прилизанные седые волосы, очки в огромной черной оправе, из-за которых он похож на безумного сыча. Академик разглагольствует о будущем с абсолютной уверенностью, как будто лишь сейчас сошел с машины времени. В первые пять минут он успевает впомнить Олвина Тоффлера, Ницше, Маркса и Юкио Мисиму.

– Мы входим в новую фазу исторического развития, которую я назвал второй эпохой Эдо.[18] Первая эра Эдо была прекраснейшим периодом японской истории. У нас были мир, процветание, буйный расцвет культуры, не затронутой иностранным влиянием. Теперь, благодаря стараниям таких корпораций, как «Софтджой», у нас появилась великая возможность объединить и оживить японскую культуру…

Профессор делает паузу для глотка воды, смахивает прядь волос с очков, и снова принимается вещать с безжалостным напором настоящего пафосного хмыря:

– Вспомните, до того как иностранные корабли появились в Токийском заливе, мы уже обладали самой развитой поп-культурой в мире – культурой, которая объединяла богатых и бедных, купцов и воинов. Я верю, что именно великие художники эпохи Эдо, люди, которые запечатлевали изменчивый мир на гравюрах, в наши дни производили бы игровые программы.

Волна аплодисментов проходит по комнате; в основном хлопает персонал «Софтджоя» в своих ярко-оранжевых блузах, потом Ёити Сонода поднимает руку и начинает говорить. Финансовые аналитики принимаются строчить. Этой части вечера они и ждали.

– Вам будет приятно узнать, что новая версия «Джойстэйшн» достигла запланированного уровня месячных продаж. Как результат, мы надежно удерживаем долю рынка в 30 %, всего лишь на пять пунктов позади нашего главного конкурента – «Мега Энтерпрайзис». К концу года я планирую поднять нашу долю рынка до 60 %. – Замечательно амбициозная цифра. Большинство аналитиков улыбаются, записывая. – В конечном счете, наша потребительская база будет расширена до людей всех возрастов и социальных слоев – от школьников начальных классов до бабушек и от офисных работников до священников. Образцы игр, которые мы сегодня вам продемонстрировали, могут дать вам некоторое представление о том, что это будет. Действительно, как и предсказал нам сэнсэй, Япония находится на пороге цифровой версии эпохи Эдо. Давайте научимся играть, как умели наши предки. Давайте играть серьезно.

Персонал разражается новыми аплодисментами. Митчелл присоединяется. Сонода определенно впечатляет. Чтобы стать успешным предпринимателем в Японии, нужна яростная решимость – в этой стране нарушение сложившегося экономического порядка воспринимается как чуть ли не преступление. Добиться господства на поле, которое в течение последнего десятилетия неустанно удобряют ресурсами гигантские конгломераты, – тут нужны кремниевые яйца.

Теперь очередь девушки – игрового критика. И вот тут всех ждет главный сюрприз. Она начинает с обзора американской игровой индустрии и прав интеллектуальной собственности. Другими словами, Рэйко Танака оборачивается весьма неглупой женщиной, красноречивой и остроумной. Митчелл чувствует, что обманут, увлечен, сконфужен. Это хихиканье во время дурацкой телевикторины – она притворялась? Или это она сейчас притворяется? Может, ни тогда, ни сейчас. Может, это женщина с внешностью кинозвезды, отличными мозгами и простодушным, веселым характером. Вот был бы феномен! Митчеллу хватает доли секунды, чтобы понять, что он хочет жениться на Рэйко Танака.

Он придвигается ближе, смотрит, слушает, пожирает. Когда дискуссия окончена, Соноду и двоих выступающих окружает толпа атлетически сложенных работников «Софтджой». Митчелл внедряется в толпу, бормочет комплименты, обменивается визитками. Многие люди, которыми любуешься по телевизору, в обычной жизни выглядят странно. Но не Рэйко Танака. Она выглядит глянцевой, симметричной, легкой как воздух. Она бросает взгляд на Митчелла. Сексуальное излучение пронизывает его с близкого расстояния, оно так сильно, что поднимает дыбом волосы у него на затылке. Он улыбается и бормочет что-то еще. Рэйко впечатлена тем, как умело он пользуется японскими любезностями. Он обожает ее за это и пытается взглядом сделать ей предложение. Не работает; ее взгляд непроницаем, как отражатель. Быстрая телевизионная улыбка – и Сонода ведет ее к двери. Любовь с первого взгляда, без сомнения.

Два члена личного мозгового центра Ёити Соноды ведут его к лифту. Профессор Судзуки за его спиной все еще тараторит про свою цифровую нирвану. Рэйко Танака хранит мрачное молчание, что неудивительно после того, что произошло прошлой ночью. Но все хорошее кончается, даже самые успешные форматы нуждаются в апгрейде. Такова разница между предпринимателем и менеджером. Менеджер действует, когда заставляет необходимость. Предприниматель действует и тогда, когда необходимости нет. Между ним и Рэйко было еще столько удовольствия и тепла, столько еще таилось новых открытий. Вот почему она сейчас так огорчена и, быть может, ненавидит его. Но если б она его не ненавидела, это бы значило, что он опоздал и повел себя как менеджер. Ни в бизнесе, ни в личных делах Ёити Сонода никогда не вел себя как менеджер.

Лифт с приглушенным шумом поднимается на тридцатый этаж. Он имеет форму сферы со стеклянной стенкой и ходит вверх-вниз по прозрачной шахте сбоку здания, как пузырь в термометре. Сонода глядит вниз на кучу мелкоты внизу, которая быстро удаляется и уменьшается. Единственный небоскреб на мили в округе – отель «Сэйкю». Братья, которые его контролируют, также владеют, помимо прочего, железной дорогой, растянувшейся по западным окраинам Токио, и сетью универмагов, супермаркетов и круглосуточных магазинчиков в торговых районах города. При строительстве отеля старший брат потратил кучу денег, чтобы обойти некоторые пункты строительного кодекса. По слухам, взятка равнялась пятистам миллионам иен. Деньги были спрятаны в мешках с рисом и под покровом ночи доставлены старой иссохшей енотовидной собаке, которая тогда работала губернатором.

Работники «Софтджоя» ждут их на тридцатом этаже: оранжевые блузы с черной молнией на груди. Средний возраст сотрудников: двадцать семь лет. Самый старший сотрудник: тридцатидевятилетний президент компании.

Сонода ведет их в одну из своих комнат. Они усаживаются на диван, пощипывают суси и пьют белое вино. Профессор продолжает свой монолог, словно сидит напротив своего лучшего студента, а не работодателя. Хмурая Рэйко глядит в окно – после презентации она погасла. Сонода смотрит на телеэкраны на стене: каждый демонстрирует новые видеоигры «Софтджоя», загруженные с нового цифрового спутникового канала.

Стук в дверь. Это Оти, начальник отдела разработки. Сонода читает в его глазах: проблема. Они уходят в комнату, служащую кабинетом, и садятся за стол. В голосе Оти звучит беспокойство.

– Наш друг прислал неприятные отчеты о новом формате «Меги». По-видимому, ознакомился с их секретными планами: летом этот формат будет выведен на рынок.

Сонода кивает. Два года назад ему удалось внедрить в «Мегу» свой источник информации – начальника финансового департамента, который женат на сестре юриста, который ходил в университете в один компьютерный клуб с Сонодой. Жена начальника отдела бросила его, когда обнаружилось, что он проиграл кучу денег в долг, а чтобы платить процент, прибегал к мелкому мошенничеству. Она рассказала своему брату-юристу, а тот за выпивкой в Гиндзе рассказал Соноде, который велел Оти действовать без промедления. Это был шанс, который выпадает раз в десятилетие.

– Этого следовало ожидать. Что-нибудь еще?

– Да. Некоторые идеи игр очень близки к нашим образцам.

– Что? Насколько близки?

– Слишком близки для совпадения. Наш источник – не технарь, так что его описания не вполне ясны. Однако и из них можно сделать вывод, что у «Меги» есть доступ к нашим разработчикам.

– Да ты что! К каким?

– Есть лишь несколько возможностей.

Сонода вскакивает на ноги.

– Я хочу, чтоб ты выяснил, кто из разработчиков должен ответить, – и как можно скорее. На следующей неделе сосредоточься только на этом. Горы свороти, но найди мне этих людей.

– Если я их найду, что тогда?

Сонода улыбается, руки в боки.

– Как ты думаешь?

– Я думаю, мы должны сделать из них отрицательный пример. Нелояльность отвратительна. Воспользуемся пунктом о штрафах за невыполнение условий договора, обанкротим их!

Он говорит как типичный менеджер. Сонода мотает головой.

– У меня другая идея. Надо предложить им новые контракты, а плату удвоить.

Оти ошеломлен.

– Новые контракты! – повторяет он. – И что будет? Они будут продолжать скармливать наши лучшие идеи «Меге»!

Сонода фыркает и отворачивается. За долгие годы Оти сделался мастером интерпретации разных тонов и тембров фырчков босса. По этой усмешке ясно, что Сонода, во-первых, отметил его предложение, и счел его, во-вторых, логически обоснованным, но, в-третьих, бесполезным с точки зрения руководства к действию. И предыдущим указаниям Соноды следует повиноваться немедленно и больше ничего не переспрашивать. А также – совещание окончено, и Оти должен выйти из комнат шефа через дверь в спальне и заняться гостями внизу. И что никто не должен знать об этом разговоре.

Вот как мозг Оти считывает значение данной конкретной усмешки. Он открывает дверь и исчезает в коридоре. Сонода неподвижно стоит у окна, уставившись в неоновый лабиринт.

* * *

Несчастливое совпадение. Митчелл направляется к станции; полиэтиленовый зонтик отбрасывает самые крупные дождевые капли. И тут к тротуару в «мерседесе» с шофером подъезжает Скотт Хамада. Хамада – японский американец, работает на «Силверман Бразерс», крупнейшую дилерскую фирму в мире. Он мерзок, и знает это.

Стекло с жужжанием опускается.

– Залезай, – зовет Хамада. Митчелл в сомнении, но он уже начинает промокать, особенно со стороны лодыжек. У гордости есть цена. Митчелл залезает в машину.

– Бери сигару, – говорит Хамада.

На этот раз Митчелл отказывается. То, что происходит дальше, предсказуемо. В конце концов, в чем смысл быть высокооплачиваемым и преуспевающим, если рядом нет никого для контраста? А с точки зрения Скотта Хамады, кто лучше контрастирует с ним, чем Ричард Митчелл?

– Слыхал про наш новый офис? – говорит Хамада. – Центр «Силверман Бразерс»?

Митчелл слыхал – стеклянная башня около вокзала Гранд-Сентрал. На первом этаже – музей, посвященный «Людям и принципам Силверманов». В запасниках: младший партнер, которого выводят из торгового зала в наручниках; документы расследования Комиссии по ценным бумагам, посвященные манипуляциям с ценой во время размещения казначейских обязательств; дефолты по мусорным облигациям и переоцененным первичным акциям.

Хамада говорит на триумфальном языке финансового капитализма – стрэддлы, стрэнглы, опционы выхода, все эти замороченные производные инструменты, про которые даже их изобретатели уже не помнят, для чего их изначально придумывали.[19] Он роняет намеки на потрясающие бонусы и о том, какие трудности он испытывает, пытаясь найти способы их истратить. Он отпускает шутки о ежегодных пикниках Силверманов на Багамах, где высший персонал забавлял сам Стиви Уандер и пара дюжин голливудских старлеток. Хамада наполняет машину мерзким сигарным дымом. Хамада преуспевает в своей цели – сделать так, чтоб Митчелл почувствовал себя глубоко несчастливым.

Если Хамада живет изобильно, то Митчелл живет постно. Последние несколько лет – сплошной нисходящий коридор. Начиная с тех трех месяцев в хеджевом фонде[20] Генри Лазаруса. Продолжая тем полугодом работы дисконтным брокером[21] в США. Потом год менеджером голландского пенсионного фонда. Потом еще полгода во французской страховой компании. Оттуда в японский фондовый дом, погрязший в скандалах и просроченных долгах. Последнее место упокоения – британский коммерческий банк, практически немедленно поглощенный другим банком, немецким.

Аналитик, портфельный менеджер, трейдер, продавец, сотрудник отдела корпоративных финансов – Митчелл перепробовал все, и нигде не добился особых успехов. Стратегии финансовых компаний в наши дни так же нестабильны, как рынки, на которых они пытаются оперировать. В наши дни никто не может считать себя защищенным от цунами реструктуризации, расформирований, сокращений, приведений в соответствие, всевозможных чисток, рубок, встрясок, прополок и сортировок. Все-таки даже по нестрогим нынешним стандартам резюме у Митчелла выходит не очень. Он чувствует, что эта его работа может стать последней.

– Ты только что поменял рекомендацию по «Софтджой» на «покупать», – говорит Хамада, внезапно меняя тему.

Это не вопрос. Он точно знает – вероятно, ему сказал один из его клиентов.

– Да, – говорит Митчелл осторожно. – А ты?

Хамада выпускает дым углом рта, в стиле Эдварда Г. Робинсона.[22]

– Я по-прежнему рекомендую продавать, – говорит он. – Новая машина впечатляет, но Сонода стратегически уязвим. Все лучшие игры делают внешние разработчики. Что будет, если их кто-то переманит, э?

Митчелл много раз слышал этот аргумент. Он отвечает как обычно:

– Этого не случится. Для начала, всех разработчиков держат под замком, рынок их не знает. Во-вторых, они все равно не смогут ничего без «Софтджоя». Сонода над каждой игрой работает сам, наводит лоск. Поэтому у «Софтджоя» такие хорошие игры.

Хамада трясет головой, будто не может поверить, что кто-то может быть таким тупым.

– Чувак, я уважаю твое упорство, но «Мега» поджарит ему задницу.

– Думаешь?

– Как пить дать поджарит. Не забывай, что за «Мегой» ресурсы всей группы «Мицумото». Если бы «Мицумото» была страной, она бы вошла в Организацию экономического сотрудничества и развития, такие они богатые. Большая лига, Митч. Понимаешь, о чем я?

Митчелл прекрасно понимает, о чем он. О двух вещах. Первая: Сонода взялся за дело, которое ему не по зубам, он – мелюзга лицом к лицу с гигантской корпорацией. Вторая: Ричард Митчелл тоже взялся за дело, которое ему не по зубам, он – мелюзга, приводящая аргументы против мнения влиятельнейшего аналитика данного сектора экономики, за которым стоят безбрежные технические, экономические и политические ресурсы «Силверман Бразерс».

Митчелл ничего не отвечает. Хамада самодовольно выпускает дым. Акции «Софтджоя» проседают с начала года, что вызывает серьезное недовольство инвесторов, кладущих деньги в кормушку Митчелла. Акции «Меги», напротив, поднимаются к новым высотам – еще бы, ведь ими методично закупаются «Силверман Бразерс». Так что Хамада может злорадствовать каждым взмахом своей сигары, а Митчеллу не светит ничего, никакого вознаграждения.

Митчелла охватывает легкий приступ кашля. Сигарная вонь нестерпима, отношение Хамады – тоже. К счастью, терпеть их осталось недолго.

– Я выхожу, – говорит он. – Спасибо, что подвез. Хамада опускает стекло на несколько дюймов, смотрит наружу.

– Это вот здесь ты живешь, Митч? – говорит он с сомнением.

Митчелл видит обстановку глазами Хамады: ряд за рядом там и сям низкие бетонные здания с гирляндами антенн и спутниковых тарелок, спутанных гнездами кабеля и телефонных проводов. Какой контраст с роскошным жилым комплексом, где проживает сам Хамада – с ресторанами, оздоровительным клубом и крытым теннисным кортом.

– Это район, где живут настоящие люди, – говорит Митчелл, выбираясь из машины. – На самом деле, тут довольно забавно.

На пустоши рядом с домом, где он живет, квакают лягушки. Из переулка скрипучий велосипед катит старуха. Она смотрит на Митчелла с неподдельной враждебностью, потом бормочет под нос что-то вроде проклятия.

– Это моя хозяйка, – объясняет Митчелл сбивчиво. – Та еще штучка.

Хамада стряхивает пепел с сигары.

– Похоже, ты ей втюхал «Софтджой» по десять тысяч иен, – ухмыляется он.

– «Софтджой» – лучшая инвестиция, чем «Мега», – парирует Митчелл. – Погоди, увидишь.

Хамада тихо хихикает, радуясь, что его провокация удалась. Митчелл ступает к двери своего жилья. Дождь капает ему на плечи. Хозяйка бормочет очередное невнятное ругательство. Лягушки глумятся.

Ёити Сонода – маленький мужчина с большой головой. Достаточно один раз обойти его вокруг, чтобы составить правильное представление об ее размерах и весе. Тогда вы оцените, какую великую работу выполняют его плечи и шея, чтобы держать эту голову прямо.

В данный момент Сонода один, он сидит в спальне на тридцатом этаже отеля. Сквозь стену слышится профессорский голос. Он продолжает читать лекции Рэйко Танаке о теории культуры, но Сонода его не слышит. Сонода умеет отключать изображение и звук, которые его в данный момент не интересуют. Он отключает бубнеж профессора, случайные реплики Рэйко, номер отеля, капли дождя, испещрившие стекло, массивные бесформенные очертания Токио, расстилающиеся до горизонта темным болотом.

Ум Соноды занят его любимой игрой, многомерной интерактивной игрой без начала и конца, без правил и без определенной цели. Суть игры в том, чтобы продолжать игру. Иногда преследуешь сам, иногда преследуют тебя – обычно и то, и другое одновременно. Скрытые ходы, внезапные измены, бесконечное увеличение количества врагов, которые сильнее тебя. Это захватывающая, всепоглощающая игра, самая настоящая игра из всех.

Только что появился новый враг – нечто по имени «Мега». Агрессивный, безжалостный, у него много оружия и сильных сторонников. Но мозги у него маленькие и медленные, как у динозавра. Сонода может точно предсказать, как «Мега» будет реагировать на разные приманки и ложные следы, которые он расставляет на пути. Довольно скоро Сонода сможет подстроить достаточно ловкий капкан, чтобы обмануть инстинкты врага, капкан, из которого тот никогда не сможет освободиться.

Главное – рассчитать время.

Насадить наживку. Ждать.

Потом дернуть джойстик.

Семь

Пять тридцать утра. Митчелла будит дождь. Не звук дождя, а ощущение холода и сырости на щеке. Он открывает глаза. Вот что он видит: темное пятно в форме Австралии на потолке. Он поворачивает голову. На татами рядом с его подушкой – лужица грязноватой воды.

Плохое начало дня. Предвещает затяжные переговоры с бабушкой Абэ, хозяйкой. Инстинктивно она будет обвинять в протечке именно его, как обвиняет в коротких замыканиях и засорах в туалете. Вот что можно будет прочесть в ее слезящемся взоре и невнятных проклятиях:

«Иностранец позволил дождю промочить священные татами! Вот кто вредит нашей двухконтактной незаземленной японской системе электроснабжения, перегружая ее компьютерами, принтерами и тому подобными глупостями. Вот чьи гигантские экскременты забивают наши стройные японские канализационные трубы. Никогда больше я не сдам свою квартиру подобному иностранцу!»

Так Митчелл это интерпретирует, хотя даже в его воображении проклятия бабушки Абэ невозможно расшифровать.

Он встает на ноги, сворачивает футон и запихивает в шкаф. Капли воды все еще набухают где-то в середине Нового Южного Уэльса. Он берет миску для риса и подставляет ее под пятно, чтобы их ловить. Кофе, тост, новости по телевизору. Мэр какого-то городка в Тохоку арестован за взяточничество. Банк «Мицутомо» списывает двести миллиардов иен в просроченные обязательства. Уровень рождаемости падает. Фондовый рынок падает. Количество «морских ушек», выловленных японскими искателями жемчуга, также падает. Не происходит ничего, абсолютно ничего хорошего.

Упоминание о банке «Мицутомо» настраивает мысли Митчелла на «Мегу», «Софтджой» и собственные шаткие позиции младшего аналитика в «Вест Бавария Секьюритиз». Может, Скотт Хамада и прав. Может, машина будущего поколения «Меги» действительно выиграет. Если так, «Софтджою» конец. В то время как «Мега», гигантская империя электроники – раскрученный брэнд, киностудия в Голливуде, участие в спутниковом телевидении, средства массовой информации по всему миру, «Софтджой» все прибыли делает на видеоиграх. Потеряет свою позицию на этом рынке – и можно закрывать лавочку. Рынок полностью достается «Меге». А Скотту Хамаде достается бонус размером с ВНП маленькой африканской страны. А Митчелл прекращает работать в «ВВС».

Этот последний вывод неизбежен. С тех пор как Митчелл начал рекомендовать акции «Софтджоя» как «хит года», они снизились на 30 %. Инвесторам, купившим их, уже досадно. Если Хамада хотя бы наполовину прав в своих предсказаниях, через несколько недель они возжаждут крови.

Что делать? Митчелл мог бы пересмотреть рекомендацию на «держать минус», ссылаясь на «непредвиденные неблаготворные изменения в климате отрасли» и тому подобный вздор. За это его бы, конечно, возненавидели, высмеяли и назвали бы жалким трусом. Но работу бы он сохранил.

Или же он мог бы настоять на своем, пересмотреть долгосрочную рекомендацию на «покупать плюс». В этом случае он мог бы стать героем. Или безработным злодеем.

Выбор жесткий и экзистенциальный. Верить Скотту Хамаде, с его гарвардской магистерской степенью по деловому администрированию и первым номером в рейтинге журнала «Институциональный инвестор».[23] Или же верить собственному инстинкту, отточенному часами, проведенными за играми «Меги» и «Софтджоя».

Митчелл полощет кофе во рту. Водичка кап-кап в миску для риса. Снаружи снова заквакали лягушки.

Мори приезжает в офис рано – его энергию подпитывает щедрый бонус, который Кимико Ито перед ним подвесила. Завтрак за рабочим столом – два пельменя с креветками, банан, кофе. Мори хлопает в ладоши перед маленьким алтарем на стене, умоляя богов о небольшой удаче, и приступает к работе.

Первый утренний звонок – Кадзуко, в компанию по потребительскому кредитованию. Мори нужно выяснить, где Канэда, исчезнувший охранник. Куда бы этот человек ни переехал, он мог взять деньги со счета, или сходить в поликлинику, или арендовать видеокассету, или как-нибудь еще зацепить невидимую паутину данных, доступных Кадзуко. Когда это произойдет, она немедленно известит Мори. Кадзуко всегда выполняет обещания. Положив трубку, Мори в который раз гадает: что она за человек? Судя по голосу, у нее есть здравый смысл, думает она быстро, удивить ее трудно. Судя по тому, какие услуги предоставляет, – женщина она непростая, дорогу ей переходить опасно.

Второй звонок – инспектору Симе, полицейскому старейшине в Синдзюку. Мори хочет узнать, что могло заставить Миуру интересоваться услугами частного детектива. Есть шанс, правда, призрачный, что Сима может ему подсказать.

– Я могу влипнуть в серьезные проблемы за то, что с тобой общаюсь, – ворчит Сима, как всегда.

– Конечно, – подтверждает Мори. – Но на этот раз ничего особенного. Просто рутина.

– Продолжай, – недоверчиво говорит Сима.

– Я чувствую, у Миуры была какая-то проблема.

– Какая проблема?

– Не знаю – шантаж, угрозы расправы. Что-то должно быть у вас записано.

Сима выдает хорошо отрепетированный вздох раздраженного недоверия.

– Ты хочешь, чтобы я просмотрел наши записи в поисках какого-то непонятного инцидента, который неизвестно когда неизвестно где произошел.

– Именно, – отвечает Мори. – Ты, кстати, не следишь за чемпионатом по кик-боксингу? Там уже было два или три неожиданных поражения.

– Что, правда? – реагирует Сима, немедленно заинтересовываясь.

Его любовь к боевым искусствам теперь чисто пассивна, но от этого – не менее сильна. Дзюдо, каратэ, сумо, кэндо, боксинг – за всем этим он пристально следит.

– Фавориту сломали челюсть в первом раунде. А прошлогоднего чемпиона побил абсолютный новичок, ученик повара из префектуры Иватэ.

Это известие, без сомнений, ускоряет пульс Симы. Семья его отца с незапамятных времен выращивала рис в Иватэ. Поэтому любой, кто родом из этой префектуры, будь то спортсмен, политик, восходящая звездочка, что оголяет мохнатку на страницах еженедельного журнала, – автоматически достойны энтузиазма и поощрения.

– Мне тут дали парочку билетов, – продолжает Мори как ни в чем не бывало. – Завтра последнее выступление – от четвертьфиналистов и выше. Хотя не думаю, что такой занятый человек, как ты, сможет найти время…

Выясняется, что Сима может найти время без особых проблем. Он сообщает Мори, что будет ждать снаружи ровно в семь тридцать.

– И, Мори-сан, побудь для разнообразия пунктуальным. Мы же не хотим пропустить начало.

Резкие ноты в его голосе – плоды горького опыта.

– Ты меня знаешь, – говорит Мори. – Я никогда не опаздываю без веских на то причин.

Вроде тайваньского «Ролекса», который вдруг может пойти не так-, как остальные часы во Вселенной. Или «хонды», которая вдруг покажет характер. Или Мори может просто забыть.

Прекрасно: это устроено. Теперь надо достать билеты. Конечно, весь чемпионат уже распродан. То есть, некая группа предпринимателей-якудза скупила половину билетов еще до того, как они поступили в продажу. Точно знает один человек – ростовщик, который держит небольшой магазинчик в паре кварталов неподалеку. Он называет себя «Международные Услуги Куботы», хотя звать его вовсе не Кубота, а услуги он предоставляет исключительно внутреннего характера. Он берет вещи по очень низкой цене и продает их другим по более высокой. И никогда не задает вопросов.

Пять минут прогулки – и Мори стоит у входа, стряхивая дождь с плаща. Он бродит по магазину, среди куч устаревших электроприборов, полок с безделушками, одеждой, снятой с мертвецов, выцветших бронзовых Будд. Человек, который называет себя Кубота, сидит за прилавком, протирая стеклянную коробку, в которой чучело мангусты нападает на чучело кобры. Впечатляющая деталь интерьера. У мангусты жуткие зубы. Кобра свернулась кольцом и готова ужалить.

– Как думаешь, Мори-сан? – говорит он, поднимая голову. – На кого из них ты бы поставил?

– Змея нападает первой, – говорит Мори. – Но всего один раз. Промахнется – и ей перегрызут горло.

– То есть, ты выбираешь мангусту? Мори смотрит сквозь грязное стекло.

– Нет, пожалуй, все-таки змею. Она хорошо держится. Наверное, ей уже не раз приходилось это делать.

Они немного болтают о погоде, о новом питчере «Черепах», о замечательном ресторанчике тэмпура,[24] который недавно закрылся. Мори упоминает чемпионат по кик-боксингу. Как он и думал, человек, который называет себя Кубота, знает, где можно найти несколько билетов в первый ряд. Есть женщина из кабаре за углом, чья сестра замужем за шестеркой-якудза, который занимается спортивными состязаниями. Одно верное словечко – и билеты будут готовы к середине дня.

Мори бросает взгляд на стопку потрепанных книг у прилавка. Достоевский, Камю, Томас Манн: необычный набор для этого района. Мори выбирает несколько, покупает их по цене, примерно равной бутылке «Сантори Уайт». Человек, который называет себя Кубота, со спокойной благодарностью свертывает банкноту в трубочку и засовывает ее в старинный радиоприемник, стоящий перед ним на шкафу. Затем плюет на тряпочку и возвращается к протирке стеклянной коробки. Внутри мангуста и кобра продолжают сверлить друг друга взглядами.

На выходе Мори подбирает листовку, лежащую на стуле со сломанной спинкой у двери. Качество печати получше, чем на предыдущей, но текст тот же: «Мистер Нет Проблем решит все ваши экономические и социальные проблемы! Гарантия – самые низкие цены!» Мистер Нет Проблем явно не извлек урока. Как человек может браться за чужие экономические проблемы, если у него нет понимания насчет своих собственных? Похоже, надо с ним встретиться лицом к лицу.

Джорджа Волка Нисио нервирует одно – кроме, конечно, старого босса, когда у того разыгрывается язва: самолет. Он боится летать, потому что в самолете от тебя ничего не зависит. Угрозы не работают, взятки или призывы к долгу и обязанностям – тоже. Просто сидишь и надеешься, что обойдется. Единственное реальное решение – обильные алкогольные возлияния.

Так что Джордж начинает с пары пива за завтраком. Потом, в зале ожидания аэропорта Ханэда, он высасывает полбутылки бурбона и еще какого-то низкопробного сакэ из автомата. Когда он, пошатываясь, всходит на борт, заставив всех ждать десять минут, выясняется, что придется постоять на взлетной полосе, пока не образуется очередной интервал. Через полчаса самолет наконец, брыкаясь и дергаясь, продирается сквозь пелену облаков. Джордж уже опустошил фляжку корейского бренди, и его подташнивает. Может, проблема еще и в закусках, которые он проглотил после полуночи: маринованные корнишоны, каша из крабьих мозгов, ломтики полусырой конины, приправленные имбирем. Какой бы ни была причина, желудок Джорджа принимается взбалтывать все это, и капли пота катятся из-под зеркальных очков. Тут пилот приказывает всем пристегнуть ремни, потому что самолет входит в зону турбулентности.

Джордж одет, чтобы производить впечатление. Ямсоголовые никогда не видели ничего похожего на его пиджак: розовато-лиловая замша с черными лацканами и боковыми вставками. Или взять рубашку, на спине которой – светящееся изображение рогатого демона. Или кожаные штаны на ремне с серебряной пряжкой величиной с куриное яйцо. Такую одежду не купишь ни в одном супермаркете в провинции. На самом деле, их вообще нельзя нигде купить. Чтоб их заполучить, пришлось проявлять инициативу. Ремень, например, – старого военного образца, он стоил Джорджу треснутого сустава в кулаке и сломанного пальца на ноге.

Рядом сидит сарариман с открытым портфелем на коленях. Он всю дорогу пытается игнорировать Джорджа, обычное дело. Сейчас он поглощен чтением толстого отчета сплошь в графиках и таблицах. Джорджу вдруг становится хреново – ему одновременно жарко и холодно. Он в прострации глядит на свои блестящие кожаные штаны, на замшевый пиджак, который так тщательно почистил, прежде чем надеть. Это было бы катастрофой.

Видя, что Джордж перегибается через сиденье, сарариман пытается отвернуться. Но слишком поздно. Джордж сгребает его портфель обеими руками и перетаскивает к себе на колени.

– Вы что делаете?! – протестует сарариман.

– Заткнись, – шипит Джордж, в подтверждение тыча кулаком ему в щеку.

Он склоняется над портфелем и опорожняет желудок – раз, два и три. Когда все заканчивается, в портфеле плавает меланж из вчерашней закуски и сегодняшней выпивки. Заботясь о том, чтобы ничего не пролилось, Джордж выхватывает парочку страниц из рук сараримана и вытирает ими лицо. Потом бросает их в портфель и закрывает его.

Быстрая проверка. Пиджак, рубашка, штаны – ни единого пятнышка. Джордж издает вздох облегчения и возвращает портфель владельцу. Теперь он не потеряет лицо перед этой деревенщиной.

– Все в порядке, уважаемый клиент? – В проходе стоит жеманная стюардесса, глядя на них сверху вниз.

– Чтоб ты сдохла, сестренка, – рычит Джордж.

Сарариман сглатывает и ничего не говорит. Облегчив желудок, Джордж чувствует себя намного лучше. Остаток полета он дрыхнет, вытянув ноги в проход между рядами кресел.

В аэропорту его ждут двое местных. Иба, долговязый, говорит с таким языколомным акцентом, что Джорджу приходится все время его переспрашивать. И все равно особо осмысленной речи у него не выходит. Другой, которого зовут Сакамото, выглядит и ведет себя как умственно неполноценный.

Машина у них точно такая, как и следовало ожидать – «линкольн-континентал» двадцати лет от роду с кучей вмятин и максимальной скоростью пятьдесят километров в час. В салоне почему-то сильно воняет затхлой кошачьей мочой. Сакамото ведет, как слабоумная старуха – на поворотах газует, а потом резко тормозит. Оба носят шмотки, вышедшие из моды примерно тогда же, когда была сработана их машина. Джордж смотрит на часы. Если немножко повезет, долго это не продлится.

Но оно длится. Во-первых, необходимо принимать во внимание некоторые формальности. Им приказали отвезти его в штаб-квартиру банды, которая, как они объясняют, находится в центре местного района развлечений. Местный район развлечений состоит из двух узких улочек: шлакоблочные дома с расписанными вручную фанерными фасадами. Парочка кабаре, игровые автоматы, стриптиз с афишей «танцев в шкурке». Ни малейшего признака каких бы то ни было клиентов.

Офис банды находится над неопрятной забегаловкой, которую Иба аттестует как «тут лучший омлет с жареным рисом во всей префектуре». На пороге растянулся черно-белый кот, у которого не хватает пол-уха. Не этот ли кот спит в «линкольне», думает Джордж.

Сакамото ведет его вверх по лестнице. Джордж ждет местного шефа в тесной приемной, наполненной ящиками с порнокассетами десятилетней давности.

Местный шеф, Сада – не просто ямсоголовый. Он давний друг старого босса и заслуживает уважительного отношения. Они с боссом вдвоем организовали черный рынок риса сразу после войны. Старый босс пустил прибыль на укрепление своей власти в Токио. Сада истратил свою долю на женщин и азартные игры. Рассказывают, что он однажды так погряз в долгах, что был принужден вызвать бойцового пса-чемпиона на смертельный бой. Пес проиграл в первом раунде.

Так что когда Сада выезжает из комнаты в инвалидном кресле и с головой, клонящейся набок, Джордж слегка шокирован. Водянистые глазки, мышцы свисают с лица кожаными складками. Короче, полутруп. Джордж делает реверанс и произносит формальное приветствие – как следует, слово в слово, старому боссу бы понравилось. Потом слушает, как Сада каркает слова благодарности и объясняет, что нужно делать. Из-за акцента и того, что речевой аппарат у него забит мокротой, понять, что он говорит, крайне сложно. А задавать множество неудобных вопросов – значит показать недостаток уважения. Так что Джордж дожидается момента, когда они снова выходят на улицу, чтобы получить более ясное представление от Ибы и Сакамото. Те выдают объяснение стерео – деревенский ишак с одной стороны, заикающийся дебил с другой.

Вот что узнает Джордж. Владелец сети кабаре отказывается платить повышенный взнос, которого требуют с него люди Сады. Хуже того: видели, как он разговаривал с деятелями «Объединенной коалиции процветания» – синдиката из Осаки, который ведет агрессивную экспансию в соседних префектурах. Так что тут не просто деньги. И не просто лицо. Это долговременные права на контроль территории. Вот зачем им понадобилась помощь из Токио. Все, что нужно от Джорджа, – быть здесь и выглядеть свирепо. Противник получит ясный сигнал: «Пойдешь дальше – развяжешь войну между бандами в масштабах страны».

Они залезают в гнойный «линкольн» и едут по пустым улицам. Ямсоголовые рассказывают дальше. Выясняется, что у хозяина кабаре – весьма разносторонние интересы. Он начинал с массажных салонов, домов свиданий и бань, и так построил небольшую империю. Недавно перешел к поставкам еды в школы, утилизации мусора для больниц и тому подобному. Джорджу становится как-то беспокойно. Он не привез оружия.

Сорок минут в машине. Морось переходит в туман. Дневной свет закатывается в дальний угол неба.

Кабаре, выбранное парнями, – сборный дом неподалеку от шоссе. Кроме салона патинко рядом, на мили вокруг – никаких признаков жизни. Разумное и правильное расположение, рассчитанное на дальнобойщиков, день и ночь громыхающих по прибрежной трассе. На парковке уже сейчас стоит дюжина гигантских грузовиков. У чувака явно лучше развито предпринимательское чутье, чем у людей Сады с их запущенным «районом развлечений».

Джордж выбирается из «линкольна», стоит и жует зубочистку. Салон большой – один из самых больших, какой он когда-либо видел. Внутри колотится музыка диско. Парочка вышибал у дверей смотрят на них.

– В чем дело, Волк? – говорит Сакамото. – Какие-то проблемы?

– Единственная проблема – это твои мозга, – говорит Джордж. – Похоже, когда ты родился, доктор тебя головой ушиб.

Сакамото смотрит на Ибу с идиотской ухмылкой на лице. Ухмылка означает: «Крутой чувак из Токио начинает нервничать». Что ж, это правда. Джордж начинает нервничать. Не потому, что он испуган, а потому, что ситуация не такая, как ему объяснили вначале. Информация ложная. Подготовка плохая. Люди, с которыми ему предстоит работать, – мартышки.

Джордж подходит к дверям, усмехается вышибалам, достает двадцать тысяч иен.

– Что тут можно получить за эти деньга? Один из вышибал усмехается в ответ.

– Это смотря сколько у тебя времени, – говорит он. – Две девки на два часа, три девки на час, и специальное предложение – четыре девки на полчаса.

Вышибала говорит спокойно, он совсем не встревожен видом якудзы из Токио. Джордж кивает, заходит внутрь с Ибой и Сакамото, которые тащатся за ним, как выхлоп дерьма за золотой рыбкой.

Внутри темно. Диско бухает, как кувалда. Появляется мама-сан, ведет их к кабинке в глубине пещеры. Джордж прикидывает, что здесь по меньшей мере тридцать таких палаток и половина из них заняты. Значит, работает примерно двадцать девушек, неплохие обороты. Для охраны нужно больше двух вышибал. Джордж Волк Нисио делает глубокий вдох. Ему все меньше и меньше нравится происходящее.

Они заказывают выпивку, девочек. Появляются три. Молодые, на удивление привлекательные. Снимают футболки и танцуют на столе. У мужчин под самым носом оказываются микро-юбки и светящиеся стринги. Сакамото ухмыляется, как расколотый кокос. В просвет между ногами девушек Джордж замечает, что из комнаты на заднем плане появились два здоровых мужика, прошли через зал и засели прямо у двери. Джордж берет десертную вилку и кладет в карман.

Сакамото начинает пускать слюни. Он кладет на стол пять тысяч иен, заставляет девчонок стянуть стринги. Иба подносит бутылку виски ко рту и хлебает из горла. Мужики, сидящие у двери, невозмутимо смотрят на них. Джордж наклоняется к Ибе, шипит ему на ухо:

– Может, это не очень умно.

– Нам лучше знать, – усмехается Иба. – Тут мы справимся и без тебя.

Он делает еще один глоток. Девочка начинает расстегивать Сакамото ширинку. Мужики у входа переговариваются с вышибалами. Очень скоро они приступят к действиям. Джордж внезапно встает.

– Схожу отолью, – говорит он.

Джордж плетется между кабинок в глубину салона. Последний беглый взгляд на Сакамото: штаны спущены ниже колен, девчонка нагнулась к нему. Иба – как машина на мойке: голые девки по бокам трутся грудями о его физиономию. Кабинки вокруг них пустеют – девушки ведут клиентов в дальний конец салона.

Джорджу известна планировка подобных заведений. Он побывал во множестве таких. Джордж проходит мимо туалета, выскальзывает за штору и бежит вниз по короткому коридору к запасному выходу сбоку здания. Снаружи воздух теплый и сырой. Джордж останавливается и прислушивается. Ничего – только музыка бухает, как кувалда. Он обходит салон патинко и возвращается на стоянку, занимает выгодную для наблюдения позицию между двух грузовиков.

Дальнейшее предсказуемо. Вышибал вдруг зовут внутрь. Пару минут спустя они выныривают наружу, волоча безвольное тело Ибы за руки и за ноги. Его рубаха порвана, по лицу полосами течет кровь. Вышибалы сваливают его у боковой стены здания и минуты две топчут. Потом является Сакамото – без штанов, с расквашенным носом, он бормочет невнятные оскорбления. А может, и внятные для вышибал, потому что один вдруг хватает его за шкирку и впечатывает мордой в бетонную стену. Затем, не удовлетворившись результатом, отступает на несколько шагов назад и повторяет. Сакамото бормотать перестает.

Эти люди, – понимает Джордж, – довольно-таки серьезные люди. Пока двое вышибал запихивают Сакамото в урну с мусором головой вперед, Джордж пробует открыть дверцу стоящего рядом грузовика. Та не заперта. Он украдкой влезает внутрь, заползает за водительское сиденье и скрючивается там. Вскоре становится ясно, что он поступил по уму: четыре здоровенных мужика выходят с бейсбольными битами и принимаются обшаривать парковку, заглядывая под грузовики. Никаких признаков Джорджа, что явно возбуждает в них некоторое недовольство. Один глядит на «линкольн-континентал», зовет остальных. Джордж содрогается. Машина дурацкая, старомодная, плохая с любой точки зрения. Но он может себе представить, что она значила для старика Сады. Если бы старик это видел – или слышал, – он бы зарыдал от ярости.

Стекло разлетается вдребезги. Скрежещет погнутый металл. Бейсбольные биты продолжают крушить, крошить, вминать, заглушая буханье диско. Это, конечно, люди из «Объединенного процветания». Больше никто бы не осмелился. Джордж дико нервничает.

В конце концов, шум прекращается. Шаги удаляются – мужики заходят обратно в кабаре. Джордж поднимает голову и смотрит на то, что осталось от «линкольна». Жалкое зрелище. Огромная пробоина в крыше, капот снесен напрочь, дверцы смяты в гармошку. За такое унижение необходимо отомстить. Старый босс непременно потребовал бы мести.

Джордж выжидает. Проходит пятнадцать минут, снова шаги. Водитель грузовика открывает дверцу, плюхается на сиденье. От него пахнет виски, он мычит балладу, поворачивая ключ зажигания. Джордж сидит позади него, тихий и незаметный. Лишь когда грузовик проезжает пару километров, Джордж выпрямляется, приставляет к шее водителя десертную вилку и требует свернуть налево на проселочную дорогу.

– У тебя будут проблемы, – неожиданно протрезвев, говорит водитель.

– У тебя тоже, – рычит Джордж. – Пьяное вождение – серьезное правонарушение.

Он движется плавно, точно как герой тех фильмов про якудзу, которые он любил смотреть в детстве. Завязывает водителю глаза масляной тряпкой, а руки за спиной – его же ремнем. Удостоверившись, что узел получился достаточно крепкий, Джордж вытаскивает водителя из грузовика и сталкивает в рисовое поле, где тот некоторое время шатается, а потом падает в грязь лицом.

В кузове грузовика Джордж находит все, что ему нужно: монтировку, разводной ключ, пластмассовую трубку, пустую канистру из-под бензина, спортивную газету. Через трубочку он переливает в канистру немного бензина из бака и затыкает горлышко канистры газетой. Потом становится на четвереньки и возится с педалью акселератора.

Через несколько минут все, что он хотел сделать, готово. Водитель стоит на коленях посреди рисового поля, ожидая, когда Джордж скроется. Джордж делает ему такое одолжение и захватывает грузовик с собой. Он едет обратно той же дорогой, потушив фары. Дорога пустынна. Дождь более-менее перестал.

Возле кабаре дела как обычно. Вышибалы стоят снаружи, курят и болтают. Они не видят ничего странного в том, что большой грузовик причаливает к въезду на парковку. Когда они соображают, что что-то не так, уже слишком поздно.

Джорджу приходится действовать быстро. Своей зажигалкой он поджигает газету, торчащую из горлышка канистры, и выскальзывает в дверцу. Один из вышибал узнает его, выходит вперед. Тут в кабине взрывается канистра с бензином. Вышибала замирает – руки на бедрах. Джордж снова лезет в кабину и монтировкой прижимает педаль акселератора к полу, закрепив ее под педалью тормоза. Грузовик срывается вперед, передачи визжат, как стадо бешеных слонов. На пассажирском сиденье – огненный шар. Вышибалы разбегаются, вопя от испуга. Грузовик набирает скорость, и Джордж соскакивает, грохается плечом об асфальт. Он перекатывается и успевает увидеть, как «Мицубиси Гатс», лучшая модель семейства грузовиков «Мицубиси», с ревом несется ко входу в кабаре.

То, что происходит потом, – прекрасно, оно стократно возмещает боль, стреляющую в ушибленной руке. Японская инженерия против японского строительства. Инженерия с легкостью выигрывает.

Мощный грохот, хруст. Грузовик сокрушает переднюю стену, рев мотора переходит в вой. Изнутри – крики паники. Оранжевые языки пламени вырываются из окна кабины наружу, захватывая дерево и пластмассу. Опорные балки раскалываются. Проседая, крыша здания съезжает на пару футов вперед. Грузовик кренится вбок, колеса визжат по линолеуму. Вспыхивают занавески и подушки. Из запасного выхода несутся полуголые женщины. Чистая преисподняя – самой приятной разновидности. «Линкольн-континентал» Сады вполне отмщен.

Джорджу хотелось бы постоять и посмотреть еще немного, но он решает этого не делать. Полиция и пожарные прибудут очень скоро. А у него еще есть дела. Баюкая ушибленную руку, он убегает по дороге прочь. Минут через десять он видит едущую навстречу школьницу на мопеде. Невероятно – это, похоже, один из тех редких дней, когда все идет как надо.

Джордж ждет, затаившись в тени, потом выбегает, сшибает девочку, мопед врезается в дерево. К счастью, он не пострадал, чего нельзя сказать о школьнице, распростертой на асфальте, – похоже, у нее сотрясение. Джордж хватает ее за руки, оттаскивает к краю дороги, сталкивает в канаву. Все, думает он, на сегодня подвигов хватит.

Сима смотрит кик-боксинг зачарованно. Временами он необычайно возбуждается и даже начинает чуточку боксировать кулаками в воздухе. Мори откинулся назад и думает о других вещах, следя глазами за хореографией кулаков и ступней.

Его любимый спорт – профессиональная борьба, потому что там знаешь, что это жульничество, с самого начала. С другими видами спорта такой полной уверенности никогда нет. Например, борьба сумо. Результат значительной части схваток предрешен, чтобы сохранялась иерархия борцов. Там не хотят, чтобы пришел кто-нибудь и покусился на достоинство великого чемпиона. Это будет неправильно. Бейсбол? Бойфренд сестры одной из бывших девушек Мори был замешан в жульничестве чемпионата Японии в конце 80-х. Якудза приходят прямо к арбитрам. Легкая атлетика? Фестиваль фармацевтических компаний. Нет, к спорту можно серьезно относиться, только если ни на кого не ставить.

Повар из Иватэ дерется с прилежным неистовством. В первом бою он отправляет в нокаут финалиста двухлетней давности. В следующем, подбадриваемый воплями Симы, побеждает чемпиона Канто. Потом – тридцатиминутный перерыв перед финалом. Мори и Сима выходят и садятся на ступеньки снаружи. Они пьют баночное пиво и разглядывают модно одетых дам, спешащих сквозь дождь.

– Кстати, – говорит Сима между прочим, – ты меня о чем-то спрашивал. О чем точно, не помнишь?

Для Мори, который хорошо знает Симу, это многообещающее начало.

– Да просто факты проверяю, – говорит Мори. – Ну, знаешь, про того чиновника Миуру.

– А, да. Миура.

Пара стройных ног мелькает на той стороне улицы. Сима следит за ними взглядом.

– Я так полагаю, у тебя пока не было случая заглянуть в досье? – говорит Мори.

Сима полощет рот пивом, вроде как скучая от этой темы. Это еще более воодушевляет.

– На самом деле, случай был, – говорит он.

– И как, ничего интересного не всплыло? Сима пожимает плечами:

– Разумеется, ничего такого, что могло бы заинтересовать полицию.

Мори поворачивается к нему. Сима смотрит прямо перед собой, притворяясь, что не замечает.

– А как насчет того, что могло бы заинтересовать меня?

– Это тебе судить, Мори-сан.

Сима лезет в карман пиджака и вытаскивает бурый конверт. Мори кладет его в карман и хмуро благодарит. Они допивают пиво и возвращаются смотреть финал.

Парень из Иватэ дерется против гостя из Таиланда. Вскоре Сима уже вскакивает на ноги, орет советы, бранит судью и стонет от боли всякий раз, когда парень из Иватэ пропускает удар. Мори по-прежнему сидит. Из этого столкновения энергий, торгового баланса пинков и плюх, есть только один возможный выход. Парень из Иватэ бросается, как мангуста. Парень из Таиланда скручен спиралью, как змея. И когда он жалит, его точность сокрушительна.

Парень из Иватэ падает два раза, оба раза удары сильные. И оба раза вскакивает на ноги слишком быстро. Сима кричит громче. Он восхищается стойкостью, презрением к правде обстоятельств. Мори тоже восхищается, но так бы делать он не стал. Следующий бросок парня из Иватэ – медленнее, исступленнее. А удар тайна – жесткий, намного более жесткий. На этот раз парень из Иватэ не встает. Он вообще не двигается. Сима тяжело садится, на его лице горестное выражение.

– Может, на будущий год, – говорит Мори.

– На будущий год – точно, – говорит Сима. – У него есть все, что нужно.

Кроме хитрости и мудрости, а их корни – в страхе. Мангуста не боится змеи, поэтому вновь и вновь бросается на нее. А вот змея боится мангусты. Поэтому ей приходится быть уверенной с первого раза.

Сада сидит в кресле, голова набок, слушает Джорджа Волка Нисио, объясняющего, как он собственноручно справился с полудюжиной ребят из «Объединенного процветания», отомстил за надругательство над «линкольном» и напомнил хозяину кабаре о ценности искренности и долга. Когда Джордж заканчивает, Сада ничего не говорит, даже не поднимает глаз. В какой-то момент Джордж думает, что старик умер. Но тут угол рта приоткрывается, обнажая выкрошенные желтые зубы и серые десны.

Кряхтенье и хрип расшифровывает еще один из людей Сады – головорез с лицом круглым, как луна, с бычьей шеей и блестящей лысой башкой.

– Босс сожалеет, что вам пришлось преодолевать такие трудности. Завтра он напишет письмо вашему боссу в Токио и поблагодарит его за вашу отличную работу.

Джордж ухмыляется от восторга. Почет и уважение возвращаются к нему. Он прямо-таки физически это ощущает.

Старик Сада хрипит еще что-то. Пельмень наклоняется, чтобы услышать. По затылку катятся капли пота.

– Босс предлагает вам воспользоваться нашим гостеприимством на оставшееся время пребывания здесь. Все, что вы хотите, любые услуги, которые могут понадобиться, – только скажите, и все будет сделано.

Джордж искренне кланяется, голова его ныряет вперед, руки по швам. Действительно, есть небольшая услуга, о которой он хотел бы попросить. Услуга, которая должна привести к полному возвращению почета и уважения.

Восемь

В дождливом сезоне Ясуо Такэда открывает свой цветочный магазин не раньше одиннадцати утра. Он знает по опыту, что по утрам покупателей немного. Большинство клиентов сейчас – корпоративные: похороны местных сановников, открытие салонов патинко и ресторанов, различные политические мероприятия. Заказы обычно приходят днем по телефону или факсу. Поэтому к половине двенадцатого он успевает лишь выставить наружу кактусы и укрыть их полиэтиленом. После этого он усаживается за прилавок, попивает ячменный чай и листает кипу журналов с комиксами манга, на которые подписан с окончания средней школы. Манга с тех пор не сильно изменились – как и Ясуо Такэда.

Дверь распахивается. Входят четверо мужчин. Такэда с энтузиазмом вскакивает на ноги и приветствует вошедших. Но это не простые покупатели цветов. Очевидно с первого взгляда. На самом деле, они выглядят так, будто сошли со страниц низкопробных манга. Первый – толстый и лысый, как яйцо. Потом – высокий, с забинтованной головой, за ним еще один, с пластиковым лубком на носу. Но наибольшее беспокойство внушает последний – зеркальные очки, клоунский костюм, злобное худое лицо.

– Ты – Такэда? – спрашивает тот, что с лубком.

– Да, – отвечает Такэда тоном чуть выше и чуть быстрее, чем обычно. – Если вам нужно что-нибудь, касающееся цветов или садовых культур, я с удовольствием предоставлю вам…

Зеркальные очки оглядывают полки.

– С удовольствием? – говорит он. – Ну что же. Есть у тебя какое-нибудь высококачественное неорганическое удобрение?

Лицо Такэды проясняется. Может, эти люди – члены какого-нибудь садоводческого клуба. Он показывает им мешки с удобрениями, объясняет, что подходит для разных видов растений.

Зеркальные очки одобрительно кивают.

– Как насчет инструментов?

Такэда показывает на стенд, с которого свисают совки, садовые ножницы и ручные тяпки. Тот, что в зеркальных очках, выбирает тяпку, вдумчиво взвешивает ее в ладони, потом вдруг поворачивается и вонзает ее в мешок с удобрением. Затем вытаскивает и снова втыкает, опять и опять, как в кишки умирающего человека. Удобрение сыплется из распоротого мешка небольшой черной кучкой на пол. Такэда смотрит, объятый ужасом. Нет, это не члены садоводческого клуба.

Человек с забинтованной головой хватает его за руку, выкручивает ее и пригибает его к полу.

– Ты рекомендуешь эту дрянь, – говорит тот, что в зеркальных очках. – Теперь у тебя есть шанс показать, насколько она хороша.

– О чем вы? – стонет Такэда.

– Ешь!

Такэда читал достаточно манга, чтобы знать – тут лучше не отказываться. Зажмурив глаза, он сует лицо в кучку удобрений.

– Набирай полный рот! – приказывают зеркальные очки.

Такэда набирает полный рот.

– Жуй!

Такэда жует.

– Глотай! Такэда глотает.

– Хорошо, – говорят зеркальные очки. – Теперь запей гербицидом.

Такэда давится. Удобрение выпадает у него изо рта. Четверо смотрят на него сверху вниз.

– Ты готов сотрудничать? – спрашивает жирный с бритой башкой.

– Готов, – отвечает Такэда так искренне, как никогда прежде в жизни не отвечал.

Вот что им нужно: человек, который брал у Такэды фургон за пару дней до начала дождливого сезона. Они озирают магазин так, будто ждут, что он в любой момент может войти. Такэда объясняет, что больше ни разу не видел того человека и не имеет представления, где он может сейчас находиться. На эти объяснения тот, что с лубком на носу, зачерпывает горсть удобрения и швыряет ему в лицо.

– Так он не твой приятель? – спрашивают зеркальные очки.

Такэда энергично мотает головой.

– Тогда объясни, кто он такой.

К счастью, Такэда помнит довольно много. Сидя на корточках перед кучкой удобрений, Такэда выкладывает все, что знает. Тот человек сказал, что делает рекламные фотографии для глянцевых журналов. А на самом деле занимается порнобизнесом. У него была женщина из Восточной Азии, жутко соблазнительная. Здесь Такэда обозначает в воздухе руками пару огромных роскошных грудей. Жуткий клоун снова хватает тяпку и втыкает в мешок с удобрением.

– Как его звали? – рычит тот, что с забинтованной головой.

Такэда и это знает.

– Накамура, – чирикает он. – У меня в ящике стола его визитка.

– Давай!

Такэда вытаскивает визитку, подает ее тому, что в зеркальных очках. Тот глядит на нее, потом на телефон.

– Позвони, – говорит он. – Спроси, когда будут готовы фотографии.

Честно говоря, Такэда и сам хотел уже ему позвонить в эти несколько дней. В конце концов, ему обещали бесплатный экземпляр. Он набирает номер. На том конце – дюжина гудков, никакого ответа.

– Там никого нет, – говорит он робко.

– Дай мне! – орет тот, что в зеркальных очках. Хватает телефон, набирает. Через полминуты его лицо вдруг сжимается, будто кулак.

– Что ты сказал?! – орет он в трубку. – Да поди сдохни!

На этом он выдергивает аппарат из розетки и швыряет о стену. Телефон разбивается вдребезги. Остальные смотрят в изумлении. Зеркальные очки итерируют их и поворачиваются к Такэде.

– Ты, идиот, – рычит он. – Это номер таксофона в парке Уэно!

Тот, что с лубком на носу, озадачен.

– То есть, этот Накамура дал ему поддельный номер, – говорит он.

– Макака ты со сгнившими мозгами, его звать не Накамура! Если он номер дает поддельный, то и имя у него тоже поддельное! По-моему, это очевидно, нет?

Тот, что в зеркальных очках, беснуется, как сумасшедший. Такэда не двигается. Сидит на корточках перед кучкой удобрений, гадая, сколько еще ему придется съесть. Конечно, визитка фальшивая. Можно было сразу догадаться. Потом ведь того человека называли еще как-то иначе? Как его называла та девица, когда они выходили из магазина? Такэда лихорадочно припоминает сцену, кадр за кадром.

Женщина стоит в дверях – огромная копна волос, огромные кольца в ушах, темные кружки под футболкой…

Тот, что в зеркальных очках, глубоко дышит, всасывая воздух сквозь зубы. Он глядит на Такэду сверху вниз, на его лице уродливая ненависть.

– Ты мне наврал, – шипит он.

Потом этот человек подходит к той женщине, наклоняется, поднимает ее…

– Что мы будем с ним делать? – спрашивает тот, что с лубком на носу, тыкая Такэду носком ботинка.

– Найти гербицид? – спрашивает тот, что с забинтованной башкой.

Большие глаза загораются яростью. Каблуки молотят в воздухе. Тропические губы изрыгают горячие слова…

– Нет, – говорят зеркальные очки. – Держите его вдвоем, а ты подай-ка мне вон те садовые ножницы…

Лысый берет с полки садовые ножницы, щелкает сверкающими лезвиями у Такэды перед носом.

Горячие слова? Какие именно? Такэда закрывает глаза, пытаясь в последний раз сосредоточиться перед тем, как сцена выскользнет у него из памяти. Грубые руки уже хватают его под мышки, опрокидывают на спину. Вопль вырывается из самих глубин существа Такэды:

– Пусти меня, Мори-сан!

Тот, что в зеркальных очках, упирает указательный палец ему в кадык.

– Мори-сан? О чем ты говоришь, мозги из тофу?

– Мори, – взвизгивает Такэда. – Того человека звали Мори!

Тут даже зеркальные очки задумываются. Без сомнений, Такэда говорит как человек, который говорит правду.

Мори ест ланч в конвейерном суси-баре на южной стороне станции Синдзюку. Качество не бог весть, но чего вы хотите – двести пятьдесят иен за любое блюдо. Мори тут нравится повар: молчаливый, умелый, ко всем клиентам относится одинаково. Потому что повар тут – робот, две металлические руки, которые берут, режут и отжимают день напролет. Он не приклеивает к стене статьи о себе, вырезанные из журналов, и не заставляет слушать анекдоты, и счет составляет без учета своего настроения. И не выказывает темперамента, как режиссер Куросава. Он дарит вам мир и покой.

Мори жует слегка резиновый мир и покой за две тысячи иен. Потом проводит полчаса в дешевом джазовом кафе – сколько угодно кофе за триста иен, Майлз, Мингус, Стэн Гетц. Потом идет в салон патинко, где хорошо знает все машины, и покупает два подноса серебряных шариков. Сосредоточенность сегодня на нуле. Почти все шарики израсходованы, когда он наконец посылает один прямо в тюльпан в самом центре. Тюльпан раскрывается и остается открытым достаточно долго, чтоб успеть запустить между лепестков еще полдюжины шариков. Собственная точность изумляет его. Машина мигает, блюмкает, извергает серебряные шарики. Их столько, что можно покупать суси с конвейера каждый день до конца месяца. Мори уходит победителем, он исполнен новой веры. Веры в себя. Веры в игровую индустрию. Веры в мироздание. Где-то всегда есть особая точка. Стоит на нее нажать – и все барьеры раздвигаются, серебряные шарики летят прямиком куда надо.

Вернувшись к себе, Мори проходит в кабинет и вынимает папку о Миуре, которую завел сегодня утром. Дело Миуры заслуживает отдельной папки, потому что превратилось в настоящее дело. Содержимое конверта, полученного прошлым вечером от Симы, это подтверждает. Если Мори сыграет правильно – так же замечательно, как вот сейчас в игровых автоматах, – есть хороший шанс получить этот специальный бонус, который Кимико Ито подвесила у него перед носом.

Пока папка совсем тонкая: несколько страниц его собственных записей от руки; конверт Симы; оригинал полицейского отчета о смерти Миуры. Мори вынимает конверт и снова углубляется в содержимое.

Две страницы печатных знаков – фотокопия полицейского отчета. Первая описывает жалобу, поданную женой Миуры: телефонные угрозы неизвестных лиц. Дата жалобы: начало февраля, ровно перед тем, как Кимико Ито заметила, что Миура ведет себя беспокойно. Согласно записке на следующей странице, полиция немедленно запросила телефонную компанию о возможности проследить за линией. После этого был только один телефонный звонок. Наконец, в конверте содержится копия письма жены Миуры, где она благодарит полицию за работу: она довольна, что угрозы прекратились, и не хочет задействовать дальнейшие ресурсы по такому пустячному поводу. Дата письма: четыре дня до смерти Миуры.

Выходит, половина подозрений Кимико Ито оправданы. У Миуры имелись причины бояться. Но другая половина, выходит, ложная. Жена Миуры не была вовлечена в запугивание. С другой стороны, она должна знать больше об обстоятельствах смерти мужа, чем написано в официальном отчете. Следующий шаг, таким образом, – хорошенько присмотреться ко всему инциденту. Есть ли способ выяснить больше об анонимных телефонных звонках? Да, такой способ есть.

Этот способ называется Такэси Синохара, и работает он чиновником среднего ранга в компании «Японский телефон и телеграф». Пять лет назад у него были проблемы с дочерью. Эми Синохара впуталась в одну из религиозных сект, которые прорастают всюду, как бамбук. Они очень быстро высосали ее ум и банковский счет. Потом заставили ее воровать деньги со счета дизайн-студии, где она работала. Если бы дело попало в полицию, карьера Синохары была бы окончена, а его дочь никогда не смогла бы выйти замуж. Так что вместо полиции он пошел к Мори.

Мори звонит Синохаре, задает несколько гипотетических вопросов о неприятных звонках. Синохара объясняет, как работает система мониторинга. Мори спрашивает, записывают ли звонки. Да, отвечает Синохара. Мори спрашивает, сколько хранятся ленты с записями. Синохара отвечает, что ленты больше не используются, теперь все в цифре, все в компьютере. Мори спрашивает, можно ли без особых проблем вытащить из компьютера то, что было в него засунуто. Конечно, смеется Синохара. В этом вся штука, верно? Мори прекращает гипотетические расспросы. Он сообщает Синохаре, что ему нужно.

Опустив голову, Митчелл шагает сквозь дождь. Он пытается совершить невозможное: идти быстрее, чем остальная толпа на перекрестке. Врезается в мокрые сумки, принимает затылком удары зонтиков, просачивается между плечами и локтями – он опаздывает на важную встречу. В три тридцать Митчелл должен попасть на телевизионное интервью «Мировой бизнес-сети». Предмет: японская индустрия видеоигр. Другой участник интервью: ловкач Скотт Хамада из «Силверман Бразерс».

Телеинтервью – важная часть работы современного финансового аналитика: они помогают выстроить «профиль». У «Мировой бизнес-сети» хороший охват, они сотрудничают со СМИ по всему миру. Это интервью покажут в аэропортах и отелях по всей Юго-Восточной Азии, по кабельному телевидению в США, по спутниковому в Европе, по видео в самолетах, шныряющих над поверхностью Земли, в терминалах всех главных мировых финансовых центров. Идеальная поляна для Митчелла, его шанс поделиться своими «бычьими»[25] взглядами на «Софтджой» со всем светом. Единственная проблема: он до сих пор ни разу не выступал по телевизору.

Он приезжает на студию поздно, мокрый, с липким телом и умом. Милая девушка спрашивает, нужен ли ему грим. Нет, говорит он. Потом да. Потом снова нет. Студия невероятно маленькая, обстановка скудная, фанерный стол и несколько стульев за ним. Митчелл усаживается напротив телекамер. По одну сторону от него – интервьюерша: короткие волосы, сексуальная на эльфийский лад. С другой стороны сидит Хамада с лицом, покрытым слоем оранжевой пудры. На нем серебряные запонки (запонки!) и галстук, источающий рукотворную дизайнерскую дороговизну. Дружеский кивок Митчеллу. Дружеский – кого он пытается надуть? Это война.

К лацкану Митчелла цепляют микрофон. Ему велено его не трогать, не смотреть на камеру, не двигать стул вперед-назад. Режиссер отсчитывает секунды до начала. Митчелл чешет нос, соображает, что делать с руками. Он припоминает первые фразы своей речи, все они звучат неуклюже, насквозь тупо…

– Мотор!

Прямой эфир. Люди в Гонконге и Сингапуре действительно прямо сейчас смотрят на него. Догадываются ли они, сколько пота катится по его спине? Как чешется у него нос? В одну безумную секунду страшные оскорбления проносятся у него в мозгу – сексуальные перверсии, расистские дискриминации. Он может сказать что угодно! Никто не сможет вовремя его остановить. Он сглатывает – рот пересох – искоса смотрит на Хамаду. Тот выглядит спокойным, как Будда.

– Здравствуйте, в эфире программа «Тенденции мировых рынков»…

Интервьюер оживленно щебечет, считывая слова с телесуфлера, расположенного над одной из камер. Огни палят Митчеллу лоб. Все его лицо как будто сделано из картона.

– Сегодня со мной два эксперта на рынке индустрии видеоигр: Скотт Хамада, «Силверман Бразерс», и Ричард Митчелл, «Вест Бавария Секьюритиз». Многие полагают, что в этом году резко усилится конкуренция, и более слабые форматы будут вытеснены с рынка. Что вы скажете на это, мистер Митчелл?

Митчелл хочет сказать, что прогноз ложный, «Софтджой» находится в подходящем положении, чтобы вернуть себе господство. Но все заготовленные тезисы почему-то вылетают у него из головы. Его рот открывается, но выходит только длинный хриплый звук, странный даже для его собственных ушей:

– Эхрррр… гррр…

– Простите, мистер Митчелл?

– Ахгррррр…

Улыбка интервьюерши застывает. Голова Митчелла странно трясется. Может, он заболел? Митчелл берет стакан воды со стола, глотает, вытирает рот тыльной стороной руки. Что дает возможность Хамаде встрять. Он поднимает наманикюренный палец:

– Если мне будет позволено…

– Разумеется, мистер Хамада.

Ее облегчение очевидно; как и ликование Хамады.

– Я думаю, что здесь есть три совершенно очевидных предмета, которые мы должны рассмотреть. Первое – это структурные проблемы, являющиеся результатом…

Митчелл наблюдает за ним с отчаянием. Этот человек источает уверенность. Как он это делает? Может, внутреннее свойство. Может, американские аналитики – прирожденные телевизионщики, как шведы – прирожденные лыжники. Но более вероятно, что Силверманы посылают персонал учиться вести себя со СМИ по программам, которые ведет кто-нибудь, вроде Харрисона Форда.

Митчелл пытается ввернуть слово, но раз Хамада начал, остановить его невозможно. Слова льются, ритмичные и убедительные. Они говорят, что «Мега Энтерпрайзис» – компания, за которой надо наблюдать; что «Мега Энтерпрайзис» – сильная, инновационная фирма, она развивает успешную деятельность вместе со своей голливудской кинокомпанией, и со своей европейской компанией спутниковой трансляции, и кто встанет на пути «Мега Энтерпрайзис», тот будет стерт с лица земли.

Лишь за несколько минут до конца передачи Митчелл получает возможность взять слово. Он ухватывается за эту возможность. Не время быть утонченным. Слова вырываются у него изо рта.

– «Мега», конечно, грозный конкурент, нет сомнений… однако я думаю, энтузиазм Скотта может быть вызван большим выпуском облигаций, который его компания размешает на европейских рынках…

Как ему это нравится – будто неожиданный удар коленом в пах. Все равно что обвинить его в профессиональной нечистоплотности.

Но Хамада не смущен. Небольшая ухмылка – и он возвращается к только что сказанному:

– Наши взаимоотношения с «Мегой» имеют долгую историю. Мы очень хорошо понимаем эту компанию, и инвесторы, последовавшие нашим советам, были щедро вознаграждены. Напротив, инвесторы, выбравшие конкурентов «Меги», здорово на этом потеряли.

– Тренд уже на исходе, – возражает Митчелл, щеки его пылают. – Вы посмотрите на прогнозы поставок на лето…

– Забудьте прогнозы, – перебивает его Хамада. – Давайте придерживаться фактов!

Он скрещивает руки на груди и сокрушенно качает головой.

– Нет, поставки имеют значение, – топорщится Митчелл. – Они абсолютно ясно показывают, что…

Показывают – что? Он делает паузу, отчаянно роется в памяти. Там пусто! Он все позабыл. Снова возможность встрять для Хамады.

– Реальность, друзья мои, – решительно говорит Хамада. – Акции «Меги» в этом году были одними из лучших на рынке, что отражает превосходные фундаментальные показатели компании. Кстати, что происходило с акциями «Софтджоя»?

Звучит как риторический вопрос, но Хамада смотрит прямо на Митчелла. Интервьюерша выжидающе поворачивается к Митчеллу. Камера наводится на него, ее огромный черный глаз уставился ему в душу. Надо что-то сказать, хоть что-нибудь.

– Ну… э-э… видите ли, я бы сказал, что акции находятся в фазе… консолидации. Это временное явление… гм… и вполне естественное…

Теперь он открыт для удара, который отправит его в нокаут. И Хамада наносит этот удар со звериной силой.

– Не такое уж естественное для людей, купивших их больше двенадцати тысяч, а? «Мега» идет вверх. «Софтджой» падает. Так решил рынок. А рынок не ошибается. Рынок никогда не ошибается!

Митчелл мог бы много чего на это сказать. Например, что на этот раз рынок вполне может ошибаться, потому что на него воздействуют масштабные закупки «Силверман Бразерс» – ассоциированные взаимные фонды, собственники, гигантские пенсионные счета, которые у них в управлении. Но прежде чем он успевает оформить свои мысли, эльфийская интервьюерша вмешивается и благодарит их за ценные мнения. Один из операторов, сидящих за камерами, поднимает карточку, на которой написано: «Десять секунд!» Митчелл грубо прерывает ее:

– Погодите минутку! У меня последнее… Действительно, цена вошла в фазу консолидации, но если посмотреть на двухлетний график…

– К сожалению, мистер Митчелл, у нас не остается времени…

Поднимает следующую карточку, на ней: «Закругляемся!»

Операторы за камерой отчаянно жестикулируют, показывая Митчеллу, чтобы он заткнулся. Он игнорирует их и в последние секунды продолжает бессвязно тараторить:

– … оттолкнувшись от дна… возможность для покупки…

– О'кей! – кричит режиссер, и загорается свет.

Все, а не о'кей. Митчелл так и сидит с полуоткрытым ртом. Вдруг он понимает, что именно надо сказать. Он хочет сообщить людям в Гонконге, и Австралии, и в отелях на Ближнем Востоке, и в аэропортах Юго-Восточной Азии, что игры «Софтджоя» – лучшие в мире, и компания должна в конце концов преуспеть. Но шансов не осталось. Камеры погасли. Студия снова стала пыльной комнатой, и Митчелл сидит посреди нее один за фанерным столом.

В последние дни эффект от лечения горячим песком начал сходить на нет. Поясницу Мори опять скрутило, мышцы сводит, и ему приходится ходить, слегка сутулясь. От этого он ощущает себя на десять лет старше, а это напрягает и раздражает, а от напряжения и раздражения поясницу еще больше скручивает и сводит. Перед встречей с Синохарой у него куча свободного времени, так что он отправляется в баню за углом и проводит там полчаса, размачивая мускулы и мысли.

Выходя из бани, он находит на столике рядом с дверью кипу листовок Мистера Нет Проблем. То же послание, печать гораздо лучшего качества. Мори поворачивается к старухе, выдающей полотенца.

– Откуда это? – спрашивает он.

Та отводит глаза от маленького телевизора, который смотрит по целым дням.

– Это один молодой человек принес сегодня утром, – говорит она. – Очень приятный, вежливый.

– Да? – кисло говорит Мори. – И как этот приятный молодой человек выглядел?

Пожилая женщина морщит рябой лоб.

– Знаете, немного похож на вас, Мори-сан.

– На меня?

– Не на вас сейчас, конечно. На вас, когда вы в первый раз сюда пришли.

Мори кивает: спасибо. Когда ты стар, помнишь, что было двадцать пять лет назад, так, будто это было в прошлом году. А что было в прошлом году, вообще не помнишь. Такому можно позавидовать. Правда, когда Мори будет столько лет, сколько ей, двадцать пять лет назад – это будет сейчас. А сейчас ничего особенного не происходит.

Синдзюку придавлен низким небом, мягким серым дождем. Мори топает по металлической лестнице к себе. Старшеклассники не зависают в караокэ-кабинках. Якудза по прокату фикусов еще не вернулся с ланча. На третьем этаже помещение торговой компании все так же темно и пустынно, но на окно прилеплена новая реклама:

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ! НАУЧИТЕСЬ КОНТРОЛИРОВАТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ, ПОЛЬЗУЯСЬ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ МУДРОСТЬЮ ВЕЛИКИХ ВОЕНАЧАЛЬНИКОВ. НАУЧИТЕСЬ СИЛЕ ВОЛИ! НАУЧИТЕСЬ ТВОРЧЕСКИ МЫСЛИТЬ! СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВВОДНЫЙ КУРС – 15 ДОСТУПНЫХ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ ВИДЕОКАССЕТ.

Умно, думает Мори. Потому что на самом деле люди вовсе не хотят контролировать свою жизнь. Им нужна стабильность и безопасность, а для этого им нужен тот, кто сказал бы им, что делать. Сила воли, творческое мышление? Просто следуйте нашим урокам. Демократия, либерализация экономики? Вот учебник, делайте, как там написано. Вот на что опирается система. И это хорошо работает почти всегда. В любом случае, разве хоть кто-нибудь по-настоящему контролирует свою жизнь? Уж точно не эти великие военачальники. Их просто подхватывало вихрем и несло, и приходилось импровизировать среди бойни и хаоса. Победители, оглядываясь назад, называют свое поведение стратегий. А что делали и думали проигравшие, всем наплевать.

Пути невидимы, они все время меняются.

Контроль – иллюзия.

Бой – импровизация.

Вернувшись к себе, Мори садится за стол и смотрит адрес Мистера Нет Проблем на карте. Недалеко отсюда, десять минут езды на «хонде». Он берет трубку и звонит ему.

– Мистер Нет Проблем, как вы сегодня? Надеюсь, хорошо, потому что я хочу к вам сейчас приехать.

– Конечно, вы можете приехать ко мне в любое время, – говорит голос на том конце. – Я гарантирую лучшие цены и услуги в стране.

– Врете, – говорит Мори.

– В смысле? – протестует Мистер Нет Проблем. – Вы вообще кто, и в чем ваша проблема?

– Я – Мори, – говорит Мори. – И моя проблема – ты.

Контора Мистера Нет Проблем находится над лапшевней в домике-пенале с черепичным фасадом цвета крови из носа. Строение поновее того, в котором обосновался Мори, но и потеснее, да и выглядит ненадежнее. Лифт такой маленький, что в нем невозможно открыть зонтик. Окошко на третьем этаже выходит в цементную стенку эстакады – так близко, что можно ее коснуться. Вероятно, к вибрации и выхлопу со временем привыкаешь.

«Мистер Нет Проблем – экономические и социальные исследования» – написано на двери. Ниже – табличка: «Просьба стучать». Мори знает очень похожую табличку – она прикреплена к двери его собственного кабинета. Оригинальность – явно не самая сильная черта Мистера Нет Проблем.

Он стучит и сразу входит. Мистер Нет Проблем смотрит на него из-за своего стола.

– Входите, – говорит он.

– Я уже вошел, – отвечает Мори.

Кого он ожидал увидеть: молодого крепкого быка, вроде чемпиона колледжа по дзюдо или чего-то в этом роде? А кого видит: слегка женственного юношу с робкой улыбкой и волосами, лезущими в глаза. Что себе думала старуха из бани? Мори никогда в жизни так не выглядел, сколько лет назад ни отматывай.

– Рад вас видеть, – говорит Мистер Нет Проблем. – Меня зовут Уно.

Все же он довольно высокий, да и плечи мускулистые. Мори оглядывает комнату. В шкафу: ряды комиксов манга, яркие обложки научной фантастики. Наверху – CD-проигрыватель и пачка дисков, сплошь модные рок-группы с бессмысленными названиями.

– Слушай, сколько тебе лет? – спрашивает Мори.

– Двадцать один, – отвечает Уно без колебаний. Похоже, он ожидал этого вопроса.

– Двадцать один! – взрывается Мори. – Это слишком мало!

– Сколько вам было, когда вы начинали? Мори игнорирует этот шедевр наглости.

– Ты еще в колледже должен учиться.

– Я бросил в начале прошлого года, – говорит Уно, откидывая волосы с лица.

– Что ты изучал?

– Европейскую литературу. Мори поджимает губы.

– Дело хорошее. А чего бросил? У тебя больше не будет шанса.

– Учителя там бесполезные. Я ничему не учился.

– Там ты бы в любом случае выучил больше, чем здесь. – Мори обводит рукой комнату.

– Я так не думаю, – говорит Уно, слегка нахмурившись. – Мне кажется, здесь можно научиться многому.

– Многому – это чему? Уно смущается.

– Жизни, – говорит он.

Мори тяжело садится на диван, хлопает ладонью по бедру и разражается хохотом.

– Что тут смешного? – изумленно спрашивает Уно.

– Ничего, – говорит Мори и принимается смеяться пуще.

Они пьют кофе и болтают о европейской литературе. Уно – образованный, на удивление начитанный парень. Его любимые авторы – итальянские постмодернисты, которых Мори не читал. Мори пытается объяснить ему, что он видит в своих любимых писателях: Камю, Кафка, Томас Манн.

Стены дрожат от грузовиков, громыхающих по эстакаде. На первом этаже официантка выкрикивает заказы на лапшу, и Мори смотрит на часы. Невероятно – он сидит тут уже полчаса. Мори встает, берет шлем и замечает кое-что в шкафу рядом с кофеваркой. Серебряный кубок. Он вспоминает тот, что у него дома: чемпион университета по каратэ, 1972 год.

– Ты это выиграл? – спрашивает он Уно.

– Ага. В позапрошлом году. Мори одобрительно кивает.

– Неплохо. А сейчас занимаешься?

– Пришлось бросить, – говорит Уно со вздохом. – Повредил локоть. Теперь удары слева вообще не получаются.

Мори несколько секунд беспомощно смотрит на него, потом идет к двери. Никакого сходства, ничего похожего.

За сорок пять минут Мори доезжает до Гиндзы. Синохара уже ждет его в условленном месте – отдел мужской одежды универмага «Мицусима». Когда Мори появляется, Синохара как раз примеряет элегантный желто-коричневый плащ. Шестьдесят тысяч иен, столько стоит новенькая «хонда».

– Ты же не собираешься это покупать? – в ужасе спрашивает Мори.

– Может, и куплю, – говорит Синохара. – Мне кто-то прислал подарочные купоны. Надо их как-то истратить.

Надо их как-то истратить. Слова, которых Мори никогда в жизни не имел возможности произнести. Могучая река иен продолжает течь мимо. Что касается Синохары, за то время, что они встречаются, он хорошо поднялся. Теперь он глава отдела, ответственного за приобретение и установку оборудования.

Они болтают некоторое время, потом Синохара отдает ему конверт. Мори заглядывает внутрь: два печатных листа.

– Это хорошо, – говорит он с улыбкой. – После того, что ты мне сказал, я ожидал какой-нибудь дискеты или чего-то вроде.

– Если хочешь, могу дать диск, – говорит Синохара, застегивая ремешок плаща. – Какая у тебя звуковая карта на компьютере?

– У меня нет компьютера.

Синохара поправляет лацканы плаща, выпрямляется.

– Тогда лучше возьми текст. Он полностью соответствует разговору. Его создала наша программа распознавания голоса. Но если тебе нужна настоящая запись, я могу тебе ее достать.

– Не трудись, – говорит Мори. – Я найду здесь все, что мне нужно.

Он оставляет Синохару любоваться собой перед зеркалом. Конверт складывает и кладет в карман пиджака.

Что там, в распечатке? Мори отгоняет от себя эту мысль и даже не притрагивается к конверту, пока не возвращается к себе. Детективная примета: посмотришь в спешке, без должного внимания – и единственный ключ к делу может просто рассыпаться в прах.

Девять

Он не рассыпается в прах. Он бросается со страниц распечатки и хватает Мори за горло. Мори сидит за столом, глотает «Сантори Уайт» и возрождает к жизни разговор трехмесячной давности – между мертвым человеком и его мучителем.

МИУРА: Алло! Есть там кто-нибудь?

ЗВОНЯЩИЙ: Время пришло, господин заместитель вице-премьера.

МИУРА: Опять вы! Чего вы хотите?

ЗВОНЯЩИЙ: Мы все про вас знаем – все, что вы сделали.

МИУРА: Не понимаю, о чем вы.

ЗВОНЯЩИЙ: Думали, вам все сойдет с рук? Думали, вы слишком важная шишка и до вас не доберутся?

МИУРА: Слушайте, я не знаю, кто вы, но, может быть, нам следует встретиться. У вас, очевидно, сложилось неправильное представление обо мне.

ЗВОНЯЩИЙ: Встретиться? Думаете, я дурак?

МИУРА: Я просто хочу все прояснить.

ЗВОНЯЩИЙ: Открою вам секрет. Мы уже много раз с вами виделись.

МИУРА: О чем вы?

ЗВОНЯЩИЙ: Например, вчера ночью. Вы меня, конечно, не заметили.

МИУРА: Как?

ЗВОНЯЩИЙ: Да вот так. Я сидел напротив вас в поезде. В десять тридцать он отъехал от станции Касумигасэки. Когда поезд приехал на конечную станцию, вы взяли такси до своего дома, как обычно. Перед тем как сесть в такси, зашли в круглосуточный магазин, купили журнал и пачку сигарет. «Севен Старз», ваши любимые.

МИУРА: Вы с ума сошли.

ЗВОНЯЩИЙ: Не настолько, чтобы и дальше с вами разговаривать. Думаю, полиция приедет через несколько минут.

МИУРА: Скажите, кто вы?

ЗВОНЯЩИЙ: Можете называть меня Черным Клинком.

Моя игра – месть. До свидания, господин заместитель вице-премьера. Время пришло. М И У РА: Что? Подождите!

КОНЕЦ СВЯЗИ.

ИСТОЧНИК: телефон-автомат на Токийском вокзале. ВРЕМЯ: 9. 30 утра СУББОТА, 5 МАРТА.

Мори заглатывает «Сантори», наливает еще. Похоже, все серьезно. Во-первых, потому, что звонящий – не просто любитель попугать. Он вкладывает в программу своего запугивания массу времени и забот. Во-вторых, потому, что Миура через два дня после этого звонка послал свое письмо в полицию с просьбой прекратить наблюдение. Почему он это сделал? Судя по разговору, в тот момент он был весьма обеспокоен, и не без причины. Черный Клинок? Моя игра – месть? Звучит по-детски, но и весьма устрашающе.

Мори открывает шкаф и засовывает распечатку в папку с делом Миуры вместе с записью своих расходов и рукописными заметками. Заметки – в основном вопросы. И до сих пор ответ на каждый подбрасывает еще больше вопросов, больше тайн. Но уже нет сомнений, что это реальное дело. И с настоящего момента оно требует нераздельного внимания Мори. Телефон звонит: Сима.

– Есть проблема, – говорит он. – У нас тут иностранка, тебя спрашивает.

– Спрашивает меня? Зачем?

– Утверждает, что у тебя ее паспорт.

– А, эта женщина!..

– Что это такое, Мори? Ты что, теневым бизнесом занялся, или как?

– Я объясню, – говорит Мори. – Сейчас буду.

Когда Ангел заходит в бар, вокруг становится шумнее, веселее. Когда она смеется, другие тоже смеются. Когда она злится, остальные съеживаются.

Всегда помни своих друзей – так говорил ей отец. Помни и врагов – так говорила ее мать. Отец был убит в уличной драке, когда ей было девять лет: его забили насмерть, как животное. У ее матери семнадцать внуков.

Сегодня Ангел с друзьями. Доктор поехал в Лос-Анджелес на медицинскую конференцию и оставил Ангелу карманных денег на две недели. Правда, Ангел не собирается хранить деньга две недели. Она намерена истратить большую часть за два дня – на пирушки с друзьями, кино, подарки, сплошное веселье. Если ей понадобится еще, она знает, как достать – вполне быстро и безопасно.

Они в маленьком ресторанчике в Огикубо, вшестером, все хорошие подруги. Куча острой еды, караокэ с песнями на восьми разных языках. Ангел рада их видеть: они сплетничают, шутят, весело имитируют певцов, неизвестных в Японии. Другим девчонкам нужен такой вечер. У них сейчас тяжелые времена, нет никого, кто бы, как доктор, о них заботился. Им приходится иметь дело с тупыми тинпира, грязными ночными клубами в какой-то глухомани и клиентами-скупердяями, по дюжине за ночь. Ангел смотрит на женщину с микрофоном. Эстель в этом городе три года, все это время – нелегально. Она лишь на пару лет старше Ангела, но сегодня выглядит пожилой. Три месяца назад она говорила, что нашла хорошего человека, менеджера стриптиз-салона в Нагоя. Теперь выясняется, что он очень быстро вышвырнул ее, даже не заплатив. Теперь она выглядит такой бледной, такой изношенной – где-то глубоко внутри.

Бар переполненный, шумный. Кто-то входит, садится рядом, но Ангелу слишком хорошо, чтобы обращать внимание.

– Эй, а вот и наша знаменитая сексуальная девчонка! – Английская речь – в паре футов от нее. Ангел знает этот голос. Она поворачивается лицом к врагу.

– Я слышала, многие люди ищут тебя, Ангел. Когда они тебя найдут, ты уже, наверное, не будешь выглядеть такой сексуальной.

Чен-ли: высокая девушка из Шанхая. У ее плеча – китаец, худое лицо, жесткий взгляд. Чен-ли знает всех и вся. Чен-ли знакомит, берет комиссионные. Чен-ли дает тебе все, что нужно для житья, ночь за ночью. Бесплатно, когда тебе не надо. А если надо, заставляет платить дорого.

– Где мои деньги? – спрашивает Ангел, ударяя рукой по столу.

Она чувствует, как внутри взбухает горячий пузырь ярости. Чен-ли поджимает губы: прирожденная актриса.

– Какие деньги?

– Ты знаешь, о чем я, – говорит Ангел. – Те два извращенца.

Ей не хочется думать о них. Они связали ее и сделали больно. Ожоги от окурков зажили только через несколько недель.

– Я думала, эти парни как раз для тебя, – говорит Чен-ли, запуская палочки в миску с лапшой.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Ангел, вставая на ноги. Горячий пузырь сейчас взорвется. Она это чувствует.

– Ну ты же любишь, когда слишком много, – усмехается Чен-ли. – Любишь всё пробовать, так?

Правило Ангела: когда ты готова, ничего не говори. Делай, пока никто не успел понять, что происходит. Вот китаец не успевает понять, что происходит. Он с любопытством взирает, как Ангел запускает руку под скатерть и рывком вздергивает ее. Миски, ножи, палочки – все взлетает в воздух.

– Аййяя! – кричит Чен-ли, потому что горячий суп проливается ей на колени.

Ангел не дает ей времени – бросается через стол, смыкает руки у нее на шее. Стул опрокидывается. Две женщины катятся по полу. Где-то сзади одобрительно визжат подруги Ангела. Она почти их не слышит. Чен-ли дерется по-женски, пинается и кусается. Ангел сильно бьет ее в лицо. Чен-ли хрюкает от боли. Китаец захватывает рукой шею Ангела, тянет вверх, Ангел выкручивается и освобождается. Хватает миску с лапшой со стола и вмазывает ему в висок. Разлетаются куски фарфора, лапша, кровь. Голова китайца тяжело стукается об пол. Ангел думает, не дать ли ему еще разок, решает – не надо. Какое-то время он не встает.

– Нож! У нее нож!

Чен-ли, пригнувшись, – в нескольких ярдах, в руке у нее что-то блестит. Ручеек крови бежит из носа.

– Иди сюда, секс-бомба, – рычит она.

Ангел на миг замирает, одна рука на табурете. Чен-ли поглубже вдыхает, приближается прыжками, сверкая ножом. Ангел поднимает табурет и швыряет ей в лицо. Чен-ли оседает. Ангел пляшет вокруг нее, наступает на руку с ножом. Нож отлетает прочь. Ангел нагибается, становится коленями ей на спину, наматывает ее волосы себе на руку. Теперь – время убедиться наверняка. Ангел поднимает ее и ведет через зал. Чен-ли умоляюще, испуганно визжит. Ангел дергает ее вниз, и – раз, другой – бьет головой о деревянный стол.

– Хватит.

Из кухни вышел повар. Стоит в дверном проеме, держа в руках тесак для мяса. Ангел его знает. На самом деле, она выполняла некоторые его желания – когда-то давно, когда не хватало денег на нормальную еду.

– Эй, извини, – говорит Ангел.

– Убирайтесь отсюда немедленно. Все.

Никто и не собирается спорить. Китаец неуверенно встает на ноги, прикладывая полотенце к окровавленной голове. Чен-ли лежит поперек стола, почти потеряв сознание, волосы в пиве и лапше. Ангел лезет к ней в карман, достает кошелек. Сорок тысяч иен – как раз столько ей обещали за тех двух извращенцев. В кошельке есть и другой карман, в нем сто тысяч иен, плотно завернутых в полиэтилен.

– Как насчет дать мне в долг, Чен-ли? – воркует она ей в ухо.

Чен-ли сопит сквозь кровь и лапшу. Ангел забирает деньги, засовывает в задний карман джинсов: половину Эстель, половину повару.

Заботься о своих друзьях.

Заботься и о своих врагах.

Теперь начинаются проблемы. Сарариманы-клиенты повыскакивали, едва началась драка. Один, похоже, вызвал полицию, потому что снаружи на улице полно сирен и мигалок. Полицейские хватают девчонок, орут вопросы. Девчонки орут в ответ по-тайски, по-вьетнамски, по-португальски. Полицейские заставляют их зайти обратно в ресторан. Там бардак, но Чен-ли с дружком исчезли. Повар говорит, что он был в кухне и ничего не видел. Полицейские злятся. Они-то думали: стрельба, резня, бандиты подрались. А тут – галдящие женщины и битая посуда на полу. Нужно спасать лицо. Нужны формальности. Так что они хватают Ангела, требуют паспорт, место жительства, место работы. Не слыша ответов, привозят ее в полицейский участок как трофей. Улыбки выдают их: такая не каждую ночь попадается.

Мори приезжает в участок в девять вечера. Симы нет, но Мори понимает, что он замолвил словечко. Остальное – ритуал. А ритуал должен быть соблюден безукоризненно.

Его приводят в комнату, заставляют десять минут подождать. Потом являются двое патрульных, которые привели Ангела, и говорят, что собираются предъявить ей обвинение.

– В чем заключается проступок?

– Мы еще не решили, – отвечает один.

И объясняет. По словам звонившего анонима, имели место запугивание и насилие. Но анонимный информатор скрылся. Жертвы насилия также скрылись. Свидетелей, которые бы прояснили дело, нет.

Другой патрульный чешет голову.

– Теперь с иностранцами много проблем, – говорит он. – На нас сильно давят. Люди хотят каких-то результатов.

Смысл его речей ясен. «Люди» – это чиновники полицейского ведомства. «Результаты» – это увеличение показателей раскрываемости, потому что недовыполнившие план участки на будущий год подпадут под сокращение бюджета.

Мори сочувственно кивает.

– Трудные времена, – говорит он.

– У этой женщины не было паспорта, – продолжает полицейский. – Как вам известно, для иностранцев это правонарушение.

Мори вынимает паспорт и рассказывает историю про то, что Ангел – студентка-отличница, приехавшая в Японию утолить свой жадный интерес к экономике и культуре. Полиция, конечно, не верит, но это ничего не значит. Главное – заступничество Симы позволяет истолковать историю в интересах Ангела.

Его приводят в кабинет для допросов. Ангел сидит на деревянном стуле, локти на столе, мрачная и скучная.

– Ты доставила всем много проблем, – говорит Мори грозно. – Хотелось бы услышать извинения.

Ее глаза загораются мятежным светом.

– Эй, я не делала ничего плохого! Кто сказал, что Ангел делала что-то плохое? Нету никаких доказательств!

Мори морщится и взглядом показывает на двух равнодушных полицейских.

– Ты не понимаешь, что ли? Дело не в доказательствах. Это полиция.

– Но я не признаю ничего плохого!

Мори наклоняется и шепчет ей на ухо. Помни: в Японии извинение и признание вины – абсолютно разные вещи.

– Теперь извиняйся, – говорит он, садясь на место. – Давай, как следует.

Ангел делает как следует. Расстегивает пару пуговиц, встает на ноги и отдает большой красивый поклон, причем рубашка ее болтается так свободно, что грудь видно до пупка. Это всего лишь жест, но полицейские оценивают его.

– Все в порядке, Мори, – говорит один. – На этот раз мы ее отпускаем.

– Нам только нужен тот, кто бы гарантировал, что она хорошо себя ведет. Вы можете это гарантировать?

– Конечно, – отвечает Мори и уводит ее, пока она не сделала ничего такого, от чего они могут передумать.

Что можно гарантировать с такой женщиной, как Ангел? Ничего, кроме того, что она все время будет для кого-то проблемой. Мори намерен убедиться в том, что в следующий раз это будет не он.

На улице он отдает ей паспорт и велит убираться домой на следующем же самолете. Она кивает: широченная улыбка, капли дождя блестят в кудрях.

– Спасибо за помощь, – говорит она. – Ты хороший парень, Мори-сан.

– Не свинья, да?

– Совсем не свинья. Ты даже лучше, чем доктор. Она вдруг обвивает руками его шею, заключая в объятия. Гибкие мышцы, температура тела выше, чем у него. Мори закрывает глаза, дышит тяжелым женским теплом. Его решимость уже тает. Но Ангел отстраняется.

– Я должна идти, – говорит она. – Меня ждут подруги. Может, в следующий раз?

– Может быть, – говорит Мори.

Ангел переходит дорогу, цокая каблуками по мокрому асфальту. Когда она уходит, ночь кажется спокойнее, медленнее, меньше.

Мори едет домой на «хонде». Мышцам спины сейчас хуже, чем раньше, – они сжались в твердый комок боли, стреляющей в левом плече. Над салоном патинко неподалеку от участка есть слепой массажист. Мори решает к нему зайти. Разговор, как всегда, сбивает с толку.

Мори сидит, скрестив ноги, на полу. Массажист стоит за ним, погрузив большие пальцы в ямки над его ключицами.

– Тебе надо пить больше воды, Мори-сан, – бормочет он. – У тебя начали торчать уши.

– Уши? – хмурится Мори.

– Точно, – говорит массажист. – Это признак старения. Тело новорожденного состоит в основном из воды. У старика тело сухое.

– Ты хочешь сказать, что я превращаюсь в старика?

Массажист утвердительно хмыкает.

– На самом деле, процесс начинается в почках, но проявляется первым делом на ушах. Они засыхают и начинают сворачиваться, как опавшие листья.

Мори сидит, обдумывая это, а пальцы, как стальные колья, месят его спину, делая мышцы податливыми.

– Ты много тревожишься, – продолжает массажист. – Вот почему твое тело закручивается в эти болезненные узлы. Что тебя тревожит?

Мори качает головой:

– Не знаю – наверное, денежные трудности.

– Прекрати беспокоиться о деньгах. Старики думают о деньгах больше, чем о сексе. Молодые думают о сексе больше, чем о деньгах.

– Правда? – беспокойно спрашивает Мори. – Мы старимся, потому что думаем о деньгах? Или думаем о деньгах, потому что старимся?

Теперь массажист локтем размалывает мелкие круги на пояснице Мори.

– И то, и другое, конечно, – говорит он. – Тело влияет на ум, ум влияет на тело.

– И что мне делать?

– Меньше думай о деньгах. И пей больше воды, Мори-сан. Если не будешь, твои яйца тоже ссохнутся, как опавшие листья!

Тут массажист заходится кудахчущим смехом. У него странное чувство юмора.

Когда сеанс окончен, Мори идет домой и готовит себя стейк из меч-рыбы. Глядя, как он шкворчит, Мори думает о том, что сказал массажист. Деньги – точно, мысли о них прямо-таки пухнут в голове. В былые дни Мори никогда их не хотел, не делал ничего, чтоб их заполучить. Но и без денег сидеть ему тоже никогда не хотелось. Он просто знал для себя, что какая-то сумма – не очень большая, просто достаточная, – у него всегда каким-то образом будет. Теперь он в этом больше не уверен – особенно с тех пор, как цена квартиры, которую он купил в 1992 году, вошла в затянувшийся штопор. Все его сбережения в этой квартире, и тридцатилетний займ тоже. Как можно не думать о денежных проблемах, если приговорен спать внутри одной огромной денежной проблемы на весь остаток дней своих?

Меч-рыба – соленая, сочная, в ней есть что пожевать. Мори думает о женщинах, в особенности – об одной. Сегодня он не пьет виски. Вместо этого он выпивает пол-литра воды.

Кроме Ангел, на огромной круглой кровати еще пять девчонок. Они смеются болтают жуют соленые крекеры смотрят видео с Джеки Чаном на экране с высоким разрешением. В гостиной еще полдюжины девчонок танцуют под последний альбом Майкла Джексона. Ноги стучат по полу. Иногда – звук разбитой тарелки или опрокинутой мебели, но это ничего. Все будет убрано, все будет как новенькое, когда приедет доктор. Удача – чтобы ею делиться, верит Ангел. Удача – чтобы веселиться.

Ангел любит мужчин. Но проводить время наедине с одним-единственным мужчиной – не важно, насколько прилично он выглядит и насколько приятно беседует, – это быстро наскучит. Мужчины такие угрюмые и пафосные, такие сексуально озабоченные. А женщины понимают, как следует наслаждаться. Посмотреть вон на Эстель. Послушать только ее смех, когда она меряет вон тот пиджак, который доктор купил для Ангела в Сингапуре. Ее лицо светится, и она приплясывает, как четырнадцатилетняя девчонка. И все тоже смеются. Несмотря на все, что с ней случилось, Эстель умеет хорошо проводить время.

– Эй, Ангел! – зовет одна из девчонок из гостиной. – Может, выйдешь за этого мужика и поселишься здесь навсегда? Тогда мы бы могли веселиться каждую ночь!

– Точно! – говорит Эстель. – Это было бы здорово, правда?

Ангел кивает и делает глоток пива из бутылки. А сама думает: может, и не так уж здорово. Все это здорово именно потому, что не может продолжаться бесконечно. Потому что это не ее квартира, не ее город, не ее страна. В один прекрасный день она вернется на свое место, в свой город, в свою страну, и сделает так, чтобы ее детям никогда бы не пришлось сюда приезжать, никогда бы не понадобился никто, вроде доктора, чтобы заботиться о них. И они не будут так веселиться. Им не придется.

– Эстель! – кричит она. – Там в шкафу бархатный пиджак! Примерь!

Десять

Токийский вокзал: самый большой, самый людный, самый уродливый в стране, а может – и во всем мире. Каждое утро миллионы сомнамбул-сарариманов бредут по его катакомбам. Им не требуется открывать глаза. В их черепа имплантированы микроволновые приемники, а на внутреннюю сторону век нанесены электронные карты. Но если у вас нет доступа к данным, вы можете потеряться в этом лабиринте коридоров, тоннелей и лестниц. Так и будете бродить всю жизнь.

Сегодня суббота, толпы движутся немного медленнее, они чуть менее плотные. Все же час пик есть час пик, а Мори движется против потока, ныряя вбок и вниз там, где другие проходят вперед. На вокзале сотни телефонов-автоматов – на платформах, у забегаловок, возле билетных автоматов. Мори не знает, с какого был сделан угрожающий звонок Миуре. Единственный способ выяснить – проверить их все.

Он находит его через час – за газетным киоском в центральном вестибюле. Три телефона рядом, старые модели, работают по монеткам, а не по карточкам. Люди, которые ими пользуются, повернулись спинами к потоку людей, руками зажимают уши, чтоб отсечь оглушительный шум объявлений по громкоговорителю. Они не обращают внимания ни на что вокруг, и прибой толпы так же равнодушен к ним. Про это место никто ничего не вспомнит.

Отсюда человек, назвавший себя «Черным Клинком», в последний раз звонил Миуре. Черный Клинок? Странное имя, что-то из комиксов манга. «Моя игра – месть», сказал он. Опять-таки, угроза какая-то ребяческая, ее невозможно принять всерьез. Если б Миура не был мертв, это было бы просто смешно.

Офисная барышня, звонившая по телефону, кладет трубку на рычаг и поворачивается, поднимая сумку на плечо.

– Простите, – говорит Мори.

Она поднимает глаза и смотрит сквозь Мори, будто его и нет. В этом месте все на всех так смотрят. Если пытаться заглядывать во все встречные лица, если пытаться прочесть все выражения, начнется морская болезнь.

Повинуясь мгновенному наитию, Мори берет трубку и набирает номер Миуры. Пять гудков, потом она отвечает. Мори ничего не говорит, затем кладет трубку. Потом берет снова и опять звонит.

– Кто это? – спрашивает жена Миуры. Мори оглядывается. Люди у других телефонов не обращают никакого внимания.

– Меня зовут Черный Клинок, – говорит он, стараясь, чтобы прозвучало насколько возможно зловеще.

– Опять вы!

Она вовсе не так удивлена, как он ожидал.

– Верно, – говорит Мори. – Я никуда не делся, видите?

– У вас изменился голос.

Мори кладет ладонь на трубку.

– Моя игра – месть, – заунывно выговаривает он.

– Что с нашим предложением? Сумма для вас недостаточна?

Предложение? Какое предложение? Мори на секунду задумывается.

– Я должен подумать еще, – говорит он наконец.

– Почему бы нам не назначить встречу? Я могу все объяснить.

– Встречу? – Мори удивлен.

– Назначьте место и время.

Голос подозрительно уверенный. Ее кто-то инструктирует, думает Мори.

– Станция Синдзюку, – говорит он. – Сегодня в семь вечера – напротив пешеходного тоннеля с западной стороны.

– Подождите: как я вас узнаю? Мори быстро придумывает:

– Я буду с красной дорожной сумкой, логотип «Японских авиалиний» на боку.

И тут же кладет трубку, не давая ей времени задать другие вопросы. По обеим сторонам от него офисные девушки уносятся болтовней в свои миры.

Мори возвращается к себе, взбадривает синапсы чашкой кофе, обмозговывает все, что знает. Миура сказал полиции, что проблема со звонками решена и наблюдение продолжать не надо. Но она не была решена. Судя по всему, были и другие контакты, недавние. Жена Миуры предложила звонившему деньги, предполагает, что он их примет. Зачем предлагать деньги человеку, который, возможно, убил ее мужа? Только один возможный ответ: чтобы заткнуть ему рот. У звонившего есть какая-то опасная информация, которая может навредить и сейчас. «Моя игра – месть», говорил он. Месть за что? Больше вопросов, ведущих к другим вопросам. Больше мрака.

Жена Миуры будет ждать его сегодня вечером на станции. Вероятно, с дюжиной детективов в засаде. Мори думает: вот прекрасный способ, чтобы тебя арестовали за убийство и вымогательство. Он думает еще: вот единственный способ выяснить, что происходит на самом деле. Он должен быть там вечером. Ему нужен дублер, кто-нибудь, на кого можно положиться, и кто вообще ничего не знает об этом деле. Вновь повинуясь наитию, он берет трубку и звонит Мистеру Нет Проблем. Станет ли Уно сидеть с утра в субботу в кабинете в тщетной надежде, что кто-нибудь позвонит и предложит ему работу? Станет. И сегодня его надежда оправдается. Потому что кое-кто действительно собирается предложить ему работу в субботу утром. Кладя трубку, Мори улыбается. Когда-то давно он тоже приходил на работу каждое субботнее утро, как миллионы других работников мелких и средних компаний по всей стране. В те дни Мори полагал, что чем больше времени вкладываешь, чем ты прилежнее, тем лучше результаты. Тогда он не понимал, что это не вопрос времени и стараний. Потому что, в конце концов, детектив – это не работа. Это жизнь.

Мори приезжает к Уно почти в двенадцать. Какое-то время они говорят о бейсболе, европейском кино, любимых лапшевнях. Как и Мори, Уно сильно против «Гигантов». Как и Мори, предпочитает Бунюэля Бергману. В противоположность Мори, не ест слишком острой лапши.

Затем Мори переходит к делу. – Ты предлагаешь самые низкие цены в стране, так?

– Так, – осторожно говорит Уно.

– Сколько бы ты взял, если бы клиент попросил тебя просто последить два часа сегодня вечером?

– Просто последить? Хм-м… Полторы тысячи иен в час.

– А если кто-нибудь, например я, запросил бы тысячу двести?

– Тогда я предложил бы тысячу сто пятьдесят.

– И не отказался бы?

Уно решительно мотает головой.

– Я ни от чего не отказываюсь. Мне нужно как-то создавать себе репутацию в этом бизнесе.

На это Мори улыбается. Какая репутация может быть в прочесывании парковок у «лав-отелей» или в том, чтобы вынюхивать прошлое счастливых супругов в надежде найти там банкротство или редкую болезнь крови?

– Тысячу сто пятьдесят, – взвешивает он. – Звучит вполне разумно. Идет.

– Замечательно, – говорит Уно, энергично кивая. – Кстати, кто клиент?

– Я, – отвечает Мори, направляясь к двери. – Пошли, нам необходимо подготовиться.

Есть человек, которого зовут Дзиро, – никто не знает точно, какая у него фамилия, может, он и сам уже точно не знает, – и он вот уже двенадцать лет обитает у западного выхода со станции Синдзюку. Дзиро живет в сборной конструкции, которую изобрел сам. Она в высшей степени функциональна, пространство использовано классически экономно. Основные материалы, которые он использовал: две огромные картонные коробки, голубой синтетический брезент, несколько циновок из дерюги. Окна сделаны из полиэтиленовых пакетов. Из веревок и фанеры – маленькая дверь, которая может открываться и закрываться. Внутри – стопки книг, одеяла, радио, газовая лампа. Это, наверное, самый большой картонный дом во всем картонном городке, что вечно меняет границы, расползаясь по близлежащим окрестностям станции Синдзюку. Что неудивительно, ибо Дзиро – один из старейших его обитателей. Именно у Дзиро вновь прибывшие спрашивают, что им можно делать, а чего нельзя. Именно Дзиро бывает первым предупрежден людьми из служб милосердия о том, что власти начинают очередную кампанию против бездомных.

Мори знает Дзиро. Когда он проходит мимо картонного городка, они всегда обмениваются несколькими словами. Дзиро привержен строгим консервативным взглядам, которые излагает вне зависимости от того, слушают ли его. Он считает, что Япония должна как можно скорее вооружиться. Он полагает, что женщина должна идти в нескольких шагах позади мужчины. Сведения о состоянии мира, которые он целыми днями черпает из выброшенных газет и журналов, наполняют его смятением. Иногда Мори кажется, что это притворство. Дзиро, когда хочет, бывает вполне адекватен. Пару лет назад Мори потребовалась некоторая помощь. Поздней ночью на стоянке такси избили руководителя торговой фирмы, отняли портфель. В портфеле были сделки между руководителем и женщиной – владельцем бутика в Гиндзе. Полиция не нашла никаких свидетелей, а Дзиро нашел. Его друг, живший в соседнем домике, не только видел, что случилось, но и узнал двух тинпира, которые это сделали. Мори осталось только прийти к ним и убедить вернуть портфель.

Сегодня Мори хочет попросить Дзиро еще об одном одолжении, на этот раз – ничего сложного. Хочет он одного – чтобы Дзиро на пару часов одолжил ему свой картонный дом. Дзиро счастлив сделать одолжение. Он произносит краткую речь о недостатках системы образования и уходит с шестью банками пива и коробкой из якитории, которые принес ему Мори.

Уно в прострации смотрит на картонный домик.

– Вы хотите, чтобы я туда залез? А в чем смысл? Мори недовольно поднимает бровь.

– Запомни: я клиент. Делай, что я говорю.

– Там так грязно! – жалуется Уно. – Там, наверное, блохи!

– Блохи? Это если повезет. Может, и ядовитые пауки.

Уно складывает руки на груди, мотает головой.

– Это не шутки. Я не буду там сидеть два часа. Мори тычет пальцем в лицо Уно.

– Хой, ты пытаешься отказаться от предложенной работы? Так-то ты строишь свою репутацию? Раз согласился на что-то, теперь доделывай до конца.

Уно отступает на шаг, пораженный тем, как зло звучит голос Мори.

– Я не пытаюсь отказаться, – говорит он. – Я просто думаю, нет ли какого-то другого пути.

– Нет никакого другого пути, – говорит Мори грубо. – Есть путь, который я решил выбрать. Теперь заткнись и переодевайся.

Он вручает Уно сумку, в которой рваная майка, ветровка, забрызганная краской, и бесформенные штаны из полиэстера. Наряд принадлежит Мори, ему уже лет двадцать. Он держит эту одежду в шкафу у себя в кабинете и надевает, когда приходится рыться в помойках и для другой тяжелой работы. Уно переодевается в туалете. Шмотки подходят, что неудивительно, поскольку Уно – точно такого же роста и телосложения, что и Мори.

– Неплохо, – говорит Мори, – но тебя нужно сделать реалистичнее.

Они идут в проулок, огибающий станцию сзади. Мори находит банку с кофе, поливает ею ветровку и штаны. Уно морщится. Мори хлопает его по плечу.

– Это лишь начало, – говорит он.

На обочине – куча мусора. В ней есть все, что нужно Мори. Грим для лица получается из шины выброшенного велосипеда. Лицо и шея замазывается маслом с велосипедной цепи.

– Теперь волосы, – рассуждает Мори. – Выглядят так, как будто их только что вымыли.

– Их действительно только что вымыли, – печально говорит Уно. – Я мою волосы каждое утро.

Каждое утро! Вот какие пошли в этом городе молодые люди. Ужас какие брезгливые, помешанные на микробах и запахах. Неудивительно, что падает уровень рождаемости.

Последний необходимый Мори предмет лежит под останками старой коробки из-под ланча – пластиковая бутылка соевого соуса, еще наполовину полная. Он поднимает ее и выжимает маленькое озерцо соуса в волосы Уно, втирая его, как пригоршней парикмахер втирает кондиционер.

– Неплохо, – говорит он, отступая на шаг полюбоваться своей работой. – Мне бы, пожалуй, в кино работать этим… Как их?

– Вы имеете в виду гримеров, – говорит Уно. Лицо у него в полосах грязи, волосы спутаны и взъерошены.

Мори кивает. Ни один гример не сделал бы лучше, учитывая обстоятельства. Теперь можно давать команду «мотор».

В десять минут седьмого Мори прислоняется к стойке для еды в двухстах метрах от входа в тоннель. С его места прекрасно видны окрестности картонного города. Дом Дзиро прямо напротив, хотя самого Дзиро дома нет. Вместо этого там, скрутившись в маленьком дверном проеме и недобро озирая проходящие толпы, поудобнее устраивается гость. Мори поглощает пельмени с осьминогом, просматривает спортивную газету, иногда поглядывает на вход в тоннель. На полу перед ним – пакет с одеждой Уно. Под одеждой Уно – красная дорожная сумка с логотипом «Японских авиалиний».

Насколько Мори видно, вокруг все выглядит совершенно нормально. По тоннелю шагают толпы покупателей. Обитатели картонного городка сидят на берегу, не погружаясь в непрестанный поток, текущий вокруг. Иногда люди останавливаются у входа в тоннель – но только для того, чтобы зажечь сигарету, или взглянуть на карту, или повернуться и пойти обратно. Никаких признаков миссис Миура, никаких признаков полицейских.

Уно встает и потягивается, руки над головой. Это сигнал, означающий, что пока все спокойно. Через несколько секунд вновь садится и скрючивается в дверном проеме. Уно выглядит правдоподобно. Но это неудивительно. Большинство людей выглядели бы на его месте правдоподобно. В наши дни разница между большинством людей и обитателями картонного города – не толще листа бумаги. Несколько неудач – потеря работы, развал семьи, неуплата процентов по кредиту, – и ты оказываешься тут. Были времена, бездомными становились калеки-ветераны, сумасшедшие, спившиеся алкаши. Теперь не так. Видно по лицам – обычным лицам, на которых шок и стыд от того, что с ними происходит.

Мори ждет, отхлебывая кофе. В другом конце тоннеля появляется группа уличных музыкантов. Они становятся в кружок, начинают хлопать в ладоши и бренчать на гитарах. Один прислоняет к стене плакат: «Христианский альянс в поддержку хоумлесс». Английское слово «бездомный» написано в фонетической транскрипции. Иностранное слово – и все звучит иначе, безличнее. Один музыкант кладет на землю шляпу, чтобы люди бросали туда деньги. Никто не бросает. Люди проходят мимо, притворяясь, что не видят. Потому что видеть, действительно видеть – это было бы чересчур страшно.

Уно снова встает и потягивается: все чисто. И тут Мори видит ее. Она идет со стороны большого универмага на углу. На миссис Миура – оливковый плащ и замшевые коричневые полуботинки. Проходит перед носом у Мори не более чем в десяти ярдах и быстро направляется ко входу в тоннель. В последний раз, когда Мори видел эту женщину, она стояла вверх ногами в алькове своей приемной, играя роль вазы для цветов. Сейчас она выглядит оживленной, решительной. Сложная женщина, думает Мори, допивая кофе.

Миссис Миура занимает позицию на полпути между Уно и входом в тоннель. Она стоит, прислонившись спиной к стене, вероятно, погрузившись в раздумья. Для человека, который приехал встретиться с опасным убийцей, она выглядит чрезвычайно спокойной. Выбранное ею место немного необычно – не совсем на входе в тоннель, где ее было бы легче всего найти, а чуть в стороне. Уно встает, потягивается, на этот раз поднимая руки над головой дважды. Это сигнал о том, что все нормально, и Мори может немедленно приступать.

Мори тщательно изучает сцену, старается найти в ней сюжет. Тот скрыт где-то внутри, так и просится наружу. Мори чувствует это по напряженной фигуре миссис Миура. Она не смотрит по сторонам и не пытается опознать человека, которого пришла встретить. На самом деле, она вообще не двигается. Почему? Ответ: потому, что ей четко указали, где стоять. Мори поворачивается, озирается, потом переводит взгляд в другую сторону. Ни следа чего бы то ни было подозрительного – только непрерывный поток лиц, голосов, ног, все движется той же дорогой, все исчезает в тоннеле. Он заказывает еще порцию пельменей с осьминогом, ждет еще пять минут, жует, наблюдает. По-прежнему ничего. Миссис Миура стоит как влитая. Уно сидит на корточках на пороге своего нового дома, готовый наблюдать за контактом.

Время. Мори берет пакет, вытаскивает оттуда красную дорожную сумку. Молодой сарариман быстро подходит к стойке. Мори поспешно прячет сумку. Сарариман покупает пачку кофейной жвачки.

– Простите, – говорит Мори. – Не могли бы вы сделать мне одолжение? Совершенно пустяковое, честное слово.

Сарариман поворачивается к Мори: спокойное, энергичное лицо – точно не полицейский.

– Какое одолжение? Я вообще-то спешу.

– Это займет всего пару секунд, – говорит Мори. – Видите вон там женщину в оливковом плаще? Это моя жена. Я хочу подарить ей подарок на день рождения. Если бы вы могли пройти к ней и отдать ей вот эту сумку…

– Что внутри? – спрашивает сарариман, закидывая в рот пластик.

Мори чешет затылок.

– Ну… гм-м… трудно объяснить…

– Трудно объяснить? – хмурится сарариман. – Знаете, я не собираюсь носить вам сумку, не зная, что внутри. А вдруг там бомба?

Он отворачивается. Мори кладет руку ему на плечо.

– Хорошо, я вам скажу. Там на самом деле белье. Но не такое, какое можно купить в обычном универмаге, если вы понимаете, о чем я.

Мори застенчиво ухмыляется. Сарариман тоже ухмыляется.

– А, теперь ясно. Ладно, сейчас сделаем. Но постарайтесь устроить ей хороший вечер!

Мори отдает ему красную сумку. Сарариман перекидывает ее через плечо и ныряет в толпу. Мори смотрит, как красная сумка движется ко входу в тоннель. Сделает ли сарариман, как ему сказали, или же хочет просто улизнуть с сумкой? Но проблем не возникает – сарариманы всегда делают, как велят. Красная сумка проплывает мимо Уно, мимо уличных музыкантов и наконец достигает того места, где ждет миссис Миура. Мори отходит от стойки и пробирается сквозь толпу к лестнице вниз, на уровень земли. Сделав несколько шагов, он поворачивается и наблюдает.

Сарариман уже в двадцати метрах от миссис Миуры. Он снимает с плеча красную сумку и собирается отдать ей. Но она его не узнает. На самом деле, она отворачивается от него и идет в другую сторону вдоль стены – туда, где играют уличные музыканты.

Да вот только четверо уличных музыкантов бросили играть. Положили гитары и плакаты и быстро движутся к сарариману. Тот останавливается, что-то кричит миссис Миура. Бросает красную сумку и поворачивает ко входу в тоннель. Уличные музыканты переходят на бег, расталкивая покупателей. Сарариман видит, что они догоняют, и тоже принимается расталкивать толпу. Но музыканты проворнее – и вот, расшвыряв публику, они уже ловят сараримана у входа в тоннель и сбивают его с ног. Толпа единым порывом расступается. Люди поворачивают головы и смотрят на сплетение конечностей. Но остановиться и приглядеться не могут – слишком силен напор толпы вокруг.

Сарариман снова на ногах. Кажется, он что-то кричит, показывая на стойку с едой. Самое время смываться. Мори погружается в поток людей, текущий вверх по лестнице в универмаг.

Через полчаса Мори уже у себя и ждет звонка Уно. Но тот не звонит. Пошел домой мыться, думает Мори. А оттуда – в какой-нибудь салон унисекс-красоты, где ему выскребут грязь из пор и приведут волосы в прежний вид. Для молодого человека, вроде Уно, это, должно быть, срочнее, нежели отчитываться перед клиентом.

Мори заглядывает в вечернюю газету, просматривает отчет о вчерашнем матче «Гигантов», потом ставит на проигрыватель пластинку. Роланд Кёрк: умер от удара в сорок два года. Умел играть на трех инструментах одновременно: саксофоне, кларнете и носовой флейте. Мори тоже попробовал однажды, когда был студентом. Получилась какофония. Вот эту запись Кёрк сделал после первого удара, когда одна сторона его лица была частично парализована. Но он смастерил себе другой мундштук и продолжал играть до конца. Может, это и привело ко второму удару. Возможно, его убила собственная музыка. Если так, Мори ему очень завидует.

Проходит два часа: достаточно времени, чтобы Уно мог вымыть волосы, сделать маникюр, побриться и выщипать лишнее. Когда он, наконец, звонит, тайваньский «Ролекс» Мори показывает шесть. Уно захлебывается словами:

– Мори-сан! Вы здесь? Это было нечто, правда? То есть, эти люди, которые притворились музыкантами, – они всех надули, правда?

– Тебя они точно надули, – говорит Мори – кислее, чем собирался. – Где ты был все это время?

– Я продолжал расследование!

Голос Уно переполнен энтузиазмом. Сердце Мори уходит в пятки.

– Ты продолжал – что? Тебе было велено только наблюдать и докладывать мне. Разве мы не так договорились?

– Я именно этим и занимался, – говорит Уно. – Я наблюдал и теперь докладываю о результатах. Они могут оказаться довольно-таки важными.

Теперь в его голосе обида. Мори раздраженно вздыхает.

– Важным? Каким образом? Мы видели одно и то же, не так ли?

– Мы видели одно и то же у входа в тоннель. А я говорю о том, что эти люди делали потом. Куда они пошли.

– Куда они пошли? Ты следовал за ними до полицейского участка?

– Не до полицейского участка, – лукаво говорит Уно. – Это были не полицейские. Конечно, если вам неинтересно…

– Интересно, – рявкает Мори. – Приезжай ко мне как можно скорее.

Через двадцать минут Мори слышит звон шагов по металлической лестнице. Уно стучит в дверь, входит. По лицу у него по-прежнему размазана грязь, волосы взъерошены, и он в той же испачканной одежде. Смотрит вокруг, одобрительно кивает.

– Прекрасное место, – говорит он.

Мори следит за его взглядом: продавленный диван, шкаф с папками, полки книг и старых джазовых пластинок.

– Чего в нем хорошего?

– Атмосфера. Она вам подходит, Мори-сан. Сомнительный комплимент. Мори уже ненавидит этот кабинет. Каждый год принимает решение найти что-нибудь получше: местечко с кондиционером, с европейским сливным бачком в туалете, со звукоизоляцией – достаточно надежной, чтоб заглушить грохот города. И каждый год не получается.

Он кидает Уно сменную одежду, наливает два стакана «Сантори Уайт» со льдом; он готов слушать. Уно моется, переодевается, рассказывает.

Вот что случилось.

Музыканты схватили сараримана, притащили его туда, где стояла женщина. Уно решил подойти поближе. И пошел – хромая, маша руками и вполголоса напевая национальный гимн. Никто не обратил на него внимания, даже четверка музыкантов. Сарариман трещал, что не знает, о чем они, и сумку ему дал человек, стоявший у стойки для еды. Один музыкант побежал к стойке проверять и вскоре вернулся, мотая головой. На этом остальные музыканты толкнули сараримана к стене и принялись на него напирать. Выглядело так, будто они хотели его запугать, чтобы признался. Уно не разглядел, что случилось потом, но сарариман неожиданно обмяк. Тут в момент появились два санитара с носилками и потащили его по винтовой лестнице вверх на улицу. Уно последовал за ними, произнося речи об опасности иммиграции. Поднялся наверх он как раз вовремя: сарари-мана запихивали в белую машину и клали ему на лицо кислородную маску.

– Интересно, – говорит Мори. – Как же они договорились с сотрудниками «скорой помощи».

– Они были не со «скорой», – самодовольно отвечает Уно. – Я сразу понял, как только увидел.

– Да? Как?

– По рукам. Костяшки все сбиты, как у вас. Ну, один санитар еще может заниматься каратэ. Но чтобы оба? Чересчур для простого совпадения, правда?

Мори кивает – это сильное наблюдение.

– Продолжай, – говорит он.

– И вот, музыканты пробежали мимо меня и залезли в «скорую». Я спросил себя, что бы сделал в этих обстоятельствах Мори-сан. Пошел бы в офис и написал отчет? Наверное, нет, подумал я. Мори-сан захотел бы узнать больше. Правильно я подумал?

– Правильно, – допускает Мори.

– Так что я взял такси. Водитель глянул на меня и велел вылезать. Я сказал, что это вопрос жизни и смерти. Я родственник заболевшего и езжайте поскорей, пожалуйста, за «скорой» до больницы. Только не поехала эта «скорая» ни в какую больницу.

Уно торжествующе улыбается. Мори задает вопрос, которого он ждет:

– А куда же она поехала?

– Она поехала прямо в центр делового района, где нет никаких больниц. А потом вдруг свернула на большую подземную парковку.

– А потом что? Уно хмурится:

– А потом я не уверен.

– Ты не уверен? – взрывается Мори. – То есть, ты прекратил наблюдение?

– Нет, я, конечно, продолжил наблюдать, – возмущенно говорит Уно. – Поэтому я так долго не возвращался. На парковке шесть уровней, и мне пришлось проверить каждый квадратный метр.

– Но «скорую» ты не нашел. Уно пожимает плечами.

– Не нашел, – отвечает говорит он. – Где-то я ее, видимо, потерял.

Мори допивает остатки «Сантори», откидывается на спинку стула и смотрит в потолок.

– Эй, только не злитесь, – говорит Уно. – Я сделал все, что мог, нет?

– Я не злюсь, – говорит Мори, уставив взгляд на пятно посередине потолка. – Где, ты говоришь, эта парковка?

– В деловом районе, где головные офисы больших торговых фирм.

Мори всасывает глоток воздуха углом рта. Если его подозрения оправданны, дело Миуры приобретает куда более темный облик.

Уно поворачивается к книжному шкафу.

– Я могу показать карту.

– Не нужно, – говорит Мори, вставая. – Пойдем поедим. Какую еду ты любишь?

Уно объясняет, что предпочитает средиземноморскую кухню, чтобы не слишком много масла, и запить графинчиком «шардоннэ». Мори ведет его по смердящему мочой проулку к оборванной палатке, освещенной парой бумажных фонарей. Название – «Ус Дракона», а под ним стертыми буквами: «Рай знаменитых пельменей».

– Добро пожаловать, господин президент компании, – выкрикивает мужчина за прилавком, пока Мори пробирается внутрь. – Что это? Сегодня вы привели с собой своего прекрасного сына?

Он улыбается Мори, а лицо у него такое же круглое, жирное и хорошо вываренное, как один из его знаменитых пельменей. Мори мотает головой.

– Этот парень? Он мне не сын. Он конкурент, постоянно демпингует.

Повар смеется:

– Выходит, еще один президент компании.

– Точно, – говорит Уно. – Когда-нибудь я буду конкурировать качеством, как вы.

Они едят пельмени, еще пельмени, и снова пельмени. Жареные и вареные. Пельмени с цыпленком, с креветками, с говяжьим фаршем, со сладким фасолевым джемом. Пельмени круглые, в форме полумесяца, пирамидальные. Пельмени, обсыпанные кунжутом. Потом взбадриваются миской яичного супа и дыней, чтобы лучше приготовиться к следующей тарелке пельменей. Алкогольные напитки: горячий китайский рисовый спирт, выливаемый на кристаллы бурого сахара. Счет: не существует. Несколько лет назад Мори помог хозяину найти его шестнадцатилетнюю дочь, которая однажды ночью исчезла после семейной ссоры. Мори искал ее три недели – и нашел: она жила с тинпирой, который использовал ее для уплаты долгов за азартные игры. Эри сказала, что она вернется, только если Мори обещает не говорить, что случилось. Мори пообещал. Тогда она заставила отца пообещать, что Мори отныне будет питаться у них бесплатно. И этот пообещал. По мнению Мори, Эри станет хорошим посредником в торговых сделках.

Потом Мори ведет Уно в один из немногих «пивных садиков», открытых в дождливый сезон. Находится на крыше двадцатиэтажного офисного здания недалеко от парка Синдзюку. В центре крыши – сцена, жаркими летними вечерами там проходит борьба в грязи, или женское топлесс-сумо, или игры на раздевание. В дождливый сезон тут сооружают навес из синего пластика для любителей пива, которым нравится сидеть и смотреть, как вода льется с неба.

Уно говорит, что обычно не пьет пива. Говорит, что не может – у него в желудке недостаточно места. Мори возражает: они с Уно одинакового телосложения, а значит, физиологические причины отпадают. Впрочем, проблема может иметь психологический характер, а такие проблемы следует мужественно встречать лицом к лицу. Они пьют пиво. После первых трех бутылок Уно сообщает, что пошло легче.

– Выпьем еще пару, – говорит Мори. – А потом можем пойти в клуб, который я знаю. Там реально классные девушки, с первых курсов колледжа. Им понравится такой модный молодой человек, как ты.

– Нет, спасибо, – говорит Уно, вытирая лоб горячим полотенцем. – Я не интересуюсь такими вещами.

Мори должен был угадать раньше: что-то слишком чистенький этот паренек, слишком суетливый. Мори озирается, потом наклоняется к нему через стол.

– Хочешь сказать, что ты гей, – шепчет он. Уно улыбается:

– Это вас напрягает?

– Вовсе нет. Некоторые из моих лучших клиентов были голубыми. На самом деле, это отличная ниша, в которой ты мог бы развивать бизнес. – «Самый дешевый гей-детектив в Синдзюку» – напиши это на своих листовках, и твой бизнес вырастет раза в три.

Уно делает большой глоток пива, и на верхней губе остаются усы.

– Жаль вас разочаровывать, но я не гей. Просто у меня есть постоянная девушка.

Теперь Мори действительно сконфужен.

– Постоянная девушка? И что?

– И поэтому я не интересуюсь клубом, о котором вы говорите. Это серьезные отношения.

Мори пялится на Уно: яркие серьезные глаза, пивные усы.

– Ты уверен, что правильно выбрал карьеру?

– Думаю, да, – говорит Уно. – Мы подробно, очень по-взрослому обсудили этот вопрос. Сначала она была против, но потом согласилась с моей точкой зрения. И теперь большинство ее друзей говорят ей, что это просто замечательно – быть помолвленной с частным детективом. Она и сама уже начинает так думать!

– Помолвленной!

Мори откидывается на стуле и надувает щеки. Эту новость не так-то просто переварить.

– Ну, у тебя есть по крайней мере одно преимущество, – говорит он наконец.

– Какое? – интересуется Уно.

– Ты можешь заказать бесплатное расследование прошлого своей невесты перед свадьбой!

Мори хихикает над собственной шуткой. Уно даже тени улыбки не показывает. Прячет лицо за бутылкой пива. Мори понимает сигнал: тема закрыта. Заказывает тарелку сладкого гороха и молча грызет, закидывая горошины из стручка прямо в рот. У каких женщин есть друзья, которые полагают, что быть помолвленной с частным детективом – это круто? Ответ: это женщины, с которыми частному детективу связываться не следует. Вообразить только встречи с этими друзьями. Их лица, вопросы, которые они задают.

Уно меняет тему – он хочет знать больше о том, что произошло у входа в тоннель. Как Мори понял, что это ловушка? Инстинкт, отвечает Мори. Приходит с опытом. Уно хочет знать больше. А что это за женщина? Почему она так подозрительна? Мори объясняет принципы конфиденциальности клиента. Уно говорит, что хорошо их понимает, но что, по его мнению, здесь они не применимы.

– В конце концов, я теперь тоже работаю по этому делу, – говорит он.

– Минутку, – говорит Мори. – Я дал тебе специальное задание, которое ты выполнил. Это не совсем то же самое, что работать по самому делу.

Уно рыгает. Речь его уже звучит невнятно.

– Дайте мне еще одно задание, Мори-сан. Я могу помочь вам. Сложное дело об убийстве, такое как это, требует двух человек, одного тут не хватит.

Мори резко бьет костяшками пальцев по столу.

– Хо! Что заставляет тебя предположить, что это дело как-то связано с убийством?

– Я не предполагаю, – говорит Уно. – Я точно знаю. У меня есть информация.

– Какая? – рявкает Мори.

– Это конфиденциально, – говорит Уно, и, причмокнув, допивает пиво.

Мори вздыхает, поднимает взгляд на темный дождь, падающий с темного неба.

– Ладно, – говорит он после паузы. – В таком случае, возможно, я дам тебе еще одно задание.

Уно торжествующе усмехается.

– Ладно. В таком случае, возможно, я скажу вам, что вы хотите знать. Это случилось, когда музыканты схватили сараримана.

Мори наклоняется вперед.

– Что именно случилось?

– Как я вам уже сказал, они прижали его к стене и принялись на него напирать. Они говорили тихо, так, чтобы никому не было слышно, но потом сарариман запаниковал. Крикнул, что никого не убивал и никогда не слышал ни о Миуре, ни о Наканиси. Вот тут-то они и сделали что-то такое, отчего сарариман осел на землю.

По позвоночнику Мори пробегает заряд, на затылке у него загорается лампочка.

– Повтори, – выдыхает он. Уно повторяет.

– Все, я выполнил свою часть сделки, – говорит он, скрещивая руки на груди. – Какое задание вы собираетесь мне дать?

Мори собирался послать его понаблюдать пару часов за домом миссис Миура – не выйдет ли из этого какой-нибудь толк. Теперь у него есть идея получше.

– Наканиси. Я хочу, чтобы ты пересмотрел все газеты, государственные архивы, все, что придет в голову. Ищи нераскрытое убийство, где жертву звали Наканиси.

Уно, кажется, относится к такому без восторга.

– Просматривать газеты? Я бы сказал, это работа для библиотекаря.

– Ты имеешь в виду, что дружки твоей невесты не сочтут, что это круто, – фыркает Мори. – Что ж, может, и нет. Но проверка и сбор информации – это в нашем бизнесе все. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

И чем быстрее ты поймешь, что это за бизнес на самом деле – какие веши приходится делать, каким человеком приходится стать, – тем лучше для всех заинтересованных лиц.

– Еще пива?

– Хватит, – говорит Уно, с трудом поднимаясь на ноги.

Мори улыбается:

– О'кей – тогда пошли в тот ночной клуб, о котором я тебе рассказывал.

Джордж Волк Нисио сидит в баре в Роппонги и смотрит в угол сцены – там играет группа кантри-энд-вестерн. Одинокий Люк Сегава и «Парни из Прерий», одна из любимых групп Джорджа. Они делают музыку потрясающей чистоты, такую трагическую, какой он нигде больше не слышал. Бар невелик – тесный уголок на двадцатом этаже здания, которое старый босс приобрел года два назад. Джордж не вполне знает, как все было что-то там с трастовым банком, с лидером политической фракции, с агентством по недвижимости, чьи единственные активы – недостроенные площадки для гольфа и неликвидные курортные домики, – но старый босс пожелал как можно скорее выставить тогдашних жильцов вон. Он попросил Джорджа ускорить проведение операции. Жильцы вскоре съехали. Джордж нашел новых: например, бар «Счастливые тропы» и театральный клуб «Мокрый банан».

В обязанности Джорджа входит следить за этими учреждениями, чтобы у них не было проблем с буйными элементами, которых можно иногда найти в наши дни в Роппонги. Как правило, достаточно одного присутствия Джорджа: он сидит, развалившись в кресле у двери, в белом костюме и зеркальных очках. Джордж так эффектен, что люди отправляются своей дорогой, едва заглянув внутрь. Сегодня, например, единственный занятый столик – сразу за ним. Там быстро напивается кучка длинноволосых студентов. Другие клиенты проглотили напитки и свалили сразу после прихода Джорджа. Но проблемы в этом нет: в одиночестве приятнее наслаждаться музыкой.

Одинокий Люк сегодня в голосе, а голос у него высокий и дрожащий. Джордж вынимает таблетку бензедрина, запивает глотком «Дикой индейки». На уме у него много вещей. Благодаря представлению, которое Джордж устроил в провинции, он снова в фаворе у босса. Что, ясное дело, вызывает определенные проблемы. А именно: люди юного принца будут следить за ним пуще прежнего. Еще есть человек по имени Мори, про которого этот цветочник с гнилыми мозгами сказал, что он из порнобизнеса. Джордж, однако, знает большинство людей из порнобизнеса, и предварительные справки ничего не дали. Но Джордж будет пытаться еще, потому что такой уж он человек – живет ради чести и уважения. Именно поэтому он пошел в тюрьму Абэбаси с улыбкой на устах. Так что он не успокоится, пока человек по имени Мори не заплатит.

Одинокий Люк снимает ковбойскую шляпу и склоняет лысину, благодаря за аплодисменты. Он не улыбается. Его лицо, изрезанное угрюмыми морщинами, выглядит гораздо несчастнее, чем когда он пел. Джордж одобряет. Одинокий Люк – не пьяная обезьяна, вроде попсовых певцов. Он искренний человек.

Один из «Парней» сменяет банджо на гитару с резонатором. Аккуратно поднимает ее, извлекает несколько звучных аккордов. Одинокий Люк достает из кармана хлопчатой рубахи губную гармошку, тяжело подносит к губам. Джордж сидит прямо, всей душой откликаясь на эти первые скорбные звуки. Что это будет – Хэнк Уильяме или Слим Уитмен?

Проблема: неожиданный ропот сзади. Джордж оборачивается. Студенты орут придурочными голосами. Сначала Джордж не может разобрать, что они говорят. А когда разбирает, его охватывает ужас.

– Йа-а, тяжелый металл!

– Эй, дядя! Сыграй нам хэви-метал!

С ними девчонки. Ржут, разинув рты. Джордж смотрит на сцену. Люк стоит как примороженный, лицо без выражения, будто иссеченный ветрами старый могильный камень.

Джордж встает, проходит к их столику, заглядывает в пьяную красную рожу.

– Слишком много шума! – шипит он. – Ведите себя прилично в таком месте!

– Мы хотим хэви-метал! – визжит одна из девиц.

– Заткнись, шлюха дерьмоголовая.

– Что ты сказал? – говорит самый крупный из студентов, вставая на ноги. – Ты думаешь, ты кто, а?

Невероятно – он кладет свою грязную лапу на плечо Джорджа, на его свежевыглаженный пиджак. Джордж с яростным рыком сбрасывает ее. На тарелке рядом как раз лежит серебряная десертная вилка. Меньше секунды – схватить ее и воткнуть этому чуваку в горло. Но это будет непрофессионально. Менеджеру не нужно разбирательств с полицией, тем более – по такому пустячному поводу. С другой стороны, Джордж не может просто так уйти. Если бы мог, не был бы Джорджем Волком Нисио.

Все смотрят – менеджер, официанты, сам Одинокий Люк. Джордж достает из-под стула свой портфель и раскрывает его перед носом у студента. Так, чтобы никто другой не видел, что внутри.

– Крыса, – говорит он, – из канавы. Знаешь, что это такое?

Студент кивает. Он вдруг протрезвел.

– Хочешь по-настоящему тяжелый металл?

– Нет.

Другие студенты ничего не говорят. Они смотрят на крупного парня, пропитываясь его страхом.

– Хочешь извиниться за свою грубость, да? Студент снова кивает, глаза его расширены. Джордж ухмыляется.

– Это хорошо. Тогда становись на четвереньки и ползи к сцене.

Студент секунду сомневается, потом делает, что велит ему Джордж. Одинокий Люк мрачно уставился в пространство – он даже не замечает парня. Тоже хорошо. Одинокий Люк умеет держаться с достоинством.

Джордж встает позади студента и вгоняет острый носок сапога между его ягодицами. Студент визжит, как баба.

– Тихо! – орет Джордж. – Опусти лицо и стой так, пока музыка не закончится!

Зажмурившись, студент прижимает лоб к деревянным доскам. Девчонки молчат, никакого больше пьяного хихиканья. Джордж возвращается к столу, наполняет стакан виски и в один присест все выпивает. Полиция в наши дни стала менее понимающей, и он редко приносит оружие в Роппонги. Сегодня – счастливое исключение. Счастливое для всех, потому что если бы не было пистолета, были бы кулаки, ножи и разбитые очки. Соответственно – визг, кровь, и никаких шансов услышать следующую песню Одинокого Люка.

Джордж, любезно-уродливо ухмыляясь, поворачивается к женщинам. Они в шоке. Он шевелит задницей и медленно, сардонически пускает газы.

Вновь звенит гитара с резонатором. Одинокий Люк подносит гармошку к губам и выдувает пару аккордов. Джордж узнает мелодию сразу. Эго Хэнк Уильямс.

Одиннадцать

Мори просыпается в состоянии классического похмелья: давящая головная боль; затуманенное зрение; в мозгах дождливый сезон. Лишь спустя какое-то время ему удается извлечь из тумана то, что было после пивного садика. Хороший был вечер, во всяком случае. Он снова закрывает глаза, видит смеющиеся лица, чует запах духов. Девочки в ночном клубе были полны энергии и веселья. Уно здорово пил, здорово танцевал. И, как и предполагал Мори, девчонки его не отпустили. Мори оставил его там, последним посетителем заведения, со снятой рубахой и челкой, падающей на глаза.

Осторожный завтрак – рисовый шарик, пара мандаринов, никакого кофе. Потом Мори включает телевизор и застает конец еженедельной новостной программы. Говорят о политической реформе, о ее абсолютной необходимости, с которой согласны все. Присутствуют лидеры всех главных фракций – ряд темных костюмов и честных, обнадеживающих лиц. Интервьюер спрашивает, доживет ли правящая коалиция, включающая все главные партии, до конца года.

Действующий глава фракции «Канэсита» объясняет, как он «прилагает все усилия для достижения тех рамок, которые будут способствовать необходимому консенсусу».

Его главный соперник – человек, чьи воспаленные амбиции пошатнули единство старой партии, – улыбается и кивает. Он верит, что «было бы неправильно исключать возможность того, что к концу года задуют суровые ветра».

Третий утверждает, что «гибкость может быть названа первейшим приоритетом для движения к национальному возрождению».

Знакомые слова, знакомое лицо. Это Сэйдзи Тори-яма, выглядит он гораздо старше и потрепаннее, чем на фотографии в газете. С тех пор, как Мори выяснил, что Торияма – отец миссис Миура, он уделяет больше внимания политическим событиям. Он сидит на корточках перед телевизором и смотрит, как интервьюер пытается зондировать почву дальше.

– Торияма-сан, говорят, что вы – ключевое лицо в политическом пейзаже этого года. Если вы перестанете оказывать поддержку, правительство будет смещено. А в этом случае велика вероятность того, что будет сформировано новое правительство – правительство Ториямы…

Он делает паузу, вероятно, предполагая то же, что и Мори: скромный смешок, а потом обычный поток речей про «реформы» и «национальное возрождение». Вместо этого, однако, Торияма занимает оборонительную позицию:

– Ну – ох, дайте мне сперва сказать – если держать в голове все различные мнения, которые могут быть на этот счет, – было бы правильнее продолжить внимательное обсуждение ситуации, пока дальнейшие шаги вперед не станут более адекватными…

Торияма запинается и заходит в тупик. Ему явно не по себе, он сбит с толку. Левое веко начинает подергиваться.

Интервьюер пробует еще раз:

– Итак, вы говорите, что будете продолжать поддержку правительства, что бы ни решили другие партии?

Торияма ерзает на стуле.

– Я говорю, что есть голоса, призывающие к стабильности, и вовсе не так уж неправильно принимать их во внимание. Как говорится в пословице, мост следует переходить осторожно, простукивая его, чтобы убедиться, что он прочен…

Интервьюер переключается на главу фракции «Канэсита», признанного мастера в плетении словес. Дискуссия становится еще более витиеватой. Похмелье Мори разыгрывается. Политики – почему они не говорят, как обычные люди? Они что, со своими женами и любовницами тоже так разговаривают? Все же обычно Торияма гораздо более уравновешенный и представительный, чем лидеры старых фракций, сидящие по бокам от него. Сегодня он выглядит и говорит ужасно, как будто пил два дня подряд так, как Мори вчера вечером.

Снаружи дождь заканчивается. Мори выключает телевизор, выпивает энергетического напитка и готовится к обычному лечению похмелья: полчаса каратэ в зале местного храма. Боль надо побороть болью.

Храм пуст – лишь старый одноглазый кот недоуменно наблюдает за упражнениями Мори. Ноги выбрасываются не так высоко, как когда-то, кулаки двигаются не так быстро, но вскоре адреналин уже бежит по жилам. Мори пританцовывает на скользкой каменной поверхности, выдыхает из глубины нутра, до предела наполняет легкие сырым воздухом. Похмелье вскоре побеждено, хотя одноглазый кот, кажется, не проникся.

Работает тело Мори – и ум его работает тоже. Он думает о вчерашних событиях. Тот неудачливый сарариман: напали на улице, накачали наркотиками, утащили навстречу таинственной участи. «Музыканты» быстро сообразят, что он не имеет отношения к смерти Миуры. Сарариманы – люди простые. Они не ввязываются в серьезные преступления – по крайней мере, если начальство не прикажет. Вот если бы Мори утащили, ситуация была бы куда сложнее.

Уловка с сумкой оказалась удачной – она дала новую, драматическую информацию по делу Миуры. Черный Клинок – явно не обычный шантажист. Его подозревают в двух убийствах – Миуры и человека, которого зовут Наканиси. Еще более важны подозрительные личности, выдающие себя за музыкантов и медиков и действующие из центра делового района. У Мори есть некоторые идеи насчет этих людей, но их нужно проверить. И снова, человек, который может ему в этом помочь, – Сима.

Сразу после полудня Мори приходит домой, весь мокрый от дождя и пота. Звонит Симе и спрашивает, есть ли время для встречи.

– Нет проблем, – отвечает Сима, – сегодня я как раз собирался съездить в Сибую. – Мори удивлен. Трудно предположить, что Сима тратит свое драгоценное свободное время на прогулки по одному из самых оживленных торговых районов Токио. – Мне надо купить скрипку, – объясняет Сима. – Поздравить Мари-тян.

– Поздравить? С чем?

– Она сдала на права, – говорит Сима гордо. Мори представляет картинку: застенчивая девочка в форме младшей школьницы, вытягивая шею, выглядывает из-за рулевого колеса. Когда он последний раз видел старшую дочь Симы? Восемь лет назад? Десять? А кажется, что на прошлой неделе. Время в наши дни определенно летит быстро. Будущее застает врасплох.

Сибуя ломится от молодых людей, кипит их деньгами. Пабы, клубы, бутики, дневные дискотеки, «лав-отели», кабинки караокэ, игровые центры – вся эта буйная экосистема, удобряемая доходами, находящимися в распоряжении нынешних шестнадцати-двадцатипятилетних. Эти детки живут дома так долго, как только могут, и клянчат деньги у родителей, дедушек и бабушек. Они не хотят расти, и кто может их в этом винить? Как только они вырастут, их наличные деньги вмиг разлетятся.

Мори прокладывает путь через море людей, стараясь держать под контролем свое раздражение. «Эмбиент трип-хоп гараж транс» – что это значит? Кто-нибудь знает вообще? Эти детки – странное племя. Они предпочитают общаться не лично, а по пейджеру или мобильнику. Их язык – смесь слэнга, словечек из телевизора и комиксов. Девочки, со своими светло-каштановыми волосами и искусственным загаром, выглядят, как пришельцы. Мальчики избавляются от растительности на руках и ногах и меняют форму лица при помощи пластической хирургии. Когда Мори было двадцать, он хотел изменить японское общество со дна до покрышки. Этих интересует только смена собственного облика.

Сима ждет в забегаловке, рядом с ним на стуле огромный пакет.

– Моя двухмесячная зарплата, – жалуется он. – Но дело того стоит. Скоро ей ехать на гастроли с молодежным оркестром.

– С молодежным оркестром! – говорит Мори, поднимая брови. – Я иногда спрашиваю себя, вправду ли Мари-тян твоя дочь!

– Хой! Что ты имеешь в виду?

Мори пожимает плечами, идет к прилавку и берет рисовый бургер с якитори. Чувство юмора у Симы уже не то. У него, наверно, тоже.

Мори садится и откусывает от рисбургера.

– В чем проблема на этот раз? – спрашивает Сима раздраженно.

Мори переходит прямо к делу:

– Что ты знаешь о новой секретной службе, которая была образована несколько лет назад? О той, которую в газетах называют «японским ЦРУ»?

Сима хмурится:

– Это высшие материи, Мори. На твоем месте я бы в них не лез.

– Я уже влез, – говорит Мори. – Вчера их люди чуть не увезли меня прямо с улицы. Кстати, у них же головное управление где-то в деловом районе, да?

Сима шумно отхлебывает тофу-коктейль.

– Да, мне говорили, что они располагаются где-то там. Честно говоря, подробностей и я не знаю.

– Если бы они планировали какую-нибудь операцию в Синдзюку – скажем, охотились бы на кого-то опасного, – они бы предупредили вас об этом заранее?

Сима выдает неискренний смешок.

– Мы бы узнали об этом последними, – говорит он. – Эти люди делают, что хотят и когда хотят. Все это сверхсекретные вещи.

– А кто их контролирует?

– Это тоже сверхсекретно, – говорит Сима. – В любом случае, с чего бы им тебя ловить? Я думал, ты оставил свою подрывную деятельность двадцать пять лет назад.

Каратэ Сима больше не занимается, но знает, куда ткнуть – чтоб побольнее. И политические взгляды у него не поменялись со времени их первой встречи. Для Симы здоровый политический скептицизм равносилен терроризму.

Мори проглатывает остатки рисового бургера.

– Это касается дела Миуры, о котором я тебе говорил. Кажется, Кимико Ито была права насчет убийства.

– Это ничего не объясняет, – качает головой Сима. – Они не могут быть заинтересованы в обычном убийстве. Если только оно не связано с серьезной угрозой национальной безопасности.

– А в чем заключается серьезная угроза национальной безопасности?

Сима наставляет палец в лицо Мори:

– Следовало бы знать, прежде чем спрашивать. Разумеется, это сверхсекретно.

Воскресное утро Митчелл проводит в своей квартире, в одиночестве, ожидая телефонного звонка. Дождь барабанит по крыше, густыми струями стекает по оконному стеклу. На татами уже три миски для трех разных протечек. Митчелл попивает зеленый чай и хмурится в монитор своего компьютера. Он только что прошел новый уровень симулятора, пробравшись через мир номер пять (места обитания ангелов и демонов) в мир номер шесть (обитель богов).

Все эти дни Митчелл редко выходит из дома по вечерам. Нехватка денег в Токио – все равно что нехватка воды в пустыне Гоби. Не можешь перемещаться, не можешь ничего делать. Так что Митчелл сидит дома, ест полуфабрикатную лапшу и играет в компьютерные игры. Вот в чем он убежден: игры «Софтджоя» – несомненно, самые изобретательные и увлекательные. Поэтому он так настойчиво рекомендует покупать ее акции. Компания обречена на успех. «Мега», без всякого полета фантазии производящая мусор, обречена на поражение.

Вот барабаны громче. Капли быстрее. Снаружи доносится слабое завывание какого-то сильно страдающего существа. Митчелл подходит к окну, нервно всматривается в темноту. Через несколько секунд он понимает, что это звук человеческого голоса. Старуха, живущая на первом этаже, слушает народную песню по радио. Ни слов, ни мелодии он не разбирает – лишь долгое ритмичное завывание. Митчелл снова садится, но звук не выходит у него из головы.

Звонит телефон. Тот самый звонок, которого он боялся. Он дает телефону прозвонить четыре раза – создать впечатление небрежности, беззаботности, но не слабости. От таких мелочей может зависеть его карьера.

– Привет, Ричард. Как дела? – спрашивает она.

– Прекрасно, – врет Митчелл. – Откуда звонишь, Саша?

– Еду в Шарль-де-Голль, во Франкфурте сегодня совещание.

– Правда? И как погода в Париже?

Саша де Глазье, глава отдела глобальных исследований «ВВС», издает громкий стон.

– Погода идет на хрен, я с тобой не о погоде собираюсь говорить, и тебе это известно.

Манера разговора у Саши такая же, как и образ жизни: быстрая и нетерпеливая. Невозможно быть глобальнее Саши. Наполовину ливанка, наполовину аргентинка, свободно говорит на французском, испанском и итальянском. Живет в самолетах и отелях, имеет близких друзей во всех финансовых центрах мира. Ей скучно сидеть на одном месте больше двух недель, скучно работать на одну компанию больше двух лет. К несчастью для Митчелла, на «ВБС» она работает всего восемь месяцев.

– Что ты хочешь услышать сначала, – тараторит Саша, – плохую новость или хорошую?

– Как тебе угодно.

– Э, если как мне угодно, я бы с тобой вообще не разговаривала, время бы не тратила. Решай: хорошую или плохую?

– Хорошую, – немедленно отвечает Митчелл.

– Супер. Хорошая новость: тебя не собираются увольнять прямо сейчас.

Волна облегчения накатывает на Митчелла – зарождаясь в сердце и докатываясь до мозга.

– По мне бы, так убрать тебя немедленно и с минимальным выходным пособием. Но баварцы наложили временный запрет на увольнения. Вбили себе в головы, что с тех пор, как я пришла, сильно увеличилась текучка кадров. Представляешь?

Митчелл представляет без особых усилий, хоть и не говорит этого. С тех пор как Саша работает на фирму, недели не проходит без того, чтобы кто-нибудь из аналитиков или экономистов не ушел, или чтобы не ушли его.

– Теперь перейдем к плохой новости. Начиная с сегодняшнего дня, твоя зарплата привязывается к тому, как ты поработал. В последний раз ты поработал дерьмово, так что 30 % долой. Кроме того, я заношу тебя в свой особый список. И если ты не продемонстрируешь быстрых и значительных улучшений, станешь первым кандидатом на вылет, когда баварцы снимут запрет. Ты меня слышишь?

Митчелл слышит так хорошо, что у него уши горят.

– Не разочаровывай меня, Ричард. Я ненавижу, когда меня разочаровывают.

Телефон отключается, но Ричард продолжает думать о Саше де Глазье. Она большая женщина, на вид – больше латиноамериканка, чем по телефону. Судя по всему, ей к сорока, широкие брови и длинные волосы, гладко зачесанные назад. Последний раз Митчелл видел ее в Гонконге. Она тогда не обратила на него особого внимания – занималась увольнением половины исследовательского отдела Юго-Восточной Азии. А теперь вот обрушила весь шквал своих амбиций прямо на него.

Митчелл откидывается на спинку стула и пытается объективно проанализировать ситуацию. Саша – менеджер-маоист: получает удовольствие от суматохи, ненавидит стабильность. Немцам нравится консенсус, они пытаются ее притормозить, но им нужен кто-то вроде Саши, если они хотят куда-то прийти в современном финансовом мире. Пытаться удержать ее от увольнений – безнадежное занятие, королю Кануту море по колено.

И сколько это продлится? По расчетам Митчелла – максимум два месяца. Сначала она выпросит у них большой новый бюджет: «Э, вы всерьез хотите играть глобально, или вы собираетесь сидеть на жопе ровно и продолжать жить на проценты с кредитов мелким вонючим компаниям из Черного Леса?» Потом немного подождет и выставит ультиматум: «Дали бюджет – теперь дайте мне свободно им распоряжаться, или выгоняйте меня!»

Саша не блефует. И когда она заполучит бюджет в управление, она моментально уволит Митчелла. Ее не заботит, сколько придется заплатить за замену. Чем больше баварских денег она тратит, тем счастливее становится. И баварцы тоже будут счастливы, потому что их убедят, будто они делают шаг к тому, чтобы стать серьезными глобальными игроками. Все будут счастливы, кроме одного Ричарда Митчелла.

Ёити Сонода спит четыре часа в сутки. Больше он считает потерей времени. Со школьных дней Сонода помешан на том, чтобы не тратить время зря. Он не пьет алкогольных напитков. Не зависает в ночных клубах, дискотеках, ресторанах. Большинство вечеров Сонода проводит за работой – или один, или с группой советников. Сегодня он один, пересматривает бизнес-план на вторую половину года. Если глаза устанут, он наденет маску и поспит на кушетке. Если не устанут, продолжит работать до рассвета.

Читая, он делает заметки в наладоннике, который всегда держит в пределах досягаемости, даже если спит. Иногда он поворачивается к игровой приставке на столе перед ним и тестирует какой-нибудь маневр джойстиком. На огромном экране, занимающим всю противоположную стену, ревут и рычат пятиглавые драконы, мускулистые супергерои проносятся сквозь огненные лабиринты, расступаются океаны, извергаются вулканы. Рука Соноды движется резкими, точными рывками. Взгляд серьезный, немигающий.

То, что он видит, его не впечатляет. Это последние игры, выпущенные «Мегой». Как всегда, визуальный ряд – мощный и быстрый. Но нет захватывающей истории, нет эмоциональной вовлеченности в картинки, сменяющиеся на экране. За «меговскими» играми невозможно забыться. Не станешь думать о них весь день, бежать домой, чтобы сыграть еще раз, потому что игра стала большей реальностью, чем повседневная жизнь.

Иногда Соноде кажется, что он – единственный человек в мире, кто понимает, что это значит на самом деле. Это нечто столь же значительное, как телевидение, но интерактивное, оно подразумевает участие. Нечто не только для детей, но и для взрослых, для целых семей, для стариков, которые живут одни. Ты не просто сидишь и пялишься в экран. Ты входишь. Становишься личностью. Действуешь, чувствуешь, выбираешь.

Сонода берет телефон, нажимает кнопку быстрого набора.

– Да, здравствуйте, – сонно бормочет голос на том конце.

– Проснись, Оти! У меня срочное дело.

– Президент Сонода! Который час?

– Это к делу не относится. Я хочу, чтобы ты немедленно мне доложил, как продвигается расследование по «Меге». Шифратор включен, так что можешь говорить свободно.

– «Мега»? – Оти требуется несколько секунд, чтобы собрать мысли. Этому человеку больше нравится спать, чем бодрствовать.

– Да, «Мега». Ты выяснил, кто из разработчиков слил идеи новых игр?

– Круг сузился до четырех человек, господин президент. Завтра я персонально допрошу каждого.

– Отлично. Когда найдешь, кто виноват, дай мне знать немедленно. Времени терять нельзя.

– Понял, – гавкает Оти.

Но он не понимает. Такой человек, как Оти, не способен понять, как следует играть в игру.

Двенадцать

В понедельник с утра Мори приезжает к себе рано. Бонус, который ему предложила Кимико Ито, вдруг начинает казаться более достижимым. Мори нужны эти деньги. Ему нужен новый проигрыватель, новый диван, новые цилиндры к «хонде». Еще он должен выплатить очередную часть кредита задом, погасить долги за аренду офиса. Если верить слепому массажисту, денежные проблемы могут ускорить старение и закрутить тело в странные узлы. Если это правда, успешный исход дела Миуры может сократить и его затраты на медицину. Не нужна будет акупунктура, моксибация,[26] горячие песчаные ванны. Не нужен будет и слепой массажист. Уно звонит вскоре после десяти.

– Спасибо, что прогулялись со мной в субботу вечером, – говорит он. – Я многому научился.

– Нет проблем, – говорит Мори. Очевидный вопрос вертится у него на языке. – Кстати, сколько ты еще оставался в том последнем месте?

– Оставался? Я ушел вскоре после вас.

Еще несколько вопросов приходят Мори на ум, но он не задает их вслух.

– Детектив должен проводить время в таких местах, как это, – говорит он. – Это важно, чтобы открывать новые источники информации, это часть работы. Надеюсь, твоя невеста это понимает.

– Я тоже, – бормочет Уно.

Мори делает паузу, чтобы глотнуть кофе.

– А если не понимает, я могу с ней поговорить. Объяснить различные аспекты работы частного детектива…

– Это необязательно, – поспешно говорит Уно. – Теперь что касается Наканиси. Новости, к сожалению, не очень хорошие…

Они совсем не хорошие. Уно отправился в библиотеку своего бывшего университета, поговорил со сторожем и весь день рылся в газетах. Упоминания об убийстве, жертвой которого был бы человек по имени Наканиси, он не нашел. Первое, что он сделал сегодня утром, – позвонил в Министерство внутренних дел, притворившись академиком, исследующим криминальную статистику. Опять ничего.

– Странно, – задумчиво говорит Мори. – Может, убийство походило на несчастный случай?

– Вы хотите, чтобы я проверил и несчастные случаи?

– Нет, это пустая трата времени. Их слишком много. Голос Уно звучит разочарованно:

– Что же вы мне поручите еще? Теперь я так же вовлечен в дело, как и вы!

– Погоди минутку, – ворчит Мори. – Я не могу продолжать зазря платить тебе тысячу пятьсот иен в час.

– Нет проблем, – говорит Уно молниеносно. – Почему бы тогда не платить мне за результаты? Нет результатов – вы ничего не платите. Есть результаты – платите две тысячи иен в час.

Мори прямо-таки поперхивается кофе. Он отрывает трубку от уха и смотрит на жирные пятна на потолке. То, что предлагает Уно, нарушает все правила неписаного коммерческого кодекса индустрии частных детективов.

– Вы еще здесь, Мори-сан?

– Здесь.

– Так что вы думаете о моем предложении? Знаете, это ведь такая возможность для меня. Работать по настоящему убийству с таким известным человеком, как Мори-сан, – такое раз в жизни только и бывает.

Уно определенно чему-то научился. Знать, как играть на человеческих слабостях, – один из ключевых моментов успеха в этом бизнесе. А Мори знает за собой эту большую слабость – он падок на лесть. Другая слабость – женщины. Объединить обе вместе – выйдет опустошительная комбинация.

Мори вздыхает.

– Ладно, ты выиграл.

Уно бормочет благодарности.

– Прошу позволить мне выразить вам мое самое сердечное спасибо! Я хотел бы уверить вас в своем полном одобрении…

– Хватит, – обрывает Мори. – Сделай вот что. Ты говоришь, что прочитал кучу научной фантастики и фэнтэзи, и всего такого, верно?

– Да.

– Я ищу информацию о герое по имени Черный Клинок. Из фильма, телешоу, манги, я не знаю.

– Черный Клинок?

– Да. Тебе попадалось это имя?

Уно думает.

– Гм… Может быть… Хм. Нет, не уверен, честно говоря…

– Тогда проверяй, – говорит Мори. – Это важно, это может быть ключом ко всему делу.

– Кажется, работа скорее для библиотекаря.

– Считай, что это поиски пропавшего человека. С учетом того, что человек – вымышленный персонаж.

– Понял, – говорит Уно. – Вы не пожалеете, Мори-сан. Я действительно хотел бы выразить вам свое сердечное восхищение вашей…

Динь! Мори роняет трубку на рычаг. «Не пожалеете» – он очень на это надеется. Когда дело будет закончено, он обязательно должен встретиться с невестой Уно. Надо объяснить ей, что выбору карьеры, который сделал ее бойфренд, не повредит еще одна, столь же «очень тщательная, очень по-взрослому» проведенная дискуссия.

Мори наливает себе еще чашку кофе, потом звонит собственному источнику в Министерстве внутренних дел. Не то чтобы он сомневался в прилежности Уно, но, может, они не поверили тому, что он назвался академиком, или просто решили что-то скрыть. В конце концов, они чиновники, а для чиновников информация – нечто такое, что следует хранить в тайне, а не раздавать всем подряд, как пакеты носовых платков. Но информатор Мори ничего не добавляет. Мори пробует еще – пропавшие люди, серьезные ранения, попытки поджогов. Никакого следа Наканиси нигде. Вывод: или скрывают, или несчастный случай. В конце концов, смерть Миуры тоже в списках не значится.

Утро моросит себе дальше. Легкий ланч: плов с креветками и чай со льдом в кофе-баре неподалеку. Владелец любит гордо объяснять, что открыл свое заведение в месяц Токийской олимпиады,[27] по стенам развешаны портреты двадцати пяти золотых медалистов. Мори однажды сказал ему, что ковры и обивка с того времени совершенно не поменялись. Так что это место можно назначить Памятником Культуры. Может статься, согласился владелец. Тогда тебя, Мори, надо назначить Живым Национальным Достоянием. Мори рассмеялся. В конце концов, Живые Национальные Достояния – это обычно морщинистые старички, знатоки старомодных искусств, например, классического кукольного театра или старинной придворной музыки. Совсем не то, чем он занимается. Так ему тогда казалось. Когда был этот разговор? Пятнадцать лет назад? Мир с тех пор сильно изменился, Мори тоже. Время морщин и старческой слепоты уже не за горами. И время, когда его методы работы будут казаться старомодным анахронизмом. Если он продержится еще пятнадцать лет, топчась вокруг неверных жен и мошенников-секретарей, он точно заслужит подобную награду.

Мори отрывает креветке голову и прогоняет смурь, сосредоточившись на деле Миуры. Наканиси: очень простое имя. Каждый год умирает, наверное, сотни, если не тысячи Наканиси. Чего же особенного в этом конкретном Наканиси? Ничего, кроме того факта, что его смерть привлекает внимание спецслужбы. Но это важный момент. Это значит, что Наканиси – важная фигура в глазах людей, охраняющих «национальную безопасность». Такая же важная, как Миура. Мог Наканиси быть также чиновником – к примеру, коллегой Миуры по Министерству здравоохранения? Явно стоит проверить. Лучший способ проверки – проконсультироваться с тем, кто в подробностях знает все министерства. На ум приходит один человек, тот, кто всю жизнь посвятил вглядыванию в «черный туман», в миазмы скандалов, финансовых мошенничеств и подковерных интриг, в которых японский истеблишмент утопает с незапамятных времен. Мори принимает решение еще раз посетить Танигути.

В два часа дня «хонда» Мори останавливается у дома Танигути. Маленькая якитория на первом этаже как раз закрывается на обед. У дверей сидит на корточках молодой человек в бандане. В руке у него формуляры велосипедных гонок, изо рта торчит зубочистка.

– Вы ищете Танигути-сан, – говорит он Мори, когда тот подходит к лестнице.

– Да, а откуда вы знаете?

– Он сказал, что вы придете. Просил передать, чтобы дождались его.

Мори хмурится. Он позвонил Танигути пятнадцать минут назад. Но он не удивлен. Пунктуальность – еще одно качество элитного журналиста, растворившееся в горе и алкоголе.

– Он вышел? Надолго?

– Не сказал, но, думаю, ненадолго. Он в это время обычно ходит в супермаркет за выпивкой. В любом случае, можете зайти, если хотите.

Мори кивает, входит в темный ресторанчик и садится у стойки. Хозяин стоит у раковины, погрузив руки по локоть в мойку. Он поворачивается, кричит на молодого человека, чтоб тот подошел и принес Мори фруктов.

– Молодым людям в наши дни недостает здравого смысла, – бурчит он тихо.

– Извините за беспокойство, – говорит Мори.

– Никакого беспокойства. Я знаю, вы старый друг Танигути-сана. Это хорошо, потому что мне надо вам кое-что сказать…

Он вытирает руки о фартук, обходит стойку. Мори начинает догадываться, что именно он хочет сказать. И не ошибается.

– Печально, когда с человеком такое происходит. Я хотел у вас спросить, вы ведь его друг, – как вы думаете, может, ему следует полечиться?

– Полечиться? Что вы имеете в виду?

Хозяин смущается, потом стучит пальцем по виску.

– Бедняга сходит с ума, – говорит он. – Бродит в помрачении и сам с собой разговаривает. Иногда вообще не понимает, где находится.

Молодой человек приносит Мори ломтик дыни и стакан чая со льдом. Мори ест, пьет, думает о вспышке Танигути во время его прошлого визита. Да, его старому другу явно трудно контролировать себя. Честно говоря, неудивительно.

– У Танигути-сана были большие неприятности, – говорит он. – Вы ведь знаете про его дочь?

Хозяин наклоняется вперед, так что Мори чувствует запах у него изо рта.

– Вот с кем он разговаривает! – шепотом произносит он. – С дочерью. Мы все время это слышим…

Мори не знает, что сказать. Он представлял себе, что Танигути страдает, но не осознавал, насколько сильно. Все-таки со смерти Хироми прошло уже три года.

– Ничего хорошего – жить одному, – говорит хозяин. – Надо бы ему побольше гулять, вместо того чтобы все время сидеть в своей конуре.

– Разве он больше не делает расследования для своих статей?

Хозяин трясет тяжелой головой.

– Нет, больше не делает. Он говорит, что предпочитает посылать молодых людей, чтобы они за него бегали. Он имеет в виду, что в его состоянии ему вряд ли удастся взять у кого-нибудь нормальное интервью или что-нибудь в этом духе…

Вдруг хозяин обрывает фразу и опускает глаза. Мори поворачивается к дверям. Там стоит Танигути, волосы от дождя липнут ко лбу. Он сконфужен, потерян. Хозяин делает шуточный комплимент последней игре «Гигантов», и лицо Танигути немедленно загорается старой улыбкой.

– Командная работа, – говорит он и берет зонтик с вешалки у двери. – Не звезды, но хорошая командная работа – это «Гиганты» действительно умеют!

Хозяин встает, бросает ему воображаемый питч. Танигути ловит его зонтиком и прикрывает глаза козырьком ладони, следя за воображаемым мячом, улетающим в воображаемые трибуны.

– Такие дела! – восклицает он. – Последняя победа, и кубок Японии выигран!

Вытянув шею, Танигути неожиданно теряет равновесие. Его ведет вбок, он вскидывает руку, и пустой пивной стакан летит на землю. Танигуги смотрит на осколки, не веря глазам.

– Что происходит? – кричит он. – Какой идиот набросал на дорогу битое стекло?

Хозяин смотрит на Мори, пожимает плечами, становится на колени и собирает осколки.

Танигути топает по лестнице в свою комнату в шесть татами, служащую ему и квартирой, и рабочим кабинетом. В руке у него пакет, в нем звякают жестянки и бутылки. За ним – мокрые следы и сладкий запах сакэ. Мори следует двумя шагами позади.

Танигути плюхается на подушку, наливает два стакана сётю, берет пульт и включает стерео. Комнату заполняет Малер. Танигути опустошает стакан одним глотком и дрожащей рукой наливает еще. Мори бросает взгляд в альков. Фото вечно двадцатилетней Хироми в траурной рамке.

Мори смешивает сётю с лимонадом – тридцать к семидесяти – и начинает разговор.

– Ты помнишь Миуру, министра здравоохранения, женатого на дочери Сэйдзи Ториямы?

Танигути с жадностью прихлебывает, морща нос.

– Миура? Да, ну и как ты продвигаешься? Какие-нибудь наводки есть?

– Одна или две, – говорит Мори. – Но ничего значительного. Там какое-то еще убийство, человека звали Наканиси. Вот о нем я и пришел спросить тебя.

– Что ты хочешь узнать? – спрашивать Танигути, выключая музыку.

– Я пытаюсь проследить, что стало с этим Наканиси. Я думал, это может быть другой чиновник, или кто-то связанный с чиновниками. Ты никогда не встречался с кем-нибудь, кого так звали?

– Гм-м… А в какой области он работал? Мори осторожно отпивает сётю.

– Понятия не имею.

– Почему же ты думаешь, что он чиновник?

– Я не думаю, это инстинкт. Танигути качает головой и усмехается:

– Вот в чем разница между детективом и журналистом. Ты можешь расследовать, полагаясь на инстинкт. А мне в своих расследованиях приходится полагаться на логику.

Мори насмешливо смотрит на старого друга. Удобный момент, чтобы перейти к деликатной части беседы.

– Если уж говорить о расследованиях, то, насколько я понимаю, ты не так уж много занимаешься ими самостоятельно.

Танигути сводит брови.

– Почему это? Кто тебе сказал?

– Приятель моего приятеля. Он говорит, у тебя есть какие-то молодые помощники, которые все за тебя делают. Говорит – это, наверное, потому, что ты в недостаточно хорошей форме и больше не можешь заниматься этим сам.

Хорошо рассчитанный подход: задеть его гордость. Танигути все еще считает себя асом журналистских расследований, несмотря на все, что произошло. Преданность работе – единственная ценность, оставшаяся в его жизни. Мори ожидает бурной реакции, и он ее получает.

Танигути осушает стакан и с размаху ставит его на низкий столик перед собой.

– Это чушь, абсолютное вранье! Всю серьезную работу я делаю сам. Никто не может делать то, что делаю я, никто не знает то, чего знаю я.

– Почему же тогда кто-то за тебя бегает? Танигути возбужден. Его руки летают перед лицом, как раненые птицы.

– Потому что… потому что я хочу передать им мой опыт, мои знания о том, что такое этот мир. Иначе, когда я умру, никого, ничего не останется.

Теперь взгляд Танигути прикован к фото Хироми, лицо его теряет всякое выражение. Мори становится неловко. Он наклоняется, трогает Танигути за плечо.

– Покажись врачу, – говорит он. – Тебе нужно выздороветь, тогда ты опять сможешь проводить расследования самостоятельно. Ты нужен миру, Танигути-сан. Очень нужен.

Танигути поднимается на ноги.

– Ты спрашивал про Накамото?

– Наканиси, – говорит Мори.

Деликатная часть беседы явно окончена, но Мори намерен вернуться к ней, когда придет в следующий раз. Потому что он действительно убежден: Танигути нужен миру, особенно теперь, когда черный туман клубится так густо, что весь пейзаж, кажется, им окутан.

Танигути идет к старому деревянному гардеробу, в котором хранит папки, и минут пятнадцать листает газетные вырезки, интервью, репортажи, старые штатные расписания. Малер разбухает, спадает, снова разбухает. Мори сидит за низким столиком, попивает сётю и листает книгу, которую Танигути несколько лет назад написал про землетрясение в Кобэ. Тягостное повествование о беспринципности, сокрытии фактов и драках за фонд реконструкции, вскрытых Танигути с его всегдашней ясностью и четкостью.

Поиски Танигути дают результат – три кандидата. Ёсио Наканиси, заместитель председателя Исследовательского совета за возрождение города: умер три года назад. Кэндзи Наканиси, чиновник патентного бюро: умер в прошлом году. Дутому Наканиси, дипломат: умер в марте этого года. Мори записывает все детали в записную книжку, допивает сётю и собирается уходить.

– Не забывай о себе, – говорит он. – Тебе еще кучу книг предстоит написать, таких как эта. – И он кивает на книгу о землетрясении в Кобэ.

– Слишком много, не сосчитать, – говорит Танигути. – Но ты обо мне не беспокойся. Я всего лишь журналист. А у тебя работа опасная.

Мори думает о его словах, спускаясь по узкой лестнице. Да, у частного детектива много врагов, и среди них много безжалостных и жестоких людей. Но враги Танигути – иной уровень, это мощные организации и люди, которые готовы заплатить за молчание Танигути больше, чем кто-либо заплатит за молчание Мори. С этой точки зрения работа Танигути, может быть, и опаснее.

Мори приезжает к себе после четырех. Следующий час он обзванивает всех, кого может, исследуя те сведения, которые предоставил ему Танигути. Первый звонок – в Министерство иностранных дел. Мори называется школьным другом Дутому Наканиси, который хочет связаться с ним после долгих лет разлуки. Что он узнает: несчастный дипломат умер в своей первой заграничной командировке, утонул на побережье Испании. Звонок в патентное бюро: Мори представляется начальником отдела исследований и разработок небольшой компании-производителя электроники. Что случилось с Кэндзи Наканиси, который так нам всегда помогал? Печальная история: возвращался домой поздно вечером, сбила машина. Самой трудной задачей оказывается выследить Ёсио Наканиси. Мори отрекомендовывается юристом, который представляет некоего человека, называющего себя незаконным сыном Наканиси. Выясняется, что Ассоциация за возрождение города – это подразделение Исследовательского совета по недвижимости, консультативного органа при Министерстве строительства. Проблема в том, что ассоциация собирается всего шесть раз в год, и исследовательский совет не имеет собственного списка сотрудников.

– Но это срочное дело, – гнет Мори. – Молодой человек, которого я представляю, очень беспокоится и хотел бы прояснить дело как можно скорее.

Женщина на том конце провода явно сомневается:

– Молодой человек? И сколько ему лет?

– Двадцать один, – отвечает Мори быстро. Женщина смеется:

– В таком случае, думаю, вы ищете не того человека. Средний возраст сотрудников Ассоциации за возрождение города – сильно за семьдесят! Конечно, некоторые до сих пор весьма активны…

Мори соображает: эти организации просто предоставляют синекуры для чиновников на пенсии! Он решает позвонить напрямую в Министерство строительства.

– Меня зовут Накамура, – говорит он. – Я глава администрации корпорации «Мицукава». Мой вопрос может показаться странным, но старший брат нашего президента недавно обнаружил, что один из его армейских товарищей умер три года назад…

Мори отфутболивают от одного номера к другому, от скучающей офисной девушки к высокомерному молодому бюрократу, но он не теряет терпения. Если пробиваться вперед убедительно, если говорить так, чтоб было ясно, что ты всегда добиваешься своего, информация, в конце концов, будет добыта. Золотое правило: никто никогда не проверяет.

В конце концов Мори дают номер отдельной организации, ответственной за управление делами всех «специальных подразделений», находящихся под контролем министерства. Женщина, которая берет трубку, на удивление охотно и без колебаний отвечает на вопросы. Мори догадывается, что ей для разнообразия приятно сделать хоть что-нибудь.

Ёсио Наканиси, как выясняется, тридцать три года назад ушел на пенсию из Министерства строительства. Немного побыв советником в крупной девелоперской фирме, он вошел в состав Ассоциации за возрождение города. Это было в том же году, когда появилась «Служба социально-экономических исследований Мори». Мори припоминает. С тех пор он взобрался по металлической лесенке в свой кабинет примерно шесть тысяч раз. Чтобы сравняться с ним, Ёсио Накамуре пришлось бы работать тысячу лет.

Далее: Ёсио Наканиси умер три года назад в возрасте восьмидесяти двух лет после долгой и продолжительной болезни.

Что все эти факты дают расследованию? Кто был тем самым Наканиси – утонувший дипломат, зачахший старик или сбитый машиной патентный чиновник? Черный Клинок вряд ли отправился бы в Испанию или стал морочиться с человеком, который на ладан дышит. В качестве наиболее вероятного кандидата остается Кэндзи Наканиси. Мелкий чиновник в патентном бюро? Как-то неубедительно. И вникать в детали дорожного происшествия, имевшего место три года назад, – занятие утомительное и требующее времени. Танигути нанимает людей, чтобы они делали за него утомительную и требующую времени работу. Может, и Мори имеет смысл поступать так же. Может, надо формализовать отношения с Уно и сделать его постоянным исполнителем всего утомительного и требующего времени. Конечно, не более чем за тысячу двести иен в час. Неплохая идея, думает Мори, и тянется к телефонной трубке. В этот миг телефон звонит. Уно! Мори чувствует это по звуку звонка. Голос того, кто звонит, звучит в его голове еще до того, как он поднимает трубку.

– Алло, алло! Алло, алло!

Угадал. Мори держит трубку в двух дюймах от уха.

– Мори, экономические и социальные исследования.

– Нет результатов, нет денег, – выпаливает Уно. – Так мы договорились?

– Так.

– А у меня есть результаты. Всего полдня – и я нашел пропавшего человека!

– Пропавшего человека? Ты про кого? Голос Уно переполнен гордостью:

– Это же ваши слова. Считай это поиском пропавшего человека, только человек вымышленный. Я нашел Черного Клинка!

Мори чувствует, как растет его собственное возбуждение. Он забывает, зачем собирался звонить Уно.

– Это здорово, – выдыхает он. – Никуда не отлучайся, я приеду прямо сейчас!

Через пятнадцать минут Мори поднимается в малюсеньком лифте в кабинет Уно. Уно сидит на полу в окружении стопок научной фантастики, комиксов манга и журналов о кино. Он таинственно усмехается и поднимает кулак, как американский теннисист.

– Ну, так что же ты для меня нашел? – спрашивает Мори, садясь рядом на корточки.

– Вот что! – Уно вытаскивает один из журналов и сует Мори под нос. Мори глядит на раскрытую страницу. Волнистый пылающий шрифт: «Черный Клинок: Моя игра – месть!» Ниже: фигура ниндзя, припавшего к земле, в черной маске и в черном плаще.

– Рассказывай, – говорит Мори.

– Нечего особо рассказывать. Это реклама видеоигры – одной из самых хитовых на сегодняшний день.

– Видеоигры? – Мори такого не ожидал.

– Точно. Вы когда-нибудь играли в видеоигры, Мори-сан? Они сейчас стали очень сложные и замысловатые. Вам бы понравилось.

– Шутишь, – ворчит Мори.

– Ладно. В общем, вот это и есть Черный Клинок – герой новой видеоигры.

Мори еще раз смотрит на картинку. Персонаж по имени Черный Клинок выглядит внушительно: мощные плечевые мускулы, метательная звезда в руке, короткий меч – в другой.

– А в чем конкретно там идея? Уно пожимает плечами:

– Я точно не уверен. Как я понимаю, входишь в роль Черного Клинка. Ходишь и охотишься на жадных купцов, продажных чиновников и так далее. Чем дальше, тем больше ловушек, играть становится все труднее…

Мори поджимает губы:

– Продажных чиновников? Это ты откуда взял?

– Я читал обзор игры в другом журнале. Судя по всему, довольно интересно, правда.

– Покажи, – говорит Мори кратко.

Уно вытаскивает журнал. Мори садится за стол Уно и тщательно его изучает. Удивительно, но Уно прав: судя по всему, интересно. В статье говорится, что в развитие игры вложено много серьезных мыслей. Для реконструкции интерьеров эпохи Эдо использована компьютерная графика с высоким разрешением. Уличные сцены разработаны при участии экспертов-историков. Музыка и язык персонажей аутентичны. И сам герой имеет исторический прототип, по крайней мере – мифологический: ниндзя, чей хозяин был убит группой богатых горожан. После чего он посвятил себя тайному наказанию несправедливых и помощи беднякам.

– Видите, – говорит Уно. – Сложнее, чем вы думали, так?

– Вроде того, – говорит Мори.

– Это лидер продаж компании, которая сделала игру. В играх «Софтджоя» всегда есть что-то особенное.

Мори глядит на лицо Уно – оно светится энтузиазмом.

– Ты много времени проводишь за этими играми?

– На самом деле, не очень. Часов пять-шесть в неделю, не больше. Когда я был студентом, конечно, я играл гораздо чаще.

– И у тебя дома есть такая приставка?

– Три. Все разных форматов.

Мори качает головой. В наши дни мало разницы между двенадцатилетними и двадцатидвухлетними. Просто двадцатидвухлетние – крупнее.

– Пойдем, проведем небольшое расследование, – говорит он, направляясь к двери. – Тебе понравится.

На первом этаже высотки неподалеку от конторы Мори есть магазинчик, торгующий компьютерным оборудованием по сниженным ценам. Когда-то там продавали самые дорогие проигрыватели. С тех пор Мори там не был. Ему никогда не приходилось покупать себе компьютер, драйверы, память, высокоскоростной модем. Однако одну вещь он знает: место, кажется, дешевое. Судя по наклейкам в окнах, распродажа ведется годами, скидки все растут, из громкоговорителя доносятся все более убедительные призывы купить что-нибудь. Мори и Уно входят внутрь, и Мори ощущает, что вступил в другой мир, где он ничего не понимает.

– Добро пожаловать, уважаемые покупатели! Все чрезвычайно дешево, специальные скидки даже на товары, продающиеся по специальным скидкам!

За прилавком – тощий юнец с клочковатой вандейковской бородкой.

– Видеоигры, – отрывисто говорит Мори. – Где они у вас?

Тощий юнец глядит на дверь.

– Все софты здесь, – говорит он. – Какой формат: CD-ROM, картридж, мини-диск?

Мори беспомощно озирается на Уно.

– Картридж, – говорит Уно. – Формата «Джой-стэйшн».

Юнец ведет их к дверям, показывает полную стойку пестрых картриджей.

– Вы ищете что-то конкретное?

Мори кивает:

– У вас есть «Черный Клинок»?

– Конечно. Сейчас это бестселлер во всей восточной Японии. Сразу вошел в топ-лист.

Он поворачивается и показывает на листок, прикрепленный к стене. Список видеоигр, которые лучше всего продаются. Как он и сказал, «Черный Клинок» на самой верхушке – на первой позиции.

Что-то есть в этом месте – цвета, освещение, странные названия, – от чего у Мори начинает болеть голова.

– Я возьму одну, – говорит он и кладет на прилавок банкноту в пять тысяч иен.

Игра стоит шесть тысяч пятьсот.

Они возвращаются к Мори, находят лишний шлем для Уно и едут к нему домой. Уно нельзя назвать опытным пассажиром мотоцикла. Каждый раз, когда «хонда» вписывается в поворот, Уно крепко вцепляется в Мори. Дождь стучит им по плечам, испещряет стекла шлемов. Когда они приезжают, серый свет сгущается, на асфальт ложатся полосы неона.

Уно живет в Хатидзёздзи. Во времена Мори этот район кишел студентами. Студенты там есть и сейчас, но на студентов они больше не похожи. Хорошо одетые, послушные, довольные. Мори в студенческие времена был яростно недоволен – да он и сейчас недоволен, хоть и другими вещами. Он надеется так или иначе оставаться в числе недовольных. Недовольство – смысл его жизни.

Квартира вполне стандартная: две комнаты в шестиэтажном кирпичном здании. Район – наполовину офисный, наполовину жилой. С одной стороны здания – винный магазин, огромные бочки сакэ на тротуаре. С другой – маленькая клиника косметической хирургии. Уно живет на третьем этаже, прямо над улицей. Он открывает дверь, впускает Мори внутрь. Там гораздо чище, чем предполагал Мори. Красивые раскидистые растения на окнах, никаких тарелок и книжных кип на полу. Уно садится на стул, распаковывает картридж и вставляет' его в пластиковую коробочку размером с половину коробки для ланча.

– Это и есть «Джойстэйшн»? – удивленно спрашивает Мори.

– Он самый, – говорит Уно. – Вы думали, он больше, да?

Мори кивает. Он думал, в пять раз больше.

– Зачем? – говорит Уно. – Он подключен к персональному компьютеру в спальне. Процессор там.

Значит, у Уно в спальне персональный компьютер. Уно лежит там, наверное, ночами, поглощенный виртуальным общением с людьми, которых никогда в жизни не встретит. Интересно, когда приходит его девушка, компьютер к ней не ревнует?

Уно подходит к шкафу, вынимает блестящий черный шлем с толстым стеклом.

– Я думал, ты никогда не ездил на мотоцикле, – говорит Мори.

Уно качает головой, наслаждаясь каждым мгновением.

– Это не для мотоцикла. Это система аудиовизуального отображения.

– Что бы это могло значить?

– Это значит, звук вокруг и жидкокристаллический дисплей с высоким разрешением, КХИ-интерфейс.

– Кхи что?

Уно дотрагивается пальцами до верхушки шлема.

– Там внутри – нечто вроде поля, состоящего из колебаний и импульсов. Он действует на мозг напрямую. Поэтому игры получаются такие захватывающие.

– Что, правда, что ли?

– Правда. Хотите попробовать?

Мори улыбается, мотает головой. Уно опускает стекло и садится на колени перед пластиковой приставкой. Через несколько секунд он уже полностью поглощен игрой – правая рука жмет на кнопки приставки, левая дергает джойстик. Мори видит, как он постепенно все более оживляется, как он трясет головой, отрывисто фыркая. Мори встает, идет на кухню – опять-таки, на удивление чистую, – и ищет кофе. Есть только «Нескафе», так что он выбирает зеленый чай из пакетика. Возвращается в комнату: Уно глубоко дышит, поводит плечами.

– Долго еще? – зовет Мори.

Уно не отвечает. Из-под шлема пробиваются тихие отзвуки криков и музыки. Мори трогает его за плечо. Опять никакой реакции, так что Мори наклоняется и вытаскивает штырек провода из приставки. Тихие звуки прекращаются.

– Что случилось? – спрашивает Уно, поднимая стекло.

Щеки у него горят, глаза блестят.

– Ты не развлекаешься, – говорит Мори. – Ты проводишь расследование. Теперь объясни, что там происходит?

Уно объясняет: кабуки,[28] чайные дома, злые ростовщики, распутные мытари, загадочные вопросы, пришпиленные к стенам, записки в бутылках из-под сакэ, засада, измена, яд.

Он снимает шлем, протягивает его Мори.

– Вы не сможете понять, пока сами не попробуете. Это – как оказаться там, в центре этого всего.

Мори осторожно надевает шлем. Опускает стекло: мир темнеет, как в кино перед тем, как начинают крутить ленту.

И лента начинает крутиться. Вокруг образы: яркие, быстрые, они проносятся перед глазами. Шум: шаги, крики уличных разносчиков, лютневая музыка из верхнего окна. Пульс Мори ускоряется. Кто-то за спиной, кто-то шепчет вопрос ему в ухо. Он поворачивается, оказываясь лицом к лицу с гейшей – белое лицо, маленький рот, волосы заколоты гребнями в драгоценных камнях. Ванна? Она просит его зайти внутрь, ему приготовили ванну. Приготовили? Откуда они знали, что он придет? Мори отказывается и отправляется прочь. Кругом сплошные лица, крики; люди в индиговых кимоно тряской рысью несут по улице лакированный паланкин. Попрошайка смотрит вверх на Мори из своей тележки, усмехаясь ртом, в котором недостает зубов.

– Ты знаешь, кто это?

Мори мотает головой.

– Тот самый. Он сделал яд, который убил жену твоего друга.

Теперь Мори вспоминает. Торговец китайскими снадобьями, отравляющий врагов сегуна. Паланкин проносят мимо.

– Он направляется в чайный домик за рекой, – говорит попрошайка. – Если войдешь в заднюю дверь, сможешь застать его врасплох.

Мори кивает, но он не верит попрошайке. У него слишком чистые руки. Мори осторожно продвигается сквозь толпу к мосту. Небо чистое, голубое, на реке отблески солнца. Глядя налево, Мори видит снежные вершины горы Фудзи над изогнутой крышей театра кабуки. Внизу люди в соломенных шляпах скользят по мерцающей поверхности реки на плоскодонках с шестами. Сцена яркая, как картинка.

Вдруг Мори останавливается, до глубины души пораженный. Да это же и есть картинка! Изогнутые формы моста, расположение лодок на реке, даже цвет небес – он помнит все это по гравюре Хиросигэ.[29] А туша горы Фудзи, вырисовывающаяся так близко, что слишком нереально, – это с гравюры Хокусаи.[30] Мори видит, как паланкин исчезает в толпе по ту сторону моста. Люди, толпящиеся вокруг: взгляни повнимательней в их лица. Пустые пятна, ходячие иллюстрации. Мори охватывает паника. Он потерян в мире лжи, ловушек и секретов, в мире, созданном и контролируемом другими. Он поднимает руки к голове, пытается снять шлем.

– Сними с меня эту штуку! – кричит он.

К нему приближаются двое мужчин, самураи, руки на мечах.

– Ты что, не слышишь? Я говорю, сними с меня эту штуку!

Один из самураев улыбается.

– Чтобы пройти по мосту, тебе придется выдержать бой.

– Уйди с дороги, – ворчит Мори, сердце его колотится.

Первый самурай поднимает меч, подходит ближе. Мори дергает джойстик. Одно движение – и Мори срезает ему голову. Кровь льется потоком, крупными каплями разбрызгивается по пыльной земле. Размытое лицо складывается в гримасу боли. Мори стискивает зубы, снова наносит удар – на этот раз замахиваясь сбоку. Голова самурая отделяется от тела и летит с моста в реку.

– Х-хо! – кричит воодушевленный Мори.

Он наносит удар другому самураю, приплясывающему сзади. Откуда ни возьмись – еще самураи, окружают Мори, подходят ближе. Он чувствует, что они нервничают. Мори кружится, наносит удары. Самурай кричит в смятении, отступает снова. Это уже забавно. Мори выбирает самого крупного, с толстым пучком волос на голове и карбункулом посреди лба. Этот человек умрет следующим. После этого остальные рассыплются и помчатся, завывая в страхе, к тому, кто им заплатил. Откуда он знает? Инстинкт, прочный и верный инстинкт.

– Х-хо! – кричит он снова. А потом: – Что? Мир темнеет. Мост, река, гора Фудзи – все исчезло.

Мори закрывает глаза, делает глубокий вдох. Звуки пропали – ни уличных криков, ни лютневой музыки.

Он медленно снимает шлем, глядя в насмешливое лицо Уно.

– Ну как? – говорит Уно. – Весьма реалистично, правда?

Мори смотрит на часы на стене. Поразительно – он провел за игрой пятнадцать минут. Пролетели, как одно мгновение.

– Реалистично? – переспрашивает он, вытирая пот со лба. – Нет, это не совсем то слово…

Реалистична вот эта комната, маленькая цементная коробка, трудноотличимая от других цементных коробок, в которых мы проживаем свою жизнь. Реальность – скучная, бесцветная, в ней нет никакого смысла, кроме того, который мы сами ей придаем. В противоположность ей, мир внутри шлема преисполнен, набит, оформлен и проложен смыслами, заготовленными неизвестными умными людьми. Для Мори все это душно и удручающе.

Уно вытаскивает низкий столик. Они садятся, пьют зеленый чай с сухими кальмарами. Уно объясняет Мори подробности из жизни индустрии видеоигр: разные форматы, разные поколения, разные сегменты рынка. Есть игры азартные, научно-фантастические и такие, в которых Япония выигрывает Вторую мировую, и такие, в которых можешь вновь сотворить человеческую расу, что-нибудь в ней изменив.

– Много есть и детективных игр, хотя, – добавляет Уно со снисходительной улыбкой, – сейчас они не очень популярны. На самом деле, ничто не остается популярным больше нескольких месяцев.

Мори прожевывает кальмара и идеи. Человек, которого он ищет, – должно быть, заядлый игрок. Играть в «Черного Клинка» – такое может прийти в чью-нибудь больную голову, и человек будет вынужден повторять сцены, сыгранные внутри шлема. Вполне возможно.

Всего пятнадцать минут, а эти голоса и картинки до сих пор не выходят у Мори из головы. Вот это поле колебаний и импульсов, которое Уно назвал «КХИ-интерфейс», – оно определенно имеет какое-то воздействие.

Черный Клинок мстит высшим чиновникам. Миура и был таким высокопоставленным бюрократом. Вырисовывается некий смысл. Мори попивает чай, размышляет.

– Сколько штук надо продать, чтобы она стала хитом? – спрашивает он.

Уно втягивает воздух сквозь зубы:

– Погодите… Наверное, около пятисот тысяч.

Мори в смятении хрюкает. Человек, которого они ищут, мог быть одним из пятисот тысяч. Это слишком много и не дает никакой практической пользы расследованию.

Мори снова смотрит на часы. Время уходить. Он встает, бормочет спасибо, выходит в коридор. Внизу на улице: студенты покупают пиво в автомате; водитель такси мочится у стены; бабушки тащат сумки из магазина; светофоры играют мелодию «Зеленые рукава». Как бы Хокусаи это изобразил? Он точно вставил бы куда-нибудь гору Фудзи. Он всегда так делал.

Выйдя на лестницу, Мори вдруг останавливается. Странная мысль пришла ему в голову. Может, ничего, а может, и кое-что. В любом случае, надо проверить. Он возвращается в квартиру Уно, нажимает на звонок. Когда Уно открывает дверь, Мори стоит весь облитый дождем, тыча в него пальцем.

– Ты говорил про рынок видеоигр. Что там ничто не остается популярным надолго, так?

Мори говорит быстро. Уно изумлен, но видит, что Мори нужен ответ.

– Верно. Поэтому большие компании – такие как «Софтджой» и «Мега», – постоянно выводят на рынок новые игры – по двадцать или тридцать в месяц.

– А парень в магазине сказал, что игра про Черного Клинка враз стала номером первым в списке бестселлеров. Это его слова, так? Прямо сразу взлетела на самый верх…

– Ну да, вроде. А почему вы спрашиваете?

– Потому что я хочу кое-что выяснить. Я хочу выяснить, когда эта игра впервые появилась на рынке.

– Впервые? Думаю, на коробке это написано. А почему это так важно?

– Поменьше спрашивай! – прерывает его Мори. – Просто дай мне эту коробку.

Уно исчезает внутри и возвращается с коробкой в руке.

– Вот дата выпуска, – говорит он, тыча пальцем в ряд цифр на боку. – Месяц назад.

– Месяц назад! Ты уверен?

Мори таращится на коробку. Никакой ошибки. Игру выпустили через шесть недель после смерти Миуры!

– В чем дело? – говорит Уно. – Это важно? Мори говорит, что важно, но не объясняет, почему.

Ему нужно вернуться к себе и сделать несколько звонков.

Уно же явно не терпится.

– То есть, есть прогресс, так? И что мне делать дальше?

Мори поворачивается к лестнице.

– Сейчас нет времени, – говорит он через плечо. – Все подробности завтра.

– Эй, скажите мне что-нибудь еще! – кричит Уно. Погодите, я еду с вами! Только ботинки надену!

Но Мори не ждет. Он сбегает по лестнице и у входа в здание едва не сталкивается с девушкой в красном плаще. Она спешит мимо, не замечая его. Мимоходом он видит ее лицо – серьезное, внимательное, эффективно симпатичное. На улице Мори заводит «хонду» и бросает взгляд на коридор третьего этажа. Красный плащ стоит у дверей квартиры Уно. Дверь открыта. Голос Уно – парень оправдывается, умоляет. Мори газует, выжимает сцепление. Можно поспорить, никуда сегодня вечером Уно не пойдет.

По мнению Джорджа Волка Нисио, окончание «холодной войны» – в высшей степени неоднозначное благо. Конечно, есть выгоды. Сам Джордж имел дело с несовершеннолетними проститутками из Вьетнама, дешевыми польскими пистолетами, спидами из Владивостока. Но в ежедневной работе недостатки более очевидны. В особенности – неприятная необходимость сосуществования со «Змеиной Головой».

Когда мафиозные группировки с континента впервые начали работать в Японии в начале 80-х, они были почтительны, старались выказывать уважение к местным. В терминологии бизнеса, они были чистыми субподрядчиками. Но пришла «Змеиная Голова», и все изменилось. «Змеиная Голова» держала настоящую монополию на весьма прибыльном новом рынке: незаконный ввоз китайских крестьян для тяжелого физического труда и строительства. Спрос был взрывным, предложение – безграничным. «Змеиная Голова» делалась все более влиятельной и начала совать нос в торговлю наркотиками и азартные игры.

И китайцы, с которыми Джорджу приходится иметь дело, изменились. Раньше это были грубые и простые люди, они трепетали перед всем, что видели вокруг, стремились научиться чему только можно. Теперь не так. Новая поросль – хорошо оплачиваемые бывшие бойцы Народной армии с холодными глазами. Реальная проблема: они не боятся. Джордж не любит иметь дело с людьми, которые его не боятся. Он их сам побаивается.

Поэтому когда человек по имени Ван звонит Джорджу и говорит, что у него есть для него кое-что интересное, Джорджа обуревают двойственные чувства. Ван – личность зловещая, говорят, он убил тинпиру, который его обманул, разрезал тело на куски и скормил свиньям. Но все-таки Ван и Джордж уже сотрудничали к обоюдной выгоде. Вот каким образом.

Сцена первая. Ван поехал в Шанхай, имея при себе девяносто пакетов, которые продал за десять тысяч долларов каждый. В каждом пакете – синий териленовый костюм, белая рубашка, фальшивая визитка и бесплатная койка в трюме японского траулера, арендованного старым боссом.

Сцена вторая. Джордж и Ван взяли грузовик с контейнером и подъехали на нем к побережью Японского моря. В половину пятого утра на мобильник Вана приходит звонок от его помощника на траулере, входящем в японские воды. Ван берет маленькую моторную лодку и перевозит их сквозь морозный туман, по дюжине за раз.

Сцена третья. На следующий день девяносто сарариманов доставлены в контейнере на места работы, расположенные в центральной Японии. Они не говорят по-японски, но жаждут работать за треть зарплаты, без страховки и без налогов. Однако за это с них берутся весомые вычеты. 30 % заработка – людям Вана, 20 % – старому боссу.

Это было примерно три года назад. Теперь Ван делает все сам, ощутимо присутствуя на рынке наркотиков, азартных игр, а также в «индустрии эякуляции». Он быстро растет – слишком быстро, на вкус Джорджа.

Они встречаются в комнате на задворках ресторана в китайском квартале Иокогамы. Декор: расшитые золотом шелковые ширмы, мраморные полы, сверкающие подсвечники. Ван сидит за низким столиком в окружении молодых китайцев с глазами, похожими на черные фишки на доске го.[31]

– Рад вас видеть, – говорит Ван, не затрудняя себя вставанием. Джордж не собирается кланяться – ему, одному из этих. Вместо этого кивает и бормочет ни к чему не обязывающие слова приветствия. Джорджу всегда неуютно, когда не определен статус собеседников. Ван ниже его по статусу? В традиционном смысле – да: в конце концов, он китаец и по крайней мере на пять лет моложе Джорджа. С другой стороны, нет: он богатый, имеет власть, дюжины подчиненных, которые ради него в момент совершат убийство. И сейчас он оказывает Джорджу одолжение, как старший член синдиката помогает младшему. Джорджу это не нравится, но то, что ему предлагают, ему необходимо.

Ван делает знак, чтобы Джордж сел.

– Вы ищете человека, которого зовут Мори, – говорит он.

– Да, – говорит Джордж, сильно удивляясь. – Откуда вы знаете?

Ван улыбается – слегка, холодно.

– Некоторые люди, которых вы спрашивали, ведут дела и с нами.

Это плохие новости. Это значит, что Ван залез в область, контролируемую старым боссом.

– Вы знаете этого Мори? – спрашивает Джордж.

Ван щелкает пальцами. Один из молодых людей выходит из комнаты и возвращается с высокой китаянкой с забинтованным лбом.

– Эту женщину зовут Чен-ли. Она расскажет вам то, что вы хотите знать.

Чен-ли кивает, притворно-застенчиво садится на колени у стола. Вот что она рассказывает. Шлюха Ангел – ее враг. С тех пор, как они подрались в ресторане, Чен-ли пытается ее выследить. Она выяснила, что ее купил неизвестный врач средних лет и живет с ней где-то в Иокогаме. Она также выяснила, что Ангел была привезена обратно в Токио частным детективом по имени Мори.

Джордж загорается изнутри:

– Частный детектив? Ты уверена?

Чен-ли уверена. Она даже знает, где он живет – где-то в Синдзюку.

Джордж, запинаясь, благодарит и говорит, что постарается вернуть одолжение. Не беспокойся, говорит Ван, слегка махнув рукой. Всегда приятно помочь старому товарищу. И кто знает – может, представится какой-нибудь особенный случай вернуть нам одолжение в будущем.

Два молодых человека отводят Джорджа обратно к «мазде-роудстару» – ореховые панели, сиденья из телячьей кожи, – которую он только что позаимствовал у агента по недвижимости, задолжавшего некоторое благодеяние старому боссу. Агент по недвижимости еще не знает, что «мазда» позаимствована, но когда узнает, возражать не будет.

«Мазда» припаркована более-менее диагонально, задние колеса на тротуаре. Джордж показным движением вытаскивает из кармана связку ключей.

– Хорошенькая машинка, – говорит без выражения один китаец.

– Как у моей младшей сестренки, – говорит другой с таким произношением, что вздрогнуть можно.

Подобный недостаток уважения в другое время мог бы ввергнуть Джорджа в припадок ярости. Но сегодня вечером его дух взволнован. Человек по имени Мори наконец в пределах досягаемости! Только несясь по шоссе со скоростью на тридцать километров выше допустимой, он начинает думать о том, что за особенное одолжение имел в виду Ван.

Синдзюку, девять вечера – неоновые лужи, топот ног, отголоски караокэ в пустых коридорах. Мори сидит за столом, в руках стакан виски «Сантори». Дата выпуска игры «Черный Клинок» переворачивает все дело Миуры кверху ногами. Он больше не блуждает во тьме, разыскивая умершего человека по имени Наканиси или пропавшего охранника. Теперь он сосредоточен на четкой задаче: компания «Софтджой», поставщик электронных галлюцинаций бездумным подросткам всех возрастов.

Где-то там, в недрах «Софтджоя», есть тот, кто называет себя Черным Клинком, возбужденный субъект, виновный, может статься, в двух убийствах. Как подойти ближе? Уно для этой работы не годится. Неопытный частный детектив, озадаченный ценовой конкуренцией, не сможет вытащить информацию из такого засекреченного предприятия, как «Софтджой». Даже Мори будет трудно без какого-то прикрытия, позволяющего задавать вопросы. Кто может стать таким прикрытием? Кто может просто прийти в крупную софтверную компанию и расспросить руководителей о процессе разработки продукта? Мори раскалывает зубами кубик льда. Ему приходит в голову идея – безумная, но все хорошие идеи сперва кажутся безумными. Ну и многие плохие, конечно, тоже.

Мори размалывает лед зубами и берет телефонную трубку.

Тринадцать

Многие люди – от водителей такси до чиновников иммиграционного ведомства, от банкиров до одержимых собственным телом девушек из Роппонги – говорят Митчеллу, что в Японии только четыре сезона. Говорят гордо, подразумевая, что ни одно место на земле не может похвастаться столь же замечательным климатом. Они редко упоминают пятый сезон – сезон дождей. Понятно, почему.

В дождливый сезон все неприятно. Неряха встречается лицом к лицу с последствиями своей неряшливости. Все растет: плесень на тарелках в раковине; слизь в ванне; маленькая грибница – окно оставили открытым, и дождь намочил татами. В дождливый сезон грязные носки воняют. Конечно, они всегда воняют. Но не так. Они воняют как ничто никогда не воняло. Биохимическая атака.

В дождливый сезон наружу вылезают тараканы. Суетятся в сумерках, шуршат в мусоре, появляются в самых неподходящих местах – в раковине, на клавиатуре компьютера, на краешке посуды.

Дождливый сезон смывает с мира краски, все становится серым. Дома, одежда, деревья, лица сарариманов – все оттенки серого.

Митчелл страстно ждет конца дождливого сезона, но миновала только половина. Мокрые дни простираются впереди, сколько видит глаз.

Типичный вечер дома. Митчелл сидит на корточках на футоне и играет в свежекупленную видеоигру. Дождевые капли плюхаются в шесть мисок для риса на полу. Звуки снаружи – кваканье лягушек, жужжание вертолетов. Радио бабушки Абэ завывает блюз дождливого сезона.

Новый звук: звонит телефон. Митчелл смотрит на часы, и желудок его сжимается. Слишком поздно для Ёко, Кэйко, Сатико или Рики. Но не слишком поздно для Саши де Глазье. Вполне возможно: немедленная экзекуция. Митчелл прочищает горло. Он готов встретить казнь с уверенностью сэра Уолтера Рэли.

Но никакой казни, во всяком случае – пока. Голос на том конце совершенно не глобальный. Митчелл вспоминает лицо обладателя этого голоса, глубоко посаженные глаза, линии вокруг рта. Мори – они не виделись почти год! Ну и почему же частный детектив звонит ему так поздно вечером? И с чего бы ему неуклюже льстить Митчеллу, говоря, что он прекрасно разбирается в японских корпорациях? Не надо быть опытным аналитиком, чтобы что-то заподозрить.

А когда он предлагает встретиться и выпить через часок и обсудить старые времена, подозрения углубляются. Но ты все равно пойдешь. Потому что в последнее время тебе ужасно скучно, а что бы Мори ни сказал, в какую бы замороченную проблему тебя ни втянул, скучно с ним явно не будет.

Мори кладет трубку и наливает себе еще стакан «Сантори Уайт». Нестандартным проблемам – нестандартные решения. Иностранец, конечно, нескладный, но для участника большой денежной игры достаточно надежный. Проверено обстоятельствами, в которых они впервые встретились, убегая от кучки религиозных фанатиков. С тех пор они пару раз виделись, пили сакэ, ходили в ночные клубы. Все же у них мало общего. Митчелл любит дискотеки Роппонги, голливудские фильмы. Он иностранец, и у него случаются проблемы с распознаванием оттенков – между шуткой и оскорблением, между хорошим дешевым суси и дерьмовым дешевым суси, между действительно глупыми женщинами и теми, что лишь притворяются дурочками. Он прилично говорит по-японски; Мори понимает почти все, что он говорит. И именно на его примере Мори видит, что иностранец – это совсем не вопрос знания языка. Митчелл все время говорит про Японию и японцев – сравнивает, суммирует, судит. В той Японии, о которой он говорит, Мори ни разу не был.

В прошлый раз они встречались в латиноамериканском баре близ перекрестка Ёцуя. Мори запомнил фрагменты разговора. Они пили кислое бразильское пойло. На танцполе извивались и тряслись офисные девушки – тридцатиминутный карнавал перед последним поездом на окраину.

Митчелл упомянул, что работает на немцев, и тон у него был не слишком воодушевленный. Мори спросил, чем конкретно он занимается. Митчелл ответил, что он отвечает за технологии роста. Это интересно? – с сомнением спросил Мори. Бывает хуже, ответил Митчелл. Дает возможность изучать такие компании, как «Мега» и «Софтджой».

Тут воспоминания обрываются. Митчелл кинулся на танцпол. Мори растворился в ночи. И вот теперь, почти год спустя, настало время продолжить беседу.

* * *

Митчелл ждет Мори в корейском барбекю на южной стороне станции Синдзюку. Потягивает пиво, глядит из окна на людей, спешащих сквозь шипящий дождь. Мори подъезжает к краю тротуара на мотоцикле, его легко узнать даже в шлеме. Сколько ему лет? С такого расстояния, глядя на спокойное овальное лицо и волосы, торчащие во все стороны, скажешь – между тридцатью и сорока. Ближе, когда видишь морщины и седину, скажешь – между сорока и пятьюдесятью. Послушаешь его разговор, скажешь – несколько столетий.

Мори входит в ресторан, поднимает руку в знак приветствия. Митчелл встает и кланяется – точно по-японски, – но Мори машет ему так нетерпеливо, будто он совершил какую-то глупость. Митчелл вспоминает – у этого человека сложный и скрытный характер. Никаких улыбок, этикета, никаких нерешительно-взвешенных вопросов. Обычно, стоя рядом с японцами на три-четыре дюйма короче, чем он сам, Митчелл чувствует себя большим, могучим. Рядом с Мори он чувствует себя легким, как бумага. Как будто этот человек сделан из какого-то сверхплотного материала, кубический дюйм которого в несколько раз тяжелее человеческого мяса.

Их последняя встреча – смутные воспоминания, вечер, тонущий в бразильском пойле и бое барабанов. Какие-то пьяные танцующие девчонки из рекламного агентства. Митчелл присоединился к ним, обменялся визитками, потом встретился с одной на выходных. В общем, он дрыгал конечностями под музыку, встречался глазами с девицами, как вдруг заметил, что стул Мори пуст. Этот человек не танцует самбу.

Мори садится, заказывает холодное пиво, рис и говяжий суп.

– Два, – говорит Митчелл.

– Вам сделать острый? – спрашивает официант.

– Насколько возможно, – говорит Мори.

– Мне так же, – говорит Митчелл, пытаясь копировать характерное полухрюканье, полурычанье Мори. Не получается; официант странно смотрит на него. Никто больше не говорит так – во всяком случае, никто из знакомых Митчеллу японцев.

– Мне нужна услуга, – говорит Мори. – Компания, которая называется «Софтджой». Помните, вы говорили, что следили за ней.

– Так, – говорит Митчелл беспокойно. – Моя рекомендация номер один. А в чем конкретно проблема?

Мори обескураживающе туманными выражениями обрисовывает контуры проблемы. Кто-то из «Софтджоя» замешан в некий инцидент. Этот человек помешался на хитовой видеоигре задолго до того, как ее выпустили на рынок. Мори хочет знать, каким образом происходит разработка видеоигр, сколько людей участвуют в процессе, насколько легко выяснить их имена.

– Имена? – переспрашивает Митчелл, пытаясь скрыть изумление. – Это совершенно секретная информация.

Мори сужает взгляд, хмурится.

– Знать секретную информацию – ваша работа, так? Если бы вы обладали той же информацией, что и любой другой человек, в чем смысл?

Митчелл вздыхает и думает, объяснять ли Мори про концепцию эффективных рынков, бесплатное и справедливое раскрытие информации, риски инсайдерской торговли. Решает, что объяснять не будет. Он уже пробовал объяснять Мори про финансы. Безнадежно. Не более эффективно, чем (этой фразе он научился от Мори) писать лягушке на голову.

Приносят холодное пиво: огромные заледеневшие кружки, внутри осколки льда. Митчелл делает глоток, размышляет. Ему нужно знать больше. Инцидент – подозрительное слово. В Японии «инцидентами» часто называют короткие войны.

– Какой именно инцидент? Какое-то преступление?

– Можно и так сказать.

– Серьезное?

Мори уставился в пятно на стене над головой Митчелла.

– Достаточно серьезное для человека, которого убили.

Митчелл со стуком опускает кружку на формайку.

– Что? Вы хотите сказать, что кто-то из работников «Софтджоя» замешан в убийстве? И это связано с одним из их продуктов?

– В двух убийствах, – говорит Мори.

Митчелл открывает рот и озирает стол. В мозгу у него всплывают картинки: полиция рыщет в офисах «Софтджоя»; цена акций падает камнем; Скотт Хамада ухмыляется; длинные когти Саши де Глазье хватают мобильник. Митчелл откидывается на стуле и стонет от унижения.

– В чем дело? – спрашивает Мори. – Вы не хотите влезать в это?

– Я уже влез, по самую шею! Если вам нужна какая-то помощь, придется рассказать мне всю историю с самого начала.

Мори смотрит с сомнением:

– Это непросто. За этим стоит секретная информация.

– Не выйдет, – Митчелл трясет головой. – Моя информация тоже секретная.

Глаза Мори буравят его, но Митчелл не отступает. Он не может себе позволить – его карьера висит на ниточке.

– Ладно, – говорит Мори. – Но сначала мы поедим.

Официант приносит две чашки риса и говяжьего супа. Жидкость в мерцающих оранжевых разводах.

– Не слишком остро для вас? – спрашивает Мори.

– Отнюдь, – говорит Митчелл.

– Тогда пейте это вот так, – Мори поднимает чашку обеими руками и делает длинный шумный глоток, после чего вытирает рот полотенцем.

Митчелл берет чашку, глядит внутрь. Вблизи еда выглядит еще страннее. Возможно, там радиация. Однако под выжидающим взглядом Мори Митчелл подносит чашку ко рту, закрывает глаза и пьет. Немедленный электрошок. Митчелл едва удерживается, чтобы не запрокинуть голову назад. Губы горят, язык испепелен, миндалины охвачены огнем. Все-таки Митчелл продолжает пить, пока боль не сменяется оцепенением. Тогда он ставит чашку обратно на стол.

– Хорошо? – спрашивает Мори заботливо.

Пот на лбу, в глазах слезы – Митчелл кивает. Следующие пятнадцать минут разговор ведет Мори.

Мори оставляет Митчелла у станции Синдзюку и направляет «хонду» к пятнадцатимиллионному долгу, который он называет домом. Встреча прошла хорошо. Митчелл, кажется, понял проблему, пообещал помочь. Мори нужно одно – имена людей, которые были знакомы с содержанием видеоигры про Черного Клинка за три месяца до ее выхода. Это же, наверное, не слишком трудно для человека с таким кредитом доверия, как у Митчелла? Мори вспоминает их первую встречу на том острове, контролируемом религиозной сектой. Вспоминает, что? Митчелл говорил о своей работе. «Я – нечто вроде финансового детектива», – сказал тогда он. Очевидные различия, правда, в том, что Митчеллу ежемесячно платят только за то, что он ходит в офис, и никто не пытается его убить, если он раскроет какие-то неудобные факты; кроме того, он может всю жизнь работать над тем же самым ограниченным числом дел. Однако работа любого детектива, финансового или иного, – овладевать информацией, которую люди не хотят выдавать. А с той, которую хотят, надо быть очень осторожным.

«Хонда» с ревом взлетает по пандусу на шоссе. Мори вглядывается в дождь. Если поспешить, можно еще успеть сделать массаж по дороге домой.

Поезд внезапно трогается. Митчелл хватается за поручень, пытаясь не упасть на офисных девушек, стоящих рядом. Хотя он уже тысячу раз ездил в поездах в этом городе, ему еще далеко до совершенства: удерживать равновесие, когда ноги едут в одном направлении, а плечи – в другом. Поезд набит плотно – по крайней мере, так кажется. На самом деле, на каждой станции новые и новые люди влезают внутрь и находят какое-то место в гуще тел. Никаких слов, никаких взглядов. Некоторые спят на ходу или притворяются. Другие читают еженедельные журналы или смотрят новости по электронной ленте у потолка. Смешиваются дыхания, запахи, плоть теснит плоть.

Урок японских поездов: людей рядом с тобой не существует. Если вас прижали к кому-то знакомому, вы вздрагиваете от смущения или возбуждения. Если вы прижаты к чужому человеку, это ничего не значит. Все равно что вас прижали к двери или стене. И для чужого вы все равно что дверь или стена. Вас не существует. Ничего не существует.

Дзэн общественного транспорта – Митчелл научился ему, каждый день циркулируя в кишках большого города. Вот сейчас его правый локоть будет зажат между плечами двух сарариманов, а бедра повернуты на девяносто градусов по отношению к ступням. Может, на его штанину уже капает вода с мокрого зонтика, в ягодицу впивается портфель, а шею обжигает чье-то жаркое дыхание. Но мысль Митчелла далеко, она парит над облаками.

Митчелл думает о «Софтджое», о Мори, о Саше де Глазье. Ему надо докопаться до дна этого бизнеса, причем быстро. Только подумать, что может сделать с такой историей рекламная служба корпорации «Мега», поддерживаемая всей мощью империи «Мицукава». Нон-стоп медиа-расследования, потребительский бойкот, требования отзыва продукта – этого достаточно, чтобы утопить «софтджоевскую» игру нового поколения. И все выйдет по словам Скотта Хамады.

И что делать? Во-первых, необходимо опередить полицию. Это значит – помочь Мори найти того разработчика игры про Черного Клинка. Проще сказать, чем сделать. Как и все игры компании «Софтджой», ее разрабатывал внешний подрядчик. Соноду не достать, он помешан на безопасности. Митчеллу нужна чья-то помощь. Есть кто-нибудь знакомый, кто может расчистить ему дорогу?

Поезд останавливается внезапным рывком. Митчелл качается, разворачивается, хватается. Косые взгляды, безмолвные лица – он единственный не подготовился, единственный не обратил внимания на объявление. Поезд глухо вибрирует, ожидая известия о том, что можно продолжать путь.

Мозги Митчелла тоже вибрируют. Да, есть один человек, который может ему помочь, кто достаточно близок к Соноде, чтобы знать детали процесса разработки. Согласится ли она помочь ему? Неизвестно, но попытаться убедить ее – небезынтересное занятие.

Четырнадцать

Ангела будит телефонный звонок. Это доктор, звонит из Лос-Анджелеса.

– Что у тебя происходит? – говорит он. – С тобой сейчас есть мужчина?

– Нет, никого, – сонно говорит Ангел. Она смотрит на часы на столике у кровати. Половина десятого, так рано она обычно не встает.

– И сколько у тебя было мужчин с тех пор, как я уехал?

Ангел считает на пальцах.

– Двенадцать, – говорит она наконец.

– Двенадцать! Больше чем один за ночь, так?

– В одну из ночей было трое, все одновременно. Голос доктора хрипнет от волнения:

– Правда? Сколько им было лет?

– Студенты, я их встретила на дискотеке. Все молодые и очень здоровые.

– Расскажи, – выдыхает доктор. – Расскажи мне, что ты делала.

– Обязательно, – говорит Ангел, подавляя зевок. – Как только вернетесь, расскажу все подробности.

– Хотел бы я это видеть. Ты мне дашь посмотреть в следующий раз, Ангел?

Ангел хихикает.

– Посмотреть? Доктор, вы порочный человек!

На самом деле, дальше его порочность не простирается. Он лишь изредка касается ее груди – больше ничего. Он странный человек, этот доктор. Он не хочет секса. Он хочет его хотеть. Когда он смотрит на нее, у него в глазах странная тоска – так ребенок тоскует по теплу. Ангел никогда не спрашивала его, но ей кажется, что он, возможно, умирает.

– Ты дашь мне посмотреть? – спрашивает доктор нетерпеливо.

– Я подумаю, – говорит Ангел. – Есть маленькая проблема.

– Какая?

– Банковский счет пуст.

– Уже пуст? Что же ты делала? Ангел машинально морщит нос.

– Я тратила деньги, – говорит она. – Чтобы встретиться с этими замечательными мальчиками, я должна была выглядеть замечательной девочкой – одежда там, духи и все такое.

– Сколько денег ты хочешь?

– Пару сотен тысяч, – самым сладким голосом говорит Ангел. – Чтобы выглядеть достаточно прелестной для всех прелестных мальчиков. И для тебя, когда ты смотришь…

Доктор говорит, что ему пора идти в конференц-зал, и он переведет деньги, как только сможет. Это хорошо. Ангел нужны деньги прямо сейчас. Не для того, чтобы приманивать студентов – да и не было никаких студентов, и вообще никаких мужчин с тех пор, как доктор уехал в Америку. Ему выходные – и у нее выходные. Нет, причина пустого счета – Эстель.

Через два часа новенький «порш» доктора останавливается у грязного бетонного дома в одном из переулков Коэндзи. Не имея водительских прав, Ангел паркуется осторожно, улыбаясь любопытному мальчику-курьеру, что едет мимо на велосипеде с подносом лапши на плече. Велосипед шатается, и в какой-то момент кажется, что он сейчас упадет. Не каждый день он видит таких роскошных женщин, как Ангел, в обтягивающих джинсах и топе из малинового атласа. Ангел дружелюбно машет ему рукой и исчезает в здании.

Дверь квартиры открывает мужчина по имени Крис. Он работает на рыбном рынке – хороший парень, но не особо умный.

– Как она? – спрашивает Ангел.

– Лучше. Доктор сказал, только поверхность, ничего серьезного.

Но для такой женщины, как Эстель, поверхность – тоже серьезно. Это все, что у нее есть.

– Ты должен был позвать меня раньше.

– Она не хотела, чтобы ты знала.

– Почему?

Крис пожимает плечами. Ангел проходит мимо него в маленькую спальню. Эстель полулежит на подушке. Ангел улыбается ей, но вид у подруги ужасный. Эстель просто невозможно узнать – лицо в сплошных синяках и рубцах, глаз распух, как перезрелый фрукт.

– Что случилось? – спрашивает Ангел.

Эстель бормочет сквозь распухшие губы так тихо, что Ангел приходится наклониться. Вот что случилось. На прошлой неделе к ней в кабаре пришел человек, сказал, что снаружи кое-кто хочет ее увидеть. Эстель вышла одна. Там ждала Чен-ли с пятью подружками. Они затащили ее в переулок и излупили чулками, набитыми монетами. Потом Чен-ли облила ей бензином платье и сказала, что изжарит ее, как цыпленка, если она не скажет им то, что они хотят. А хотели они узнать об Ангеле.

– Что ты им сказала?

– Я сказала, что ты живешь с доктором где-то в Иокогаме. Сказала, что доктор заплатил детективу Мори, чтобы спасти тебя от сумасшедшего гангстера. Прости меня, Ангел. Я очень испугалась.

– Не нужно извиняться, – говорит Ангел. – Это я виновата. Я затеяла ту драку в ресторане.

Она пожимает руку Эстель и легко целует ее в лоб. А в коридоре отдает Крису толстый конверт с деньгами. Эстель пора домой.

Мори сидит за столом, набрасывая заметки на листе бумаги. Фломастер быстро движется, объединяя иероглифы там, где их не надо объединять, пропуская штрихи и превращая обычные элементы узора в летучие закорючки. В школе учат писать простыми квадратными иероглифами, а потом и думать приучают таким же способом. Учителя Мори, конечно, старались, но у них ничего не вышло.

Он делает три колонки: одну для фактов, другую для подозрений, третью для вопросов. Просто для удобства, конечно. Разница между вопросами и подозрениями редко бывает так велика, как кажется.

ФАКТЫ

Миура мертв

Его шантажировал некто, называющий себя «Черным Клинком»

Черный Клинок – персонаж видеоигры, выпущенной после смерти Миуры

Человек, которого зовут Наканиси – тоже мертв

Вдова Миуры сотрудничает с Бюро Информации

ТЕОРИИ

Это было убийство, следы которого заметены

Убийца одержим местью

Убийца работает на «Софтджой», компанию, выпустившую игру

Наканиси – тоже чиновник или влиятельная персона?

Бюро Информации было задействовано службой безопасности Министерства

ПОДОЗРЕНИЯ

Зачем его заметать?

За что он мстит?

Сколько людей могут знать о содержании игры?

Есть ли связь (и какая) между Миурой и Наканиси?

Почему не поручить это дело полиции?

Мори грызет фломастер, размышляет. Кимико Ито вернется через десять дней. Прогресс есть, но не такой прорыв, чтоб заслужить бонус. Может, Митчелл успеет что-то разузнать за это время, может, нет. В любом случае, надо рассмотреть ситуацию со всех точек зрения. Мори берет трубку, звонит Уно. Голос на том конце провода, как всегда, полон энтузиазма.

– Становится интересно, правда? Даже на Кэй-тян произвело впечатление!

– Кэй-тян?

– Кэйко. Моя невеста.

Мори не может сдержать раздражения.

– Что? Ты рассказал своей невесте об этом деле?

– Мы обсуждали его, – щебечет Уно. – Понимаете, мы же все обсуждаем. Это одно из правил наших отношений. Кто вы по знаку зодиака, Мори-сан?

Мори сперва сомневается, правильно ли он услышал.

– По знаку зодиака? Зачем тебе знак зодиака?

– Кэйко посмотрела мой гороскоп в одном журнале. Там говорится, что на этой неделе случится нечто значительное – настолько, что может изменить всю мою жизнь. Видимо, это относится к Стрельцам с группой крови АВ.[32] Мори-сан, вы случайно не Стрелец?

– Я не верю в эту чушь.

– Но вы – Стрелец?

– Нет, я Скорпион. С отрицательной группой крови ZZ.

Уно, думает Мори в сотый раз, просто не создан быть частным детективом. Человек, который верит в гороскопы из женских журналов, поверит абсолютно всему. Ну а обсуждать детали дела с невестой – это, с точки зрения Мори, просто ужасающий непрофессионализм.

– Перейдем к делу, – беззаботно говорит Уно. – Я сделал все, что вы мне сказали. Какой следующий шаг?

– Следующий шаг – узнать больше о человеке по имени Кэндзи Наканиси, погибшем в автомобильной аварии этой весной. Смерть может быть связана с делом. Я хочу, чтобы ты узнал все обстоятельства.

– Понял! – браво отвечает Уно.

Мори кладет трубку. Эту линию надо проследить, но инстинкты говорят Мори, что выйдет напрасная трата энергии. А у кого энергии в избытке – так это у Уно.

Следующий звонок: Синохара, его информатор из телефонной компании. Мори благодарит его за распечатку разговора и просит дать послушать саму запись.

– Нет проблем, – говорит Синохара. – На каком носителе? Если на твоем компьютере можно слушать, я могу прислать тебе по сети…

– Спасибо, – говорит Мори, – но мне бы лучше записать на кассете и прислать с курьером.

Время ланча: Мори слышит крик разносчика печеного батата на улице. Выбегает, останавливает фургончик, покупает батат и съедает его у маленького тесного сырого храма, затененного новой ретортой отеля. Небо грузом лежит у него на плечах. Дождь на время перестал, сырость висит в воздухе. Мори запивает еду кофе из пластикового стаканчика и отправляется в салон патинко – продуть деньги, сэкономленные на еде. С такими вещами надо обходиться строго.

Как только он возвращается к себе, звонит Синохара. По его смущенному голосу Мори догадывается, что случилось.

– В первый раз такое, – говорит Синохара. – Похоже, защитную систему домена установили неправильно.

– Защитную систему домена? О чем ты говоришь?

– Это программа, которая блокирует все важные данные и гарантирует, что неавторизованный сотрудник не сможет их изменить или стереть.

– И что случилось?

– В общем, данные пропали. Мори втягивает воздух сквозь зубы.

– Когда?

– Мы не можем сказать точно, – бормочет Синохара. – Эту информацию каким-то образом тоже стерли.

– Странно! Ты же давал мне распечатку несколько дней назад.

– Нет, это разные вещи. Давай я тебе объясню, как работает наш архиватор…

Мори не интересует, как он работает, но он выслушивает пространные объяснения Синохары о фильтровальных иерархиях и ультрабезопасных каналах.

– И ты думаешь, это была случайность? – говорит он, когда Синохара заканчивает.

– Что ты имеешь в виду? – Синохара изумлен этим вопросом.

– Я имею в виду: ты не думаешь, что кому-то удалось совершить взлом и выкрасть данные.

Синохара возмущен таким предположением:

– Кто-то снаружи? Это невозможно.

– Так же, как и стереть данные, которые невозможно стереть.

Это он зря сказал. Теперь Синохара вынужден перейти в оборону, встать на защиту чести и славы компаний, где он провел всю свою рабочую жизнь. Он грузит Мори длинными объяснениями о сложности системы безопасности, о непревзойденном мастерстве программистов, создавших ее. Теперь Мори совсем уже не слушает. Он думает, какими могли быть намерения группы людей, работающих в неведомом здании в сердце делового района.

В полдень Мори отправляется помокнуть в баню напротив. Там старик снова разогревает свою медленную кровь, дрожащим низким голосом напевает военные песни. Изумительно, как он помнит слова, когда больше почти ничего не помнит – ни как зовут Мори, ни день недели, ни даже имя своей покойной супруги. Может, в некотором возрасте прошлое делается ближе. День своего рождения кажется вчерашним днем, когда думаешь о том, куда ты идешь.

– Как самочувствие, дедушка? – спрашивает Мори сквозь пар. Старик поднимает руку, продолжая петь.

Вернувшись к себе, Мори делает кофе, кладет пластинку на проигрыватель – «Блюз и абстрактная истина» Оливера Нелсона. Эту пластинку он купил двадцать пять лет назад в магазинчике в Ёеги. Звук соответствующий – щелкает и стучит, как только опустишь иголку. Мори приходится положить на головку звукоснимателя монету в пять иен, чтобы игла не прыгала.

Думы Мори прерывает телефон. Тонкий, богатый оттенками звон – на сей раз не Уно. Мори берет трубку и сразу распознает подчеркнуто нейтральный тон Кадзуко. Как всегда, она без церемоний переходит к делу:

– Человек, о котором наводились справки, вычислен. Адрес: Мацуда-Сити, 5-27, Грин-Пэлис-Хайтс, 8-04. Поняли?

– Понял.

Линия отключается.

– Спасибо, Кадзуко-сан, – говорит Мори коротким гудкам.

Наконец случилось неизбежное. Канэда, спрятанный охранник, открыл счет в банке, или взял напрокат видеокассету, или воспользовался страховкой, или сделал еще что-то такое, что уловил сверхчувствительный финансовый радар Кадзуко. Пора нанести ему визит.

Ричард Митчелл сидит в кафетерии на вершине небоскреба, известного в финансовом мире как «Башня Пузыря». В конце 1980-х компания «Мицукава-Недвижимость» купила землю у «Мицукава-Страхование», самой большой страховой компании в Японии, на кредит, предоставленный банком «Мицукава». Строительные работы производились строительной компанией «Мицукава» – начались они в 1990-м и закончились несколькими годами позже, когда цены на недвижимость упали. Однако чудесным образом, несмотря на самую высокую арендную плату в мире, здание всегда на сто процентов заполнено. Может, впрочем, это не такое уж и чудо, учитывая, что в числе съемщиков находятся «Мицукава-Электрик», крупнейший мировой производитель микросхем памяти, «Мицукава-Страхование» и банк «Мицукава», переехавший сюда после продажи своего старого здания контролируемой правительством Корпорации за возрождение города.

Митчелл попивает чай с корицей из маленькой металлической кружечки. Эти кружечки – часть дизайна кафетерия: тяжелые, бесформенные, и так хорошо проводят тепло, что их невозможно держать за основание или краешек. Если попросить, можно купить такую за двадцать тысяч иен – примерно столько стоит обед в ресторане «Belle Epoque»[33] по соседству. У знаменитого художника, который занимался убранством кафе, есть и другие работы на продажу. Пепельницы (35 тысяч иен), похожие на куски застывшей лавы, табуреты (120 тысяч иен), сделанные из белобоких автомобильных покрышек, открытки (1500 иен), на которых изображена его новейшая инсталляция – кучи битого вдребезги офисного оборудования, одновременного преданного огню в Токио, Берлине и на Манхэттене. Но покупать некому: Митчелл тут – единственный клиент. Пять официантов стоят неподвижно, глядя в окно в соответствующей постмодернистской манере.

Митчелл смотрит на часы. Придет или не придет? По телефону она говорила неохотно, пока он не объяснил, что у него есть важная информация, которая может сказаться на будущем компании. Но и тогда она, видимо, колебалась, верить ему или нет.

Дверь отворяется.

– Добро пожаловать! – хором говорят официанты.

Вошедшая женщина похожа на библиотекаря на каникулах. Очки в стальной оправе; клетчатая рубашка, болтающаяся над бесформенными вельветовыми брюками. Митчелл с трудом узнает блестящее «юное дарование» из интеллектуальных шоу и потрясающе привлекательную женщину, сидевшую рядом с Сонодой на конференции. Когда она подходит к столу и улыбается, сходство становится несколько сильнее. Эти тубы незабываемы.

– Добрый день, – говорит Рэйко.

Еще один сюрприз: она говорит на беглом калифорнийском английском.

– Спасибо, что пришли, – говорит Митчелл. – Я беспокоился, что вы не придете.

Рэйко садится напротив.

– Нет проблем, но, боюсь, у меня не слишком много времени. Через два часа я должна быть на съемках рекламного ролика.

– Ролика для кого?

– Для «Софтджоя». Президент Сонода попросил меня поучаствовать в летней кампании.

Произнося имя Соноды, она опускает глаза, а в голосе ее появляется оттенок благоговения. Как заставить такую женщину так о тебе думать? Вероятно, надо совсем не думать о ней.

Митчелл продолжает:

– Как аналитику мне было бы интересно понять, каким образом осуществляется разработка игр. Я хочу сказать – как происходит весь этот процесс.

Рэйко поднимает бровь:

– Ага.

– Полагаю, сначала должна быть принята главная идея, а потом с разработчиками подписывается контракт.

– Верно.

– Сколько же людей из «Софтджоя» могут увидеть продукт, находящийся в стадии разработки?

Рэйко бросает на него пристальный взгляд:

– Из «Софтджоя»? Нисколько, разумеется.

– Нисколько? – переспрашивает пораженный Митчелл.

– Никто, кроме президента Соноды. Он сам заключает контракты с разработчиками.

– А разработчики игры «Черный Клинок» – как аналитик, вроде меня, может войти с ними в контакт?

– Никак. Их имена до сих пор держатся в секрете. Это ключевая часть стратегии «Софтджоя».

– А кто-нибудь, вроде вас, мог бы их выяснить? Рэйко хмурится:

– Я могла бы, но не стану. Эта информация жизненно важна для «Софтджоя».

– Послушайте, если вы заботитесь о будущем «Софтджоя», вы мне поможете. Один из разработчиков может быть замешан в серьезном преступлении. Все это может чрезвычайно сильно навредить бизнесу.

Рэйко смотрит на него, как на подозрительное пятно на покрывале в «лав-отеле».

– Господи, о чем вы?

– Я ничего больше не могу сказать, пока вы не дадите мне имена этих разработчиков. Поверьте мне, если мы проясним это дело, президент Сонода будет благодарен нам по гроб жизни.

Рэйко глядит на него через стол, и на мгновении Митчеллу кажется, что он выиграл. Но вдруг она отодвигает стул и вскакивает на ноги.

– Лжете! – кричит она. – Почему я должна вам что-то говорить?

– Подождите, Рэйко!

Она вырывает у него руку и идет к двери. Митчелл оседает на стул, подавляя искушение швырнуть на пол чашку стоимостью двадцать тысяч иен. Пять постмодернистских официантов продолжают пялиться в пространство, будто ничего и не произошло.

* * *

B Мацуда-Сити надо долго ехать на поезде. Мори прибывает туда после пяти и останавливается перед полицейской будкой узнать, как добраться. Район, где живет Канэда, – в нескольких километрах от центра города. Дождь кончается, и Мори решает пройтись.

Матида – место историческое. Во времена междоусобиц тут велись битвы. В XVI веке замок в центре города был осажден монахами-воинами, которые в итоге прорвали бастионы и перебили силы местного даймё. Вскоре после этого их, в свою очередь, предала мечу армия другого военачальника. Всего лишь 140 лет назад сторонники последнего сегуна встали лагерем на прибрежной равнине, обнажив мечи против огнестрельного оружия. И всего лишь за несколько лет до рождения Мори на другой стороне реки располагалась взлетная площадка пилотов-камикадзэ. В течение веков Мацуда-Сити видел смерть сотен и тысяч яростных и искренних людей. Но сейчас, глядя на город, этого не скажешь. В наши дни Мацуда-Сити – такое же место, как и другие: такой же вокзал; такой же ряд улиц; такие же супермаркеты, семейные ресторанчики, такая же чистая светлая пустота, что и в других гигантских пригородах гигантского города, раскинувшегося до всех уголков долины Канто.

Полчаса ходьбы – и Мори приближается к высотному комплексу, новому дому Канэды. Ненамного лучше того места, где он жил раньше – не настолько плоско и безлично, но и не так современно. Нет места для парковки велосипедов, нет лифта. Чтобы добраться до квартиры Канэды, Мори вынужден преодолеть шесть пролетов сырой бетонной лестницы. Он наклоняется, смотрит в щель для писем и газет. Тихо, света нет. Мори достает из внутреннего кармана плоскую кепку, надевает и стучится в дверь соседней квартиры.

– Кто там? – спрашивает женский голос.

– «Электрическая компания Канто», – щебечет Мори. – Большое спасибо за долговременное сотрудничество!

Дверь на цепочке открывается на пару сантиметров. В лицо Мори всматривается глаз.

– Чего вы хотите? – спрашивает женщина.

– В соседней квартире авария с электропроводкой. Мне приказали срочно ее устранить, но там, к сожалению, никого нет дома.

– Да? Ну подождите, когда она придет.

– А когда?

– Не знаю, – раздраженно говорит женщина. – Когда закончится смена в супермаркете.

Мори наклоняется поближе к дверной щели.

– Скажите, пожалуйста, как называется этот супермаркет? Мне нужно с ней встретиться как можно скорее.

Женщина за дверью энергично мотает головой:

– Не собираюсь я вам говорить. Я принципиально никогда не вмешиваюсь в чужие дела.

Мори смотрит на часы.

– Вам, возможно, придется вмешаться помимо вашего желания. Если к завтрашнему дню я не смогу все починить, может быть большой пожар. Ваша квартира тоже может пострадать.

Глаз раскрывается шире.

– Моя квартира?

– Да, ваша. Полоска лица исчезает.

– Погодите, дайте я вам напишу на бумажке.

Через несколько минут женщина возвращается и просовывает в щель листок бумаги.

– Спасибо вам, – сияет Мори. – И сердечная благодарность за продолжение сотрудничества.

Спустя полчаса Мори входит в супермаркет «Сэйкю». Как и все супермаркеты «Сэйкю», это огромный ангар напротив вокзала. Мори проходит прямо в продуктовый отдел, не обращая внимания на приветствия и предложения дегустировать продукцию. В студенческие годы он иногда питался на таких дегустациях, заходя на ланч в супермаркеты Синдзюку и Икэбукуро.

Жена Канэды работает во фруктовом отделе. Как и на других работниках, на ней – бэджик с именем. Мори останавливается перед прилавком и смотрит, как она устраивает гроздь огромных, похожих на луковицы виноградин сорта «пушечное ядро» в корзинке с дынями, папайями и старфрутами. Ее пальцы движутся ловко и четко. У нее грубоватое лицо – без макияжа, волосы с проседью, свернуты сзади в пучок. Такие женщины охотно переходят в «средний возраст», с облегчением избавляясь от всей той суеты, что была до него.

– Простите, – говорит Мори. – Ничего, что я мешаю работать?

– Все в порядке, вы не мешаете. Действительно, пока она смотрит на него, ее пальцы продолжают засовывать, складывать, украшать.

– Я ищу вашего мужа. Мне нужно связаться с ним как можно скорее.

Иногда Мори устает от легенд, которые ему приходится выдумывать для работы. Он слишком хорошо их знает. Никто его больше не переспрашивает, никому даже в голову не приходит переспрашивать. Скучная, изношенная ложь, которая не стоит и попытки недоверия.

Сейчас Мори – бывший коллега Канэды, ушедший на пенсию охранник из министерства. Причина визита: нужно проследить некоторые документы, которые отправили в хранилище, чтобы восполнить ежегодные записи. Начальник сказал, что надо поехать и спросить Канэду лично, потому что подпись Канэды была на документе, запрашивающем разрешения сменить место хранения других документов… Мори говорит, читая скуку в глазах женщины: скуку от его слов; от коллег мужа и его работы; от самого мужа. В точности такая реакция, какая ему нужна.

– Вы спешите? – говорит она. – Тогда вам лучше пойти прямо в боулинг на той стороне станции. Он сейчас там. Потом он, наверное, пойдет и напьется со своими новыми коллегами.

Она просто констатирует факт, без следа насмешки или неодобрения. Мори благодарит ее и поспешно покидает супермаркет.

Найти боулинг-центр несложно. Четырехэтажное бетонное здание с огромной красной кеглей, торчащей на крыше, как устрашающий фаллос. В боулинге десять дорожек, четыре заняты. Мори стоит сзади, смотрит на игру. Одну дорожку занимает группа тинпира в гавайских рубашках и солнечных очках. Играют они плохо, всюду руки и ноги, много шума, орут, танцуют и догоняют шары. На другой дорожке – серьезные игроки, мужчины среднего возраста, которые перед бросками делают дыхательные упражнения. Рядом – группа молодых сарариманов и офисных барышень. Мужчины отбегают назад после каждого броска, хлопают в ладоши и играют мускулами на плечах. Женщины соревнуются в непопадании, радостно визжа всякий раз, как шар срывается в канавку. В награду за это коллега-мужчина наклоняется к ним, показывая, как правильно держать шар.

Последняя дорожка выглядит привлекательнее всего: тоже мужчины среднего возраста, но не такие серьезные. Пьют пиво, курят, лопают пельмени с осьминогом. Некоторые выглядят как охранники: бедра, как у дзюдоистов, стрижки ежиком, шеи нет. Дальнейшее подтверждает вывод Мори. Между дорожками – длинная стойка для шаров. И вот один из «ежиков», которому никак не удается попасть, решает поменять шар. С глухим стуком бросает его в стойку и начинает примериваться к другим. В этот момент появляется третий тинпира, шагает к стойке. Ежик меж тем примеривается к большому белому шару в дальнем конце, самому тяжелому. Взвешивает его, втискивает толстые пальцы в дырки, удовлетворенно хрюкает. Тинпира смотрит на него, скрестив руки.

– Эй, дядя, – рычит он – Ты что делаешь? Ежик его игнорирует и наклоняется, принимая низкую позицию для броска.

Тинпира шлепает правой ладонью по тыльной стороне его левой руки.

– Слушай меня, когда я говорю! Ты взял мой шар! Тинпира выглядит как выпускник из банды рокеров: брюки-дудочки, длинная сальная челка, пара массивных колец на пальцах. Крупный мужик, и рукава футболки закатал до плеч, чтоб было видно мышцы.

Ежик прислоняется к стойке. Он немного изумлен.

– Ваш шар? Простите, но я думал, что все шары принадлежат боулингу.

– Ты меня не понял, дядя, – говорит тинпира, хватая ежика за ворот. – Это шар, которым я всегда играю!

– Отпустите, – жестко говорит ежик. – Это моя лучшая рубашка!

Тинпира находит это замечание до крайности смешным. Поворачивается к двум своим друзьям, которые тоже подходят к стойке.

– Вы слышали, что он сказал? – Он давится от смеха. – Лучшая рубашка! Выглядит так, будто ею подтирались!

Он протягивает руку вперед, слышен треск разрываемой ткани. Два дружка тинпиры заходятся смехом: он подбрасывает оторванный воротничок высоко в воздух. Офисные барышни перестают хихикать, сарариманы больше не хлопают в ладоши. С другой стороны боулинга приятели ежика больше не жуют пьют курят. Стоят и тихо смотрят.

– Давай сюда шар, или с твоими ушами будет то же самое.

Ежик мотает головой.

– Недам. Возьми другой.

Тинпира, кажется, не может поверить услышанному. Он смотрит на друзей, грустно качает головой, потом внезапно поворачивается на каблуке и вмазывает кулаком в центр квадратной ежиковой физиономии. Ежик отшатывается назад, прижимая руки к носу. Потом трясет головой, издает длинный шумный всхлип и выплевывает на пол длинную струю крови. Выражение лица у него отсутствующее, как у цементного блока.

– Давай, дядя! – орет тинпира. – Отдавай шар, пока я тебя совсем не повредил!

Но голос у него какой-то надтреснутый. И два его дружка остановились в дюжине ярдов, а улыбки примерзли к их лицам. Ежик не отвечает. Вместо этого он аккуратно кладет шар в стойку и начинает скользить вперед с видом заправского дзюдоиста. Тинпира пытается ударить еще раз, сбоку, но ежик сшибает его с ног, так что затылок тинпиры впечатывается в пол. Тинпира изумленно приподнимается и видит, что ежик снова взял белый шар из стойки.

– Ты хотел этот шар, – сипло выдыхает ежик. – Так вот он.

И он кидает шар с высоты плеча прямо в пах тимпиры. От шока тинпира начинает блевать, долго и громко. Ежик перешагивает через содрогающееся тело и идет к двум другим тинпира с тем же многообещающим видом. Те поворачиваются и убегают. Аплодисменты из дальнего конца боулинга.

– Браво, Канэда! Ты в отличной форме!

Канэда кивает, по-прежнему без всякого выражения, потом идет в туалет. Мори выжидает две минуты и идет за ним. Канэда стоит над раковиной без рубашки, смывая кровь с лица и рук.

– Сломал нос?

Канэда смотрит в зеркало.

– Похоже на то, – говорит он. – Ну, этот нос уже много ломали. Может, в этот раз на место поставили.

– Вы настоящий профессионал, – продолжает Мори. – Жаль, что не смогли остаться в министерстве в Токио. Таких людей, как вы, не так-то просто найти.

Канэда медленно поворачивается, промокая лицо полотенцем. Грудь у него – как двадцатилитровая бочка сакэ.

– Вы о чем говорите? – спрашивает он, сужая глаза. Мори уверенно улыбается.

– Мы расследуем происшествие с Миурой. Мы должны убедиться, что это не повторится.

Канэда подозрительно поджимает губы:

– Так вы из полиции?

Мори делает вид, будто шокирован:

– Вы шутите? Это слишком важное дело, чтобы доверять его полиции.

– Тогда кто вы?

– Информационное бюро, – говорит Мори, понижая голос до бормотания. – Простите, но я не могу сказать вам больше. Мы тесно связаны с этом делом с самого начала.

Канэда продолжает молчать, глядя на него. Мори угадывает его мысли: похож ли этот человек на агента Информационного бюро? Но поскольку Канэда не имеет никакого представления о том, как должны выглядеть агенты Информационного бюро, Мори чувствует землю под ногами.

– Я слышал о ваших людях, – наконец говорит Канэда. – А как вы нашли, где я?

– Боюсь, я не могу вам этого открыть.

– А чего вас задействовали?

Мори покачивает указательным пальцем:

– И об этом я тоже ничего не могу сказать. Все наши операции сверхсекретны. Вы же понимаете ситуацию?

Замороченный Канэда кивает. Мори хлопает его по голому плечу.

– Мы знаем о вашем сотрудничестве, Канэда-сан. Вы провели хорошую работу. А сейчас мне нужно только подтвердить некоторые детали того, что случилось в ночь, когда вы нашли тело Миуры.

– Это будет сложно, – ворчит Канэда. – Начальник секции Курата сказал: никому не слова о том, что случилось.

– Начальник секции Курата абсолютно прав, – говорит Мори твердо. – Он тоже отлично сработал, минимизировав утечку информации. Но сейчас это вопрос национальной безопасности. Сейчас на это следует смотреть в гораздо более отдаленной перспективе. Понимаете?

Канэда недоуменно сводит брови. Перед ним два противоположных требования к его лояльности: кому подчиниться? Мори угадывает: в конце концов, Канэда выберет высшую власть. Это основной инстинкт людей, работающих в крупных организациях.

В этот момент в туалет заходит другой «ежик». Он смотрит на Мори, ощущая напряжение, разлитое в воздухе.

– Что происходит, Канэда? Какие-то еще проблемы?

Канэда открывает и закрывает рот, как школьник, пойманный за воровством в магазине.

– Что вы, никаких проблем, – мягко отвечает Мори. – Я просто случайно встретил здесь Канэду. В школьные годы мы ходили в один клуб дзюдо.

Взгляд ежика теплеет:

– Правда? Канэда-сан, должно быть, очень сильный дзюдоист.

– Намного сильнее меня, – с улыбкой говорит Мори. – Мы собирались пойти посидеть и поболтать о старых деньках.

Он кидает Канэде рубашку без воротника и толкает дверь. Последует ли за ним Канэда? Несколько секунд спустя тот выходит. Мори ведет его к стойке с лапшой в углу зала. Берет пару пива, и они садятся за пластмассовый столик.

– Зачем вам детали? – нервно говорит Канэда. Мори вытаскивает из внутреннего кармана пиджака записную книжку.

– Боюсь, я не могу вам этого сказать, – говорит Мори. – Наше расследование сейчас приняло такой оборот, что это могут знать только уполномоченные лица.

– Уполномоченные лица? Кто они?

– Этого я вам также не могу сказать, – резко отвечает Мори. – Вы не уполномочены знать.

Канэда снова смущен. Смущение всегда было любимым оружием Мори.

– Не волнуйтесь, – говорит он, передавая Канэде пиво. – Просто пробегитесь по тому, что случилось той ночью. Я знаю точно, чего ищу. До сих пор ваше сотрудничество было просто первоклассным. Я сделаю так, чтобы в досье было еще одно особое упоминание о вас.

Это, кажется, удовлетворяет Канэду. Он откидывается назад и говорит. Мори слушает и записывает.

Через пятнадцать минут он закрывает записную книжку и засовывает ее обратно в карман пиджака.

– Вы нашли, что искали? – спрашивает Канэда почтительно.

– Некоторые детали могут оказаться достаточно значимыми, – говорит Мори. – Больше я не могу вам ничего сказать.

– Конечно-конечно, – говорит Канэда.

На самом деле объяснения Канэды чрезвычайно значимы. Мори наконец знает точно, как умер Миура. Он отодвигает стул и встает. Канэда также вскакивает на ноги и низко кланяется.

– Если понадобится что-то еще, звоните в любое время. И если не слишком невежливо с моей стороны просить…

– О чем? – спрашивает Мори. Канэда в затруднении:

– Понимаете, здесь не очень подходящее место для меня. Люди второго класса, непрофессионалы. Если есть какая-то возможность достать мне другую должность, вроде той, что была в министерстве…

– Я сделаю, что смогу, – бормочет Мори. Это жестко. Канэда – хороший мужик, он старается хорошо работать. Когда он поймет, что его надули, он возненавидит себя. И Мори тоже. Однако вызывать к себе ненависть – неотъемлемая часть работы Мори.

– Вот моя визитка, – говорит Канэда, роясь в кармане.

– Я не могу дать вам свою, как вы понимаете, – сурово говорит Мори.

– Ах, да… Конечно.

Мори берет визитку, кивает, потом снова смотрит на нее с сильно бьющимся сердцем.

– Что-то не так? – спрашивает Канэда.

– Все нормально, – говорит Мори.

Он кладет визитку в карман и быстро идет к выходу. Буквы с визитки стоят у него перед глазами: «Бундзо Канэда, заместитель начальника отдела безопасности, фармацевтическая компания “Наканиси”».

Джордж Волк Нисио, может, и производит впечатление дикого импровизатора, но на самом деле он привержен педантичному планированию. Узнав о существовании детектива по имени Мори, он берет на себя труд навести некоторые осторожные справки. Он говорит с человеком, выбивающим долги по зарплате, с менеджером бани, с бывшим полицейским, помогающим вести документацию по соревнованиям сумо. Они дают ему полезную информацию. У Мори, узнает Джордж, нет никаких покровителей, даже неофициальной поддержки ни одного из синдикатов. Это прекрасные новости, не считая одной возможной угрозы: Мори может каким-то образом быть в прекрасных отношениях со старым боссом, или, что еще хуже, – с юным принцем.

Бывший полицейский особенно ценен, он даже выводит Джорджа на людей, хорошо знающих Мори. Пятнадцать лет назад Сакура была старшей девушкой в массажном салоне двумя этажами ниже конторы Мори. Сейчас ей сорок, она наркоманка и работает в порнокинозалах – единственное место, где достаточно темно, а мужчины достаточно отчаянны, чтобы платить ей. Джордж находит ее там, где сказал бывший полицейский – в фаст-фуде напротив кинокомплекса. И, как и посоветовал ему бывший полицейский, Джордж принес ей подарок: маленький шарик из фольги. Она разворачивает его, видит внутри пять граммов белого порошка и широко улыбается щербатым ртом. Джордж тоже ухмыляется ей. Она не улыбалась бы так безмятежно, если бы знала, что это за состав: пятая часть наркотика, две пятых крахмала, две пятых молотого пенициллина (остался с тех пор, как Джордж лечил триппер).

Садятся.

– Этот Мори, – говорит Джордж. – Расскажи, что ты знаешь о нем.

– Зачем? – говорит Сакура, убирая серебряный шарик к себе в сумочку.

Ужасный вид: костлявые руки, волосы в перхоти, кожа – как старая бумага. Джордж с трудом заставляет себя смотреть на нее.

– Я думаю дать ему работу. Но сначала я должен проверить, можно ли ему доверять, нормальный ли он мужик.

– Он нормальный мужик, – конфиденциально говорит Сакура. – Не волнуйся.

– Мне надо знать больше. Ну, например, работает ли он сам, носит ли оружие, есть ли у него влиятельные Друзья-приятели? Вот такие вещи.

Джордж изображает приятную усмешку, но это не действует. Налитые кровью глаза подозрительно глядят на него поверх кофейной чашки. Сакура кивает на телефон-автомат на другой стороне улицы:

– Давай я пойду и позвоню Мори. Если он согласится, я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

Джордж морщится под зеркальными очками. Зачем эта женщина создает сложности? Почему бы просто не сделать, что ей говорят?

– Не надо, – говорит он поспешно. – Давай лучше пойдем в какое-нибудь место поукромнее, где я смогу объяснить тебе вопрос в деталях. Честно говоря, я бы и стресс снять не прочь…

Он достает из кармана бумажку в десять тысяч иен и машет перед ее приплюснутым носом. Сакура смотрит на бумажку, как загипнотизированная.

– Ладно, – говорит она. – Пошли на подземную парковку на той стороне дороги. Там сзади есть кладовка, можно туда.

Джордж с облегчением вздыхает, хватает ее за руку и волочит наружу из фаст-фуда. Интересный психологический момент: у всех своя профессиональная гордость, даже у шлюх. А может – особенно у шлюх.

Они сходят по эстакаде внутрь парковки под кинокомплексом. Парень в билетной будке кивает им, думая, возможно, о хорошем обеде, который сможет купить на плату за неофициальное пользование кладовкой. Сакура машет ему рукой, подпрыгивая, как школьница по дороге в классы. Когда пойдем назад, она не будет так махать рукой, думает Джордж. Вообще не будет двигаться, скорее всего. Он поглаживает карман пиджака, проверяя, на месте ли кастет.

Пятнадцать

Пять утра: Мори открывает глаза. Его будит слишком близкий шум. Вот опять: кто-то скребется за окном, такое впечатление, будто по маленькому балкончику кто-то ходит.

Мори тихо сползает с футона, крадется к занавеске, стоит и слушает. Минута тишины, затем звук повторяется – на сей раз громче, будто металл скрежещет по металлу. Мори делает медленный глубокий вдох и резко отдергивает занавеску. И вот что он наблюдает: огромнейшая ворона, каких он в жизни не видал, с клювом, как стальной штырь, бугристые когти перебирают по перилам балкона.

Мори стучит костяшками пальцев по стеклу. Ворона властно смотрит на него. Мори берет бейсбольную биту, стоящую в углу, и открывает окно. Ворона взлетает, длинными неспешными взмахами крыльев переносится на телеграфный столб и с пренебрежительным видом усаживается там.

Эти твари больше похожи на маленьких птеродактилей, чем на птиц. Рассказывают, что они уносят в когтях котов, преднамеренно сбивают курьеров-разносчиков с велосипедов, выклевывают глаза спящим пьяницам. Благодаря белковой диете, предоставляемой им мусорными мешками большого города, каждое новое поколение становится все больше, сильнее и все меньше боится людей. Мори недавно читал статью, где говорилось, что по уму они уже равны человеку каменного века. Это кое-что значит. Если рассуждать независимо и логически, Мори предпочел бы утонченную, современно мыслящую ворону некоторым из якудза, с которыми ему приходилось встречаться.

Он захлопывает окно, возвращается на футон. И тут же слышит «ввух» вороньих крыльев – она пикирует на прежнюю позицию, на балкон, где ей понравилось. Умная птица – понимает, что ничто не помешает ей повторять ту же проказу снова и снова.

Пять утра: слишком рано для полезных занятий, слишком поздно, чтобы спать. Мори пьет кофе, ест рисовые шарики, потом бежит к храму на холме и оттачивает несколько движений каратэ. После этого он чувствует себя бодрым, освеженным, готовым противостоять двум важным новостям, которые узнал вчера.

Первое открытие: смерть Миуры. Оказывается, он был найден у входа в главное здание министерства, а не в коридоре рядом с кабинетом. И его вовсе не доставили в частную клинику умирающим от сердечного приступа. Он был уже мертв – задушен черным хлопчатобумажным поясом.

Другое открытие: министерство отправило Канэду работать в фармацевтическую компанию «Наканиси». Это имя Мори уже слышал, компания совсем недавно появлялась в новостях. Мог ли член семьи владельцев компании стать другой жертвой Черного Клинка? И если да, как это может быть связано с Миурой?

Бонус Кимико Ито уже почти в пределах досягаемости. Нужно лишь еще немного терпения, удачи и воображения. И тогда Мори точно его получит.

Мори не идет прямо к себе. Вместо этого он заходит в Национальную библиотеку и проводит утро за просмотром микрофильмов – копий старых журнальных и газетных статей. Найти материал про фармацевтическую компанию «Наканиси» нетрудно. Компания время от времени фигурировала в новостях – в течение, по крайней мере, последних десяти лет.

Вот что он находит. «Наканиси» – фармацевтическая фирма, в которой, кроме того, есть небольшое химическое подразделение. Фирма была основана в середине 1950-х Дзюнъитиро Наканиси, блестящим ученым-исследователем, защитившим докторскую диссертацию в Германии перед войной. Постепенно Наканиси сделал фирму одним из самых инновационных производителей лекарств в Японии – одна из историй успеха времен большого роста.

Пока все хорошо. Но в конце 70-х разразился конфликт. Группа граждан заявила, что у них есть документальные подтверждения участия Наканиси в преступлениях военного времени. Обвинение: он ставил медицинские эксперименты на военнопленных в оккупированном Китае, в том числе производил вивисекцию без анестезии и заражал их вирусом бубонной чумы. По документам Наканиси был арестован в конце войны, но сорвался с крючка, продав результаты своих исследований американской разведке.

Когда обвинения были опубликованы в небольшой радикальной газете, Наканиси подал в суд за клевету. Потом документы пропали – сгорели при пожаре дома левака-адвоката. Обвинения и контробвинения следовали друг за другом, пока не выяснилось, что лидеры группы граждан имели связи с террористической организацией, угнавшей самолет «Японских авиалиний».

Группа была немедленно расформирована, а лидеры посажены в тюрьму.

1980-е стали хорошим временем для фармацевтической компании «Наканиси». Вырос спрос на основную их продукцию – биодобавки и инъекции витаминов. Компания стала участвовать в щедрых раздачах японской помощи развивающимся странам, а на внутреннем рынке участвовала в программах здравоохранения для школ и домов престарелых. Продукция «Наканиси» была включена в список медикаментов, которые бесплатно получают работники любой крупной корпорации. Акции «Наканиси» лидировали на рынке, цена их возросла в пять раз на слухах о противораковом лекарстве, которое компания предположительно разрабатывала.

В 1988 году Дзюнъитиро Наканиси в возрасте восьмидесяти трех лет умер. На его похороны приехала его любимая исполнительница баллад, а также четыре премьер-министра и биохимик-лауреат Нобелевской премии. Дзюнъитиро наследовал его сын Кэнити, который умер в прошлом году в возрасте пятидесяти четырех лет. Да, Кэнити Наканиси, всего лишь в прошлом году. И как Мори ни старается, он не может найти ничего об обстоятельствах его смерти.

Но вот последнее, что ноет и чешется: статья, опубликованная два года назад в одном из не слишком уважаемых журналов. Тема – связь фармацевтической компании «Наканиси» с чиновниками: как хитро молодой Дзюнъитиро уговаривал целую череду старых чиновников, «спустившись с небес», присоединяться к совету директоров своей компании. В одно и то же время три бывших начальника отделов задействовали для него свои связи. Статья не подписана, но, по всей видимости, для нее пришлось провести глубокое расследование.

Кроме того, по сравнению с остальным полупорнографическим мусором журнала, она блестяще написана. Мори даже распознает пару отсылок к поэтическим произведениям. Во всей Японии есть только один журналист, который способен втиснуть аллюзию из классической китайской поэзии в абзац о финансировании оппозиционных политических партий.

Так что всю дорогу до Синдзюку Мори задается вопросом: почему, когда он спросил Танигути о Наканиси, старый друг ничего не сказал о фармацевтической компании? В конце концов, два года назад он сам в своей статье обрисовал панораму связей компании с министерством. Два возможных ответа: один невероятный, другой неприятный. Невероятный: Танигути ничего не сказал, потому что ничего не помнит. Неприятный: Танигути ничего не сказал, потому что он помнит все.

Поднимаясь по лестнице к себе, Мори слышит телефонный звонок. Он не спешит, считает. Двадцать пять пронзительных и срочных трелей. Мори знает лишь одного настолько упорного человека. Он поднимает трубку, и его догадка подтверждается.

– Мори-сан! – звонко лает Уно. – Где же вы были? Я звонил вам все утро!

– Я был в Национальной библиотеке, – говорит Мори.

– В Национальной библиотеке! – Уно поражен.

– Да. Когда я говорил, что приходится работать в библиотеках, я именно это и имел в виду. Ну что у тебя?

Голос Уно дрожит от восторга:

– Я проверил автокатастрофу с Наканиси. Большие новости!

– Автокатастрофу? – На секунду Мори озадачен. Потом он вспоминает несчастного мелкого чиновника из патентного офиса, которого переехали как-то вечером, когда он, вероятно, пьяный возвращался домой.

– На самом деле, это никакая не автокатастрофа, – торопится Уно. – Я позвонил в Министерство юстиции, сначала они не хотели давать информацию, но я их убедил. Там женщина, завтра я договорился пойти с нею в бар, и вот что она мне сказала… Вы можете себе представить, Мори-сан?

Мори раздраженно постукивает пальцами по столу.

– Понятия не имею, – говорит он. – Но послушай: есть кое-что поважнее. Помнишь, я говорил…

Уно, не обращая внимания, продолжает:

– Она сказала, что водитель скрылся с места преступления, и его так никто и не нашел! И там было еще два свидетеля, и я записал их имена, и встречаюсь с ними сегодня днем! Если хотите, Мори-сан, вы тоже можете прийти, и мы узнаем что-нибудь новое об этой таинственной белой машине, которая…

– Забудь про эту ерунду, – прерывает его Мори. Уно поперхивается от уязвленной гордости:

– Ерунду? Мори-сан, вы о чем? Это же тот прорыв, которого вы ждали, разве нет? Если мы найдем эту белую машину, мы найдем убийцу!

– Нет! – говорит Мори. – Если мы найдем ту белую машину, мы, вероятно, выясним правду про бедного сараримана-самоубийцу. Это не тот Наканиси! Тот, которого мы ищем, не имеет ничего общего с Патентным бюро.

Наконец, тишина. Мори прямо-таки слышит, как проворачиваются шестеренки в мозгах Уно.

– Повторите, пожалуйста, – тихо и спокойно говорит Уно.

Мори повторяет, потом рассказывает ему о Кэнити Наканиси.

– Почему вы уверены, что это тот самый человек? – еще не вполне уверившись, спрашивает Уно.

– Потому что кое-кто хотел, чтобы я подумал, что это не тот, – говорит Мори.

– А?

– Ложь ведет к правде, – говорит Мори. – Ты должен усвоить этот образ мыслей, если хочешь преуспеть в нашем бизнесе.

Уно все еще смущен.

– Ясно, – говорит он медленно. – Однако полагаю, что вы хотели бы, чтобы я выяснил подробности смерти и этого человека.

– Точно, – говорит Мори. – Иди и работай прямо сейчас. Это ключевой момент всего дела.

– Вы всегда так говорите, – стонет Уно.

Верно. Так Мори всегда говорит, это он всегда и имеет в виду. Каждая фаза – ключевая, пока не переходишь к следующей; так же и каждый шок – самый шокирующий, каждое разочарование – самое разочаровывающее, каждая измена – самая горькая.

Мори кладет трубку, идет к маленькому алтарю на стене над проигрывателем. Дары надо бы заменить: сакэ, купленный в автомате, почти испарился, мандарин сморщился до размеров и текстуры мячика для гольфа. Мори надеется, что боги поймут. Он закрывает глаза, хлопает в ладоши, молится об успехе, процветании и тому подобных мимолетных вещах. Если б они были не так мимолетны, Мори бы не нужны были боги, а богам бы не нужен был Мори.

Митчелл приезжает в офис после визита в компанию, ноги у него мокрые, спина потная. Его ум полон оценками выручки и коэффициентами оборачиваемости активов, но тут он заглядывает в кабинет заведующего отделом. И замирает полумертвый, с бьющимся сердцем.

Вот что он видит. В центре комнаты стоит завотделом Клаус Хауптман. Высокий крупный мужчина со шрамом в форме полумесяца на левой щеке, похожий на дуэльный шрам, хотя на самом деле, говорят, то была авария на автобане. Хауптман кому-то улыбается, что само по себе необычно. И он почему-то говорит по-французски, медленно, с сильным акцентом, но, насколько Митчелл может судить, правильно.

– Si с'est possible, je voudrais attendre encore deux ou troixmois.[34]

Поле зрения заслоняет другая фигура, которую Митчелл узнает даже со спины. Из верхних эшелонов: мерцающие острые шпильки каблуков, черные чулки, исчезающие под серой шерстяной юбкой, длинные черные волосы, спадающие каскадом по мощным плечам. Сердце Митчелла падает. Этот кивок, это ледяное контральто – ошибки быть не может.

– Le moment d'attendre est passe. II у a seulement une solution – une deculottage immediate.[35]

Саша де Глазье подходит ближе, мягко кладет руку Хауптману на плечо. Митчеллу уже приходилось видеть этот жест. Поглаживать, целовать в щечку и слегка флиртовать с тучными, но властными немолодыми мужчинами – в IINSEAD,[36] наверное, этому учат.

Хауптман широко ухмыляется и грозит ей пальцем.

Пытается флиртовать в ответ, и выглядит это ужасно. Митчелл спешит обратно в отдел исследований и разработок, тщетно пытаясь отыскать французский словарь.

В два часа Митчелл включает терминал, смотрит на рынок. Вскоре он жалеет, что решил посмотреть. Невзирая на то, что индекс Никкей[37] слегка корректирует падение («отскок дохлого кота»), акции «Софтджоя» упали еще на 5 %. Быстрый подсчет: рыночная капитализация компании сократилась на 400 миллиардов иен с тех пор, как Митчелл осенью присвоил ее акциям рекомендацию «покупать». Что можно сделать с 400 миллиардами иен? Можно купить 6000 «роллс-ройсов», построить и оборудовать 300 больниц в странах третьего мира, космический корабль может пролететь на эти деньги полпути до Юпитера. И все это богатство исчезло, просочилось сквозь экран терминала в параллельную вселенную.

Митчелл стучит по клавиатуре, открывает график акций «Софтджоя». Изучает цены закрытий дня, разглядывает дневные графики «крестики-нолики»,[38] скользящую среднюю, осцилляторы. Индикаторы говорят ему: цена акций накануне падения. Он применяет другие, более японские системы. Его прежний босс, Яд-зава – как бы он оценил вот эту формацию? Этот зигзаг на пике прошлого ноября: вылитый «храм трех Будд». А это резкое падение два месяца назад, с которого началась последняя распродажа – это разве не «прыжок гейши-самоубийцы»? Если так, то снижение акций «Софтджоя» должно вскоре прекратиться. Проблема в том, что единственный человек, понимающий в системе технического анализа Ядзавы, – сам Ядзава. А прежний босс Митчелла до сих пор не лезет на поверхность, перемещая сферу своей деятельности на «отсталые рынки» стран, где нет законов об экстрадиции.

Звонок телефона. Женский голос с калифорнийским акцентом.

– Спасибо, что пригласили выпить чая вчера, Митчелл-сан. Простите, что я так убежала от вас.

– Ничего, я привык, – говорит Митчелл. Рэйко Танака смеется:

– Правда? А я думала, на такого преуспевающего и привлекательного парня девушки просто гроздьями вешаются.

– Не совсем, – говорит Митчелл с тихим смехом. Преуспевающий? Да его сейчас уволят в пятый раз за шесть лет. Привлекательный? Она не знает, какие клоки волос каждое утро повисают на его расческе. И как неудержимо, генетически предопределенно удлиняется ремень в его брюках. Рэйко продолжает.

– Я упомянула ваши слова в разговоре с некой важной персоной. Эта персона хотела бы обсудить данный вопрос с вами напрямую.

– Важная персона? – Митчелл озадачен.

– Президент Сонода. Он приглашает вас прийти к нему домой сегодня в одиннадцать вечера.

– Прекрасно, – говорит Митчелл.

Он кладет трубку и растерянно глядит на экран компьютера. Сонода известен тем, что не любит саморекламу, отказывается говорить с журналистами и финансовыми аналитиками. То, что он приглашает Митчелла, – громадная удача, возможный поворот в его карьере. Но Митчелл не чувствует особых восторгов по поводу своих перспектив. Присутствие Саши де Глазье в офисе означает, что его карьере на финансовых рынках осталось длиться недолго. Чтобы напомнить ему об этом, терминал издает длинный звуковой сигнал – где-то прошла важная сделка, – и акции «Софтджоя» проваливаются еще на полпроцента.

Саша все еще в офисе Хауптмана, оба стоят у окна. Митчелл подходит, притворяясь, что вглядывается в дисплей на противоположной стене. Он едва слышит их голоса сквозь бормотание торгового зала. Школьный французский Митчелла едва справляется с потоком слов Саши, но Хауптмана понять достаточно просто.

Хауптман: Mais cet homme coute tres cher, n'est ce pas?

Саша: Non. C'est un type comme Mitchell qui nous coute le plus cher. II est completement foutu!

Хауптман: Compris. Et le rendezvous est quand?

Саша: A six heures ce soir. Au restaurant Yamato de Ginza.[39]

«Completementfoutu» – тоже надо посмотреть во французском словаре. Но по тому, как Саша выплюнула эти слова, их значение вполне ясно. Она думает о богатстве, сдувающемся вместе с акциями «Софтджоя», о тысячах «роллс-ройсов», которые никогда не будут куплены, о спутнике Юпитера, который никогда не будет запущен.

Потом голоса отдаляются от окна. Краем глаза Митчелл видит, что Саша берет сумочку с софы.

– Чао, – воркует она.

Хауптман слегка кланяется, потом прикладывает ладонь к губам и одаряет Сашу воздушным поцелуем. Безобразное зрелище. Митчелл содрогается и быстро выходит из торгового зала.

В три часа Мори прислоняет «хонду» к боковой стене ветхого, увитого плющом строения, в котором проживает Танигути. Он не позвонил, чтобы предупредить о приходе, рассудив, что неожиданность может быть тактически правильной. В маленькой якитории свет не горит. Раздвижная дверь приоткрыта на несколько сантиметров, из кухни плывут звуки баллады. Появляется хозяин со шваброй в руках, смотрит, как Мори снимает шлем.

– Не вовремя, – говорит он. – Ваш друг только что ушел и сказал, что какое-то время не появится.

– Правда? – говорит Мори. – А можно, я зайду на минутку?

– Конечно.

Хозяин исчезает в кухне, потом появляется со стаканом ячменного чая и тарелкой клубники.

Мори благодарит его. Он не любит клубнику – слишком сладко, – но из любезности кладет в рот большую ягоду.

– Вам удалось поговорить с Танигути-сан в прошлый раз? – спрашивает хозяин, зажигая «Майлд Севен». – Я имею в виду – про лечение.

Мори качает головой:

– Эта мысль его не особенно заинтересовала.

– Я так и думал. Его вообще сейчас мало что интересует. Кроме игры «Гигантов», конечно.

Мори берет зубочистку, принимается выковыривать клубничное семечко из дырки в зубе. В его уме зарождаются подозрения и оформляются вопросы.

– Вы сказали, Танигути какое-то время не будет. А такое часто бывает? Я хочу сказать, я думал, он, по большей части, сидит дома.

Хозяин задумчиво попыхивает «Майлд Севен».

– Иногда он днем где-то ходит – говорит, проводит расследования для своих статей.

– Но я думал, эту работу за него теперь делают ассистенты.

Хозяин пожимает плечами:

– Сегодня он вам скажет одно, завтра другое. В этом как раз его проблема, так? – Он стучит пальцем по виску.

– А Танигути-сан когда-нибудь задерживался до поздней ночи? – спрашивает Мори. – Я имею в виду – действительно до поздней, после полуночи?

Клубничное семечко попалось удивительно упрямое. Конец зубочистки ломается, и Мори приходится взять другую.

– Так поздно? – раздумчиво говорит мастер. – Нет, думаю, нечасто.

– Нечасто? То есть, раз или два в этом году? Хозяин, похоже, – в сомнении.

– Раз или два – может быть.

– А как насчет 15 марта, ночь с пятницы на субботу?

Хозяин качает головой.

– Понятия не имею, – говорит он. – Я такие вещи не записываю. Я думал, вы старые друзья.

– Это правда, я его старый друг.

– Который к тому же по чистой случайности еще и частный детектив.

Хозяин едко смотрит на него. Мори думает, не соврать ли. В кошельке у него – целая коллекция визиток, на всех разные профессии. В конце концов он решает сказать правду.

– Это так очевидно? – спрашивает он.

– Абсолютно, – говорит хозяин.

– Ладно, вот в чем дело. В первый раз я приходил получить совет Танигути-сан о деле, над которым я работаю. А теперь мне начинает казаться, что он как-то в это дело замешан.

Хозяин фыркает, будто и сам подозревал что-то подобное.

– А если да, что вы будете делать?

– Не знаю, – говорит Мори. – Что бы сделали вы?

Хозяин запрокидывает голову, выдувает кольцо табачного дыма, и оно плывет к вентиляционному отверстию.

– По обстоятельствам, – говорит он. – Все зависит от обстоятельств, верно?

Мори кивает. Не бог весть какой ответ, но единственный имеющий смысл. Верность, дружба, справедливость, правда – все условно. Он допивает ячменный чай и говорит хозяину, что подождет Танигути наверху. Хозяин кивает и отворачивается, не говоря больше ни слова.

Здание старое, растрескавшееся. Дешевые материалы залатаны очень дешевыми, так что отремонтированные места – в худшем состоянии чем неотремонтированные. Как и многие вещи в этом городе, дом построен без расчета на долгую жизнь, но как-то живет. Мори без труда проникает в комнату Танигути. Стальную расческу – в косяк, поднажать – и дверь распахивается. Мори стоит посреди комнаты, озирается. Такой же беспорядок, как и прежде: стопки ксерокопированных документов; журнальные статьи; разбросанные рукописные листки с изысканным почерком Танигути. Мори подбирает пару, вглядывается. То, чего он ожидает: обычный тщательный анализ грязных сделок между «железным треугольником» боссов большого бизнеса, высокопоставленных чиновников и политических лидеров. Что он видит: беглые, беспорядочные наброски мыслей, без логики, без остроумия и аллюзий на классику.

Этой стране лучше бы не делаться такой богатой. У бедных, трудолюбивых крестьян было и благородство, и человечность, но богатые крестьяне высокомерны и презренны. Приливная волна денег всегда топит все хорошее в человеке. Никому в наше время нельзя верить, ни богатым и власть имущим, ни также обычным людям. Они знают все о коррупции, об эксплуатации бедных, о духовном отравлении. Это их не колышет, лишь бы рис по зернышку к ним падал. Что можно сделать? Я помню молодых офицеров, которые преследовали коррупционеров 60 лет назад. В свое время их казнили как предателей, но вскоре стали относиться к ним как к героям с чистыми сердцами. В современном мире так же: наверное, только шокирующие деяния могут прорвать всеобщее равнодушие.

Мори кладет страницы обратно на пол. Он припоминает ту странную тираду Танигути две недели назад. Его старый друг в еще худшей форме, чем думал Мори; может, он и способен на что-то такое. Некогда Танигути был пацифистом и резко протестовал против того, чтобы в Японии была хотя бы какая-то военная сила. Теперь он реакционер, ностальгирующий по эпохе милитаризма, которая закончилась за много лет до его рождения. Что могло заставить его так перемениться – не просто смена политического курса, но полное перерождение личности? Алкоголь, развод, потеря дочери – очевидные ответы, но они не объясняют происходящего у него в голове.

А что до тех молодых офицеров – может, они были и чистосердечны, но их действия помогли стране прийти к полному саморазрушению. Чистосердечный – значит, простой. А мир не прост, ни тогда, ни сейчас. Как сказал хозяин якитории, все всегда зависит от обстоятельств.

Мори проверяет шкаф с папками у окна. Там есть папка, подписанная «Здравоохранение», но в ней нет ничего ни о Миуре, ни о Наканиси. Это странно, ведь Танигути проводил расследование для журнальной статьи. Догадка: у Танигути есть другое место для хранения документов. Мори методично ищет – за книгами в шкафу, в буфете, где стоят бутылки из-под сётю, под матрасом незаправленной постели. Наконец, в нижнем шкафчике тумбочки у кровати, под стопкой полотенец, он находит старый кожаный портфель, бесцветный, потрепанный. Мори берет его. Легкий, почти пустой. Мори ножницами отрезает замок, вытаскивает одну-единственную папку без подписи. Садится на постель и углубляется в чтение полудюжины страниц, что лежат внутри.

Все они исписаны почерком Танигути. Первая – анонимная статья о фармацевтической компании «Наканиси», потом несколько страниц заметок. На одном из листов – интервью с самим Миурой, вероятно, расшифрованное с диктофона. Начинается с вежливых вопросов о процедурах, используемых при испытании новых лекарств. Потом речь заходит о политике министерства в области ценообразования на лекарства. Наконец, вопросы становятся более сфокусированными.

ВОПРОС. То есть, новый препарат только тогда будет дороже старого аналога, если есть доказательство «существенно лучшего воздействия»?

МИУРА. Да, это так. Мы стремимся к тому, чтобы наиболее эффективным образом использовать средства налогоплательщиков.

ВОПРОСАкак же новая пищевая добавка, которую производит «Наканиси»? Она продается по цене, более чем вдвое превышающей иностранные аналоги, несмотря на то, что Управление по контролю за продуктами и лекарствами США утверждает, что разницы в воздействии нет.

МИУРА. Мы не подчиняемся американскому Управлению. Япония давно уже вышла из-под американской оккупации.

ВОПРОС. Говорят, члены Комитета по одобрению лекарственных препаратов получили значительные дотации на исследования от фонда «Наканиси». Не противоречит ли это директивам, выработанным министерством пятнадцать лет назад?

МИУРА. Пятнадцать лет назад? Наши директивы с тех пор изменились не один раз. Мы не обязаны объявлять о них публично.

ВОПРОС. Существуют ли директивы, позволяющие работникам министерства получать из того же источника займы без гарантии и поручительства?

МИУРА. О чем вы говорите? Интервью посвящено политике здравоохранения в XXI веке. Позвольте заметить, что этим вопросом вы посягаете на личные права людей, о которых идет речь!

ВОПРОС. Является ли ваша супруга основным владельцем компании «Услуги по здравоохранению Азии», зарегистрированной в Гонконге?

МИУРА. Это возмутительно! Я не намерен отвечать на подобные вопросы. Если вы будете продолжать в том же духе, я распоряжусь, чтобы вас арестовали.

Читая, Мори не может удержаться от улыбки. Он прямо-таки слышит вкрадчивый тон Танигути, видит разъяренное лицо чиновника. Но, возможно, не так уж это и забавно, в конце концов. В итоге произошло убийство.

На последней странице – несколько небрежных записей, которые непросто расшифровать. Содержимое загадочно.

19 января: ресторан «Киндзё», Акасака 7. 15: Миура пешком. 7. 30: Наканиси на «тойоте-краун». 7. 35: Торияма на «Мерседесе».

Впервые за четыре года эти трое встретились в одной комнате. Структура зла завершена. 9. 30: Миура пешком.

9.45: Наканиси на «тойоте-краун» с гейшей. 10. 05: Торияма на «Мерседесе». Звонит Миуре в министерство, благодарит за организацию встречи. Уверен в предстоящих выборах.

Последняя часть удивляет. Мори никогда не предполагал, что Танигути способен подслушать разговор по мобильнику. Может, хватит недооценивать старого друга.

Мори кладет бумаги обратно в портфель, портфель запихивает обратно в ящик. Закрывает дверь за собой, ступает вниз по лестнице – шаги такие громкие, что резонируют в хрупких глубинах здания. Он думает о том, как истолковать увиденное в спрятанной папке.

Наканиси, Миура, Торияма – «структура зла», связанная круговой сетью сделок. Третьесортные лекарства «Наканиси» продаются по первосортной цене. Торияма получает финансирование для своей платформы «политических реформ». Миура получает деньги на шикарную жизнь, включая любовницу в Гиндзе. Мори припоминает содержимое старинного ящика в доме Миуры: бухгалтерские книги, долговые расписки, фотографии офисных зданий в Иокогаме. Вне сомнений, Миура – не только приемный сын Ториямы, но и его банкир. Миура, вместе со своей женой, контролировал поток нелегальных поступлений Ториямы, вероятно, через такие международные компании, как «Услуги по здравоохранению Азии». Как гипотеза, звучит убедительно, даже неудивительно. Единственное, что удивляет, – Танигути, человек, дышащий черным туманом всю последнюю четверть века, счел это достаточным резоном для убийства.

На выходе Мори сует голову в дверь якитории. Хозяин сидит за прилавком в темноте и смотрит бейсбольный матч по маленькому телевизору.

– Спасибо вам за помощь, – говорит Мори.

– Ладно, – говорит хозяин, отрываясь от телевизора. – Хотите, чтобы я передал что-нибудь Танигути?

– Нет, пожалуйста, никаких сообщений.

– Так я и думал. Ну, вы же нашли, что искали?

Мори кивает:

– Более-менее. Слушайте, если вам не трудно, я бы задал еще один детективный вопрос.

Хозяин делает большую затяжку «Майлд Севен»:

– Вы хотите спросить меня, помню ли я, что произошло в одну из ночей три месяца назад, а я говорю вам: нет, не помню. Обычные люди, не детективы, не помнят таких вещей, а если помнят, то это обычно неправда.

– Мой вопрос будет проще. Танигути-сан когда-нибудь говорил о видеоиграх, может быть, играл в них?

Хозяин выпускает облако сизого дыма.

– Видеоигры? – фыркает он. – Вы шутите. Единственное развлечение, которое интересует Танигути-сана, – бейсбол.

Мори благодарит его, выныривает из-под навеса. Он на грани раскрытия дела, но зависимость между Черным Клинком и Миурой по-прежнему остается неудовлетворительно неясной. Морось иссякает, дождь – как линии стальной проволоки. Мори отруливает «хонду» от стены, вытирает седло полой плаща. Надевая шлем, он чувствует, что его трогают за плечо. Оборачивается и встречает взгляд молодого человека, который принес дыню в прошлый раз, когда Мори заходил в якиторию.

– Я слышал, как вы говорили с моим отцом, – говорит он. – Это правда, вы настоящий детектив?

– На моей визитке так написано, – говорит Мори. – Значит, должно быть правдой, так?

– Здорово! Вы, наверное, видели и делали кучу удивительных вещей.

– Не так много, как ты думаешь, – говорит Мори. Этот разговор уже начинает его утомлять.

– Но я слышат ваш последний вопрос. Я сразу понял, что вы очень хороший детектив.

Мори безучастно смотрит на него. Похоже, на парня нетрудно произвести впечатление.

– Я хочу сказать, он никогда не говорил со мной о видеоиграх, только про бейсбол.

– И что? – переспрашивает Мори с возрастающим раздражением.

– И то, что вы точно хороший детектив. Потому что на самом деле Танигути-сан очень даже интересуется видеоиграми. Всего пару недель назад я видел у него на столе коробку.

Мори снимает шлем и вглядывается в широкое лицо парня.

– А ну-ка? – тихо говорит он.

– Я принес ему тарелку куриных горлышек, и там посреди стола лежала коробка с видеоигрой. Я спросил его, что за игра, но он разозлился и не стал говорить. Он в последнее время часто злится по всяким пустякам.

Мори сочувственно кивает.

– Знаю, – говорит он. – А теперь, если хочешь оказать мне очень большую помощь, постарайся припомнить, что это была за игра.

– Это просто, – говорит молодой человек. – Одна из моих любимых.

– «Черный Клинок», да? Молодой человек изумленно смеется:

– Абсолютно верно! Как вы угадали? Мори скромно пожимает плечами.

– Опыт, – говорит он. – Я ведь все-таки детектив.

На входе в ресторан «Ямато» вас встречает ряд стройных юных девушек с оленьими глазами, в домотканых коричневых кимоно. Они выводят полные энтузиазма трели, приветствуя вас:

– Добро пожаловать, достопочтенный гость!

– Любезно просим вас войти!

Одна ведет вас по бамбуковой дорожке, мостиком перекинутой через ручеек, затем на татами в отдельную комнатку, искусно украшенную цветочными композициями и ширмами, расписанными тушью.

На заднем плане: мшистый садик, где тихо вращается водяное колесо, большой каменный фонарь, зеркальный карп пускает пузыри в неглубоком пруду.

Вокруг: пение птиц, нежный звон колокольцев – умиротворяющие звуки хорошо обставленного загородного трактира.

Окон нет, поэтому ничто не напоминает вам, что ресторанчик расположен на пятнадцатом этаже небоскреба, в котором также размещается один из самых больших универсамов Токио и головные офисы страховой компании «Мицукава» и компании «Мицукава-цемент».

Митчелл сегодня вечером впервые в «Ямато». Он сидит, скрестив ноги, перед низким столиком, потягивает сакэ из чашечки размером с наперсток, тыкает палочками в странный набор закусок на тарелке в форме полумесяца. Все крошечное, тщательно уложенное, деликатно окрашенное, безвкусное. Все намерено притворяться чем-то иным. Кусочек рыбного блюда в форме листка, кучка икры лосося в форме цветка, шарик соевого творога в форме яичка ржанки. В этом городе ничто, даже еда, не может быть собой.

Пять минут спустя: громкая иностранная речь с той стороны раздвижной двери.

– О'кей, вот мы и на месте. Хотите подключить ноутбук? Пройдем дальше. Там во всех комнатках есть модемный доступ.

Безошибочно узнаваемые интонации Саши де Глазье. К счастью, сегодня она решила общаться по-английски, а не по-немецки, не по-французски и не по-испански.

– Прекрасный выбор, Саша. Вы хорошо знаете местные рестораны.

Этот голос, льстивый и вкрадчивый, заставляет Митчелла скрипнуть зубами. Не кто иной, как Скотт Хамада, неутомимый раздувала акций «Мега», глобальный ресурс братьев Силверман, его безмерное сиятельство.

– Такова работа, Скотт. Когда нанимаешь столько людей, сколько приходится мне, нужно знать хренову тучу ресторанов в хреновой туче городов.

Голоса удаляются по дорожке. Митчелл мрачно пялится в ломтик батата, притворяющийся корнем лотоса. Баварцы уже отменили запрет на наем новых сотрудников. И, как она и обещала, Митчелл вылетит первым. Само по себе скверно, но быть замененным этим курильщиком сигар, Скоттом Хамадой! Одна мысль заставляет его передернуться от муки.

Приносят скияки:[40] сначала котелок с водой, потом тонкие ломтики сырой говядины, тарелки овощей, лапши, соевого творога. Официантка зажигает горелку под чашей, добавляет соевый соус, потом длинными лакированными палочками опускает ингредиенты в закипающую воду.

– Когда будет готово? – спрашивает Митчелл. Официантка снова улыбается. Вне сомнений, она улыбалась бы точно так же, даже если бы Митчелл сообщил ей, что хочет пописать в пруд с карпами.

– Вы прекрасно говорите по-японски, иностранец-Сан.

Митчелл морщится. Он знает, что тем иностранцам, кто на самом деле хорошо говорит по-японски, таких комплиментов не делают.

– Я спрашиваю, когда будет готово? Отвечайте на мой вопрос! – На этот раз он использует хриплое горловое рычание, подслушанное у Мори.

Улыбка официантки замерзает:

– Все будет готово тогда, когда захочет уважаемый клиент.

Она вынимает из передника пульт управления и показывает, как контролировать силу огня.

– Замечательно, – говорит Митчелл, по-прежнему имитируя интонации Мори. – Тогда я выйду на минутку, о'кей?

Он оставляет официантку заботиться о котелке скияки и фланирует по дорожке туда, куда прошли Саша и Хамада. В кабинках хорошая звукоизоляция, и чтобы подслушать, приходится наклоняться к раздвижным дверям. По дороге ему попадается несколько официанток, но они притворяются, что не замечают, чем он занимается. Наконец, рядом с густой бамбуковой рощей, он находит ту самую комнату. Судя по голосам внутри, предварительные ласки уже закончились.

– Будет большой честью работать с вами, Саша. Все говорят, что вы настоящий профессионал.

– Я не выношу лузеров. Они как опухоли. Их надо вырезать, пока они не начали разрастаться.

Митчелл теребит нижнюю губу. Неприятно представлять себе Сашу со скальпелем в руке.

– Я по натуре победитель, – говорит Хамада. – И мои условия – условия победителя. Мне нужна справедливая цена.

Саша пользуется его словами.

– Я знаю, откуда вы, Скотт. Мы можем создать довольно изобретательную структуру вознаграждения: комиссионный бонус, теневые опционы, доля участия в любых сделках, которые вы инициируете. Кстати, кто ваша жена по гражданству?

– Она из Канады.

– О'кей, если вы сможете поменять ей гражданство на голландские Антильские острова, мы применим одну клевую программу минимизации налогов…

Уши Митчелла краснеют. Ему кажется, что он подслушивает что-то порнографическое. Надо ли говорить, что ни один из элементов «изобретательной структуры» ему никогда не предлагался. Он придвигается ближе, прикладывает ухо к дверной панели. Голоса звучат гораздо яснее. Тон Хамады делается совершенно сиропным.

– Интересно, – произносит он. – Но о каком порядке цифр мы говорим?

– Это в высшей степени подходящий порядок цифр, Скотт. Честно говоря, я уже набросала нечто вроде контракта. Посмотрите, подходит ли вам такое?

Митчелл зажмуривается. Все еще хуже, чем он думал, гораздо хуже. В этот самый момент Хамада держит в руках письменный договор на то рабочее место, которое сейчас занимает Митчелл. Он может прямо сейчас его подписать, и тогда Митчеллу даже не придется завтра появляться на работе.

Шелест бумаги. Хамада, судя по всему, возбужден увиденным; возможно, даже сексуально.

– Мм-мм… х-хех… мда-а-а… мм-ммм…

– Подумайте, Скотт. Я на минутку вас оставлю. Мгновение дикой паники. Митчелл отпрыгивает от двери и врезается в официантку, завернутую в кимоно, с деревянным подносом над головой, который она придерживает одной рукой. Поднос накреняется. Официантка испуганно визжит и хватает Митчелла за плечо, чтоб удержать равновесие, но не удерживает, и оба валятся на бок, на пол. Сасими[41] рассыпается, поднос громыхает, фарфор бьется вдребезги.

– Какого хрена тут происходит?!

Контральто глубже, латиноамериканский акцент отчетливей. Митчелл поворачивается на бок, видит шпильки, черные чулки, исчезающие под серой шерстяной юбкой. Над ним стоит Саша де Глазье. Из-за плеча у нее выглядывает Скотт Хамада.

– Митчелл, недотепа проклятый, – говорит Хамада, качая головой и ухмыляясь. – Скажи, ради бога, что ты тут делаешь?

Митчелл поднимается. С пиджака и рубашки капают соевый соус и сакэ.

– Ничего особенного, – говорит он твердо. – А что здесь делаешь ты?

Ухмылка Хамады растягивается до краев лица.

– О, я обсуждаю различные возможности.

Саша ничего не говорит. Она взирает на Митчелла с яростным подозрением. Митчеллу надо что-то сказать, и он говорит ровно то, что думает:

– Если вы хотите нанять этого парня, вы делаете большую ошибку, Саша. У него в голове единственная идея – корпорация «Мега». Когда она взорвется, ему нечего будет вам предложить.

– Правда? – саркастически переспрашивает Хамада. – И когда же это, по-твоему, случится? Полагаю, не раньше, чем цена «Софтджоя» вернется туда, где ты выставил ей рекомендацию.

– Быстрее, чем ты думаешь. По моим источникам, у «Меги» большие проблемы.

– И что за источники, Митч? Шоферы такси? Уличные девки?

Митчелл вспыхивает от злости:

– Люди, занимающие высшие посты в индустрии. В данный момент я с ними, мы работаем над сделкой.

– Правда? – говорит Саша. – Тогда, может, пригласишь меня послушать, что они говорят?

Надвигается катастрофа, ловушка, которую Митчелл поставил себе своими руками. Лазерные глаза Саши опаляют ему щеки. Усмешка Хамады проедает душу.

– Сейчас это невозможно, – запинается он. – Они просят о полной конфиденциальности. Возможно, это очень большая сделка, Саша. Дайте мне время до конца месяца.

– Большая сделка! – хрюкает Хамада. – Если этому поверить, то можно поверить всему!

Саша игнорирует его слова. Митчелл заставляет себя смотреть ей в глаза. Это непросто. Эта женщина, интересно, когда-нибудь моргает? Или она себе веки по утрам приклеивает?

– Хорошо, – говорит она наконец. – Две недели погоды не сделают.

– Погодите минутку, – протестует Хамада. – В этом же нет никакого смысла!

Знал бы Хамада Сашу получше, он бы такого не сказал. Она поворачивается, просвечивает его двумя смертоносными лучами.

– Здесь принимаю решения я, – говорит она голосом на несколько градусов ниже точки замерзания. – Вернитесь и просмотрите документ, который я вам дала. Мы обсудим его позже.

Рот Хамады открывается и закрывается, как у умирающего карпа. Что дает Митчеллу возможность ретироваться.

Очутившись в прежней безопасности маленькой комнаты, Митчелл запирает щеколду и сползает на татами. Котел со скияки пузырится и пенится – успокаивающая музыка для измученных мозгов. Опираясь на локоть, Митчелл наворачивает говядину, соевый творог, лапшу, капусту, грибы. От стресса ему всегда хочется есть, а скияки – одно из его любимых блюд. Почему? Во-первых, вкусно, во-вторых, нет правильного способа готовить его или есть, в-третьих, оно выглядит тем, чем и является – бесформенной, бесцельной мешаниной. Как его жизнь.

Сегодня вечером в городе – десять триллионов дождевых капель упадут с неба на сто миллиардов иен товаров и услуг будет куплено и продано миллион работников отправятся домой на метро сто тысяч неоновых иероглифов вспыхнут и погаснут десять тысяч оргазмов случится в «лав-отелях» тысяча маленьких землетрясений просочится сквозь насыпи земли сотня малышей родится десять человек погибнут в автокатастрофах и один частный детектив будет подстрелен неизвестным противником.

Джордж надел свой любимый пиджак – черный с малиновыми вставками, достаточно просторный и большой, чтобы упрятать пистолет во внутренний карман. Он оставил зеркальные очки в бардачке «мазды», надежно припаркованной у детской больницы в нескольких кварталах неподалеку. Теперь время использовать информацию, которую он вытащил из старой шлюхи прошлой ночью.

Прежде всего, Джордж обходит дом, выискивая глазами «хонду» с номерами Сайтамы. Она там, прислонена к стене между двумя торговыми автоматами. Джордж думает, не порезать ли шины, не залить ли маленькую бутылочку сакэ в бензобак. Улыбается над тщетой этой идеи. Мори все равно больше никогда не придется водить мотоцикл.

К счастью, народу вокруг немного, лишь какой-то старик выходит из бани чуть дальше по улице, да пара студентов крутится вокруг караокэ-кабинок. Джордж выжидает, когда они уйдут, и поднимается по лестнице сбоку здания. Дождь легко барабанит по железным ступеням. Джордж движется осторожно, проверяя каждую ступеньку, прежде чем ступить на следующую. На третьем этаже какая-то торговая компания, свет не горит. Джордж припадает к полу, достает из кармана лыжную маску, натягивает на голову. Зализанная прическа испорчена, нос чешется. Джордж стискивает зубы. Он не собирается носить эту штуку дольше нескольких минут.

Кабинет Мори должен быть на шестом этаже. Подтверждение: грязная маленькая вывеска на двери «Кадзуо Мори – экономические и социальные исследования», выцветшие иероглифы. Джордж слышит музыку внутри, какой-то визгливый саксофон, дергающий за нервы. Он вытаскивает пистолет, проверяет. Во рту пересохло, сердце бьется на удивление быстро – может, многовато принял бензедрина. Не о чем беспокоиться, абсолютно не о чем. У Мори нет оружия, он не знает, что должно произойти. После того, что Джордж сделал с Сакурой, она несколько недель ничего никому не сможет сказать.

Джордж делает глубокий вдох и кладет палец на кнопку звонка.

Мори у себя с большим, нежели обычно, вниманием просматривает политический отдел ежедневной газеты. «Видение, лидерство и дух обновления» – заголовок и фото Сэйдзи Ториямы, произносящего речь перед американской Торговой палатой. Очевидно, американцы любят Торияму, так же как и все остальные. Посол назвал его «великим борцом японского движения за реформы», а Генри Киссинджер согласился написать предисловие к его новой книге. Само фото довольно странное – Торияма гримасничает, как демон-страж на стене замка. Может, думает Мори, когда его фотографировали, он думал о судьбе своих старых друзей, Миуры и Наканиси.

Уно звонит в восемь, говорит, что весь день расследовал смерть Наканиси. Смерть подается как сердечный приступ, но детали разочаровывают неясностью. По некоторым отчетам, Наканиси умер в сауне престижного гольф-клуба. Другие говорят, что это случилось в квартире неназываемого близкого друга. В скандальных журналах даже были слухи, что он совершил самоубийство из-за больших нераскрытых потерь на международных рынках.

– Что ты думаешь? – спрашивает Мори.

– Слишком молод для сердечного приступа, – говорит Уно решительно. – Он был ненамного старше вас, Мори-сан.

– Это может случиться с каждым.

– Но он был в хорошей форме. Спортсмен, бывший чемпион по лыжам, пятикратный – по гольфу.

– Надо же, – сухо говорит Мори. – А что насчет самоубийства?

– Тоже непохоже. Он всего несколько лет как стал президентом компании. Какие бы ни были проблемы, он еще мог бы свалить их на отца.

В уме Мори зарождается мысль: может, он недооценивал потенциал Уно? Анализ вполне неглупый. Дальше – еще лучше:

– Я решил немного покопаться в прошлом, чисто интуитивно. И нашел кое-что очень интересное, Мори-сан. Наканиси жил в Сироганэ-дай, в традиционном деревянном доме. И вот полтора года назад произошел таинственный пожар, и все жилье сгорело. Но, к счастью, вся семья в это время отсутствовала.

– Ты уверен?

– Конечно! У меня есть имена соседей, людей, которые тогда работали в пожарной части. Я уже написал отчет. Хотите, отпечатаю копию и принесу вам?

– Обязательно, – говорит Мори. – И… слушай, ты отлично поработал. Ты небезнадежен.

На том конце провода Уно резко выдыхает:

– Спасибо, Мори-сан. Я долго ждал, когда же вы это скажете.

Мори кладет трубку на рычаг и задумчиво смотрит в стол. Может, в Уно и есть все, что нужно детективу. В конце концов. Потому что теперь детективу нужно не то, что раньше. Мир меняется быстро, за ним не угнаться. Так почему бы не быть детективу, который играет в теннис, читает комиксы, готовит итальянскую еду и относится к своей невесте, как Мори – к своим самым богатым клиентам? Значение имеет только способ мыслить, и еще – чему ты предпочитаешь верить или не верить.

Мори наливает себе стакан «Сантори», ставит пластинку на проигрыватель: Декстер Гордон, «Наш человек в Стокгольме». На первых трех треках глубокая царапина, но Мори к ней уже привык. Он ее уже и не слышит. От басовых нот саксофона в раме дребезжит стекло. Мори читает бейсбольные сводки, снова наливает стаканчик виски. Начинается четвертый трек – медленная сочная баллада, наполняющая комнату. Так хорошо наполняющая, что Мори сперва не слышит звонка в дверь. Он смотрит на свой тайваньский «Ролекс». Странно: Уно, должно быть, мчался сюда бегом.

– Сейчас, – кричит он, поднимает иголку с пластинки и поворачивается к дверям.

Джордж держит палец на звонке, потной рукой сжимает пистолет. Вот что сейчас будет. Мори откроет дверь на несколько дюймов. Джордж прямо сразу начнет стрелять ему в грудь и живот. Мори попятится назад, упадет на пол. Хорошо бы он еще был в сознании. Тогда Джордж наклонится к нему, вставит дуло в рот и увидит в его глазах осознание происходящего. Это драгоценный момент, момент всех моментов. Может быть, Мори станет молить о пощаде, вопить от ужаса. Джордж на это надеется. Тогда у него будет возможность сказать что-нибудь крутое и высокомерное, как в кино. Что он должен сказать? Какие правильные слова выразят буйное веселье возвращенной чести? Джордж убирает палец с кнопки звонка и беззвучно шевелит губами, пробуя несколько фраз.

Вдруг снизу – шум, по железной лестнице звенят шаги. С лицом в чесучей шерстяной маске Джордж не смеет посмотреть вниз. Вместо этого он отступает от дверей в тень. Шаги громче. Кто бы это ни был, он идет к Мори. Может стать проблемой. Увидит Джорджа, спросит, что он тут делает. Джордж не может так рисковать. Придется стрелять.

Шаги уже на четвертом этаже. Джордж прячется за углом маленькой лестничной площадки наверху лестницы. Капает темный дождь, оставляя большие капли на спине кожаного пиджака. Но видимость сегодня плохая. Снизу фигуру Джорджа не заметить. Шаги – на пятом этаже, в полудюжине метров от места, где скорчился Джордж. Он слышит, как кто-то тихо посвистывает на выдохе, гремит связка ключей, потом ничего. Джордж выжидает пару минут, встает на ноги. Никого. Кто бы там ни был, он, похоже, очень тихо зашел внутрь.

Джордж возвращается к дверям Мори, снова мысленно приготавливается. В комнате громко и протяжно играет саксофон. Насладись музыкой, Мори, это последнее, что тебе суждено услышать. Джордж делает глубокий вдох и дважды нажимает пальцем на кнопку звонка. Пистолет наготове, на уровне груди.

Вдруг за ним – шум, чересчур близко, так, что не по себе. Джордж разворачивается, сердце колотится, как барабан. Рот его под маской раскрывается от изумления. В двух метрах от него через перила лестницы перелезает молодой человек. Похоже, залез с этажа ниже. Джордж поднимает пушку.

– Не двигаться, – приказывает он сквозь сжатые зубы.

Парень медленно опускается на землю. Джордж читает в его глазах четкое намерение. Оно ему не нравится. Внутри саксофон замер на середине фразы.

– Не двигаться, я сказал! – дико шипит Джордж. Парень смотрит по очереди на пушку, на дверь, на лицо Джорджа, потом снова на пушку. И прыгает.

* * *

На полпути к дверям Мори слышит выстрел – громкий, близкий – и грохот шагов по железной лестнице. Мори распахивает дверь, видит Уно – он сидит на площадке, привалившись к перилам. Уно поднимает на него умоляющий взгляд.

– Догоните его, Мори-сан! – бормочет Уно. – Не волнуйтесь, я в порядке.

Но Уно не в порядке. По середине его рубахи течет струя крови, лицо у него цвета тофу. Шаги уже далеко внизу. Мори перегибается через перила, выхватывает взглядом фигуру в белых штанах, выбегающую на улицу.

– Я пытался его задержать, – слабым голосом говорит Уно. – Я старался, но он ушел. Не вышло.

Мори садится рядом с ним на корточки. По металлическому полу медленно растекается лужа крови, дождь разбавляет ее.

– Ты сделал все правильно, – говорит Мори. – Лучше никто бы не смог.

Уно кивает, смежая веки.

– Странно, – шепчет он. – Ногам так холодно… и рукам…

Мори вбегает к себе и бросается к телефону.

Шестнадцать

Джордж прорывается сквозь лабиринт переулков, таранит скопления зонтиков. Люди оборачиваются и глазеют на него. Джордж рычит на них в бешенстве, дико машет кулаками. Чего они пялятся? Как они могут знать, что он сделал? Потом он понимает, в чем проблема. Он по-прежнему в лыжной маске! Джордж вваливается в стриптиз-клуб, скачет вверх по лестнице. На полпути стаскивает маску, прислоняется к стене, глотая воздух.

Этот юнец – так ему и надо. Все испортил, все приготовления. Но Джордж не позволит единственной неудаче его сломить. Он знает о Мори все, что нужно. Он затаится на несколько недель, потом нанесет еще один удар. И если опять не получится, подождет еще несколько недель и снова попытается. И будет пытаться, пока не завершит дело. Это не вопрос выбора. Это вопрос необходимости, неколебимая логика чести и достоинства. Чтобы дух Джорджа Волка Нисио вновь обрел цельность, Мори должен умереть.

Теперь Джорджу спокойнее, но нервное напряжение все еще не отпускает организм, требуя выхода. Стриптиз-клуб – совсем не то, что ему надо. Он ждет еще пять минут, потом выходит в морось. В нескольких кварталах неподалеку – салон «аренды тел», специализирующийся на «костюмных играх». Владелец – велогонщик на пенсии, с давних пор обязанный старому боссу.

– Добрый вечер, Волк-сан, – говорит он при виде Джорджа, который входит, бодаясь со шторкой из пластиковых бусин.

– Что можете предложить?

– Все, что хотите.

Он раскрывает фотоальбом с девицами, одетыми как стюардессы, монашки, медсестры, школьницы, храмовые девушки. Джордж выбирает стюардессу за ее типично блядское лицо: маленькие глазки, большой рот. То что надо, чтоб дать выход энергии, быстро и мерзко.

Он ждет, сидя на постели в маленьком отсеке. Женщина входит, улыбается и низко кланяется. Она спрашивает, чего именно он хочет. Ее акцент – неловкий, косноязычный, этого Джордж не ожидал. Дерет как наждак, это надо прекратить.

Не особенно думая, что делает, Джордж вскакивает на ноги и вмазывает ей по лицу тыльной стороной руки. Женщина отлетает назад к стене и стоит там, глядя на него в немом потрясении. Она так смешно выглядит, что Джордж решает ударить ее снова, в два раза сильнее. На этот раз голова шлюхи отлетает от стены, как футбольный мяч. Она сползает на пол, глаза стеклянные, изо рта текут кровь и слюна.

Джордж поддергивает ее вверх за запястья, валит лицом вниз на кровать. В нем пульсируют все напряжения этого вечера. Он закатывает ей юбку вверх до талии, рвет голыми руками кружевное белье с ягодиц.

Почему-то – то ли из-за того, что она еле слышно стонет, то ли из-за того, как эта гора плоти распростерта перед ним, – Джордж неожиданно начинает ужасно спешить. Он спускает штаны и трусы до колен и взгромождается на нее, зарываясь пальцами в шею. Нет времени для выдумок и фантазий: слепым тараном он входит в кольцо упругих мышц. Три диких толчка, и он уже корчится с триумфальным ревом, исходящим из глубин его нутра. Шлюха лежит и хнычет от боли.

Тяжело и неровно дыша, Джордж соскальзывает с нее, застегивает ширинку. Он страстно желает никогда больше не видеть эту женщину. На обратном пути засовывает пачку банкнот в карман маме-сан. Обычно в этом месте он не платит, но особые услуги заслуживают особого отношения.

Снаружи асфальт блестит неоновыми ручьями. Джордж быстро пробирается по оживленным улицам, капли дождя вонзаются в лицо прохладными иглами акупунктуры. Теперь ему полегче, попроще, и он постепенно примиряется с тем, что придется ждать несколько лишних недель, прежде чем его дух снова обретет цельность. Вот что ему нужно, чтобы и дальше восстанавливать силы: полторы бутылки «Дикой Индейки» под аккомпанемент заунывного голоса Одинокого Люка Сегавы.

Невеста Уно прибывает в больницу в десять. Мори сидит у дверей операционной, пытаясь прочесть что-нибудь в глазах входящих и выходящих врачей. Они не особенно распространяются о происходящем. Кэйко – в том же красном плаще, что и прошлым вечером. Она замечает Мори, смотрит на него с подозрением.

– Вы кто?

– Я Мори. Мы вместе работали по одному делу.

– А, знаменитый Мори-сан! Он говорил о вас так, будто вы бог.

В ее голосе горечь. Лицо бледное, напряженное.

– Он тоже много о вас говорил, – спокойно отвечает Мори.

– Что именно?

– Он говорил, что вы – самое важное в его жизни.

Кэйко топает ногой:

– Это неправда! Самое важное для него – идиотская затея сделаться детективом. Мы каждую неделю ужасно ссорились из-за этого, но он меня не слушал. И вот посмотрите, что случилось!

Мори пожимает в замешательстве плечами. Уно говорил, что Кэйко поддерживала его выбор карьеры, считала это модным. Он говорил об этом так натурально, с такой наивной гордостью.

Кэйко тяжело опускается на скамью: руки сложены, ноги скрещены, – уставившись на стену перед собой. Она не такая, как предполагал Мори, – жестче, лучше контролирует себя. Она может перевести горе и страх в другое чувство – злость. И объект этой злости – он, Мори.

– И что случилось? – спрашивает она, не отрывая взгляда от стены.

Мори кратко излагает: выстрелы; человек, убегающий в ночь; «скорая помощь» привезла в больницу. О чем он не говорит: дырка в груди Уно; лужа крови, растекающаяся по мокрому металлу; цвет его лица под кислородной маской.

– Вы хотите сказать, что не знаете, кто и почему это сделал?

– Пока нет, – признает Мори.

– Не слишком-то для бога детективов! В конце концов, убить-то хотели вас, так?

– Вполне вероятно.

Она смотрит на него, сжав бледные губы.

– На его месте должны были быть вы, Мори-сан. И вы бы лежали теперь там и боролись за жизнь.

На это ответить невозможно, так что Мори и не пробует. Кэйко сидит молча, покачивая ногой, как метроном. Мори смотрит, как несколько медсестер, болтая и шутя, проходят мимо. Периодически по громкой связи делают объявления о незаконно припаркованных машинах и входах, которые вот-вот закроют на ночь. Больничная рутина так обнадеживающе нормальна, она заставляет думать скорее о правительственных офисах, чем о смерти, страданиях и потерях. По ту сторону двери человек лежит пластом на операционном столе, и врачи с суровыми лицами погружают руки по запястья в кровавое месиво его грудной клетки. В любой момент его сердце может пробить последний удар, и душа уплывет прочь бумажной лодочкой по реке. И Кэйко абсолютно права. На его месте должен был быть Мори.

Двери операционной распахиваются. Выходит врач в зеленом халате, маска болтается у него на шее. Он глядит на Мори и Кэйко, затем указывает на Кэйко, подзывает ее. Это хороший знак. Мори сидит и смотрит, как они разговаривают, примечает улыбку, что освещает лицо Кэйко. Потом она оседает на стул, из горла вырываются громкие всхлипы. Мори пару минут выжидает, затем подходит и садится рядом.

– Твой жених – крепкий парень, – говорит он.

– Он глупый парень, – говорит Кэйко, смаргивая слезы. – Я хочу, чтобы вы это ему сказали, Мори-сан. Хочу, чтобы вы объяснили.

– Объяснил что?

Кэйко достает из кармана платочек и сморкается неожиданно яростно.

– Про весь этот детективный бизнес. Он никогда меня не послушается. Он послушается только вас, больше никого.

– Ты хочешь, чтобы я уговорил его прекратить этим заниматься?

Кэйко энергично кивает:

– Если он не прекратит, свадьбы не будет. Я сказала ему это два вечера назад, коротко и ясно.

Это был тот вечер, когда он встретил ее на улице у дома Уно. Мори вспоминает ее решительное лицо. Потом вспоминает Уно на следующий день – все такой же сияющий и полный энтузиазма, как всегда. Уважение Мори к Уно поднимается еще на несколько пунктов. Этот парень гораздо лучше умеет притворяться, чем думал Мори. Может, в конце концов, он правильно выбрал себе карьеру.

Кэйко подкрашивает ресницы, ее губы снова сжаты. Момент слабости прошел.

– То, что я говорю, – это здравый смысл, – произносит она. – Вы понимаете, о чем я?

Мори очень хорошо понимает, о чем она. Это ясно по тому, как она на него смотрит, по тону ее голоса – она не хочет выходить замуж за человека, который станет таким, как Мори.

– Здравый смысл есть здравый смысл, – говорит Мори.

– Правильно! – живо подхватывает Кэйко. – Он не должен быть таким эгоистом. Он должен думать о будущем. Вот что я хочу, чтобы вы ему сказали, Мори-сан.

– Я объясню ему ситуацию, – говорит Мори, поднимаясь на ноги.

Он имеет в виду: объяснит Уно, что тот делает выбор. Середины нет. Либо он женится на такой девушке, как

Кэйко, либо работает с таким человеком, как Мори: это взаимоисключающие вещи. «Думать о будущем»: он так и скажет, но не думает, что Уно обратит внимание. Несколько людей вот так же советовали Мори, когда он начинал. Он проигнорировал их советы. Когда ты молод, будущее слишком далеко, чего о нем заботиться? А потом однажды смотришь в зеркало и понимаешь, что будущее уже прошло. Осталось только настоящее, все больше настоящего, каждый день, оно скользит мимо быстрее и быстрее.

Мори проходит по больничному коридору мимо посетителей с корзинками фруктов, мимо врачей, говорящих о гольфе, мимо нянечек, болтающих о популярных певцах и фильмах. В воздухе висят запахи прачечной, прокисшей еды, дезинфекции. Мори не замечает. Он думает о бумажных лодочках с маленькими зажженными свечками, о целой процессии лодочек, уплывающих прочь в огромный черный океан. По крайней мере одну прибило обратно к берегу.

В десять утра, поставив ногу на первую ступень лестницы в свой кабинет, Мори слышит телефонный звонок. Он знает, что это звонит его телефон, потому что у него такой примечательный звук – чуть громче остальных телефонов в доме, чуть резче. Мори не спешит: если спешить, он обычно прекращает звонить ровно в тот момент, как берешь трубку, – но неспешно, не убыстряя шага, поднимается по лестнице. Мягко открывает дверь, вешает плащ. Затем поворачивается к столу и берет трубку с рычага на середине гудка.

– Доброе утро, Мори-сан, – говорит Кимико Ито. – Вы не опоздали на работу сегодня?

– Я был занят всю ночь, – говорит Мори, стараясь скрыть раздражение. – Моего друга чуть не убили.

– Какая жалость, – говорит Кимико Ито. – Надеюсь, вы не пострадали.

– Убить хотели меня, – говорит Мори откровенно.

– Правда? Какая у вас захватывающая жизнь, Мори-сан! Как бы то ни было, мы договорились, что вы сейчас работаете только по моему делу. Надеюсь, вы как следует сосредоточены на работе.

Мори хмыкает в знак признательности, напоминая себе о бонусе. Частный детектив – это сфера услуг, значит, клиент – бог. Как успешный предприниматель другой части сферы услуг, Кимико Ито знает расклад. Такие же бонусы, наверное, она платит своим подчиненным, и сама их получала в юности. Она понимает, что подходящее вознаграждение может помочь «как следует сосредоточиться» в сложных обстоятельствах, например, когда раздвигаешь ноги перед каким-нибудь иссохшим политиком со слабым сердцем и простатой, похожей на сацуму.[42]

Вот зачем Кимико Ито звонит: получить последнюю информацию по делу Миуры. Мори говорит, что предположение об убийстве подгверждается, у него есть вполне ясные представления об обстоятельствах, и он уже поговорил с подозреваемым.

Кимико Ито явно впечатлена:

– То есть, вы уже знаете, кто убийца?

– Я сказал, «с подозреваемым», – отвечает Мори. – Пока нет реальных доказательств, и мотивы не отработаны.

– Ах, мотивы! То есть, вы думаете, что жена ни при чем?

– Вероятно, нет. По моему мнению, дело связано с политическим скандалом.

– С политическим скандалом? – Кимико Ито произносит это так, будто никогда прежде не сталкивалась с подобным словосочетанием.

– Да, с отцом жены. Миура-сан никогда ничего о нем не рассказывал?

– О Торияме-сэнсэе? Нет, не думаю.

– А о фармацевтической компании «Наканиси»? Никогда такую не упоминал?

Кимико Ито заливается смехом:

– Вы не понимаете, Мори-сан. Он никогда не обсуждал серьезных вопросов с такой слабоумной бедняжкой, как я.

Мори сардонически ухмыляется. Кимико Ито вышла ниоткуда. Теперь она живет в роскошной квартире в самом дорогом районе города, летает по свету первым классом, играет в гольф на Гаваях. Вот насколько она слабоумная.

– Ладно, – говорит Мори. – В любом случае, подозреваемый – ключ ко всему делу. Велика вероятность того, что он признается.

– Правда? Что заставляет вас так думать?

– Инстинкт, – говорит Мори.

Он не объясняет, что инстинкт основан на пятнадцати годах дружбы.

– Отличная работа, – говорит Кимико Ито. – Кстати, я сегодня в Мадриде. Здесь есть музей, называется «Эль Прадо». Вы слышали о нем, Мори-сан?

– Да, слышал. Там самая большая в мире коллекция Гойи.

Мори думает о том, с кем же она путешествует. Может, она шагает в ногу со временем, и ее спутник – глава консорциума, связанного с цифровым телевидением или биотехнологиями. Более вероятно – другой чиновник из числа элиты или восходящая политическая звезда. Этот род богатства менее очевиден, но более стабилен.

– Гойя? – переспрашивает Кимико Ито высоким голоском. – Это тот, что отрезал себе ухо?

– Нет, то был Ван Гог.

– И что Гойя рисовал, растения или людей?

– Большей частью – людей.

– Вы все знаете, Мори-сан. Вы такой умный. Кимико Ито кладет трубку. У Мори есть сильное подозрение, что она знает о живописи больше, чем он сам когда-либо узнает.

Он делает себе чашку кофе, садится и лицом к лицу встречает дилемму, которой все это время избегал. Что делать с Танигути?

В профессиональном смысле ответ ясен. Кимико Ито – слишком ценный клиент, чтобы ею разбрасываться. Мори должен приложить максимум усилий к раскрытию этого дела, а потом передать его в руки полиции. Прямой результат: сенсационный процесс об убийстве, растиражированный во всех скандальных журналах, куда сам Танигути писал статьи. Непрямой результат: позор, нищета, окончательное безумие.

В личном смысле ответ опять-таки ясен. Мори должен встретиться с Танигути, рассказать ему все, что знает, затем добиться от него согласия принять медицинскую помощь. Прямой результат: шанс вновь вернуть к жизни старого друга. Непрямой результат: никакого бонуса, никакого возврата кредитов.

Есть и другие сложности. Что там с людьми из Информационного бюро? Независимо от действий Мори они могут в конце концов добраться до Танигути. И примет ли Танигути его предложение? А если примет, можно ли ему верить? В конце концов, убиты уже, по крайней мере, двое.

Мори откидывается на стуле, закладывает руки за голову, уставившись в пятна на потолке. На столе перед ним остывает нетронутая чашка кофе.

Вдруг мысли Мори прерываются. Шум за дверью, скрежет металла о металл. Кто-то пытается подобрать ключ к замку. Мори крадется к двери, по шее скользят мурашки; в голове звенит эхо вчерашнего выстрела. С другой стороны, слышит он, звякают ключи, судя по звуку – большая связка. Очередной ключ просовывается в скважину, на этот раз подходит и поворачивается. Мори пережидает полдюжины ударов сердца, затем с размаху распахивает дверь и бросается на того, кто стоит снаружи.

– Эй! Что ты делаешь, детектив-сан?

Ангел выворачивается из его хватки, в глазах шок. Мори отдергивает руку от ее шеи, делает шаг назад.

– Что я делаю? – взрывается он. – А зачем ты ко мне вламываешься?

Ангел звякает тяжелой связкой ключей у него перед носом.

– Это я у своего друга позаимствовала, – говорит она. – Хотела сделать тебе сюрприз.

Мори прислоняется к стене, выдыхая с облегчением.

– Тебе это определенно удалось, – говорит он. Ангел показывает на пол. Там – длинная узкая коробка.

– Вот мой сюрприз, – говорит она. – Прощальный подарок. В субботу я уезжаю обратно в родной город.

Она поднимает коробку, отдает ему. Оберточная бумага – из универмага «Мицукава», одного из самых дорогих мест во всей Японии.

Ангел слегка кланяется:

– Спасибо тебе за то, что ты сделал, и за то, чего не сделал.

– Не сделал? Что это значит?

– Ты не похож на других мужчин. Ты по-другому смотришь на женщину.

– Может, не настолько по-другому, как ты думаешь.

Ангел треплет его по плечу:

– Все мужчины немножко свиньи. Мой отец тоже был таким.

Они заходят, садятся на диван. Мори извиняется за то, что так резко выскочил, объясняет про инцидент с Уно. Ангел, похоже, обеспокоена.

– У тебя где-то есть большие враги?

– Никаких новых врагов, – говорит Мори. – Вот потому и странно.

Ангел задумчиво кивает:

– В этом городе много сумасшедших. Будь осторожен, детектив-сан.

– Ты тоже.

– Пара дней, и все. – Ее лицо проясняется. – Эй, дай я тебе кое-что покажу.

Она достает из сумки кошелек, а из него снимок. Юная девушка, смуглое лицо улыбается в камеру. Мори приглядывается, узнает прямые брови, большие глаза. Даже девочкой Ангел была красива неистовой, дикой красотой – ничего «хорошенького».

– С тех пор ты немножко выросла, – говорит он. Белозубая улыбка.

– Ты думаешь, это я, – говорит Ангел весело.

– Не ты? А кто же тогда?

– Моя дочь Мария. На следующей неделе ей двенадцать.

Челюсть Мори отвисает. Несколько секунд он не знает, что и сказать. На ум приходит ряд вопросов. Кто отец, была ли она когда-нибудь замужем – и сколько ей лет вообще? Он подавляет желание спрашивать, отдает фото.

– Она станет сильной женщиной, – говорит он. – Как ее мать.

Ангел мотает головой:

– Не как мать. Гораздо сильнее.

Ей пора идти, оба это знают. Поцелуй в щеку – волосы покалывают электричеством, – потом большие улыбки, большое спасибо. Ангел сбегает по лестнице бесшумно, как кошка. Машины замедляют движение, чтобы дать ей перейти улицу. К тротуару припаркован красный «БМВ». Прежде чем открыть дверцу, Ангел поворачивается, машет рукой и что-то кричит, звук теряется в городском шуме. Мори долго и медленно машет ей в ответ. Ангел забирается в «БМВ». Мори смотрит, как он встраивается в поток машин, единственное цветное пятно в туманном, монохромном утре.

Он возвращается к себе и берет в руки коробку.

Ангел не знает, что Мори подумает о ее подарке. Это, вероятно, не такая вещь, которую он стал бы покупать себе сам. Но все равно. Хороший подарок – такая вещь, про которую и сам не знаешь, что она тебе нужна.

На следующем светофоре Ангел сбрасывает с правой ноги босоножку, засовывает в магнитофон кассету с регги. Машина становится дискотекой, мерные глухие удары несутся из восьми динамиков. Сильные веселые звуки – такие, что помогают забывать. Она не планировала так быстро покидать этот город, но теперь нет выбора. Билет на самолет и паспорт всегда с ней, на случай если придется поспешить.

Ангел подстегивает мотор, проезжает на желтый. Она оставляет хороших друзей, никогда их больше не увидит. Она бросает доктора – бедный старик начнет умирать, как только она уедет. Она бросает Мори, который смотрит на нее не так, как другие, в нем есть глубокое спокойствие, от которого ей становится так же внутренне спокойней. Но этот Мори слишком беспечен. Как все японцы, он просто дает событиям происходить. Ангел никогда так не поступает. Она упорно трудится, чтобы события поворачивались так, как она хочет.

Последнее, что она крикнула Мори: «Может, я подарю тебе что-то большее, детектив-сан!» Да, после того, что она только что узнала, Ангел ясно: Мори нужен больший подарок. Босая нога жмет на акселератор, и Ангел начинает думать, как это сделать.

Мори срывает с саксофона остатки оберточной бумаги. Альт «Ямаха», лучше не бывает. Откуда она узнала? Он много лет даже не касался инструмента. Потом он вспоминает обрывок разговора во время долгой дороги обратно в Токио. Он поставил кассету, девчонкам она не понравилась.

– Кто написал эту чокнутую музыку?

– Человек по имени Колтрэйн.

– Тебе нравится это, детектив-сан?

– Очень. Я сам такое играл.

– Играл? Почему сейчас не играешь?

– Старый стал.

– Не такой уж ты и старый, детектив-сан. Думаю, тебе хватит сил справиться с нами шестерыми поочередно.

– Чур я первая!

– Нет, я!

– А я?

Взвизги хохота, заглушающие «Высшую любовь». А Ангел все помнит. Никогда не подумаешь, что за этим лицом скрываются мозги, мощные, как компьютер.

В одиннадцать Мори звонит в больницу и воркует с медсестрой, чтобы получить новости об Уно.

– Он окончательно пришел в сознание, – говорит она. – Вообще-то, несколько раз называл ваше имя, Мори-сан. Очень хочет вас увидеть.

– То есть, он поправится?

– Доктора говорят, что да. Но полное выздоровление займет несколько месяцев.

Уно, парень с мягкими чертами лица и сильным духом – у него сильная воля к жизни.

– Ему нужен полный покой, – говорит медсестра. – Полиция этого не понимает. Просят дать допросить его прямо сейчас. Врачи сказали им подождать еще два дня.

– Постарайтесь держать их подальше, – говорит Мори. – Они все равно не найдут того, кто стрелял.

Мори понял это после визита в полицейский участок вчера ночью. Он пошел туда сразу из больницы и провел там два часа, объясняя, что именно произошло. Там смотрели на Мори таким голодным взглядом, что он был рад выбраться оттуда не арестованным. Неудивительно, что они разочарованы. Первый выстрел в

Синдзюку за несколько месяцев – и никаких свидетелей, никаких зацепок, никаких мотивов. Если по такому инциденту никого не поймают, могут быть серьезные последствия, связанные с бюджетом на будущий год. Медсестра неуверенно смеется:

– Вы не хотели бы оставить сообщение для пациента?

– Никаких сообщений, – говорит Мори. – Вообще не говорите ему, что я звонил.

Так будет проще. Проще для Мори, проще для Уно и проще для Кэйко.

Через несколько секунд телефон начинает звонить, на сей раз – плоским, официальным тоном. Это Сима, голос усталый. Он хочет, чтобы Мори пришел в полицию и по всей форме написал объяснительную записку – почасовой отчет о своих перемещениях за прошедшую неделю и детали всех дел, над которыми он работал.

– Ты же знаешь, я не могу этого сделать.

– Для министерства нужно подготовить всесторонний отчет, – говорит Сима. – Ты не понял, о чем я, Мори?

– Понял, – смиренно говорит Мори. – Я сделаю все, что могу, чтоб предложить вам искреннее сотрудничество.

Сима имел в виду в точности то, что сказал. Нужно подготовить всесторонний отчет, и этот отчет должен включать многостраничные правдоподобные показания Мори. Кое о чем Сима умолчал: правдивость этих показаний – всецело на усмотрении Мори.

Время пришло. Нельзя дальше откладывать неизбежное. Мори подходит к святыням в нише, хлопает в ладоши, несколько несложных обращений к богам. Потом берет трубку, звонит Танигути.

– Мне снова нужна твоя помощь… – говорит он осторожно. – Есть проблемы по делу, над которым я работаю.

На том конце пауза. Он слышит, как Танигути дышит – медленно и вдумчиво.

– Что за дело? – отвечает он наконец.

Мори сухо и недовольно кашляет. Изумительная память Танигути – одна из черт, которые ему удалось сохранить до сих пор. Спроси его про какой-нибудь политический скандал тридцатилетней давности, или о составе команды победоносных «Гигантов» – расскажет, без сомнения, во всех деталях.

– Ну, помнишь, про чиновника из Министерства здравоохранения, погибшего при загадочных обстоятельствах?

– А!

– Я узнал, что он был замешан в каком-то теневом бизнесе, брал деньги у одной из фармацевтических компаний. Это возможно?

– Все возможно, – бормочет Танигути.

Скорее всего, думает Мори. Этому учит профессия: любой может быть виновен в чем угодно. Это не про плохих парней, от которых того и ждешь. Это про хороших парней, когда они прижаты к стенке.

Мори спрашивает, могут ли они встретиться как можно скорее. Танигути соглашается. Они договариваются встретиться в кофейне, в квартале от конторы Танигути. Нейтральная территория, думает Мори. Лучше для объективности.

События продвигаются, подозреваемый в досягаемости, огромный бонус созрел к востребованию. На этой стадии дела Мори обычно чувствует радостное возбуждение, решимость завершить дело побыстрее. Однако теперь он ощущает только апатию, будто гряды туч легли ему на плечи.

Когда Мори входит в кофейню, перед Танигути уже стоят две пустые пивные бутылки. Он листает таблоид, на вид – всецело поглощен выступлениями японского питчера в американских высших лигах. Он поднимает глаза на вошедшего Мори.

– Выбыл с третьего иннинга, – говорит он, тыкая в газету пальцем. – Похоже, хиттеры привыкли к его хватке.

– Не надо было так часто использовать этот прием, – говорит Мори, пододвигая стул. – Непредсказуемость – лучшее оружие питчера.

Танигути качает головой, морщится:

– Ему нужно быть дисциплинированнее. Если бы он играл за «Гигантов», тренеры натаскали бы его получше, усовершенствовали бы его самоконтроль.

– Если бы он играл за «Гигантов», ему было бы вообще некогда подумать о себе.

Комментарий Мори взвешенно злобен, но Танигути только хихикает и продолжает говорить о бейсболе. Мори обнаруживает, что его задача труднее, чем он полагал. Надо быть холодным и напористым. Вместо этого он потягивает пиво, улыбаясь и кивая, когда Танигути объясняет, что система «контролируемого бейсбола» «Гигантов» всегда восторжествует над нескоординированным индивидуализмом «Дельфинов Хантэцу».

– Дисциплина, контроль, командная работа – вот почему «Гиганты» выиграли все эти чемпионаты. Вот почему мы побили «Дельфинов» уже восемь раз в этом сезоне!

Когда Танигути говорит о победах «Гигантов», он выглядит намного моложе. Приятно видеть. Мори позволяет разговору продлиться еще немного.

– Может, ты недооцениваешь «Дельфинов». Они знают, что делают.

– Ты о чем? Игроки все время делают дурацкие ошибки, а тактика этого менеджера – просто ерундовая.

– «Дельфины» знают, как проигрывать, Танигути-сан. Они проигрывают гораздо лучше, чем «Гиганты» выигрывают.

– Это невозможно! – кричит Танигути, вспыхивая. – Проигрывать – большой позор!

– В конце концов, все проигрывают, – говорит Мори, глядя другу в глаза. – «Дельфинам» ведома эта мудрость. Может быть, тебе она тоже пригодится.

Стакан Танигути со стуком опускается на стол. Наступает пауза; двое мужчин смотрят друг на друга. Мори видит, как на лицо друга наползает тень смущения.

– Что конкретно ты хочешь узнать? – спрашивает Танигути наконец.

Ни секунды отсрочки: прямо к сути.

– Я хочу знать, где ты был вечером 3 февраля. Танигути даже не затрудняется изображать удивление.

– Ты имеешь в виду ночь смерти Миуры? Я был на работе, добывал материалы для статьи о тайных картелях в химической промышленности.

На мгновение Мори теряется. Танигути явно пришел хорошо подготовленным.

– Ты можешь это доказать? Ответ следует незамедлительно:

– Нет проблем. Большую часть времени я разговаривал по телефону с одним из моих источников, человеком, которого вышибли из министерства в ходе борьбы за власть.

– Ты можешь дать мне его имя?

– Конечно, давай напишу.

Танигути вынимает одну из своих визиток, пишет имя, номер телефона на обороте. Мори берет ее, потом кладет обратно на стол.

– В чем дело? Ты мне не веришь?

– Я знаю, что ты убил Миуру.

– Правда, что ли? Почему ты так решил?

Мори качает головой, пряча удивление в стакане с пивом. Он полагал, что один прямой вопрос – этого достаточно, чтоб показать его решимость, – сделает дело. Танигути сломается, будет злиться и плакать. Мори останется только этическая проблема – что делать дальше. Но Танигути не желает следовать сценарию. Непокорный, он намерен чинить препятствия, подготовив какое-то смехотворное алиби. Ладно, если Танигути хочет формальных доказательств, Мори готов уступить. Он осушает стакан, утирает рот полотенцем.

– Расскажи мне о своем ассистенте.

Улыбка исчезает с лица Танигути:

– О каком ассистенте?

– Который интересуется видеоиграми.

Пальцы Танигути закручиваются в узлы.

– Не знаю, о чем ты.

Невольно Мори начинает раздражаться. Как все это бессмысленно и стыдно для них обоих.

– Хорошо, давай я расскажу тебе свою теорию, – говорит он кратко. – А потом ты укажешь мне на упущения.

Теория Мори гласит следующее. Ты алкоголик, у тебя депрессия, достаточно тяжелая, чтобы это обеспокоило немногих оставшихся у тебя друзей. Твои политические взгляды становятся все более пессимистическими – мне это стало ясно, когда я приходил к тебе на прошлой неделе. Ты вскрыл большое злоупотребление, в котором замешаны высокопоставленные чиновники и политики из крыла реформаторов, но никто не решается опубликовать то, что ты нарыл. Это тебя злит. И ты решаешь отомстить.

Случается так, что твой ассистент – разработчик видеоигр. Он знает, что ты хорошо знаешь эпоху Эдо, консультируется с тобой по концепции игры. Это наводит тебя на мысль использовать маску Черного Клинка – притвориться чокнутым охотником, помешанным на видеоиграх. Убив Наканиси, ты приступаешь к Миуре. Кто следующий? Если ты собираешься ликвидировать всех коррумпированных бизнесменов и чиновников Японии, ты кончишь тем, что войдешь в «Книгу рекордов Гиннесса» как величайший серийный убийца в истории.

Таковы мысли Мори. Слова проще и резче. Когда он заканчивает, Танигути выдает негромкий смешок, полный притворного недоверия.

– Думаешь, это правдоподобно? У тебя нет доказательств, вообще ничего.

Мори втягивает воздух углом рта. Танигути заставляет его быть жестче, чем он хотел бы.

– Ладно, тогда я передаю дело в полицию. Доказательств достаточно для того, чтобы начать серьезное расследование.

– Это необходимо? – говорит Танигути, на этот раз – резче.

Мори слегка пожимает плечами:

– Совсем необязательно, если ты соглашаешься на мои условия. Я хочу полного признания, во всех деталях. Потом я хочу, чтобы ты обратился к психиатру.

Танигути ошеломленно моргает:

– К психиатру!

– Вот именно, – холодно отвечает Мори. – Ну что, признаешься или нет?

Повисает тишина. Танигути тупо смотрит в пепельницу. Наконец тяжело вздыхает и кивает – обоим ясно, что так он и должен был ответить. Мори наклоняется через стол, хватает его за руку.

– Они помогут тебе, – говорит он. – Не волнуйся, потом ты сможешь работать лучше.

Танигути ничего не говорит. Он наливает себе еще пива и выхлебывает так, словно это его последний стакан.

После того как Танигути уходит, Мори сидит в кофе-баре и смотрит на дождевые капли, стекающие по запотевшему стеклу. Странный в этом году сезон дождей – кажется, что он будет длиться вечно. Отец говорил, что дождливые сезоны бывают мужские и женские, а разница – такая же, как писать. Мужские: короткие проливные дожди, перемежающиеся ярким солнцем. Женские: день за днем легкая морось. Этот год поставил бы старика в тупик. Погода стала такой же андрогинной, как детки из колледжа, роящиеся в Сибуе. Вода течет с неба каждый день, иногда быстро, иногда медленно. И никогда не останавливается.

Мори полощет пиво во рту. Он угнетен – и не только погодой. Дело Миуры завершено. Кимико Ито будет довольна. Но признание явилось результатом жестких угроз – так мог бы сработать и самый тупой полицейский. Не так должны заканчиваться важные дела, да еще с самым туманным пониманием того, как события согласуются между собой.

Что было с этим Миурой, что настолько взбесило такого матерого обозревателя, как Танигути? И почему сегодня он внезапно, в несколько секунд сменил упрямство на покорность? Недовольство Мори растет: недовольство Танигути, собой, непроницаемой странностью человеческой натуры. Он смотрит на карточку, которую Танигути оставил на столе. Имя, номер телефона. Создавая свое фальшивое алиби, Танигути бросал вызов его профессиональной компетенции. Без какой-либо веской причины Мори вдруг понимает, что обязан ответить на этот вызов.

Мори проходит к телефону в углу кофе-бара. На пятом звонке трубку берут. Голос на том конце натянутый, немного нервный – какой обычно и бывает у уволенных чиновников. Когда Мори объясняет, чего хочет, тот удивляется, но соглашается помочь. Да, он помнит, что Танигути как-то вечером звонил ему несколько раз. Когда точно, он не помнит, пойдет посмотрит в ежедневнике. Несколько минут Мори слушает шелест перелистываемых бумаг и раскрываемых папок. Наконец, он слышит ответ – такой, какой и предполагал: 3 февраля. Мори задает еще несколько вопросов, потом вешает трубку.

Инстинкт: этот человек говорит правду.

Это означает, что алиби у Танигути настоящее.

Это означает, что он не убивал Миуру.

Мори возвращается за столик, заказывает черный кофе. Мозги у него затуманиваются, как оконное стекло. Он припоминает по порядку разговор с Танигути, шаг за шагом. Что случилось? Сначала Танигути, уверенный в своем алиби, был готов выстоять. Потом вдруг грубая угроза Мори – на самом деле, просто блеф – заставила его расколоться. Почему он признался в убийстве, неучастие в котором может доказать? Приходит на ум только один возможный ответ. Странный, но он лучше других подходит к характеру Танигути.

Мори смотрит на часы. Танигути уже должен вернуться в свою квартирку. Он идет к телефону, набирает номер.

– Кто? – нервно говорит Танигути.

– Это я, – говорит Мори. – Слушай, я только что вспомнил: ко мне завтра приходит старая подруга. Может, встретимся сегодня вечером?

– Невозможно! – возражает Танигути. – Ты сказал завтра утром, так?

На самом деле это Танигути предложил встретиться у Мори завтра, устроить формальную встречу и объяснить по порядку, как все было. Мори охотно согласился. Он допускал, что Танигути нужно немного времени, чтоб обсудить ситуацию с кем-то еще.

– Ладно, – спокойно говорит Мори. – Тогда в одиннадцать утра завтра.

Он кладет трубку, вылетает из кафе-бара и бежит к припаркованной «хонде». Спустя несколько минут он въезжает в проулок в пятидесяти метрах от увитого плющом фасада дома Танигути.

Позиция, выбранная Мори, – книжная лавка на первом этаже точечного здания, такого смехотворно тонкого и нескладного, что, кажется, архитектор построил его на спор. Сам магазинчик мал – несколько пачек журналов и полки, набитые бестселлерами. Узкие проходы забиты сарариманами и студентами, спасающимися от промозглой реальности внешнего мира. Мори пропихивается между удобно и неподвижно стиснутыми безмолвными людьми. Конечности движутся. Местечко находится у окна с видом на контору Танигути. С одной стороны сарариман средних лет, погруженный в кулинарный журнал. С другой – крупный субъект в кожаном пиджаке, листающий манга – на одну страницу у него уходит четыре-пять секунд. Мори втискивается между ними и берет с полки журнал о рыбалке.

Воздух сырой, тяжелый от дыхания. Не глядя по сторонам, Мори чувствует, что его со всех сторон теснят картинки: глянцевые фото ярких овощей; мультипликационные девочки с огромными глазами и закапанной воском свечей грудью. Тот журнал, что он держит перед собой, не лучше. Там изображена рыбалка из другого мира, где загорелые герои втаскивают на палубу яхты лоснящихся монстров. Мори в последний раз был на рыбалке пять лет назад. Его спутником был некогда великий спец по игровым автоматам, пытавшийся вернуть себе способность к концентрации внимания. Место – канава для рыбалки среди промышленных пустырей города Кавасаки. За пятьсот иен можно удить весь день. Все, что ловишь, запускается в бадью с водой, а в конце дня все бадьи выливаются обратно в канаву. Мори вспоминает насмешливое фырканье спеца по игровым автоматам: «Судя по всему, рыба здесь опытнее рыбаков». Через полгода он умер от рака желудка. Когда друзья начинают умирать от естественных причин, понимаешь, что стареешь.

Грезы Мори обрываются. На той стороне улицы – внезапное оживление: к обочине подъезжает такси с голубым огоньком: значит, на вызове. Несколько минут спустя внизу лестницы, ведущей к Танигути, появляется большой черный зонтик. Мори вытягивает шею, щурясь сквозь морось. Зонтик как раз выходит на улицу, когда по улице, громыхая и заслоняя вид, проезжает автобус.

– Эй, не стой на дороге, – бормочет Мори тихонько. Субъект в кожаном пиджаке косится на него, сужая глаза.

Автобус издает гидравлический хрип и – невероятно – полностью останавливается.

– Подвинься, – говорит Мори.

Субъект в кожаном пиджаке поворачивается к нему.

– Что ты сказал? – рычит он на ухо Мори.

На объяснения нет времени. Мори пытается протолкнуться в обход, но кожаный пиджак хватает его за руку и не пускает. Мори поворачивается кругом, притворяется, что споткнулся. Его кулак утыкается прямо в желудок субъекта. Кожаный пиджак пораженно хрюкает и опускается на колени.

– Простите, пожалуйста, – мурлычет Мори, кланяясь и прокладывая себе дорогу к двери. Никто в толпе даже глаз не поднимает.

Снаружи Мори обходит автобус и останавливается, уперев руки в бока. Такси уже отъехало, мигает левым поворотником на перекрестке. Мори может различить пассажира, наклонившегося вперед, чтобы поговорить с водителем. Голова пассажира – как игральная кость, квадратная с закругленными углами. Танигути, никаких сомнений! Мори поворачивается и бежит к проулку, где припаркована «хонда».

Через несколько минут он нагоняет такси на главной дороге в Икэбукуро. Мори едет по среднему ряду, между ними по меньшей мере дюжина машин. Такси проезжает Икэбукуро насквозь и присоединяется к ревущему потоку машин на кольцевой. Через пять километров неожиданно сворачивает к прокату машин. Мори, в ста метрах позади, останавливается у кучки киосков-автоматов. Даже в былые времена Мори ни разу не видел Танигути за рулем и никогда не слышал, чтобы тот говорил о вождении. А ведь вот – выруливает с парковки на новеньком «дайхацу-мув».

Эта «мув» – пивная жестянка на колесах, мотор всего на шестьсот кубиков, но Танигути сразу разгоняется до предельной скорости. Вывод: он спешит. Машин становится меньше, прикрытие Мори – хуже. Он пропускает вперед еще несколько машин, надеясь, что не потеряет «дайхацу» на повороте.

И не теряет. На следующем перекрестке «дайхацу» резко сворачивает налево. Мори следует за ней по шумной торговой улице, через горбатую эстакаду, по окраинным улицам с большими домами. Мори пытается держать дистанцию, но это труднее. Наклоняясь вместе с «хондой» на крутом повороте, Мори видит, что «дайхацу» задним ходом въезжает на парковку. Выждав время, Мори устремляется туда по пустой дорожке. Когда он глушит мотор и снимает шлем, «дайхацу» уже пуста, Танигути нигде не видно.

Мори озирается. Блоки жилых домов за высокими каменными заборами, детская площадка, красные ворота храма. Элитная территория. Мори понимает это, даже не видя зданий. Ясно по расстояниям между ними, по форме деревьев (высоких, раскидистых) и цвету их листьев (зеленому, не серому). Спокойная округа, самый дорогой товар на рынке.

Мори подходит к «дайхацу», дергает водительскую дверцу. Она не заперта. Он проникает внутрь, смотрит, что под сиденьями и в бардачке. Находит лишь справочники и договор об аренде. В машине нет ничего принадлежащего Танигути, кроме пустой кофейной жестянки и коробки спичек сверху на приборной панели. Интересно. Танигути не курит, зачем же ему спички? Мори берет коробку, открывает. Внутри – смазанными синими чернилами: «Храм Тойо Инари». Судя по каракулям, Танигути писал в спешке. Мори выходит из машины, идет к воротам храма. В пяти метрах над его головой, на втором ярусе арки – полустертые буквы: «Храм Тойо Инари».

Мори входит. Оказывается, храм расположен на вершине небольшого холма. Мори проходит по винтовой лестнице с гладкими от веков шарканья ступенями. На полпути вверх останавливается. Он слышит шум, унылое бумканье большого колокола. Похоже, Танигути взывает к богу холма. Мори начинает двигаться быстрее, лестница уходит вверх по тоннелю из миниатюрных храмовых ворот.

Лестница заканчивается, и Мори оказывается на полянке. Сам храм – простое деревянное строение, спрятанное среди деревьев, связанных священными веревками. Никого – лишь колокол тихо раскачивается из стороны в сторону. Мори слышит крики сорок, шелест дождя, шорох какой-то зверюшки в траве. Здесь, на вершине холма ты будто затерян где-то в горной стране, за тысячу лет до основания города.

Каменная дорожка обходит храм. Мори идет по ней, находит еще один тоннель из маленьких храмовых ворот – он вьется между деревьями вниз по склону. Внутри сырее, темнее, лестница крутая и покрыта мхом. Согнувшись чуть не вдвое, Мори осторожно ступает, делая по одному шагу за раз. Но все равно на полпути поскальзывается, и приходится ухватиться за арку храмовых ворот. Ему вовремя удается не дать им повалиться вперед, иначе все арки попадали бы друг за другом, оказавшись внизу гораздо быстрее Мори.

В конце тоннеля Мори выглядывает наружу, в сырой свет. Буйная растительность, дорожка совсем заросла. Требуется некоторое время, чтоб понять, где он находится. Перед ним – высокая бамбуковая роща, сквозь которую едва виднеются деревянный забор и белое массивное здание. Должно быть, один из тех элитных жилых блоков, что выходят на улицу, где он оставил «хонду». Кроме того, по ту сторону бамбука что-то движется – цветное пятно, которое Мори идентифицирует как грязно-белый свитер Танигути.

Мори, крадучись, движется по пояс в зарослях ползучего пырея. Подойдя к краю бамбуковой рощи, останавливается и в изумлении наблюдает. Танигути ухватился обеими руками за край забора и браво подтягивается, помогая себе коленками. Он явно в лучшей форме, чем кажется с виду. После нескольких неудач ему наконец удается усесться на забор, откуда он и принимается внимательно разглядывать жилой дом в бинокль. Через несколько секунд Танигути вновь решает спуститься. Это, однако, оказывается несколько труднее, так что он тяжело врезается в землю и падает на спину.

Мори продирается сквозь бамбук и подходит туда, где на мокрой траве лежит, шумно дыша и постанывая, его старый друг.

– Неправильно спрыгиваешь, – говорит Мори. – Надо сильнее сгибать колени.

Глаза Танигути вспыхивают паникой.

– Что ты тут делаешь?

– Это я у тебя хотел спросить, – говорит Мори, протягивая ему руку.

– Просто исследование. Ничего особенного.

– Исследование чего? Храмовой архитектуры?

Танигути мотает головой, хватается за руку Мори.

Мори поднимает его на ноги.

– Что происходит? – говорит он строго. – Кто здесь живет?

Танигути оглядывается на дом через плечо, потом вдруг, качнувшись вперед, хватает Мори за плечо.

– Нога, – говорит он, морщась. – Похоже, сломана. Мори наклоняется, развязывает левый ботинок Танигути. Действительно, лодыжка слегка распухла.

– Ничего серьезного, – говорит он. – В любом случае, я доведу тебя до машины. Я поведу, а ты будешь рассказывать.

Танигути обнимает рукой шею Мори, и они вместе неуклюже ковыляют назад, к тоннелю из храмовых ворот. Они долго пробираются сквозь бамбук, потому что Танигути не хочет ставить обе ноги на землю одновременно. Мори идет первым и ведет его сквозь сплетения листьев и боковых ветвей. На другой стороне Танигути прислоняется к огромному зеленому стволу, толстому, как человеческое бедро. Он бледен и сконфужен. Грустно, думает Мори. Чем быстрее он отправится к психиатру, тем лучше.

– По ступенькам сможешь?

– Попробую.

Мори смотрит на него, видит на его лице напряжение. Будто ждет чего-то. Чего? Появления бога бамбуковой рощи? Мори берет его за руку.

– Пойдем, – говорит он мягко. – Выберемся отсюда.

Тут Мори слышит прямо за своей спиной хруст ветки, и вдруг длинные сильные руки обхватывают его шею, пытаясь свалить его с ног.

– Йах! – вопит он. – Что такое?

Он выкручивается, бьет локтем в ребра, наступает пяткой на носок нападающего. Единственный эффект – шею сдавливают еще сильнее.

– Не повреди его, – говорит Танигути, который больше не прислоняется к большому бамбуку.

К лицу Мори прижимают мокрую тряпку. Химический запах вонзается ему в ноздри, холодный туман врывается в мозг. Танигути идет к тоннелю. Закрывающимися глазами Мори видит, что его хромота исчезла.

Ступни, колени, руки теряют чувствительность. Сердце бьется сильно и вязко. Лицо застывает, язык разбухает, заполняя рот.

Мори шатается, сгибается и падает, скорчившись, в высокую траву. Над ним стоит знакомая фигура – очень высокая, в длинном кимоно.

– Черный Клинок, – кричит голос в голове у Мори. Но губы уже не повинуются приказам, а ресницы плотно закрыты.

Семнадцать

В переулке Сибуи, состоящем из «лав-отелей» и стриптиз-клубов, есть игровая галерея, вечно набитая студентами и молодыми офисными работниками. Настоящие энтузиасты, они приходят туда, потому что знают: самые интересные новые игры появляются там задолго до других мест. Они не знают причины: галерея управляется лизинговой компанией, которую контролирует «Софтджой Энтерпрайзис». И еще три вещи им неизвестны. Скрытые камеры фиксируют каждое их слово и каждый жест. Сами машины пересылают детали сыгранных партий на главный компьютер «Софтджоя». А с той стороны зеркала в жирных пятнах, висящего на стене, за ними наблюдают специалисты по когнитивной психологии, нанятые Исследовательским институтом «Софтджоя».

За толпой, сосредоточенно глядя на пикающие, вспыхивающие экраны, стоит невысокий человек с лицом круглым и пухлым, как пирог. Он одет в джинсы с прорехами на коленях, клетчатую рубашку, бейсболка надвинута на глаза – всё как у всех. Выглядит не бедным и не богатым, не старым и не молодым. Единственное, что необычно, – его голова, которая кажется слишком большой для узких плеч.

– Ну вот! – выкрикивает один из игроков, поворачиваясь на сиденье. – Она должна была сдохнуть! Почему она не сдохла?

На экране перед ним прыгает в воздух безголовая обезьяна – так быстро вращая мечом, что он превращается в сверкающее металлическое пятно. Меж тем отрезанная голова лежит на столе и выкрикивает оскорбления. Это последняя версия игры «Волшебная обезьяна» – один из стабильных «софтджоевских» хитов.

– Отрежь ей руку! – кричит кто-то из толпы. – Отрежь руку, и все нормально!

– Спасибо!

Игрок поворачивается к панели управления. На экране самурай, приплясывая, выходит вперед и делает выпад, срезая мечом руку обезьяны по запястье. Обезьяна бессмысленно корчит рожи, из руки хлещет ярко-красный фонтан. Женщины в толпе испуганно визжат. Однако отрезанная рука по-прежнему сжимает меч, который продолжает вращаться и сверкать, как живой.

– Ну вот! – в отчаянии выкрикивает игрок.

И впрямь – «ну вот». Через несколько секунд самурай лежит на полу, и жизнь утекает из раны на его шее. У обезьяны заново отрастают конечности, и она превращается в симпатичного молодого человека, лидера одной из самых популярных рок-групп. Ритмичная музыка доносится из скрытых колонок; некоторые начинают подпевать словам песни. Невысокий человек с большой головой тоже подпевает. Он хорошо знает слова, потому что написал их сам.

Игрок вылезает из-за пульта управления, уступая место следующему. Пробираясь сквозь толпу, он молчит. Глаза его пусты, губы плотно сжаты. Невысокий человек смотрит на его руки, замечает подергивающиеся пальцы. Судя по физиологической реакции, последствия игры изгладятся не раньше, чем через час.

На заре бизнеса «Софтджой» экспериментировал с грубыми технологиями внушения. В ответственные, критические моменты, когда мозг наиболее восприимчив к информации, в углу экрана вспыхивали соответствующие сообщения. Но результаты мало что дали. В одном эксперименте, например, подсознание игроков обрабатывали словом «жажда» и картинами песчаных дюн и яркого солнца. К сожалению, эффект повышения спроса на напитки был статистически неотличим от результатов повышения температуры в зале на два градуса.

Человеческим мозгом невозможно манипулировать, как машиной, но его можно ввести в определенные эмоциональные состояния с помощью тщательно подобранных стимулов. На этом основаны кино, реклама и тому подобные визуальные миражи. На этом основана и система КХИ. Исследователи «Софтджоя» разработали абстрактный подход, наполняя простые сюжеты своих игр соответствующими цветами, формами и световыми эффектами. Были выявлены конфигурации, стимулирующие такие эмоции, как страх, злоба, возбуждение. Дальнейшая работа показала, что интенсивностью этих эмоций можно управлять при помощи варьирования частоты звуковых эффектов. В первых испытаниях галереи такие игры приносили на 15 % больше выручки, чем другие. Впоследствии цифра возросла до 20, затем до 40 %, и доля повторного обращения к игре также увеличилась до поразительного уровня в 40 %. Иначе говоря, если вы раз сыграли в эту игру, вы не можете остановиться и приходите играть еще.

«Волшебная обезьяна» – простая игра, в ней нет ничего инновационного и мудреного. Но человек с большой головой знает, что она может вызывать настоящий страх, в центральную нервную систему впрыскивается настоящий адреналин. Вот почему у игрока, проталкивающегося к выходу, было такое серое лицо и зажатые плечи. Вот почему некоторые несчастные впервые испытали приступы эпилепсии в галерее видеоигр.

В кармане невысокого человека пищит пейджер. Он вынимает его, читает сообщение, подтверждающее, что в его номере отеля через два часа начнется встреча. Он незаметно направляется к двери.

Мори…

Продраться сквозь плотную праздничную толпу… Сбежать, спастись…

Салюты над рекой, сияющие цветки, взрывающиеся в ярко-синем небе…

Заточенная звезда вылетает из руки ниндзя в перчатке, парит над толпой…

Мори уклоняется. Звезда уточняет курс, поворачивая и снижаясь к нему. Сверхъестественная точность. Есть лишь один способ избежать этих вращающихся лезвий. Мори должен открыть глаза. Но ресницы сделаны из цемента. Отказываются повиноваться. Мори поднимает пальцы к глазам, заставляет их открыться.

Ниндзя исчезает, исчезают праздничная толпа, салюты, тяжкие яркие цвета.

Мир становится серовато-зеленым, зеленовато-серым. Мори лежит на спине в зарослях пырея и бамбука. Он встает на четвереньки, втягивает в легкие сырой воздух, пытается вспомнить, где он, кто он.

И Танигути, и его друга след простыл.

Еще кое-что: над верхушками бамбука вьется тонкая струйка дыма.

Мори прослеживает глазами эту струйку от неба до окна дома за забором. С той же стороны – шум, вопли людей, визг сирен.

Когда он видел это окно в последний раз, оно было закрыто.

Когда он видел это закрытое окно в последний раз, не было никакого дыма.

Немедленное решение: не время теоретизировать. Время сматываться.

Мори поспешно удирает по тоннелю храмовых ворот, пробегает мимо самого храма и вниз по каменной лестнице к главному входу.

«Дайхацу» уже уехала, зато напротив фасада одного из жилых домов стоит пожарная машина. Кругом носятся и таскают огромные шланги пожарные в светящихся серебристых костюмах. Проходя мимо, Мори принимает вид обычного в таких случаях любопытства. Один из пожарных стоит в стороне от остальных, выкрикивая приказания в мегафон. Он подозрительно смотрит на Мори, которому приходится играть типичного зеваку. Мори останавливается, упирает руки в бока и таращит глаза.

– Что случилось?

– Пожар, – тоном эксперта говорит пожарный.

– Надеюсь, никто не пострадал?

Пожарный качает головой.

– Пока никто. Повезло; квартира-то дотла выгорела.

– Правда? А какая квартира?

– Номер 303.

Пожарный смотрит на Мори, будто ожидая, что тот что-нибудь скажет. Мори кивает, сохраняя спокойствие.

Пожарный сначала озадачен, потом издает короткий смешок.

– Понятно. Когда живешь в таком районе, всюду знаменитости. Может, вы тоже какая-нибудь знаменитость?

– Может быть, – загадочно улыбается Мори.

– Я фанат Наоми Кусака, еще с тех пор, как был студентом. Скажите, а она такая же хорошенькая в реальной жизни, как по телевизору?

Мори несколько секунд обдумывает вопрос.

– Лучше, – говорит он наконец.

Пожарный вытирает лицо серебряным рукавом. На какое-то время он полностью забывает о пожаре.

– Я так и знал, – говорит он. – Кстати, я уверен, что и вас видел по телевизору. В вашем лице есть что-то такое незабываемое…

Мори вслушивается в звук поодаль – безошибочно узнаваемый визг полицейской сирены: похоже, они как раз сворачивают с кольцевой.

– Погодите-ка! – продолжает пожарный. – Вы исполнитель баллад, и были популярны, когда я был маленький. – Мори открывает рот, чтоб быстро возразить, но пожарный поднимает руку в перчатке: – Не называйте ваше имя! Дайте, я угадаю!

Пару секунд они молча глядят друг на друга. Потом на лице пожарного расплывается широкая ухмылка.

– Вы Macao Канда, точно?

– Нет. – Мори отворачивается, но пожарный хватает его за локоть. Сирена уже близко, километра за два.

– Дзюн Исикава?[43] – выдыхает он в ухо Мори.

– Нет!

– Этот крутой чувак, как его, – Ямадзаки?

– Да нет же!

– Придумал! Давайте спросим других, кто-нибудь точно угадает!

Пожарный подносит к губам мегафон и уже собирается кричать. Мори выдергивает рукав из его хватки и шагает прочь по дороге.

– Эй! Подождите! – разоряется мегафон. – Вы уверены, что вы не Macao Канда?

Мори отвечает тем, что переходит на рысь. Он спешит на пустую парковку, седлает «хонду». Когда он выезжает на дорогу, с другой стороны из-за поворота с визгом выскакивает полицейская машина. Пожарный, помешанный на знаменитостях, продолжает выкрикивать имена в мегафон. Мори пригибается к рулю и едет домой.

Ричард Митчелл мрачно смотрит на предмет, лежащий перед ним на столе. Этот ромбоид из серого пластика подарил ему тридцать худших минут в его жизни. На вид довольно безвредный многонаправленный селектор, дизайнер – явный любитель стиля «баухаус». Но какие ужасные страдания он приносит Митчеллу. Хорошо бы в нем случилось короткое замыкание, и он бы загорелся и растаял в лужицу вонючей серой дряни.

Мобильная конференция – идея Саши де Глазье. Клиентам, сказала она, нужна возможность напрямую расспросить Митчелла о его последних рекомендациях.

– Не сейчас, – взмолился Митчелл, – дайте мне время подготовиться.

– В чем дело? – ответила Саша, устремив на него свой шаманский взгляд. – Боишься, что они оттяпают тебе cojones?[44]

Она недалека от истины. Первые минуты Митчелл, склонившись над пластиковым ромбоидом, посвящает своему обычному анализу технологических тенденций на рынке видеоигр. Как только он упоминает о «Софтджое» и «Мега Энтерпрайзис», его начинают прерывать. Его попытки ответить на эти замечания, в свою очередь, тоже прерываются, ибо аналитики и менеджеры фондов из шести часовых поясов выстроились в очередь, чтоб пригрозить ему.

– Вы еще рекомендуете эту акцию? – Злобный голос из Австралии. – Умереть не встать, приятель.

– Вы потеряли кучу моих денег, – обвиняет Жаклин из Парижа.

– Эти прогнозы – предел всему… – рычит Ахмед.

– Нам придется принять меры, – угрожает человек из правительства Сингапура.

– Это мертвая акция! Соблюдите приличия и похороните ее!

– Минус 30 % в первом квартале. Мне кажется, это не смешно…

– «Мега» – классная акция, да? Цена пойдет вверх, да?

– Вернись к реальности, чувак. «Софтджой» слился.

– Когда ж до тебя дойдет, что это финансовая некрофилия…

– Наше правительство…

– Ты что, не сечешь, идиот…

– Полная ерунда…

– Дерьмо верблюжье…

– Merde[45]…!

Митчелл выходит из конференц-зала в рубашке, мокрой от пота. Возвращается в отдел исследований и плюхается за свой стол. С ним никто не заговаривает, даже секретарши. Все уже чувствуют его поражение.

Митчелл включает компьютер, открывает график акций «Меги». Вот что он видит: поднимающаяся ветвь параболы выходит на вертикаль. Как бы это назвал его старый босс Яд зава? Счел бы он это «эскалатором на луну» – то есть, таким сильным и значимым подъемом, который никогда не обернется падением? Или же это больше похоже на «эякуляцию спящего монаха» – резкий всплеск, за которым следует спад, а потом годы апатии? Ядзава никогда не объяснял своих терминов, но один комментарий застрял у Митчелла в голове: «Берегись эскалаторов, в которых недостает ступенек». В течение прошлого года «Мега» непрерывно росла, ни разу не скорректировавшись более чем на 5%. Благодаря скупкам, которые подхлестывает Скотт Хамада и его дружки из «Силвермана», у этого эскалатора вообще нет ступенек.

Без особой надежды Митчелл выключает компьютер и собирается уходить. Когда он застегивает портфель, его внутренний счетчик Гейгера фиксирует чье-то напрягающее присутствие за спиной. Это Саша де Глазье. Сегодня она вся в черном – черное хлопчатобумажное платье, черные чулки, черные серьги, даже лак на ногтях черный.

– Ну и как? Cojonesпока целы?

Митчеллу приходит на ум, что она собирается нагнуться и посмотреть. Он инстинктивно делает шаг назад.

– Нет проблем, Саша.

Он изображает беззаботную усмешку. Саша не отвечает, и усмешка мгновенно вянет. Она смотрит на него, сузив глаза. Он стоит достаточно близко, видна даже тень над ее верхней губой – призрак усиков.

– Отлично, – говорит она наконец. – Тогда будешь повторять это упражнение каждую неделю.

Митчелл тупо кивает. Саша де Глазье шагает к офису Хауптмана, прокалывая ковер острыми каблуками.

Мори возвращается к себе к шести вечера. Наливает стакан «Сантори», тяжело садится на диван. Только два часа назад дело Миуры близилось к аккуратному завершению. Теперь все в беспорядке, все так глупо запутано.

Признание в кофейне было трюком, и Мори полностью на него купился. У Танигути есть сообщник, какой-то чокнутый фантазер, который охотно выполняет его приказы вплоть до убийства. У самого Танигути непромокаемое алиби. Он не собирается прибегать к медицинской помощи, а вместо этого продолжает свою кампанию убийств и запугиваний.

Но зачем поджигать квартиру Наоми Кусака? Зачем? Зачем охотиться на знаменитость, которая уже десять лет не появляется в новостях? Мори мало что знает о шоу-бизнесе и еще меньше им интересуется, но Наоми Кусака он помнит: высокая, с короткой стрижкой, пела жуткие песни хорошим сильным голосом. Начинала в «Такарадзука» – была такая женская театральная труппа, – играла мужские роли в хулиганских романтических комедиях. Потом имела некоторый успех как поп-певица и актриса в «модных драмах». А что потом? Мори с трудом припоминает какой-то скандал, трогательную пресс-конференцию, в раскаянии опущенную голову. Надо узнать больше. Надо расспросить Хаясаку, который когда-то был режиссером на «Канто-ТВ», а теперь заведует маленьким водевильным театриком в сердце старого города.

Годы идут, и Токио все больше смещается на запад. Старый город на восточном берегу реки остается все дальше в прошлом. Дома понемногу разрушаются, люди стареют, их вкусы и привычки становятся немодными. В женских журналах пишут специальные статьи о том, какую еду там можно попробовать, как будто это не район города, а некая загадочная чужая страна. Хаясака – из старого города. Однажды он неожиданно решил туда вернуться.

Он рассказывал Мори, что решение пришло к нему после того, как его назначили режиссером комедийного сериала, который шел в прайм-тайм и благодаря которому «Канто-ТВ» регулярно возглавляло рейтинги. Актеры, с которыми он работал, – в основном они попали на телевидение благодаря университетским конкурсам молодых талантов, которые проводят телеканалы, – были невероятно популярны. Они выпускали сотни разных продуктов, их сборники на компакт-дисках становились бестселлерами, они пользовались любовью студенток, которые в любое время дня и ночи ошивались вокруг студий. Они были высокомерны, но Хаясаку это не волновало. Его начало беспокоить другое: они не могли его рассмешить, даже вызвать улыбку. Сначала он думал, что это его личная проблема: он не врубается, или перегорел, или что еще. Он пошел к друзьям и попросил их вспомнить самые смешные гэги за последнее время. Никто не вспомнил ни одного. Вывод: люди смеются не из-за того, что эти парни делают или говорят, а из-за того, кто они такие. То есть, в наши дни смеяться над тупыми остротами известного юмориста – все равно что подлизываться к боссу на работе.

Как раз в тот момент Хаясаке на глаза попалось объявление о том, что закрывается один старый театр. Он узнал имя и вспомнил, что ходил туда со своим дядей сорок лет назад. Вспомнил, как смеялся его дядя: лицо перекошено, рот открыт так широко, что половину глотки видно. Хаясака знал, что делает: он уволился, занял 30 миллионов иен у тестя и договорился, что техперсонал студии сделает там ремонт бесплатно.

Театр находится в конце извилистого переулка, где пахнет якитори и эхом отдается караокэ. Приземистое бетонное здание, украшенное красными фонариками и деревянными досками с портретами великих водевильных актеров прошлого. Афиша на дверях возвещает одно из сегодняшних представлений: Панго, Заклинатель Змей. На картинке человек в тюрбане играет на флейте. На столе перед ним – большая соломенная корзина, из которой встает женщина в узком платье из змеиной кожи.

Мори поднимается по лестнице в кабинет директора театра. Хаясака сидит за столом, между пальцами зажат длинный сигаретный мундштук.

– А, Мори-сан, – говорит он, отрываясь от гроссбуха. – Вы как раз вовремя.

– Вовремя для чего?

– Для представления, разумеется! – Хаясака просто лучится энтузиазмом. – Сегодня Панго возвращается. Он пятнадцать лет не выступал, но мне удалось уговорить его вернуться на сцену.

– Правда? – осторожно говорит Мори. – А я не знал.

– Не знали? В таком случае вам страшно повезло! Поспешите, Мори-сан, шоу может начаться в любую минуту!

– Погодите, я не в настроении смотреть комедию.

– Если вы не в настроении смотреть комедию, это значит, что именно комедия вам и нужна. Вам нужна комедия, Мори-сан. Это было видно по вашему лицу, еще когда вы вошли.

– Я пришел по делу, – отвечает Мори, с трудом скрывая нетерпение. – Я хочу узнать у вас кое-какую информацию.

Хаясака выводит мундштуком завитушку в воздухе:

– Какую информацию?

– О Наоми Кусака, что играла в «Такарадзука». Мне нужно ее прошлое – мужчины, деньги, все.

– Наоми Кусака, – говорит Хаясака, склоняя голову на бок. – Это очень интересная леди.

– Интересная? В каком смысле?

Из зала снизу раздается взрыв хохота, аплодисменты и восторженные возгласы. Хаясака тычет пальцем вниз.

– Скажу вам после представления, – говорит он. – Для хороших друзей билеты в полцены.

Мори качает головой:

– Мне нужно срочно.

– Вы можете подождать час, Мори-сан. В конце концов, Панго ждал пятнадцать лет. Пойдемте, я покажу вам дорогу.

Хаясака был прав. Час ничего не решает. А Панго, между прочим, великолепен, и смотреть на него без улыбки невозможно. Женщины-змеи высовываются из корзин. Панго смотрит на них со смесью недоумения и пучеглазой похоти. Чешет затылок, смотрит на зрителей, призывает их не смеяться. Мори смеется – сам удивляясь, как громко. И, начав смеяться, он не может остановиться.

Стремительная очередь гэгов – они как старые друзья, которых приятно снова встретить, – и час вдруг заканчивается. Поднимаясь по лестнице в кабинет Хаяса-ки, Мори чувствует себя легче и моложе.

Развалившись на софе со стаканчиком виски в руках, Мори слушает рассказ о честолюбивой молодой женщине, которую звали Наоми Кусака. Скандал, который он припомнил, касался мошенника, построившего финансовую пирамиду. Выяснилось, что подарки, которые он расточал любимой актрисе, – бриллианты, спортивная машина, квартира на Гавайях – покупались на «страховые премии», собранные с крестьянских жен из Тохоку. С тех пор Наоми Кусака стала осторожнее в выборе спонсоров. Сначала был магнат из сферы недвижимости, которого хватил инфаркт во время купания в горячей воде. Потом – президент киностудии. Готовился фильм-возвращение, большой бюджет, сопродюсеры из Франции, Италии и Японии. Проект был отменен, когда компанию постигли финансовые затруднения, ей пришлось продать студию совместному предприятию, организованному «Мега Энтерпрайзис» и Рупертом Мёрдоком.

– И что было дальше?

Хаясака зажимает сигаретный мундштук в губах, задумчиво затягивается.

– Я слышал, Наоми образумилась. Слухи, конечно, ходят, но не такие, чтоб им верить.

– Не такие, чтоб верить? – хмурится Мори. – В наши дни всему поверить можно. Если бы вы занимались моим бизнесом, вы бы знали.

Хаясака пожимает плечами:

– По моему опыту, 70 % слухов – ложь. Не похоже, чтобы тот, который я слышал о Наоми Кусака, принадлежал к оставшимся тридцати.

– Попробуйте. Я выскажу вам свое мнение.

– Хорошо. Вы бы поверили, что с женщиной с таким прошлым может связаться известный политик?

Мори подается вперед:

– Конечно, поверил бы.

– Погодите минутку, – говорит Хаясака. – Я имею в виду не какого-нибудь депутата средней руки. Я говорю о человеке, который может стать следующим премьер-министром!

– Вы имеете в виду человека, который хочет посвятить себя возрождению нации?

Хаясака вынимает мувдштук изо рта и в изумлении смотрит на Мори:

– Что, вы тоже в курсе этого слуха?

– Нет, я не в курсе, – говорит Мори. – Это просто сильное предчувствие. И по моему опыту, 70 % сильных предчувствий – правда.

Он допивает виски и встает; пора идти. По дороге покупает пару билетов на следующее представление Панго.

Снаружи в воздухе висит дождь. «Хонда» вьется по узким бедным улочкам, мимо навесов над витринами, что не меняли оттенок десятки лет, мимо храмов, что не меняли форму столетиями. Мори переезжает реку, оставляя старый город позади. Когда он приезжает в Синдзюку, великий город отъехал еще на несколько миллиметров к западу.

Ёити Сонода откидывается назад, закрыв глаза и обхватив руками шею. На уме у него порнография. Не в смысле самих образов, – потное напряженное людское мясо ни капли его не интересует, – а в смысле рынка порнографии, рынка, который ждет захвата и раздела.

Принцип прост: искусственная стимуляция соответствующих нейрорецепторов путем набора сенсорной информации. Обычные методы, однако, совершенно неэффективны.

Подумать только обо всех этих журналах, видео, кино, телефонных линиях, вебсайтах, стрип-шоу, барах с полуголыми женщинами, танцклубах, салонах «модного массажа», кабаре, банях, клубах садо-мазо. Подумать только, какие огромные суммы тратятся на это по всему миру в любой день недели.

Теперь представьте себе, что хотя бы небольшой процент этих расходов направляется на новый род видеоигры, предоставляющей самую полную, самую насыщенную эротику, какая только возможна. Это будет полиморфная игра, созданная так, чтобы удовлетворять фантазии любого игрока. Вы выбираете среду. Выбираете героя – исторического или любого, какого хотите. Вы становитесь этим героем. Встречаетесь с другими героями, выбранными другими игроками.

Компания, разработавшая такой продукт, создаст денежный поток, достаточный, чтобы контролировать всю отрасль.

Сонода знает, что его анализ далеко не уникален. Индустрия игр уже несколько лет примеривается к виртуальной порнографии. Исследователи компании «Мега Энтерпрайзис» уже создали несколько пробных образцов. Образец, который видел Сонода, был пошлый, вульгарный, просто трехмерное видео с добавлением пары интерактивных функций. Как обычно, «Мега» рассматривает идею под неправильным углом. Они лишь упаковывают порнографические картинки в новый формат. Когда новый продукт «Софтджоя» будет готов к выходу на рынок – лет через пять, может, через восемь, – это будет нечто совершенно особенное. Не новый тип порнографии, а новый тип секса.

Стук в дверь.

– Войдите.

Появляется Окада и приносит Соноде последний отчет их шпиона из финансового отдела «Меги». В нем – расписание выпуска игр на лето. Сонода читает отчет, одобрительно кивает. «Мега», как он и ожидал, решила выпустить игру, украденную из «Софтджоя» предателем-разработчиком. Согласно расписанию, игра поступит в магазины к концу месяца.

– Неудивительно, что они спешат, – бормочет он рассеянно. – Эта игра может стать их бестселлером года.

Окада озадачен, что неудивительно.

– А наша версия? Не разумно ли перенести выпуск на более ранний срок?

– Не разумно! – резко отвечает Сонода. – Лучше отложить на пару месяцев.

– Отложить! – Глаза Окады расширяются от изумления.

– Ты слышал, что я сказал.

На самом-то деле, лучше сразу отправить эту игру на свалку. Через несколько дней она сделает свое дело.

Есть стратегическая необходимость, которую такие люди, как Окада, никогда не смогут оценить. Поэтому Сонода предпочитает держать их в неведении. Когда предатель-разработчик был выявлен, Сонода взял этот маленький проект под свой контроль. Он лично допросил этого человека, используя экстраординарные угрозы и посулы, чтобы добиться сотрудничества. На следующий день велел ему встретиться с верхушкой отдела разработки «Меги». Разработчик передал им усовершенствованную версию игры, отличавшуюся от предыдущей парой визуальных деталей. А также парой строк в коде, сжатых и спрятанных там, где их никогда не найдут сарариманы-тестеры «Меги».

Ричард Митчелл стоит и нервно поглядывает на часы. Рэйко должна была подъехать за ним к перекрестку Ака-сака в девять. Уже четверть десятого, и он начинает беспокоиться. Может, он неправильно запомнил место или время. Может, у Соноды срочные дела, и он решил отменить встречу. Может, никакой встречи и не назначено – просто Рэйко зло подшутила над ним. Так или иначе, она до сих пор не появилась, и Митчеллу начинают приходить в голову дурные мысли. Нет встречи – значит, нечего показать Саше де Глазье, а значит, никаких шансов сохранить работу.

Такси шелестят по асфальту. Капли капают с темного зонтика с шишковатой ручкой, специально купленного для такого случая. «Британский Простой Консервативный» – гласил ярлычок в универсаме «Мицуя». Стоит, как билет в ложу на Уимблдон.

Вдруг мимо, очень близко к обочине, пролетает навороченный «исудзу-бигхорн» с огромными колесами и нарисованным серфом на боку. Грязная вода плещет Митчеллу на лодыжки.

– Хой! – орет он. – Ты, осьминог безголовый! «Бигхорн» с визгом останавливается. Пассажирская дверца открывается, и на тротуар выскакивает молодой человек: чахлая бородка и грива «чайного цвета», спадающая на плечи. Прохожие останавливаются и глазеют, вне сомнения, надеясь увидеть разборку между серфером и высоким иностранцем.

– Посмотри, – вопит Митчелл, указывая на пятна внизу брюк.

– Не надо было стоять так близко к обочине, – говорит серфер с презрительной улыбкой. – Так ведь можно и промокнуть.

У него превосходный английский, и от этого Митчелл почему-то бесится сильнее.

– Промокнуть? Я тебе покажу промокнуть! Улыбка исчезает с лица серфера: Митчелл отбрасывает зонтик и надвигается на него.

– Подожди! Стой!

Но Митчелл не собирается останавливаться. Он хватает серфера за плечо и толкает его назад, прижимая к боку «бигхорна». Но противник на удивление гибок. Он как-то выскальзывает, и вот уже Митчелл сам прижат к дверце машины, и мокрый металл холодит его тело. Теперь оба держат друг друга за воротники, тянут их и выкручивают. Бой скорее неравный, потому что у серфера под короткой хлопковой летной курткой голая грудь, а на Митчелле рубашка с монограммой и шелковый галстук от Валентино, купленный в сингапурском аэропорту.

– Йах! – выдыхает серфер.

– Х-хах! – фыркает Митчелл.

– Йах!

– Пусти его!

Женский голос. Воротничок Митчелла оставляют в покое. Он поворачивается и видит, что рядом, руки на бедрах, стоит Рэйко Танака.

– Пойдемте, – командует она. – Нет времени валять дурака.

– Валять дурака? – возмущенно возражает Митчелл. – Вы, вероятно, не видели, что произошло. Все вот этот тип виноват!

Рэйко нетерпеливо мотает головой:

– Вы не понимаете? Это начальник отдела маркетинга компании «Софтджой».

Митчелл в изумлении смотрит на серфера, который достает из внутреннего кармана куртки бумажник, а оттуда – визитку.

– Меня зовут Такэути, – говорит он, кланяясь и протягивая визитку Митчеллу. – Всецело к вашим услугам.

Митчелл берет визитку и поспешно протягивает свою.

– К вашим услугам, – бормочет он.

Двое мужчин стоят под дождем, с чрезвычайным уважением изучая визитные карточки друг друга. Рэйко проходит к водительскому сиденью «бигхорна» и залезает внутрь.

Встреча с Сонодой назначена в отеле «Сэйкю», где персонала намного больше, чем гостей, хотя его почти никогда не видно, а городской шум кажется далеким, как гора Фудзи. Особенность «Сэйкю» – черта, привлекающая его частых гостей, – то, с какой принципиальностью он избегает всего, что свойственно отелям. Ни атриума, наполненного птичьим пением, ни улыбающихся портье, ни «дополнительных» фруктов или шоколада в комнате, никаких знаков, указывающих на способ оплаты, никакой гостиничной стойки. Хочешь отбыть – просто уходишь. Нужно что-то – просто просишь. Отель знает, кто вы такой. Если бы не знал, вас бы там не было.

Рэйко ведет их через вестибюль – никаких подсвечников, никакого пианиста во фраке, никакого газетного киоска – к двери, полускрытой в нише. За ней – лифт, в котором нет ни звуковых сигналов, ни зеркал, ни нумерованных кнопок. Вместо этого Рэйко всовывает в щель на стене пластиковую карточку. Двери закрываются, и лифт приходит в движение, такое тихое и незаметное, что невозможно понять, поднимается он или опускается.

Сонода ждет их в одиночестве в своем обычном костюме – босиком, в джинсах и простой белой футболке. Со своей битловской челкой и круглыми щечками он мог бы сойти за студента или ученика повара.

Митчелл осторожно выходит на середину комнаты. Пожимать руки или кланяться, говорить по-английски или по-японски, называть его «Сонода-сан», или «Президент» – или, может быть, даже «сэнсэй»? Митчелл достаточно долгое время провел в Японии, чтобы оценить степень сложности ситуации. Не только то, что ты скажешь, но и то, как ты стоишь, как дышишь, какой стул выберешь, насколько быстро схватишься за чашку чая, стоящую перед тобой на столе, – все эти мелочи наполнены глубоким смыслом, связанным со сложными выводами о лице и статусе.

– Вы – Ричард Митчелл, – говорит Сонода решительно, на английском без акцента.

Митчелл кивает. Внезапно все тщательно приготовленные слова объяснения улетучиваются.

– Ричард – один из самых горячих сторонников компании «Софтджой» на финансовом рынке, – любезно говорит Рэйко.

– Думаю, единственный оставшийся сторонник, – говорит Сонода со слабой улыбкой. – Но даже ваши оценки нашей будущей выручки слишком консервативны. Если вы хотите заставить инвесторов верить в потенциал «Софтджоя», вы сами должны быть в нем уверены.

– Я вполне уверен, – протестует Митчелл. – Я как раз пересматриваю прогнозы вашей выручки на этот год в сторону повышения.

Сонода упирает палец Митчеллу в грудь.

– Вы пересматриваете до 15 % – это незначительная цифра. А будет 50 %, может быть – 70.

Митчелл взирает на него в изумлении:

– Как вы узнали о моих прогнозах?

– У меня быстрые уши, – говорит Сонода, расплываясь в улыбке.

Быстрые – не то слово. Насчет 15 % Митчелл решил всего лишь два дня назад. И никому об этом не говорил. Только сегодня утром он внес эту цифру в наполовину написанный отчет в своем компьютере.

– В чем проблема? – продолжает Сонода, явно наслаждаясь замешательством Митчелла. – Вам кажется, что 70 % – это недостижимо?

Митчелл делает паузу, прежде чем ответить.

– Думаю, это действительно сложновато. В условиях, которые в данный момент сложились на рынке видеоигр…

– Не волнуйтесь, условия на рынке вскоре резко изменятся.

– Каким образом?

– Простите, – говорит Сонода туманно. – Это крайне деликатная информация.

Митчелл начинает терять терпение. Сонода играет с ним, относится, как к младшему сотруднику.

– Ну, у меня тоже есть деликатная информация, – говорит он. – Информация, которая может сильно повредить вашей компании.

– Хах, и если я не раскрою корпоративных секретов, вы используете эту информацию против нас. То есть, вы предлагаете мне что-то вроде шантажа, так?

Митчелл очень старается, но не может сдержать раздражения в своем голосе.

– Это совершенно несправедливо. Я поставил всю карьеру на успех вашей компании. Если цена акций не вырастет как на дрожжах, меня уволят, это без вариантов.

Сонода, кажется, лишь наполовину удовлетворен ответом.

– Так почему же вы так упорно рекомендуете «Софтджой»? Почему не рекомендуете «Мегу», как все остальные аналитики?

– Все просто. У «Меги» скучные игры, в них нет никакого креатива.

– А у нас игры не скучные?

Митчелл качает головой:

– Нет, у «Софтджоя» не скучные игры. Иногда слишком причудливые или слишком жестокие, на мой вкус, но скучные – никогда.

Он видит, что полное лицо Соноды сияет от удовольствия, как у школьника, которого только что похвалил учитель.

– Скажите, мистер Митчелл, – говорит он. – Какая из наших игр нравится вам больше всего?

Любимой игрой молодого иностранца оказывается «Реставрация Мэйдзи» – сложная ролевая игра, основанная на том, как Япония открывала себя миру в середине XIX века. «Реставрация Мэйдзи» оказывается также и любимой игрой Соноды. Сонода так любит эту игру, потому что он сам придумал идею и возглавил команду разработчиков, сделавших ее маленьким бестселлером.

– И сколько очков вы обычно набираете? – спрашивает он молодого иностранца.

– Около пятисот.

Сонода впечатлен. Игра устроена так, что лишь 10 % лучших игроков могут набрать больше 400 очков. До 500 очков и сам Сонода редко добирался. Но правду ли говорит молодой иностранец? Есть лишь один способ проверить.

– Сыграем, – говорит он.

Митчелл зримо сомневается.

– Как, прямо сейчас?

– Конечно! – обрезает Сонода. – В соседней комнате есть приставка. Мы загрузим игру за несколько минут.

До сих пор Рэйко стояла у двери, молча глядя на них. В этом месте она вмешивается в разговор:

– Вы уверены, что сейчас есть время, Президент? Радостное возбуждение Соноды возрастает. Он давно не играл в игры для развлечения.

– Нет проблем, – говорит он, вскакивая на ноги.

У меня два часа перед следующей встречей, вполне достаточно, чтобы понять, кто из нас сильнее!

– Но мистер Митчелл хотел обсудить с вами серьезную проблему, связанную с одним из наших разработчиков.

Сонода бросает взгляд на Рэйко. Надоедливая женщина, но есть у нее некоторые острые и полезные инстинкты. Молодой иностранец по-прежнему сомневается; он, конечно, обеспокоен перспективой потери работы. Это наводит Соноду на мысль – как сделать соревнование между ними еще более увлекательным.

Митчелл следует за Сонодой в соседнюю комнату и беспокойно ожидает, пока «Реставрация Мэйдзи» загружается с главного компьютера «Софтджоя». Сонода еще больший чудак, чем о нем пишет пресса. Сначала он прерывает деловую встречу, чтоб посостязаться с Митчеллом в видеоигре. Потом предлагает странный «приз». Если Митчелл выигрывает, он получает право задать Соноде любой вопрос. Если Митчелл проигрывает, он должен раскрыть свою информацию и немедленно удалиться. Он мог бы отказаться или попробовать поспорить, но с таким человеком, как Сонода, это бессмысленно. Итак, судьба Митчелла зависит от исхода пищащей и сверкающей видеоигры. Это лучше, чем зависеть от переменчивых настроений Саши де Глазье или хитрых уловок Скотта Хамады.

Загрузка завершена. Сонода достает из коробки два шлема, протягивает один Митчеллу. Ангельски пухлое лицо президента сияет странной энергией.

– Готов?

– Готов.

Митчелл надевает шлем и погружается в мир политических беспорядков, сумасшедшей конспирации и кровавых убийств. Встать на сторону гибнущего режима сегунов или мятежного клана Сацума? Торговать с иностранным флотом или выгнать его из японских вод? Кому верить, кого предавать? История дала свой ответ на эти вопросы, но в видеоиграх «Софтджоя» исход может быть каким угодно. Умелый игрок может, делая правильный выбор, построить другую Японию, где старый порядок торжествует, модернизаторы терпят поражение, а самураи продолжают носить узел на голове и два меча.

Митчелл становится на сторону империи. Сонода – на сторону сегуна. Битва начинается.

Восемнадцать

Митчелл покидает Соноду в час ночи: рубаха промокла от пота, голова трещит от картинок. Он только что завершил самую выматывающую игровую сессию в своей жизни.

Первое состязание развивалось медленно, ровно, клан против клана, стратагема на стратагему. Каким-то образом, однако, Сонода забыл добиться лояльности дзэнских монахов горы Хай, главных союзников в подавлении любого восстания. Митчелл заключил с ними секретное соглашение в обмен на редкие буддистские свитки, которые он украл в храме Нары. Позиция Соноды оказалась фатальным образом ослаблена, и Митчелл выиграл со счетом 400 очков против 360.

Раздражение Соноды нужно было видеть. Он приказал Такэути отменить следующую встречу и потребовал немедленного реванша. Игра завершилась быстро, Митчелл проиграл шестьдесят очков – Сонода со своими грозными войсками в бешеном порыве раскидал его слуг в стороны.

В третьей игре целый час никто не мог выиграть; игроки лихорадочно сосредоточивались, пытаясь достичь преимущества. Наконец Митчелл вычислил шпиона, которого Сонода заслал в его внутренний совет. Умело примененная пытка заставила его выдать детали соглашения Соноды с французским правительством. Это дало Митчеллу достаточное преимущество, чтобы вырвать победу – 530 очков против 520.

Благодаря долгим часам, проведенным Митчеллом за видеоиграми, модернизация Японии – вне опасности.

Дрожащими руками он снимает шлем и трясет головой, чтобы не кружилась. Сонода глядит на него со странной гримасой на лице, расширив ноздри. После момента тишины – оба пытаются восстановить дыхание – Сонода вдруг подает ему руку.

– Поздравляю, мистер Митчелл, – говорит он сжато. – Вы умеете играть всерьез.

Митчелл понимает, что это наивысший комплимент в устах Соноды. Он кивает, пожимает потную руку соперника.

Высокие стаканы сока гуавы ждут их в соседней комнате. Следующие четверть часа Митчелл выслушивает от Соноды краткий обзор будущих тенденций на рынке видеоигр. Долгосрочная картина впечатляет, но перспектива на ближайшие месяцы наполняет Митчелла настоящим восторгом.

По-видимому, у «Меги» – технические проблемы с одной из следующих партий видеоигр, достаточно серьезные, чтобы им пришлось отменить все выпуски игр нескольких следующих месяцев. Какие именно проблемы и как Сонода узнал о них – на эти вопросы Сонода отвечает загадочной улыбкой.

Президент компании «Софтджой» – странный человек. Когда Митчелл рассказывает ему, что один из его разработчиков был вовлечен в убийство, связанное с содержанием игры «Черный Клинок», он ухмыляется так, будто в жизни не слышал ничего смешнее.

– Я был бы покорно благодарен, если бы вы согласились назвать его имя, – говорит Митчелл, поворачивая уровень любезности на максимум.

Сонода смотрит на него с бесстрастным изумлением. В конце концов, личности разработчиков игр «Софтджоя» – самый тщательно охраняемый секрет фирмы.

– Зачем вам это? – спрашивает он наконец.

– Мой друг – детектив, – говорит Митчелл. – Он пытается выяснить правду о случившемся.

– Правду? – Сонода произносит это слово, как будто оно из другого языка.

Такэути делает шаг вперед.

– Это серьезно, Президент. Если люди узнают, это очень негативно повлияет на нашу репутацию.

Митчелл качает головой:

– Еще хуже будет, если полиция начнет полномасштабное расследование. Они будут опрашивать каждого из ваших разработчиков, их имена появятся во всех газетах, «Мега» получит доступ ко всем деталям вашей деятельности.

Такэути сражен ужасом. Сонода, сузив глаза, смотрит на Митчелла.

– Я посмотрю, что можно сделать, – тихо говорит он. И, без дальнейших слов, поворачивается и выходит из комнаты. Встреча закончена.

Рэйко и Такэути остались в номере Соноды. Митчелл в одиночестве идет по пустому коридору – ни горничных с тележками, ни табличек «Не беспокоить», ничего и никого, кто бы побеспокоить мог, – к лифту, не похожему на лифт, через вестибюль, не похожий на вестибюль, и наружу, в блистающую ночь Гиндзы.

Возбуждение сменяется нервным истощением. Он переходит дорогу, и лицо его не чувствует дождя, а уши глухи к шуму транспорта.

Десятью этажами выше, стоя у окна, Сонода смотрит, как Митчелл переходит улицу и ловит такси. Молодой иностранец не солгал: он действительно человек на 500 очков. Конечно, Сонода в последней игре немножко поддался. Он мог бы отравить сакэ или запугать гейшу, чтобы она выкрала письмо к британскому правительству. Вместо этого он придерживался традиционной тактики и проиграл с самой маленькой разницей. В следующий раз – а Сонода уверен, что они еще сыграют, – он не станет накладывать на себя подобных ограничений.

Такси Митчелла исчезает в реке габаритных огней. Сонода отворачивается от окна. Рэйко и Такэути стоят у двери, пытаясь избежать его взгляда. Они еще никогда не видели, чтобы он проигрывал.

– Негативная репутация, – задумчиво говорит он. – Мне так не кажется.

– Если мы будем действовать первыми – нет, – говорит Такэути. – Я могу стереть все следы этого человека из наших записей, выставить его всего лишь субподрядчиком.

– Не сработает, – говорит Рэйко. – Все знают, что разработчики игр компании «Софтджой» находятся под личным контролем президента Соноды.

– Что же мы в таком случае, по-вашему, должны делать? – раздраженно говорит Такэути. – Ничего?

– Совершенно верно, – говорит Сонода.

Двое других поворачиваются и смотрят на него. Сонода отворачивается. Оба – посредственные игроки, они не понимают, что ничего не делать – иногда наилучшее из возможных действий. Он берет шлем и снова надевает его. Время опробовать некоторые новые тактики.

Девятнадцать

Мори просыпается на рассвете, разбуженный металлическим скрежетом на балконе. Не глядя, он знает, что это все та же ворона все на том же месте. Он вылезает из футона, хватает бейсбольную биту, отдергивает занавеску. Ворона поворачивает голову, с пренебрежением пялится на него. Мори грозит ей битой. Птица раскрывает клюв и издает длинное насмешливое карканье. Крылья делают один мощный взмах, но когти все так же сжимают перила.

Пустые жесты на этот раз не срабатывают. Любая неисполненная угроза, похоже, лишь провоцирует эту тварь. Данная конкретная ворона, скорее всего, долгие годы живет в городе. Она знает, как слабовольны человеческие создания, как они прыгают вверх-вниз, машут кулаками, а в итоге ничего не делают. На эту ворону трудно произвести впечатление. Видно по блеску глаз. Она собирается продолжать агрессию, пока Мори не примет ее всерьез, или пока ей не наскучит.

И Мори собирается принять ее всерьез. Он задергивает занавеску и идет к шкафу в кухне, где хранит запчасти к «хонде». Явно разочарованная краткостью конфронтации, ворона снова начинает скрежетать лапами – громче прежнего. Мори вытаскивает материалы, которые искал, и несколько минут их приготавливает.

Балкон проходит по восточной стене здания. Кухня выходит на север. Мори открывает окно, перелезает через раковину и осторожно ступает на карниз. В двадцати метрах внизу припаркован фургон «субару доминго». Если Мори свалится, он пробьет его блестящую гладкую крышу, как кулак – бумажную ширму.

Держась левой рукой за водосточную трубу, Мори подбирается к углу здания. Ворона продолжает скрежетать, изредка прерываясь, чтоб взмахнуть гигантскими крыльями. Теперь придется проявить ловкость: одна нога на подоконнике, другая вытянута за угол дома и нащупывает край балкона. Мори отпускает водосточную трубу, и на какой-то миг раскорячивается в пустоте. Потом хватается за перила балкона и вытягивает тело из-за угла.

Ворона в трех метрах, крылья полураскрыты. Резко поворачивает голову и издает злобное предупреждающее карканье. Черные бусины глаз следят, как Мори садится верхом на перила. Сейчас бы и атаковать. Крылом в лицо Мори – и он потеряет равновесие и полетит вниз. Но птица чувствует его намерения и отодвигается по перилам на несколько дюймов.

Атаковать или улетать – инстинкт, с которым рождены все животные и птицы. Но эта ворона слишком привыкла к городской жизни, к обилию роскошного мусора, к жизни, полной безопасности и комфорта. Она потеряла чувство реальности. Вместо того чтобы атаковать или улетать, она просто сидит и смотрит на Мори, перелезающего на балкон.

Мори опирается на перила и оглядывается. Он достаточно близко, чтоб прыгнуть, изловить тварь и свернуть ей шею, пока она не успела взмахнуть крыльями. Но он этого не делает. Он сует руку под куртку, вытаскивает пульверизатор. Ворона склоняет голову набок, любопытно глядя на предмет. Мори поднимает его и направляет дырочку на грудь птицы. Ворона снова раскрывает крылья и издает насмешливое карканье, на сей раз – менее убедительное. Отскакивает прочь, но недостаточно далеко. Мори жмет на пульверизатор, и порция жидкого отбеливателя вырывается в воздух.

Отбеливатель расплескивается по блестящей черной груди. От испуга ворона разжимает когти и падает на пол. Мори делает шаг вперед и снова жмет на пульверизатор, рисуя на спине и крыльях птицы огромное белое пятно. В смятении ворона пронзительно визжит и поднимается в воздух. В оставшиеся доли секунды Мори успевает развернуться и прыснуть остатками отбеливателя ей на живот.

Поспешно взмахивая крыльями, ворона стартует в небо. Она летит над домами прочь, похожая на гигантскую сороку.

Надо остановить этих тварей, думает Мори. Если мы этого не сделаем, во что превратится наш город через четверть века?

После долгой ночной работы, перед тем как идти домой, Джордж Волк Нисио любит посидеть в сауне. Место, которое он предпочитает, находится в Готанде, в нескольких кварталах от станции. Над стойкой администратора табличка: «Клиенты с татуировками не обслуживаются». Почти во всех элитных саунах висят такие таблички – так мэрия борется с бандитами. У Джорджа вся грудь и плечи в татуировках, лучших за деньги не купишь; ни менеджер, ни девочки-массажистки, ни другие клиенты ничего по этому поводу не говорят. Потому что и клиенты, и девочки-массажистки, и полиция – все знают, что место принадлежит финансовой компании, которую контролирует старый босс.

Попарившись пятнадцать минут, Джордж возвращается в комнату отдыха, достает из холодильника банку «Будвайзера», звонит. Он просит тех же двух девушек, что и в прошлый раз – они настоящие эксперты, с ними мужчина чувствует себя полностью отдохнувшим. Когда они приходят, Джордж уже лежит на надувном матрасе, весь голый, за исключением зеркальных очков и связки акульих зубов на шее. Девочки грациозно кланяются, весело исполняют формальное приветствие. Джордж смотрит, как они снимают кимоно и готовятся, втирая друг другу в груди, животы и бедра ароматические масла, пока кожа не начинает светиться влажным золотым сиянием.

Они приступают к работе медленно и обдуманно, скользят вдоль его тела, водят напряженными сосками по его бедрам, всовывают его пальцы между своих яблочных ягодиц. Джордж лежит неподвижно, абсолютно пассивно. Не нужно никаких команд, никаких слов. Все безмолвно, только дыхание Джорджа становится все напряженнее, да влажно шелестят напомаженные тела женщин.

Час спустя Джордж завтракает в фаст-фуде неподалеку от дома. Жует чили-бургер, глядя на сарариманов, что спешат мимо окна со своими портфелями и зонтиками. В этот момент он чувствует огромную любовь к своей профессии. Жизнь этих людей, должно быть, так скучна, так жалка. Подумать только – вставать каждый день в одно время, садиться в тот же поезд, ехать в тот же офис, садиться за тот же стол, выполнять одни и те же тупые задания! Думая о том, насколько это абсурдно,

Джордж даже смеется вслух. Как они могут смотреть на себя в зеркало по утрам? Где честь, где гордость?

У парня за стойкой по радио играет громкая поп-музыка. Не совсем во вкусе Джорджа, но он не в настроении жаловаться. Напротив него группа девчонок-старшеклассниц, болтают, полные жизни и энергии. Неужели в будущем они станут женами людей, которые спешат на работу, как муравьи? Какая трагическая перспектива! Одна встает: высокая девушка с крашеными каштановыми волосами и большой грудью. Сколько ей? Четырнадцать, пятнадцать? Джордж видит в ее лице, в очертании ее губ нечто жестокое, какую-то инстинктивную догадку о возможностях жизни. Дайте Джорджу пару недель – и он обратит эту догадку в реальное знание. Он делал это раньше, заставлял их пробовать вещи, о которых не любят говорить учителя и родители, предаваться порокам, в которых они предчувствуют что-то интересное.

Попса прерывается на выпуск новостей. Джордж смотрит в окно, и вдруг с радостной гордостью понимает, что новости касаются его лично. Всего пара фраз: «Стрельба в Синдзюку в начале этой недели… Медленно поправляется после серьезного ранения в грудь… Полиция разыскивает мужчину приблизительно тридцати пяти лет…» – но их достаточно, чтобы лицо Джорджа расплылось в усмешке.

«Серьезное ранение в грудь» – меньшего этот парень не заслуживал за то, что помешал мести Джорджа Волка. Его счастье, что Джордж ему в живот пулю не всадил.

Высокая девочка идет к двери, машет рукой, прощаясь с подружками. Джорджу хочется пойти за ней, хладнокровно объяснить, что это он устроил стрельбу. Что она скажет? Конечно, будет шокирована, но и в каком-то смысле очарована. Родители и учителя говорили ей, что наносить людям вред плохо. Но она уже видит, что жизнь не так проста, уважения добиваются люди не слабые и послушные, а достаточно безжалостные, чтобы навязать миру свою волю. Это ясно даже из школьного учебника истории. Великодушные герои – Юлий Цезарь, Наполеон, Хидэёси[46] и прочие, – какими они были на самом деле? Если бы они жили сейчас, кем бы они стали – сарариманами или якудза?

Снова играет попса, легкая и пустая, как прежде. Высокая девочка проходит за окном с дешевым прозрачным зонтиком над головой. По походке – крутит бедрами, покачивает грудью – ей можно дать девятнадцать или двадцать. Все еще ухмыляясь, Джордж смотрит, как она исчезает в толпе. Скоро его деяния опять возникнут в новостях, на сей раз – в первых строках, перед всем этим мусором о выборах и курсах валют. Вот тогда он с нею и познакомится вплотную.

К тому времени, как Джордж добирается до дома, улицы уже бурлят. Чувствуя внезапное изнеможение, он стягивает узкие белые штаны и заваливается на кровать в рубахе, носках и трусах. Лучи света косо просачиваются между вечно задернутыми занавесками его спальни, но за темными очками Джорджа безраздельно царит ночь.

Он как раз надевает наушники, когда начинает пищать мобильный телефон на комоде. Несколько секунд он недовольно смотрит на него, потом берет трубку. На том конце старший человек из синдиката с какой-то важной информацией. В четыре часа будет большая встреча, и старый босс особенно настаивал на присутствии Джорджа.

Удовлетворение разливается по всему существу Джорджа. Похоже, он опять в полном фаворе.

– А какова тема встречи? – спрашивает он. – Я имею в виду, может, мне подготовиться заранее?

– Таракан! – рычит старший человек так громко, что Джорджу приходится отвести телефон подальше от уха. – Люди, делающие большие ошибки, не должны задавать нахальных вопросов. Они должны учиться держать рот на замке!

– Я искренне сожалею, я только думал, что было бы лучше…

– Не имеет значения, что ты думал! Никого не интересует, что ты думал. Лучше б ты вообще не думал! Понял, таракан?

– Понял.

Телефон отключается. Джордж делает глубокий вдох, поднимает лицо к потолку и издает длинный разъяренный вой. Затем кидает телефон на пол и топчет его – раз, другой, третий. Все оборачивается поразительно скверным образом. Придется пойти и добиться завершения этого дела.

Мори приезжает к себе в девять. Варит кофе, съедает пару рисовых шариков с соусом из соленых слив, пролистывает газеты в поисках сообщения о поджоге квартиры Наоми Кусака. К его удивлению, ничего нет – даже пары строчек в отделе происшествий «Канто Симбун». Он включает телевизор, стоящий в углу комнаты на стопке старых книг. Прибор устарел еще тогда, когда Мори купил его подержанным двенадцать лет назад. Изображение прыгает и скачет по всему экрану. С похмелья Мори даже не отваживается на него смотреть.

Следующие двадцать минут Мори потягивает черный кофе и просматривает передачи о шоу-бизнесе и криминале, заполняющие эфир в это время суток. Нигде ни одного упоминания о Наоми Кусака. Это еще удивительней. Льстивые субъекты, ведущие подобные передачи, обычно вытаскивают на свет даже самые банальные сплетни о незначительных знаменитостях, чья слава живет не дольше цикады в парке Синдзюку.

Звон телефона прерывает мысли Мори. Может, это Танигути, обезумевший за ночь и готовый все объяснить? Нет, звук холодно-звонкий, никакого раскаяния. Мори берет трубку. Это Кэйко, невеста Уно. Вечером она была в больнице и говорит, что Уно выглядит гораздо лучше.

– Это здорово, – искренне говорит Мори.

Но у него есть четкое подозрение, что она звонит не только за этим.

– Полиция расспрашивала его о случившемся. К сожалению, он ничего не помнит.

– Неудивительно.

– Я поговорила с ним напрямую, сказала, что думаю. У них нет никаких зацепок. Кажется, они считают, будто это разборки между кланами китайской мафии.

– Правда? – сухо говорит Мори.

Для полиции в такой трактовке есть смысл. Им выгодно имитировать раскрытие жестокого преступления, и в то же время появляется случай посадить китайское хулиганье на несколько лет, а потом депортировать. Вне сомнений, уже и подходящий подозреваемый припасен.

– Но я сказала им, что лучше бы они поговорили с вами, Мори-сан. В конце концов, очевидно, что настоящей мишенью были вы. Вероятно, преступник – один из ваших коллег.

– Вы так сказали? – морщится Мори.

– Конечно, и я доложила им, что вы за человек.

– Думаю, они и так это знают.

Тон Кэйко с самого начала был холоден. Теперь он падает еще на пару градусов.

– Может быть, но мой жених не знает. Он до сих пор думает, что вы какой-то герой, даже сейчас.

– А.

– Вы помните, Мори-сан, в больнице я просила вас об одолжении? Я хотела, чтобы вы поговорили с ним напрямую, попытались пробудить в нем здравый смысл.

– Конечно, помню. Я готов в любое время… Кэйко безжалостно прерывает его:

– Погодите, я передумала. Требовать от вас здравого смысла – все равно что покупать рыбу в овощном магазине.

Эту фразу Мори в последний раз слышал от своей учительницы в школе. Эта женщина будет строгой женой и еще более строгой матерью.

– Что конкретно вы имеете в виду?

– Я хочу сказать, держитесь от него подальше. Вы уже нанесли достаточный ущерб.

Она отключается. Пару секунд Мори молча смотрит в трубку: короткие гудки.

Десять минут задумчивости: еще одна чашка кофе; альбом Джерри Маллигана на проигрывателе. Потом снова за работу. Мори звонит Куботе, старшему сыну своего старого учителя карате. Кубота – замначальника районной пожарной станции в Нерима.

– Я хочу, чтобы вы для меня кое-что сделали, – говорит Мори. – Мне нужна информация о женщине по имени Наоми Кусака – несколько лет назад она была знаменита.

– Правда? – На Куботу это производит впечатление. – Я ее знаю в лицо?

– Вряд ли, – говорит Мори. – Она была певица, а не порнозвезда. В ее квартире прошлым вечером был пожар. Я хочу знать, как это было в деталях.

– Будет сделано. Перезвоню через пять минут. Так он и делает, но его пунктуальность более поразительна, чем качество информации.

– Небольшой пожар на кухне, – говорит Кубота. – Ущерб небольшой. Загорелась проводка в электроплите.

– О чем ты говоришь? – возражает Мори. – Там дым из окна валил. Внутри все должно было поджариться, как якитори!

– Невозможно, – говорит Кубота резко. – Все детали на экране передо мной. Я их только что загрузил с нашего центрального компьютера!

Мори благодарит его и отключается. Для такого человека, как Кубота, чем более продвинута технология, тем большего доверия заслуживает информация. Спорить – только зря дыхание тратить. Мори наводит другие справки, не особенно рассчитывая выяснить что-либо важное. Не рассчитывает он правильно. Ясно, что кто-то вложил много труда в сокрытие того, что случилось прошлым вечером.

Следующие полчаса Мори сидит за столом, попивает кофе и обдумывает дело с самого начала. Он думает о высокопоставленных чиновниках, их характере и образе поведения. Он думает о Танигути – о том, каким он был и каким стал. Когда-то изысканный и циничный, а теперь весь скручен горечью и злостью. Что могло привести к такому изменению? Что обратило жизнелюбивого немолодого человека к неразборчивому терроризму?

Трудный вопрос. Надо продумать еще раз. Посмотреть под другим углом.

Смерть дочери – вот что разбило его жизнь на куски.

Или нет. Или это событие сфокусировало его жизнь, придало ей смысл, которого прежде недоставало.

Какой смысл?

Мысли формируются в мозгу Мори. Инстинкты и подозрения. Некоторые он отметает. Некоторые оставляет.

Ричард Митчелл стоит у кофейного автомата и смотрит, как Саша де Глазье и Хауптман, беседуя, идут по торговому залу. Рынок сегодня активен. Телефоны звонят безостановочно, раздаются возбужденные крики.

– «Тяжелая промышленность Мицукава» – девяносто тысяч по рынку!

– «Недвижимость Сэйкю» – пятьдесят тысяч исполнено!

– Увеличьте лимит! Увеличьте лимит!

По временам, когда акция пробивает какой-нибудь особенно важный уровень, дилинг взрывается аплодисментами. Хауптман выглядит довольным. Рынок сильный, торговый зал напоминает зверинец – из этого он делает вывод, что его деятельность приносит деньги. Он наклоняется перекинуться парой слов с Накагамой, главным трейдером по деривативам.[47] Накагама – красноглазый, желтозубый, вислобрюхий, дышащий перегаром, лопающий таблетки от повышенной кислотности, старикан лет тридцати пяти. Ежедневно он держит позиции на суммы во много раз большие, чем каждый из сидящих в зале заработает за всю свою жизнь. Хауптман относится к Накагаме с величайшим уважением, и будет продолжать так относиться, пока не уволит.

Накагама вынимает изо рта мундштук и выдувает в воздух облако дыма. В пепельнице перед ним уже сформировалась небольшая гора Фудзи из окурков. Он говорит Хауптману то, что Хауптман хочет услышать. Хауптман одобрительно кивает, хлопает его по плечу и уводит Сашу к себе в офис. Они исчезают внутри, и Митчелл замечает, что рука Хауптмана расслабленно лежит на спине Саши, три четверти на пути вниз. Еще пара дюймов – и начнутся ягодицы. Эта мысль вызывает у Митчелла слабую тошноту. Он никогда не рассматривал Сашу в таком ракурсе. Конечно, у нее есть ягодицы, и груди, и все прочее – и на вид все прекрасной формы. В техническом смысле она, несомненно, особь женского пола. Но в смысле сексуальной ориентации, в той мере, в какой Митчелл о ней думал, она кажется ему паучихой, получающей удовлетворение от ритуального поглощения здоровых молодых самцов.

– «Мацуи-Цемент» – шестьдесят тысяч на покупку…

– «Мега Энтерпрайзис» четыреста тысяч на продажу…

Аплодисменты и вопли по всему торговому залу. Четыреста тысяч – огромный ордер для таких дорогих акций, как «Мега». На его исполнение потребуется несколько дней. А так как Митчелл – аналитик, отвечающий за эту компанию, он получит долю кредитов продажи – больше, чем он рассчитывал получить за прошедшие три месяца. Он подходит к продавцу, объявившему ордер.

– Кто продает? – спрашивает Митчелл буднично. Продавец снимает наушники, выпячивает грудь. Он горд, как военный летчик, вернувшийся с задания.

– Какой-то гонконгский хедж-фонд. Первый ордер, который мы от них получили.

– Они получают наши отчеты?

– Нет пока. Они только что открыли счет.

Митчелл смотрит на ордер на столе. Клиент называется «КХИ Ассошиэйтс».

– Тебе уже ничего не надо делать, – говорит продавец туманно. – На твоем месте я бы наслаждался этой везухой, пока она длится.

Панель управления мигает – поступил другой звонок. Продавец снова надевает наушники.

– Двести тысяч? Да, да. Спасибо большое. Он встает со стула и орет на весь торговый зал:

– Двести тысяч «Софтджой»! Купить по рынку! Опять аплодисменты, вопли, шум, как в зверинце.

Митчелл проходит обратно к своему столу, смотрит на график акций. «Мега» начинает ослабевать. Когда рынок увидит, какое давление создается на продажу, акция упадет очень резко.

Перед ланчем звонит Такэути:

– Президент Сонода выражает признательность за минувшую ночь. Он хотел бы знать, согласитесь ли вы провести еще одну подобную встречу.

– Конечно, – говорит Митчелл. – Когда вам угодно.

– Отлично. А теперь информация, которую вы запрашивали прошлой ночью…

Такэути диктует имя и адрес, которые Митчелл записывает на обороте счета из прачечной. На экране перед ним цена акций компании «Софтджой» неожиданно подскочила на 5 %. Митчелл открывает двухлетний график. Смена тренда, на которую он уже почти не надеялся, начинается. Как сказал бы его прежний босс Ядзава, сегодняшнее движение – первая ступенька эскалатора. А куда нас завезет этот волшебный эскалатор, вьющийся, становящийся на дыбы, все быстрее уносящий к небесам? Этого мы не знаем, пока сами там не окажемся. Только держись крепче да не гляди вниз.

Когда «хонда» Мори останавливается у дома Танигути, маленькая якитория забита до отказа, и снаружи на мороси ожидает очередь сарариманов и офисных барышень. Причина ясна из рукописной таблички в окне: «Безумно дешево – обед на десять палочек всего за 300 иен».

Вглядываясь сквозь прорезь в навесе, Мори мельком видит лицо хозяина над грилем, красное и потное; он трудится, пытаясь удовлетворить созданный спрос. Самый оживленный, самый доходный час дня для него; но, видя Мори, он спешит к двери.

– Проблемы? – хмурит он лоб с участием.

– Может быть, – говорит Мори. – Я так полагаю, он не пришел домой вчера вечером.

Хозяин качает головой:

– Мы обычно слышим музыку, когда он встает. А сегодня ничего не было.

Мори оглядывается. Очередь удлиняется. Хозяин не может себе позволить стоять без дела и болтать.

– Один последний вопрос, – говорит Мори. – Когда мы разговаривали в первый раз, вы упомянули помощника Танигути. Вы помните, как он выглядит?

– Это просто. Такой высокий, что редко встретишь, и большие мощные плечи. Похож на волейболиста.

Мори благодарит его. Людям в очереди хозяин кричит:

– Входите, входите! – и спешит обратно к грилю. Мори взбирается по крутой деревянной лестнице мимо клуба с девочками в комнату Танигути. С тех пор, как он тут был в последний раз, ничего не изменилось. Те же стопки журналов и книг на полу, те же мятые кучи простынь и одеял в углу. Мори проходит к столу Танигути и смотрит на ряд фотографий в рамках на стене. Девочка с сияющими глазами с первой фотографии – тот же человек, что и хорошенькая студентка колледжа в парке на скамейке. Но Мори интересует не Хироми, а молодой человек, к которому она прислоняется. Рядом с его мощными плечами голова Хироми кажется не больше головы той маленькой девочки, какой она была двенадцать лет тому назад.

Мори снимает фото со стены, кладет во внутренний карман пиджака. На пути обратно в Синдзюку он задается двумя вопросами о смерти Хироми. Это событие разбило жизнь человека на куски, вывело из равновесия его ум, привело к жестокому безумию.

Первый вопрос: какая смерть?

Второй вопрос: кто этот человек?

Потому что Мори постепенно становится ясно, что его первое инстинктивное предположение может быть и верным. По обстоятельствам Танигути подходит. Он пьяница и одержимый, он на грани нервного срыва. У него, возможно, есть и мотив. Но все же на роль безумного мстителя он не тянет. По мнению Мори, убийцей Миуры владело чувство неконтролируемой ярости. Отчаяние и горечь Танигути все же не настолько глубоки.

Он слишком стар, знает слишком много о том, как все бывает в жизни.

В Синдзюку сыро и тепло, как под мышкой у борца сумо. Солнца не видно, как и все предыдущие недели, но ультрафиолет проникает сквозь пелену облаков, ослабляя энергию человеческого населения, стимулируя лихорадочное размножение насекомых. Дождливый сезон наконец подходит к концу.

Группа школьников выходит из караокэ в цоколе здания. Мори не может оторвать взгляда от одного: у пацана выбеленные волосы, зеленые контактные линзы, сбритые брови и кольцо в носу.

– В чем дело, дядя? – ухмыляется ребенок, суясь ряшкой прямо в лицо Мори. – Никогда не видел таких японцев?

Мори хватает его за ухо и выкручивает – сильнее, чем намеревался.

– Йоуу, – скулит пацан.

Его друзья возмущаются:

– Дядя, вы чокнутый?

– Полицию позовем!

– Знаете, что вам будет за избиение несовершеннолетних?

Мори поднимается по лестнице, слегка удивленный силой собственного раздражения. Несчастные дети, сначала крутые и развязные, потом хнычут и зовут на помощь. Когда приходит время самостоятельности, у них нет никакого характера, они не знают, что говорить, что делать. Но пацан был только поводом выместить недовольство, а не причиной. На самом деле, проблема в том, что Мори кажется, будто дело Миуры ускользает у него из рук.

Как всегда, в офисе маленькой торговой компании на третьем этаже свет не горит. Мори смотрит на рекламные объявления, приклеенные к окну. Три новых.

«Трусы из магнитных нитей: эффективное средство от импотенции, преждевременной эякуляции и бородавок…»

«Новая пища для мозгов: улучшите вашу память и станьте гением с чудесными энзимами, открытыми израильскими учеными…»

«Не тратьте даром 30 % своей жизни! Изучайте иностранные языки во сне – 40 ступеней программы на кассетах…»

Не тратьте 30 % своей жизни – эти слова крутятся у Мори в голове, пока он поднимается по лестнице. А как насчет 100 %? Можно ведь и все сразу упустить, как пьяный сарариман упускает последний поезд домой. Каждую ночь один такой, перепрыгивая турникет, несется по платформе и молотит ладонями по закрытым дверям вагона. Люди внутри бесстрастно смотрят на него, втайне радуясь, что кто-то опоздал. Потом поезд трогается, а сарариман уходит тем же путем, каким пришел. Мори знакомо это чувство. Уже четверть века оно то отпускает его, то снова наваливается.

Проходя мимо дверей якудза, сдающих напрокат фикусы, Мори слышит телефонный звонок у себя. Он звонит срочно. Раз в жизни Мори решает поспешить.

На том конце – болезненно правильный японский с иностранным акцентом:

– Мори-сан, мне удалось достать информацию о разработчике игр. Вы в ней все еще нуждаетесь?

Мори нуждается в ней отчаянно.

Двадцать

Акихабара, электронный базар. Выключатели и конденсаторы лежат кучами в лотках, как леденцы. Кабели из оптоволокна свисают с потолка, как связки сосисок. Тусклые галереи ломятся от прилавков с материнскими платами, модемами, шифраторами и дешифраторами, фрикерами, пейджерами, трейсерами, устройствами перепрограммируемой памяти и статическими ОЗУ, высокочастотными осцилляторами, инфракрасными датчиками, устройств для оцифровки изображений, запчастями для компьютера, программным обеспечением всех разновидностей, пиратского и лицензионного, устаревшего и еще не выпушенного в официальную продажу. Если хотите создать электронный наступательный арсенал, вам сюда.

Мори быстро находит серое цементное здание с дюжиной названий фирм на информационном табло снаружи. Та, которую ищет Мори, находится на третьем этаже. Выйдя из лифта, Мори натыкается на плотно закрытую железную дверь, серую, как броненосец. Нажимает на кнопку звонка. Отвечает осторожный женский голос:

– Да?

– Я ищу компанию «Нова Дрим».

– А вы кто?

Мори принимает тон нервного высокомерия.

– Мори, городской комитет по здравоохранению и оплате труда наемных работников. Я провожу осмотр условий труда в секторе малого бизнеса.

– Условий труда?

– Именно так. «Нова Дрим» была выбрана произвольно для участия в двадцать пятом двухгодичном осмотре. Разумеется, ваше сотрудничество полностью добровольно, однако…

Мори не договаривает, конец предложения повисает в воздухе. Мелкие компании не любят ссориться с местными властями: те могут наслать на них всевозможные инспекции, потребовать заполнения невероятно сложной документации, втянуть в долгие расследования по поводу нарушений регламентов, о которых никто ничего не знает.

Спустя секунду дверь открывается, и Мори входит. Внутри – убогий офис не просторнее его собственного. На стенах – постеры видеоигр, на полу – стопки компьютерных журналов. В воздухе запах ладана, смешанный с другим запахом, слаще и тяжелее. Девушка за стойкой – короткая стрижка, очки, костюм из грубой хлопчатобумажной ткани – бесстрастно смотрит на Мори. Больше в комнате никого нет.

– Это головной офис компании «Нова Дрим»? – спрашивает Мори, сбитый с толку.

– Да.

– А где все работники?

Женщина улыбается:

– Остальные здесь не появляются. В этом нет необходимости. Они присылают все материалы по электронной почте.

– А как ваша должность?

– Я координатор, – отвечает женщина, употребив английское слово. – А зачем вам это?

Мори вынимает визитную карточку и кладет на стол. Холодная, агрессивная вежливость.

– Покорнейше прошу вашей помощи.

– Вы из городской администрации?

Координатор сомневается, что объяснимо. На Мори – нейлоновая рубашка с коротким рукавом, мешковатые серые штаны; мелкий чиновник вполне может носить такую одежду. Кроме того, он специально купил папку и блокнот, первые страницы которого изрисованы официальной лексикой. И все же Мори слишком хорошо знает, что никогда не будет выглядеть убедительно в роли бюрократа. Что-то не то: угол взгляда, форма губ, когда он говорит, движение плеч, когда он ходит.

– Разумеется. Я поступил на работу в середине своей карьеры, и мой стаж составляет всего пять лет. Однако недостающий опыт я возмещаю усердием и тщательностью. Я ничего не упускаю, абсолютно ничего!

Координатор переводит взгляд с лица Мори на визитную карточку, потом опять на Мори. Визитка выглядит вполне натурально. Номер принадлежит телефонному автомату в Синдзюку, всего в нескольких сотнях метров от нового монструозного здания городской администрации. Если она решит позвонить, есть очень маленькая вероятность, что какой-нибудь прохожий поднимет трубку и ответит. В таком случае Мори выскочит отсюда, как крыса, которой вставили свечу с красным перцем.

– Ясно, – говорит координатор с сомнением. – И что конкретно вы хотите узнать?

– Прежде всего я хотел бы увидеть папку с данными по персоналу. Мне нужно количество работников, средний возраст, имена, адреса и тому подобные вещи.

– Боюсь, это невозможно. Такая информация не разглашается.

Мори неприятно поражен:

– Не разглашается! О чем вы говорите? Результаты нашего исследования зависят от того, насколько подробно вы ответите на наши вопросы.

Женщина пожимает плечами, все еще стараясь быть приятной.

– Возможно, вы не понимаете особенностей нашей отрасли, Мори-сан. Разработчики игр – единственный актив таких компаний, как наша. Информация о них – ценный ресурс, так что конкуренты постоянно пытаются им завладеть.

Мори поднимает уровень напыщенности еще на несколько делений:

– Нет, возможно, это вы не понимаете. Это административное исследование, и гражданский долг каждого японца – предложить свое искреннее сотрудничество.

Она качает головой:

– Извините.

Крепкая женщина. Мори одобряет. То, что он намерен сделать, неприятно, однако необходимо. Он поднимает нос и принюхивается.

– А что это за запах тут у вас? – Фальшивое любопытство.

– Ладан?

– Нет, другой запах, смешанный с ладаном. Это конопля? Кто-то из ваших работников употребляет наркотики?

– Нет, конечно!

– Известно ли вам о введении принудительного анализа крови?

– Анализа крови? – Женщина явно поражена.

– Да. В наши дни существует много нежелательных, нездоровых элементов. Мы должны быть начеку. Важно отслеживать состояние умов и физического здоровья наших молодых работников и передавать результаты в полицию, если это необходимо.

При слове «полиция» женщина сплетает пальцы на столе перед собой.

– Это сложная проблема, – сурою продолжает Мори. – В своем отчете я вполне могу порекомендовать провести подобный анализ. Если, разумеется, окажется, что ваша компания не вполне свободна от антисоциальных тенденций…

– Она вполне от них свободна, – говорит женщина, бледнея, но сохраняя спокойствие.

– Вы можете это доказать?

– Как?

– Согласившись на искреннее сотрудничество в двадцать пятом двухгодичном осмотре условий труда работников.

Она все еще пытается улыбаться:

– Конечно, я с удовольствием буду сотрудничать. Мори тяжело кивает. Он удивляется собственному таланту запугивания. Возможно, тот пришелся бы кстати, стань он боссом якудза, или правым интеллектуалом, или тренером «Гигантов».

В папке он находит следующие данные: в «Нова Дрим» только десять сотрудников – шесть мужчин и четыре женщины. Троим из мужчин чуть за тридцать, возраст не подходит. Четвертый работает с Кюсю – тоже выносим за скобки. Остается двое: Абэ и Фурумото.

– У вас есть фотографии этих двух людей?

– Фотографии? Зачем?

Мори снова взрывается:

– Не важно, зачем! Покажите мне фото!

– Я не могу. Их нет.

– Что?! Вы хотите сказать, что ваша компания не ведет надлежащего учета персонала?

– Наш учет персонала в полном порядке, – протестует женщина, краснея от уязвленной гордости. – Зачем нужны фотографии? Мы и так знаем, кто как выглядит.

– Правда? – усмехается Мори. – Вы знаете, кто как выглядит? В таком случае, пожалуйста, скажите мне точный рост каждого из ваших работников до сантиметра.

– Точный рост? Это невозможно.

– Согласно нашим новым предписаниям, данная информация должна быть обязательно зарегистрирована в Бюро здоровья и благосостояния. Вы это сделали?

Женщина закусывает нижнюю губу. Снова хороший самоконтроль.

– Еще нет.

Мори смотрит на нее с испепеляющим презрением:

– Хорошо, – говорит он, словно уступая упрямому ребенку. – Мне бы не следовало так поступать, но другого выхода нет. Дайте мне ваши собственные оценки роста ваших работников, чтобы я мог убедиться, что вы предоставили верную информацию. Вы меня понимаете?

– Да, я понимаю.

Женщина смущена. Инстинкт велит ей слушаться человека из правительства, но здравый смысл говорит: что-то не то. К счастью для Мори, инстинкт – власти опасны, им нельзя перечить, – берет верх.

Женщина смотрит на стену, пытается представить своих коллег, выстроившихся в ряд. Мори, уже гораздо мягче, выпытывает у нее ответы. Наконец, женщина выдает несколько цифр. Мори записывает их в блокнот. Ему важно только одно: кто выше – Абэ или Фурумото. Со слов женщины, Абэ довольно высокий, на пару сантиметров выше Мори. Однако Фурумото – вообще гигант.

Мори удовлетворенно кивает и убирает ручку.

– Ваше чувство долга впечатляет. Я упомяну о нем в своем отчете.

– Спасибо, – говорит она.

– Не за что.

Она смотрит на него, наморщив лоб. Мори немедленно понимает свою ошибку. Слишком деликатно. Ни один чиновник не произнесет подобных слов подобным тоном.

Он бормочет слова прощания и направляется к дверям. Через несколько секунд в телефоне-автомате в сотне метров от ратуши в Синдзюку начинает звонить телефон. Надевая шлем, Мори воображает, что слышит этот звон на расстоянии. Он заводит мотор и едет по Акихабара, рассекая многолюдный торговый день.

Улицы забиты. Мори требуется час, чтобы доехать по адресу Фурумото, указанному в папке с данными по персоналу «Нова Дрим». Почему в дождь все едут так медленно? Мори в дождь всегда едет быстрее.

Фурумото – тот самый человек, двух мнений быть не может. Тот, кто убил Миуру и Наканиси. Тот, кто напал на Мори на территории храма и поджег квартиру Наоми Кусака. Человек, сидящий на скамейке рядом с дочерью Танигути на той фотографии.

А почему? Мори до сих пор этого не понимает, но очертания начинают вырисовываться. Все начинается с самоубийства дочери Танигути. Вот что толкнуло Танигути за черту. Вот что заставило Фурумото убить высокопоставленного чиновника Министерства здравоохранения и президента крупной фармацевтической компании. Думая об этом, Мори с ужасом понимает, что он не знает почти ничего об обстоятельствах самоубийства. Танигути молчал обо всем этом, лишь однажды сказал несколько слов о «хронической депрессии». Мори не расспрашивал его о деталях. И поэтому их не знал.

«Хонда» грохочет километр за километром по однообразным окраинам, потом по местности уже погрубее – автосвалки, дома свиданий, дешевые забегаловки. С этим городом так: не важно, сколько десятилетий, сколько жизней ты здесь провел – все время оказываешься в местах, где прежде не бывал. Место, где живет Фурумото, ною для Мори, и оно совсем не такое, как он думал.

Мори представлял себе стандартное местожительство молодого небогатого парня: дешевые блочные дома, пара круглосуточных магазинов, маленькая железнодорожная станция со шлагбаумом, который восемнадцать часов в сутки делает «бинк, бинк, бинк». Но он не подумал о том, что если Фурумото двадцать пять и он работает на компанию с головным офисом размером с коробку для ланча, это еще не значит, что он испытывает финансовые затруднения. В наши дни это не всегда так.

Выясняется, что Фурумото живет вовсе не в блочном доме, и даже не рядом с блочными домами. По указанному адресу стоит двухэтажное здание из темного дерева, с блестящей мокрой черепицей. Длинные карнизы, тяжелые ставни – похоже, что этот дом построен в эру Тайсё,[48] то есть, он такого же возраста, как самая старая джазовая запись или нынешний министр образования. Мори проезжает мимо, затем останавливается за рядом автоматов в тридцати метрах дальше по дороге. Покупает энергетический напиток – женьшень, бета-каротин, змеиная кровь, – откидывает стекло шлема, пьет и озирается по сторонам.

Дом Фурумото оказывается маленькой фабрикой, с мастерской на первом этаже и помещениями для работников – вероятно, жены, матери и невесток – наверху. Но времена, когда могли процветать мелкие производители, вроде одежной фабрики «Фудзисава», давно прошли. Иероглифы на деревянной вывеске почти стерлись, а ширмы из рисовой бумаги за оконными стеклами сплошь в дырах. Какой молодой человек двадцати пяти лет выберет жить в таком доме? Уж точно очень странный.

Мори поворачивает налево, потом снова поворачивает. Паркует «хонду» у небольшого салона патинко. Внутри мигают огни, орет музыка, и все сиденья пустуют, ряд за рядом. Удручающее зрелище. Если уж игровые автоматы не могут заманить к себе клиентов, на что надеяться частным детективам? Мори проходит через пустой складской двор за салоном, останавливается перед стеной, увенчанной битыми пивными бутылками. Таким способом можно отпугнуть школьников, но не более того. Мори зацепляется пальцами, поднимает ногу на стену и с хрустом выламывает битое стекло каблуком. Вскоре на стене образуется достаточно места, чтобы перекинуть ногу, а затем и все тело. Согнувшись, Мори крадется по стене, один тщательный шаг за другим. На углу стена встречается с забором участка, расположенного вокруг старого деревянного дома. Мори поднимает голову, смотрит на окно верхнего этажа.

Ему кажется, что за молочной туманностью рисовой бумаги отпрянуло от окна какое-то темное пятно. Игра света, думает Мори, его собственное отражение в оконном стекле. Он поворачивается и гибко спрыгивает на землю.

Он в маленьком садике, отделенном от дома бамбуковыми зарослями. Прямо перед ним – пруд, горка камней, полоса высокой травы. В пруду нет карпов, только окурки и колечки от алюминиевых банок. Камни потрескавшиеся, покрытые сажей. Старый Фудзиса-ва, без сомнения, когда-то тщательно ухаживал за этим садом, видя в его небольшом пространстве целую Вселенную. Теперь здесь пахнет распадом.

Мори вглядывается сквозь бамбуковые листья. Длинная комната, к которой он стоит лицом, – должно быть, цех. За переплетом закрытого окна нет света, все тихо, только дождь капает. Он выжидает пару секунд, напрягая глаза и уши, потом пробирается к двери. Движется по-кошачьему плавно и экономно. К его удивлению, дверь не заперта. Мори приоткрывает ее на пару сантиметров, припадает лицом к щели. Ничего – только пыльная темнота и запах подгнивших татами. Он открывает дверь еще на несколько сантиметров, просачивается внутрь.

Сколько лет назад окончательно закрылась одежная фабрика «Фудзисава»? На вид не так уж и давно. Машины еще стоят – неуклюжие железные насекомые, скорчившиеся в тени. К пробковой доске на стене пришпилено несколько листочков бумаги. Мори оглядывает их. Карандашные наброски простых моделей: пиджаки на подкладке, саржевые робы, мешковатые холщовые брюки. Полезная рабочая одежда, какой не увидишь на подиуме. А если и увидишь, то в качестве насмешливой цитаты у какой-нибудь знаменитости «от кутюр», чьи модели никто никогда не носит.

Один набросок в особенности привлекает внимание Мори – темное кимоно с широкими рукавами. Вещь, которую можно было бы увидеть на владельце рисовой лавки – достаточно практичная для работы, и вместе с тем респектабельная. Совсем недавно Мори видел образец этой модели. Такое кимоно носит человек, живущий в этом здании, и, вероятно, он где-то наверху. Фурумото опасен. Мори хочет поговорить с ним, убедить его сдаться. Но он понимает, что, возможно, такого шанса он не получит. На столе в углу комнаты лежит большой ржавый нож. Мори берет его и кладет в карман.

Дверь в дальнем конце комнаты заперта, но к стене прислонена деревянная лестница, а над ней в потолке – люк. Мори заносит ногу на первую ступеньку. Она громко скрипит, раздумывая, сломаться или нет, и решает не ломаться. Осторожно пробуя каждую ступеньку, Мори подтягивается к потолку, поднимает люк. Наверху – что-то вроде склада, серый свет просачивается сквозь маленькое квадратное окошко. Танцует пыль. Мори видит картонные коробки, пластиковых манекенов, одетых в кимоно, ряды пиджаков и пальто на веревках. Он неслышно втягивается внутрь, закрывает люк.

Мори крадется по проходу между рядами одежды и внезапно останавливается напротив одного манекена. Тот одет в черное кимоно, совершенно чистое, без налета пыли. Мори трогает рукав, поднимает его к лицу. Отчетливый запах мыла.

Рядом с дверью – тяжелые тюки одежды и куча разбитых на части манекенов – блестящие пластиковые ягодицы, груди и предплечья. Мори аккуратно поворачивает дверную ручку, как вдруг слышит легкое царапанье в паре метров слева. Голова одного манекена принимается качаться из стороны в сторону, потом медленно сползает с кучи. Мори с бьющимся сердцем отпрыгивает назад. Голова скатывается на пол лицом вниз. Из-под кучи выныривает что-то черное и исчезает за тюками. Кот! Мори вздыхаете облегчением, распахивает дверь. Молниеносное движение с той стороны, и что-то с небывалой силой бьет его в грудь. От мощного удара он отлетает назад, врезается в ряд пальто. Пытаясь удержать равновесие, Мори хватается за одно и оказывается на полу, под жесткой черной саржей.

Какое-то время он лежит, хлопая глазами, наполовину оглушенный. Затем поднимается на ноги и ныряет сквозь соседний ряд одежды, потом дальше, пересекая чердак по диагонали. Когда дистанция между ним и его противником становится достаточной, он втискивается в ряд кимоно, садится на корточки и прислушивается. Шаги начинаются с той стороны комнаты и медленно приближаются, проходя каждый ряд с начала до конца. Раз или два они останавливаются, и тогда Мори слышит шелест: кто-то срывает одежду с вешалок и бросает на пол.

Наконец человек подходит к последнему ряду, где на корточках прячется Мори. Шаги – в нескольких метрах, затихают. Мгновение тишины, затем человек поворачивается и возвращается в конец ряда. Мори слышит загадочный звук – и вдруг все кимоно съезжают набок и падают на пол. Проволока, на которой они висели, перерезана.

Мори видит, как Фурумото бросается к нему. Детектив и забыл, какой он огромный: грудь – как бочка сакэ, кулаки – как каменные глыбы.

– Подожди, – выкрикивает Мори. – Я пришел поговорить.

– Слишком поздно для разговоров.

– Я пытаюсь тебе помочь.

– Тебе самому нужна помощь.

Судя по тому, что произошло с Миурой, это верное суждение. Фурумото большой, быстрый, сильный. Что важнее всего – он молод.

Мори отступает, пока не чувствует спиной холодную стену. Лицо Фурумото – маска ярости. Он наступает, принимая боевые позы, метит своей огромной ногой Мори в пах. На этот раз Мори предвидит удар и поворачивается, принимая его на бедро. Все же сила удара заставляет его пошатнуться. Фурумото приближается, размахивая кулаком так, что нос можно запросто разбить всмятку. Мори ныряет, уходит от удара. Отпрыгнув в сторону, целит кулаком в лицо Фурумото. Удар удается и приходится в щеку. Фурумото, даже не моргнув, продолжает наступать, двигая кулаками и ногами, как поршнями. Мори держит дистанцию, увертываясь и уклоняясь. В конце концов Фурумото все же достает Мори ногой по грудине, вмазывая его в стену. Мори трясет головой и откатывается в сторону вовремя. Молниеносный удар с разворота – нога его противника врезается в стену на уровне горла Мори.

Мускулы слишком напряжены, мозги работают чересчур быстро. Голос из прошлого звучит в голове Мори – это старый сэнсэй из клуба карате в университете. «Ты не можешь победить сильного силой, быстрого быстротой. Теки, как вода! Продолжай течь, пока они не утонут».

Мори замедляет дыхание, впускает воздух на дно живота. Зрение приобретает остроту, по жилам разливается мягкое спокойствие. Он скользит вперед, скользит назад. Он не увертывается от пинков и ударов Фурумото. Он течет мимо них, дает им взорваться в пустоте.

Снова голос сэнсэя, настойчивый, деловитый: «Слабое место высоких людей – колени! Атакуй колени».

Ум Мори уплывает. Он видит себя со стороны, в замедленном темпе, рывками. Он видит Фурумото, бьющегося со своей собственной злобой: он со скрежетом дышит, он тратит силы в бешенстве своих ударов. Мори выжидает момент – он видит его задолго. Фурумото имитирует пинок, затем пытается снова ударить ногой с полного разворота. Мори, приплясывая, отбивает его ногу плечом; затем, пока Фурумото не вернул равновесие, резко опускается и бьет пяткой в его левое колено. Фурумото спотыкается. Мори бьет снова, целясь в мягкий хрящ с внутренней стороны коленной чашечки. Фурумото хрюкает от боли и делает шаг назад. Мори повторяет свои действия. Теперь он в идеальной позиции. Вся кинетическая энергия тела Мори устремлена в точку, находящуюся в правой пятке. Фурумото валится на пол, перекатывается на спину, облапав ручищами колено.

– Нога! – вопит он. – Ты мне ногу сломал! Мори движется быстро. Снимает пояс с кимоно и туго стягивает его вокруг запястий Фурумото. Тот даже не пытается сопротивляться. Мори вытирает пот с его бровей, смотрит гиганту в сморщенное лицо.

– Ну что, готов разговаривать?

– О чем? – бурчит Фурумото.

– О Миуре.

– Миура? Не знаю я никакого Миуры.

Мори качает головой с грустью и раздражением:

– Слушай, если не хочешь сотрудничать, не сотрудничай. Я могу позвать полицию, сесть и подождать, пока она приедет. Или, может, ты предпочтешь людей из национальной безопасности.

– Из национальной безопасности?

– Именно. Эти парни не станут церемониться, никаких обвинений, судов и так далее. Попадешь к ним в лапы – и больше никто тебя не увидит.

– Я не боюсь.

– А как насчет Танигути-сана? За ним тоже придут. Лицо Фурумото темнеет. Он опирается на вешалку, встает и снова бросается на Мори. Один шаг – и его нога подгибается. Мори делает шаг вбок и погружает ногу в живот Фурумото – ровно так, чтобы показать: непослушание наказуемо. Воздух выходит из Фурумото быстрее, чем было запланировано. Мори садится на корточки и смотрит в лицо, которое ловит ртом воздух.

– Слушай, я сказал, что пришел помочь тебе. Если ты дашь мне то, что я хочу, я сильно упрощу тебе жизнь.

– Дать тебе то, что ты хочешь, – стонет Фурумото. – Что бы это значило?

Когда ярость прошла, Фурумото выглядит совершенно другим. Несмотря на размеры, есть в его лице что-то мягкое, даже женственное. С такой гладкой кожей ему, должно быть, приходится бриться не чаще двух раз в неделю.

Мори кивает.

– А вот что. Ты убил двух человек. Не пытайся это отрицать – нет смысла.

Фурумото и не пытается. – Он только глазеет на Мори снизу вверх, как первоклассник на ненавистную училку. Мори продолжает:

– Теперь мне нужно знать точно, что случилось, почему и как, с самого начала. Помоги мне в этом, и заслужишь хорошее отношение полиции.

– Хорошее отношение?

– Да. У меня есть высокопоставленный друг, который всем этим займется. Нужно только приехать со мной в Синдзюку и прийти туда. Никакой шумихи, никакого телевидения, и нет нужды впутывать Танигути-сана.

Фурумото какое-то время молчит.

– За такие преступления смертная казнь полагается, – бормочет он наконец.

– Не в твоем случае, – возражает Мори. – Смертная казнь – для закоренелых преступников. Если будешь готов себя защитить и покажешь искреннее раскаяние, все будет о'кей.

– Вы думаете?

– Уверен.

У уверенности Мори есть и другой аспект, о котором он не упоминает. Тот, кто ведет себя, как Фурумото, имеет все шансы убедить власти в своей психической недееспособности.

– Ну давай же – рассказывай. Начни со смерти Хироми. Как она связана с Миурой и Наканиси?

Глаза Фурумото загораются злостью. Он не сразу находит слова. А когда находит, они сыплются яростно и отрывисто:

– Связь? Но ведь это очевидно, нет? Они, эти люди, ее и убили!

Мори таращится на него в недоумении:

– О чем ты? Разве девочка не убила себя сама?

– Так все говорят! На самом деле…

За плечом Мори – тихий шорох. Глаза Фурумото расширяются. Мори разворачивается, но слишком поздно. Из-за ряда кимоно выскакивает человек, и Мори растягивается на полу. Пытается откатиться, но его настигает удар ногой в челюсть. Какое-то время оглушенный Мори лежит лицом вниз на холодной плитке. Потом Фурумото накидывается на него, прижимает коленями к полу и сжимает шею ручищами. Тело Мори выгибается аркой лука. Он хватает ртом воздух, молотит ногами, корчится, пытаясь высвободиться. Ничего не выходит – ему не стряхнуть эту хватку на шее, эту раздирающую боль в плечах. Фурумото, рыча, усиливает давление.

– Хватит!

Лоб Мори стукается об пол. Затуманившимся взглядом он видит, что на него сверху вниз смотрит Танигути.

– Я все-таки не понимаю тебя, Мори-сан. Ты пытаешься сделать как лучше, и все время делаешь как хуже.

– Хуже для кого? – хрипит Мори.

– Для всех, – отвечает Танигути, медленно качая головой. – Прежде всего – для себя самого.

Двадцать один

Джордж Волк Нисио прислоняется к стене – зубочистка во рту – и безутешно взирает на большую деревянную дверь с резьбой: драконы; извивающиеся змеи; скрежещущие зубами собакольвы. По ту сторону двери – старый босс, юный принц, дюжина самых доверенных людей, представители западнояпонского отделения. Снаружи в холле – младшие члены: сплетничают, читают комиксы, играют в маджонг.[49]

Внутри: власть и уважение.

Снаружи: анонимность, ненужность.

Что обсуждается? Мнения младших разделились. Некоторые говорят – контракт на строительство свалки токсичных отходов на Кюсю. Другие – проблема с корейскими группировками, которые нагло претендуют на большой кусок Кубка мира по футболу. Джордж полагает, что они собираются объявить открытую войну против «Объединенного процветания». И если бы не неудача с этими иностранными шлюхами, он бы сидел там и слушал, давая советы всякий раз, как спросит старый босс.

Джордж раскусывает таблетку бензедрина, запускает в свою челку стальную расческу. Перед ним, чавкая лапшой и болтая, сидят на корточках двое юнцов.

– Той ночью, типа, стрельба была в Синдзюку. Чувак словил две пули.

– И как? Профессионал?

– Не-е, вряд ли. Какой-то идиот, застрелил не того, а потом перепугался и сбежал по улице, где было полно народу.

Хихиканье.

– Надо чё-то делать. На улицах стало опасно, да, Волк?

Юнец поднимает обезьянью мордочку, хихикает. На губах Джорджа тень улыбки. Ему нет нужды разговаривать с юнцами, у которых вместо мозгов тофу, которые не сделали и десятой доли того, что сделал он, – и никогда не сделают. А покушение на Мори – просто неудача, и беспокоиться не о чем. В следующий раз он сделает все наверняка. Он вложит дуло в рот Мори, насладится его хныканьем и мольбами. А потом уставится прямо ему в глаза и спустит курок.

Покончив с Мори, он сделает себе новую татуировку. Пойдет к парню в Уэно, лучшему художнику во всем Канто. Джордж уже знает, какую татуировку он хочет. В середине спины – голова волка, из пасти течет слюна, цвета – золотой, малиновый, черный. Подходящая эмблема духовного возрождения Джорджа Волка Нисио.

Большая деревянная дверь распахивается. Появляется старый босс – с мрачным лицом, такой суровый в своем темном кимоно. За ним юный принц: новенький итальянский костюм, пышные волосы, самодовольная улыбочка. Старый босс рявкает приказ. Младшие вскакивают на ноги, выстраиваются в две линии. Низко кланяются, а гости проходят тем временем мимо них к выходу. Комната звенит ритуальными возгласами прощания. Джордж одобряет. Это традиция, так все и должно быть.

После того, как гостей провожают к лимузинам, Джорджа приглашают в большую комнату. Старый босс сидит во главе стола. Он смотрит в пространство, постукивая закрытым веером по тыльной стороне руки. Юный принц стоит рядом с ним руки в боки.

– Срочная работа по транспортировке, – говорит старый босс устало. – Ты должен немедленно отправиться в Яманаси.

– Курортный проект под угрозой, – резко говорит юный принц. – Если бы ты не потерял тех шлюх, все контракты уже были бы подписаны.

Джордж виновато сглатывает. Вот, значит, по какому поводу было собрание – переговоры по курортному проекту пошли наперекосяк. Теперь Джордж понимает, почему старый босс так мрачен. Это проект на 50 миллиардов иен, с увесистой политической подоплекой. Согласно проектной документации, там будут залы для съездов, высокотехнологичный пляж с искусственными коралловыми рифами и лыжными дорожками под крышей, модели знаменитых европейских зданий в натуральную величину, где поселятся 20 тысяч «серебряных граждан» – мозги уже прогнили, в постели ссутся. Если все пойдет хорошо, проект может принести синдикату много лет выгодной работы: выгнать местных жителей и скупить их недвижимость; заплатить экологам, чтоб убрались; удостовериться, что выбраны те политики, которые нужны; организовать строительных работников в профсоюзы; договориться с картелями; нанять проституток; создать «крышу» для магазинов и фирм.

– Приготовлен специальный подарок, – говорит старый босс. – Ты должен обращаться с ним крайне осторожно, не выпуская из виду ни при каких обстоятельствах. Понятно?

– Понятно!

Джордж, пятясь, выходит из комнаты с маской униженной улыбки на лице. Он ждет снаружи двадцать минут, потом юный принц снова зовет его в комнату. На столе – каменный Будда высотой в метр. Джордж не очень много знает про антиквариат – старые вещи унылы, как и старые люди, – но стертые черты статуи говорят о том, что она очень древняя и очень дорого стоит. Джордж бережно берет ее на руки, поневоле делая два шага назад. Статуя гораздо тяжелее, чем он ожидал.

– Осторожно! – ворчит старый босс. – Это хрупкая вещь, ее надо все время держать вертикально.

Юный принц кладет ладонь на щеку Джорджа, притягивает его ухо к своему рту.

– Позаботься об этом лучше, чем о тех шлюхах, – шепчет он. – Если не сделаешь этого, тебя ждет путешествие на вертолете в один конец.

Джордж мысленно огрызается дюжиной способов – и все их проглатывает, не произнеся вслух.

Будда не лезет в багажник «мазды», так что Джордж решает поставить статую рядом с собой, на пассажирское сиденье. Заворачивает ее в пиджак, накрепко пристегивает ремнем безопасности и направляется в Яманаси.

Он едет всего полчаса, когда разражается звонком его мобильный телефон. Голос женский, жесткий.

– Нисио-сан? Вы меня помните? Я Чен-ли, которая ненавидит шлюху по имени Ангел.

Джордж вспоминает: стриженая девушка в китайском ресторане Вана. Ее информация помогла ему найти Мори.

– Вы хотели бы найти эту Ангел?

Мышцы шеи Джорджа напрягаются и твердеют.

– Конечно, хотел бы! – рычит Джордж.

Одна мысль об этой женщине дико бесит Джорджа. Она нанесла ему столько же ущерба, сколько Мори. Из-за этих обоих завис пятидесятимиллиардный проект!

– Я говорила, что она живет с доктором где-то в Иокогаме. Я выяснила имя и адрес этого доктора.

Левая нога Джорджа давит педаль тормоза. Будда дергается вперед, его удерживает ремень безопасности. Пиджак Джорджа слетает с его пятнистого от старости лица.

– Давай адрес! – рявкает Джордж.

– Только надо побыстрее. Завтра она навсегда улетает из страны.

– Давай адрес сейчас же!

«Мазда» тормозит и останавливается на средней полосе шоссе. Машины сзади бибикают и сворачивают. Джордж игнорирует их, роется в бардачке, ищет ручку. Наконец находит и записывает имя и адрес доктора на обороте банкноты в тысячу иен.

– Ты уверена, что она там?

Чен-ли колеблется:

– Она придет туда, чтобы собраться домой. Это твой последний шанс, Волк-сан!

Телефон умолкает. Дух Джорджа взмывает ввысь. Эта женщина, Ангел – он думал, что уже никогда ее не увидит. И вдруг – она в пределах досягаемости, мечта сбылась. А что же приказ босса, эта драгоценная статуя? Лояльность велит немедленно ехать в Яманаси, делать все возможное, чтобы спасти курортный проект. Но честь и достоинство диктуют нечто противоположное – ехать прямиком в квартиру доктора в Иокогаму и нарезать из шлюхи сасими. Лояльность против чести, традиционная дилемма классической драматургии.

Джордж размышляет примерно три секунды. Потом выкручивает рулевое колесо, и «мазда», проламываясь сквозь пластиковое ограждении, круто выруливает на встречную полосу. Гудки ревут, фары вспыхивают. Визг тормозов, запах горелой резины. Будда подпрыгивает на пассажирском сиденье, его губы сложены в блаженную улыбку, невидящие глаза созерцают дорогу на Иокогаму.

Мори – с завязанными глазами, примотанный к стулу за лодыжки и запястья – сидит и слушает. Когда не можешь двигаться и видеть, это как-то обостряет прочие чувства. Как тогда, когда он был зарыт по шею в радиоактивный песок, а сестричка лечила его «чешущийся нос». Так и теперь. Фурумото и Танитути удалились в соседнюю комнату потолковать наедине, но их бормотанье вибрирует в трубах, просачивается сквозь вентиляцию. Слух Мори никогда не был таким острым. Фурумото взволнован:

– Простой выбор: я или он. Послушайте, я не хочу, чтобы меня приговорили к смерти.

Голос Танигути звучит спокойнее:

– Не волнуйся. Ничего не доказано. Фурумото: Но когда полиция начнет разбираться… Танигути: Эта история никогда не всплывет. Есть высокопоставленные люди, которые в этом убедятся.

Снаружи, как слабоумная пчела, с жужжанием проносится одноцилиндровый мопед. Когда звук затихает, голоса уже доносятся издалека, так что Мори слышны лишь отдельные фразы.

Фурумото: Люди из национальной безопасности…

Танигути: Наверняка блефует…

Фурумото: Слишком опасно…

Танигути: Сделай то, что необходимо…

Еще пара неразборчивых реплик – и разговор затихает. Дверь закрывается, сзади приближаются спокойные шаги, потом повязка ослаблена и поднята на лоб. Танигути задумчиво смотрит на него.

– Непростое решение, – говорит Мори, оборачиваясь.

Танигути вздрагивает:

– Ты о чем?

– Я о том, что вы собираетесь сделать со мной. Непростое решение, верно?

Танигути злобно трясет головой. Он бледен, глаз у него дергается. Ему ужасно хочется выпить, думает Мори.

– Что ты здесь делаешь, Мори-сан? Зачем ты вмешался?

– Я вмешался потому, что мне заплатили. Для многих людей это достаточная причина, хотя ты, наверное, считаешь, что она заслуживает презрения.

– Презрения?

В налитых кровью глазах неуверенность. Танигути, похоже, действительно не знает, что делать. Мори говорит быстрее, громче, пытается взять ситуацию в свои руки.

– Разве ты не помнишь, что говорил мне на прошлой неделе? Вся страна свихнулась на деньгах, все продаются? Ну вот и я тоже продаюсь. Я называю это работой. По моему мнению, это достаточно безвредная деятельность. Если все сосредоточатся на том, чтоб делать деньги, мир станет лучше.

– Двадцать лет назад ты думал иначе.

– Я вырос, – кратко объясняет Мори. – А ты идешь в другую сторону, Танигути-сан.

– Что ты хочешь сказать? – серея лицом, говорит Танигути.

– Мстить влиятельным лицам за смерть Хироми – это подходит такому чокнутому молодому человеку как Фурумото. А ты бы должен понимать.

За ним, близко, слышится шум, затем следует удар в щеку, от которого стул дергается к стене. Несколько секунд Мори промаргивается, потом, как в тумане, видит перед собой Фурумото. Тот прямо-таки пляшет от ярости.

– Эти люди заслуживали наказания! – кричит он. – То, что они сделали с Хироми, – это убийство. Они продавали ей яд ради прибыли, накормили ее смертью.

Мори смотрит на Танигути, который стоит с мрачным лицом, уперев руки в бока. Тот кивает.

– Он говорит правду, Мори-сан. За год до смерти Хироми заболела. Ей поставили диагноз – малокровие, ничего серьезного, но требовалось лечение. Лекарство, которое ей прописали, было новым на рынке, но чрезвычайно популярным среди врачей. Можешь догадаться, почему оно было таким популярным?

– Не знаю. Может, потому, что оно было самым эффективным?

– Нет! Потому, что оно было самым дорогим. А значит, когда врач его выписывает, он получает огромные скидки от производителя. Можешь догадаться, почему лекарство было таким дорогим?

На этот раз у Мори есть правильная догадка, но он ничего не говорит. Он знает, что Танигути собирается ему сказать.

– Потому что цену назначила группа экспертов из министерства здравоохранения, – в бешенстве говорит Танигути.

Мори кивает. Ему не нужно говорить, что тот производитель – фармацевтическая компания «Наканиси», а группа экспертов действовала под руководством известного высшего чиновника.

– То есть, лекарство не действовало? – мягко говорит он.

– Оно действовало в два раза хуже существующих лекарств. Но дело не в этом. Были побочные эффекты, Мори-сан, – такие, которые можно было бы выявить самыми простыми клиническими тестами.

– Можно было бы выявить?

– Они манипулировали результатами, минимизировали риски. Очень простая штука, Мори-сан. Я все это выяснил потом, когда проводил расследование. За три месяца у моей дочери развилась серьезная болезнь печени, от боли она почти не могла ходить. Лечение от этой болезни раздуло бы ее тело как воздушный шар, а шансы на успех были близки к нулю.

Танигути тяжко оседает на пол. На его морщинистом лице такое страдание, будто все это случилось на прошлой неделе.

– И поэтому она убила себя?

Теперь говорит Фурумото – в его голосе больше нет злобы.

– Да, она оставила письмо. Она хотела, чтобы я запомнил ее в лучшую пору, как вишню в цвету. Вот так она и умерла, чистая и красивая, как всегда.

Танигути, безмолвный, как камень, смотрит на пол. Фурумото неслышно выходит из комнаты. Мори слышит его тяжелые шаги по складу, потом бешеный вопль, треск, а потом – такой звук, будто мяч катится по полу. Через несколько секунд Мори соображает, что это было: один из манекенов лишился головы.

Танигути не отрывает глаз от пола. Мори его не беспокоит. Время течет медленно – пять минут, десять, полчаса. Наконец Танигути поднимается и вздыхает так, будто это его последний вздох.

– Ты ничего не можешь сделать, – говорит Мори. – Ее не вернуть.

Танигути морщится, глядя на Мори.

– Я знаю, – стонет он.

Он лезет в карман брюк и достает оттуда десять сантиметров черного пластика. Направляет его на Мори, и из торца выстреливает тонкий металлический клинок. В бледной руке Танигути он выглядит до странности неуместно.

С лицом, набрякшим от напряжения, он делает шаг к Мори. Лезвие сверкает в голом неоновом свете. Мори улавливает в воздухе запах виски. Может, Танигути успел выпить, пока был в соседней комнате. Может, почувствовал, что ему скоро захочется.

Танигути заходит за стул и пропадает из поля зрения Мори.

– Похоже, ты решился, – говорит Мори, тщетно пытаясь развернуться. Веревки слишком тугие, врезаются в руки и ноги.

– Это уже не мое решение, – спокойно говорит Танигути.

Мори смотрит на дверь. Тело Фурумото заслоняет свет. Его глаза без выражения уставились на Мори.

– Ты хочешь сказать – это его решение?

– Нет. Твое.

Лезвие вгрызается в веревки. Мори дожидается, когда будет перерезана последняя. На мгновение замирает на стуле, разминая лодыжки и кисти. Потом вдруг бросается вперед, хватает руку Танигути и вырывает нож. Танигути не сопротивляется, зато Фурумото выходит вперед, покачивая бедрами в знакомой Мори боевой стойке. Танигути жестом останавливает его, затем поворачивается к Мори:

– Ну?

– Что «ну»?

– Каково твое решение?

В воздухе надолго повисает тишина. Мори переводит глаза с Танигути на Фурумото, потом снова на Танигути. Морщит лоб, будто с трудом что-то вспоминая.

– Сегодня же «Гиганты» играют с «Дельфинами» на их поле? Они же проиграли последние три игры подряд?

Фурумото смотрит с недоверием. На беспокойном лице Танигути отображаются разнообразные эмоции.

– Сегодня они не проиграют, – бормочет он наконец.

– А я говорю, что проиграют, – самодовольно говорит Мори.

– Невозможно! – возражает Танигути. – Сегодня они играют в самом сильном составе!

Мори медленно кивает:

– Есть идея. Пойдем и посмотрим на это своими глазами.

Он идет к двери, оттуда оборачивается и тычет пальцем в Фурумото:

– Ты бы тоже сходил с нами, ниндзя. Тебе надо ненадолго отвлечься от всего этого.

Им всем надо ненадолго отвлечься. А может, и надолго. Мори ведет их вниз по лестнице. Снаружи ничего не изменилось. Небо цвета экрана, когда ничего не показывают. Дождливая морось дождливо моросит.

Доктор живет в богатом предместье Иокогамы. Джордж едет по узким улицам, восхищенно пялясь на забавно подстриженные живые изгороди, чугунные балконы, дворы, наполненные оборудованием для барбекю. Район похож на заграницу, никакого шума, неона, спешащих толп. Отчего-то Джорджу становится не по себе. Слишком много пространства, слишком много геометрии. Где здесь человеку спрятаться?

«Мазда» тормозит перед большим зданием – фасад выложен белой плиткой и отделен от дороги океаном лужайки. Джордж смотрит на карту, пытается понять, где он. Дом доктора должен быть где-то здесь. На воротах слова – почему-то латиницей. Покосившись на них, через несколько секунд Джордж разбирает «боковое письмо»: без сомнения, это имя доктора. Значит, это огромное здание – его дом, а «БМВ» на дорожке – его машина.

Джордж паркует «мазду». Закрывая дверцу, останавливается взглядом на Будде. Улыбка его раздражает: что смешного? Жизнь не смешна, как и принципы лояльности и чести. Все же что с ним делать? Джордж вспоминает слова босса: «Не выпускай из виду». Он неохотно вытаскивает Будду из машины и, кренясь под его весом, идет к воротам дома доктора. В наши дни невозможно переборщить с осторожностью – даже в таком богатом предместье.

Темный вечер, дождь брызгает с текучего неба. Ворота беззвучно открываются по первому толчку. Джордж заходит, прислоняет Будду к стволу сосны. Оглядывает дом. Свет горит только в одной комнате на третьем этаже. Окно открыто на пару дюймов. Джордж улавливает слабую пульсацию музыки, веселое диско. Звучит многообещающе. Он приседает за «БМВ», не сводя глаз с окна.

И вскоре получает подтверждение. За окном быстро проходит высокая женская фигура с длинными вьющимися волосами. Секунду спустя она снова там, выглядывает из окна. В какой-то момент Джорджу кажется, что она смотрит прямо на него. Но это невозможно: он слишком хорошо спрятался в темноте. Потом она отворачивается, протягивает руку за спину. Расстегивает лифчик, и у Джорджа замирает дыхание. Его пальцы подергиваются при мысли о том, что он сделает с этими тяжелыми куполами висящей плоти.

Как только она отходит от окна, Джордж торопливо перебирается через лужайку, грязь чавкает под каблуками его сапог из змеиной кожи. У стены он останавливается, навостряет уши, пытаясь уловить малейшее движение внутри. Ничего – только шум механизмов да журчание воды в трубах. Вдруг за ним слышится треск и грохот. Он разворачивается, видит разбитый цветочный горшок на каменной дорожке, и огромную двуглавую жабу, прыгающую в зарослях травы. Это дурная примета, и Джордж хватается за талисман, который держит в бумажнике. Вглядывается пристальнее и улыбается с облегчением. Это не двуглавая жаба, а две спаривающиеся особи. Хорошая примета, намекает на развлечение, которое его ждет. Джордж проверяет карманы: пистолет, складной нож, кастет. Последнее земное шоу Ангела станет ее лучшим выступлением – такое ей в самых жутких ночных кошмарах не снилось.

Джордж крадется вокруг здания и быстро находит то, что искал. На втором этаже – окошко, приоткрытое на пару сантиметров. Вероятно, ванная, думает Джордж. Он забирается на выступ в стене, хватается за водосточную трубу и подтягивается на нужную высоту. Несколько долгих минут висит в трех метрах над землей, тихо срезая ножом москитную сетку. Потом – небольшое движение лезвием, защелка раскрывается, окно распахивается и Джордж проникает внутрь. Бесшумно спрыгивает на пол и дает глазам несколько секунд привыкнуть к темноте. Это ванная, с огромной круглой бочкой в центре – такой, с пузырьками воздуха со всех сторон и водонепроницаемыми видеоэкранами. Джордж опускает руку в воду. Вода еще теплая, это хорошо. Ему всегда хотелось выкупаться в такой бочке. Сегодня у него есть шанс.

Джордж вытаскивает пистолет и поднимается по лестнице на третий этаж. Громко бухает диско. Наверху лестницы Джордж видит приоткрытую дверь, за которой свет. Ангел в той комнате – может быть, танцует голая под музыку. Джорджу этого бы хотелось. Тогда он сможет сесть с пистолетом на коленях и заставить ее поплясать еще. Потом он заставит ее ползать по полу, как животное, потому что она и есть животное, и в глазах у нее будет полная покорность. От одной мысли об этом его мошонка пульсирует.

Джордж пинком распахивает дверь. Но комната пуста, Ангела не видно. Морщась, Джордж входит внутрь, озирается. На стеклянном столике в центре комнаты лежит бюстгальтер и трусики – сплошь черное кружево. Джордж берет их, глубоко вдыхает, нюхая. Запах густой и сильный, и глаза Джорджа увлажняются.

В другой стене комнаты еще одна дверь. Джордж мягко поворачивает ручку, отворяет ее. Внутри горит неяркий ночник. Вот что он видит: большая кровать, под простыней – очертания женского тела.

Джордж облизывает сухие губы, входит в комнату.

– Эй, Ангел! – шипит он. – Пора начинать шоу!

Женщина не отвечает. Она глубоко дышит – должно быть, спит. Джордж подходит ближе, сдергивает простыню с кровати, раскрывая голое женское тело. Смотрит в тупом недоумении.

– Чен-ли! Что ты здесь делаешь?

Но Чен-ли не в состоянии ответить. Глаза ее завязаны, рот заклеен. У Джорджа холодеет нутро. Это какая-то ужасная подстава, как тогда на таможне в аэропорту Нарита.

Вдруг свет гаснет, дверь захлопывается. Джордж разворачивается.

– Кто здесь?

Нет ответа – только черная как смоль тишина. Джордж направляет пистолет туда, где должна быть лампа, дважды стреляет. Уши наполняет грохот, потом ничего. Джордж кричит от ярости, спотыкаясь, пробирается к дверям, с грохотом сшибая стул. Он нащупывает дверную ручку, яростно дергает. Закрыто.

– Открой, или я тебя убью! – вопит он, колотя свободной рукой по дверной панели.

Сзади слышится тихий звук. Поворачиваясь, Джордж понимает, что уже слишком поздно.

Сильный удар с треском обрушивает его на пол. Пистолет выскальзывает из руки.

Джордж растягивается на полу, пытаясь понять, ранен он или нет. Боли нет, думает он, значит, наверное, не ранен. Но потом он подносит руку к виску. Уха нет – только куски кости, мокрое тепло течет сквозь пальцы.

– Свинья! – женский голос, словно бы издалека.

Джордж озирается, но ничего не может увидеть. Ситуация ужасна. Как он будет работать без уха, без куска черепа? Но тут ему приходит на ум, что он – странное дело – больше работать не будет. Он умрет здесь в темноте.

Еще звук. Она где-то позади него, принимает удобную позицию. Он даже не увидит ее лица. Джордж становится на колени.

– Подожди, – бубнит он. – Прости меня, прости, прости, прости…

Он хочет просить прощения вечно, но последний вздох Джорджа Волка Нисио уже слетел с его губ. Лезвие топора рассекает воздух, врезаясь прямо в линию его аккуратно зализанного пробора.

Когда все кончено – еще два удара, чтоб вполне убедиться, – Ангел идет в ванную и принимает душ. Смыв кровь и ошметки мозгов с волос, завязывает пучок. Надевает джинсы, передник, резиновые перчатки, делает диско погромче и приступает к работе.

Она впервые увидела, как режут свинью, в пять лет. В девять впервые участвовала в процессе. Дело это грязное, много крови, запаха, мерзких звуков. Но потом приучаешься всего этого не замечать. Привыкаешь думать о других вещах – о людях, которых долго не видел, об интересных вещах, которыми собираешься заняться. Руки работают – закалывают, разрезают, таскают, – но мысли витают где-то на стороне.

Сегодня вечером мысли Ангела витают на стороне несколько часов. После окончания дела она долго убирается: спальня; ванная; гараж; инструменты. Черные пластиковые мешки удачно помещаются в багажник «БМВ». Она едет на полуостров Миура и погребает останки в горах, в нескольких километрах друг от друга. Голову зарывает на самом высоком месте, с которого хорошо видно океанскую гладь.

Когда она возвращается в дом доктора, на востоке уже брезжит серый рассвет. Здесь Ангел впервые замечает Будду, лежащего на боку под сосной. Ангел с любопытством его осматривает. Спереди статуя выглядит древней, но спина подозрительно чистая – похоже, сделана из другого материала. Она идет в гараж, достает молоток. Один удар – и спина разлетается на тысячу кусков. Внутри слой оранжевого упаковочного пенопласта. Ангел вытаскивает его, и видит под ним двенадцать отделений, в них – небольшие блоки, завернутые в бумагу ручной выделки. Ангел осматривает их один за другим. Девять золотых слитков и три толстых пачки банкнот. Будду и слитки она кладет в багажник «БМВ». Банкноты относит в дом и пересчитывает на кухонном столе. В каждой пачке пять миллионов иен: денег достаточно, чтобы построить хороший домик с внутренним двором. Она рассовывает пачки по полиэтиленовым мешочкам и засовывает на дно своего чемодана.

Наверху Ангел переодевается в любимую футболку. На груди портрет Боба Марли с развевающимися дредами. В соседней комнате посапывает Чен-ли. Еще час – и снотворное перестанет действовать. Ангел стаскивает ее вниз, пристегивает к заднему сиденью «БМВ», везет в центр Тиба-сити. Когда она подъезжает, ресницы Чен-ли начинают подрагивать. Ангел прислоняет ее к киоску-автомату на пустынной улице, где одни дешевые бордели. Затем подъезжает к берегу и паркуется среди пакгаузов и складов металлолома. Разбивает Будду молотком и бросает обломки в грязные воды Токийского залива.

Что же делать с золотом? Ангел смотрит на мутные желтые слитки, ощущая опасный вес сокровища. У нее уже есть десять миллионов иен в банкнотах; хватит на хороший дом, на счастье для ее семьи, на то, чтобы мечты сбылись. А золото – это значительно больше. Такого рода мечты – не ее, а чьи-то чужие. Ангел не желает себе неприятностей от чужих мечтаний.

Ей приходит в голову мысль: не послать ли пару слитков Мори. Она представляет себе Мори, который больше не работает детективом, а стал скучающим богатеем в дорогой одежде, с дорогой любовницей в Гиндзе, с дорогими хобби, вроде игры в гольф или коллекции китайского фарфора. Мысль забавная и печальная: Мори, переставший быть Мори. Нет, думает Ангел, не следует дарить неприятности.

За причалами виднеется пейзаж из научно-фантастической манга: бетонные ромбоиды без окон, трубы, столбы и надземные переходы; сферические цистерны, похожие на гигантские мячики для пинг-понга. Из этой гущи в залив выдается узкая полоска дамбы. Ангел медленно переезжает через два изогнутых дугами мостика и паркуется рядом с дамбой. Вокруг никого. Все чисто, неподвижно, все вибрирует от приглушенного гула невидимых механизмов. «Комплекс водоочистных сооружений», – гласит вывеска. В городе, где родилась Ангел, к отходам иное отношение. Но если выбирать, где жить, Ангел поселилась бы среди дохлых собак, гниющих отбросов и битого стекла.

Ангел совершает пять прогулок вдоль по дамбе с золотыми слитками в руках. Доходит до конца и роняет ношу в глубокую, грязную, черную воду.

Последний заезд в дом доктора. Ангел час убирается и приводит все в порядок. Простыни выстираны, тарелки и чашки убраны, не оставлено ни волоска. Больше нет ни следа ее присутствия. Она оставляет на подушке доктора простую записку – никаких объяснений, только благодарность за все. «БМВ» остается в гараже. Кассеты с музыкой она забирает с собой в «мазду».

Ангел любит оставлять все после себя в опрятности. В мире и так слишком много беспорядка, слишком много уродства. Но вещи не становятся опрятными сами по себе. Кто-то должен над этим поработать. Ангел хорошо поработала в доме доктора, отскребая пятна с ковра, стирая грязь со стен. Она поработала и над тем, чтобы отчистить жизнь Мори от мерзкой опасности. Это и был ее подарок – нечто такое, чего он сам для себя никогда бы не сделал.

Понадобилось тщательное планирование. Прежде всего Ангел и ее подруга Кристал отправились в недавно обанкротившийся стриптиз-клуб. Подруга позвонила Чен-ли, сказала, что хочет кое-что срочно купить. Деловая женщина Чен-ли не смогла отказаться. Когда она вошла в заплесневелую темноту клуба, Кристал сидела, скорчившись, на сцене с видом полной безысходности. За занавесом притаилась Ангел с чулком, полным стоиеновых монеток. Одно движение запястья – и Чен-ли повалилась, как мешок с ямсом. Они связали ее ремнями от костюма для садо-мазо-номеров, которые нашли в сундуке, вкололи докторова морфия и затащили в багажник «БМВ».

В доме доктора Ангел стащила кожаную маску с лица Чен-ли, разбудила ее пощечинами и холодной водой и подробно объяснила, чего от нее хочет. Угрозы не потребовались. Умная девочка, Чен-ли увидела большой топор, блестевший на столе. Она прочитала в глазах и тоне Ангел ясное намерение.

Все прошло гладко и чисто. Конец тоже будет чистым: золотых слитков нет; Волка нет; его «мазда» поставлена на долгосрочную парковку в аэропорту Нарита. Мори останется Мори, как ему и надлежит. Доктор встретит смерть в одиночестве, как ему и надлежит. Ангел улетит домой, как ей и надлежит.

Босая нога на педали газа; Ангел поворачивает громкость музыки на максимум. «Мазда» несется по шоссе.

Двадцать два

Середина августа, Праздник мертвых. Шесть миллионов сарариманов отбыли домой в родные городки в поездах, упакованных на 180 %. На несколько дней улицы становятся необычно пусты и спокойны. Большинство баров и ресторанов Гиндзы закрыты, но в Синдзюку все работает – для тех, у кого нет родного городка, или нет зарплаты, или для тех, кто просто не хочет слишком много перемещаться в такой зной.

Кабинет Мори – без штор, без кондиционера – превратился в бетонную печку. Закинув нога на стол, Мори обмахивает лицо веером, на котором изображен иероглиф «прохлада». Вид этого иероглифа мало помогает. Разгрызать кубики льда помогает лучше. Эту привычку он перенял у отца. А еще в жару его отец снимал штаны и бродил по окрестностям в хлопчатобумажных трусах. В наши дни так не сделаешь. Окрестностям это не понравится, клиентам тоже. Особенно тому конкретному клиенту, который с минуты на минуту должен постучаться в дверь.

Мори поворачивается к окну. Небо глубокое, угнетающе синее; ни клочка облака, ни дыхания ветерка. У маленького храма на той стороне улицы цикады стрекочут в ветвях деревьев. Внизу, прямо напротив, останавливается такси. Дверь открывается, появляется конфетнорозовый зонтик от солнца. Скорее всего, это она. Кто еще приедет с такой штукой в такое место? Как подтверждение на тротуар выпрыгивает тускло-коричневое пятно. Это Кэндзи, собака, которая научилась бесшумно лаять.

Когда в дверь звонят, Мори уже надел ботинки и носки и приготовил две чашки кофе со льдом. Кимико Ито входит в комнату, властно-элегантная, за ней трусит Кэндзи, черно-розовый язык свешивается из пасти.

– Сидеть! – приказывает Кимико Ито.

Кэндзи плюхается провисшим брюхом на пол и поджимает лапы. Он выглядит хуже, чем в прошлый раз, тусклее и толще. От уголков глаз разбегаются серебристые полоски – выглядит так, будто он плакал. Что может довести немецкую овчарку до слез? Прошлое, конечно, и потерянное будущее. Все неубитые олени, все непокрытые суки, вся собачья суть, вынутая из него беспощадной добротой Кимико Ито.

Она недоуменно озирается:

– И это ваш офис?

– Да, – как бы извиняется Мори.

– Здесь так жарко. Вам не трудно сосредоточиться?

– Привык.

Кимико Ито кивает. Она сделана из фарфора, выглядит так, будто ни разу в жизни не выделила ни молекулы пота.

– Кофе со льдом? – указывает Мори.

Она профессионально улыбается, слегка отряхивает диван ребром ладони и садится. К кофе со льдом не притрагивается.

– В записке вы сообщили, что расследование пришло к успешному завершению. Это очень хорошие новости, Мори-сан. Ваша высокая репутация очевидно вами заслужена.

– Спасибо.

– Что же вам удалось выяснить?

Мори достает из стола простую коричневую папку:

– Все здесь, в отчете, включая описание хода расследования по дням, краткое содержание всех интервью и все детали, которые вам могут быть интересны.

Ее глаза впиваются в него:

– Я хочу узнать имя убийцы.

– Все здесь.

Кимико Ито протягивает руку. Мори берет папку и с большой осторожностью подает ей. Она извлекает из сумки очки и водружает на кончик своего ненормально точеного носа. Пока она читает, Мори смотрит в окно и слушает громкую панику цикад в храмовом саду. Начинает всегда одна. Остальные автоматически присоединяются, формируя волну звука, которая постепенно достигает пика, а потом вдруг обрывается и угасает. Эти насекомые явно ориентированы на консенсус. Думают, что в единстве спасение. Но спустя несколько недель каждая останется в одиночестве умирать среди палой листвы.

Кимико Ито в молчании просматривает материалы, листая страницы яростным движением запястья. Закончив, кладет папку на диван рядом с собой.

– Это странная история, Мори-сан. Вы уверены, что нашли нужного человека?

Мори садится на край стола, медленно и уверенно кивает.

– Двух мнений быть не может.

– Но нет реального доказательства.

– Реального доказательства! – восклицает Мори. Вы прочли его признание. Этого достаточно, не так ли?

– О? Так сказала полиция?

– Полиция еще ничего не сказала. Я не хотел впутывать их без вашего одобрения.

Изящные брови слегка приподнимаются:

– Вы хотите сказать, что этот человек еще на свободе?

– Да, вроде того.

– Вроде того?

Мори, покорный судьбе, пожимает плечами:

– Его машина была найдена на долгосрочной парковке в аэропорту Нарита. Похоже, он улетел из страны.

Кимико Ито устремляет на Мори долгий тяжелый взгляд.

– Этого недостаточно, Мори-сан. Я дала вам задание: установить виновника преступления и добиться его ареста. Вы установили его – по крайней мере, вы так утверждаете, – но он не пойман.

– Вы хотите сказать, никакого бонуса, пока он не будет обнаружен?

Кимико Ито приторно улыбается.

– Простите, Мори-сан, – воркует она. – Не только никакого бонуса. Вообще никакой оплаты.

Мори спрыгивает со стола. Он ожидал трудностей с бонусом, но стандартная оплата была оговорена заранее!

– Постойте! А расходы, которые я понес? А другая работа, которую я вынужден был отложить?

Кимико Ито встает.

– Я плачу за результат, Мори-сан. Таков мой стиль ведения дел. Вы даете мне результат и получаете вознаграждение. Вы не дали мне ничего – соответственно, ничего не получаете взамен. Не звоните мне, пока не найдете этого человека!

Мори молча смотрит, как она рывком поднимает на ноги полусонного Кэндзи и волочит его к двери. Там поворачивается и отдает официальный поклон.

– Прошу прощения за доставленные неудобства. Вежливость агрессивная, как пинок в пах. Мори слушает, как ее высокие каблуки стучат вниз по лестнице. Нарушение клиентом условий договора – случай беспрецедентный. Но он не имеет права жаловаться. То, что он сделал, также не имеет прецедентов.

Идея пришла ему в голову после того, как из аэропорта позвонила Ангел.

– Детектив-сан, можете не беспокоиться. Волка больше нет.

Почему именно «Волка больше нет», Ангел не объяснила, а Мори не спросил. Но подарки, предложенные с благородными намерениями, должны быть приняты с благосклонностью, даже если дарят не совсем то, чего бы вам хотелось.

Танигути лечится в психиатрической клинике, Фурумото благополучно отбыл в Калифорнию, и Мори подумал, что может попытать удачи с Кимико Ито. Не сработало. Она ушла и забрала с собой новый диван, и новые цилиндры для «хонды», и полный набор альбомов Телониуса Монка, выставленный на продажу в журнале для коллекционеров. Все эти расходы откладываются на неопределенный срок – как и многое другое в его жизни.

Мори расстегивает рубашку до пупка и кладет в рот еще один кубик льда. Жара начинает его пробирать.

* * *

За прошедшие несколько недель жизнь Митчелла набрала скорость. Вдруг все, всюду хотят с ним поговорить – аналитики, специалисты по стратегическому планированию, управляющие фондов, даже члены правления во Франкфурте. Он уже совершил одно кругосветное маркетинговое путешествие – места в переднем салоне самолета, лимузины в аэропортах, – и Хауптман заставляет его предпринять еще одно. Но Митчеллу уже не приходится разъезжать, чтобы транслировать людям свои слова. Волшебство СМИ сделало его вездесущим. Его комментарии ежедневно появляются на экранах «Блумберга» и «Рейтере», у него берут интервью на каналах «Си-эн-эн» и «Би-би-си», цитируют в «Бизнес-Уик», «Форбс» и «Экономисте», о нем поместили короткую статью – с лестным карандашным портретом – в «Уолл-Стрит Джорнэл». Он даже принял участие в ночных дебатах о технологии, обществе и будущем человечества на «Асахи-ТВ».

Еще приятнее перемена отношения коллег. Когда он идет через торговый зал, трейдеры и продавцы поднимают на него глаза с невинной жадностью, как морские львы, ждущие кормежки.

– Нет ли интересной информации, Митчелл-сан?

Люди, которые прежде смотрели на него с холодным презрением, теперь встречают его улыбками, поклонами, жестами приветствия. Женщины, которые его полностью игнорировали, теперь предлагают ему булочки и массаж плеч, говорят комплименты его вкусу в одежде и делают робкие намеки насчет того, чтобы пойти вместе на дискотеку или отправиться на горячие источники.

Почему он так популярен? Потому что Ричард Митчелл неожиданно превратился в самого модного аналитика на рынке, человека, чья агрессивная рекомендация «продавать» по «Меге Энтерпрайзис» появилась за считанные дни до того, как их акции совершили «прыжок гейши-самоубийцы».

Ричард Митчелл – человек, который мгновенно просчитал последствия обнаружения вируса в одной из игр «Меги» и дальновидно предсказал принудительный отзыв всех игр, запланированных на этот год.

Ричард Митчелл – человек, чей талант переговорщика привел к величайшей реструктуризации года – поглощении «Софтджоем» одной из крупнейших американских сетевых компаний.

Коротко говоря, Ричард Митчелл – тот человек, чьи идеи генерируют прибыль трейдеров, комиссионные продавцов и вознаграждение консультантов. Все, на чем растут бонусы работников компании.

Сегодня Митчелл спит допоздна, отдыхая от изматывающего игрового поединка с Сонодой, продолжавшегося до половины четвертого утра. К тому времени, как он приезжает в офис, торговая сессия уже началась. И, судя по всему, акции «Софтджоя» поднялись еще на одну ступеньку по волшебному эскалатору.

Как только он садится, ему звонит Хауптман.

– Не могли бы вы зайти ко мне, Ричард? Мисс де Глазье желает сказать вам несколько слов.

Хорошее настроение Митчелла мгновенно испаряется. Саша снова в Токио? Он ничего об этом не знал. Но Саша редко предупреждает о своих визитах. Она просто прибывает со списком имен в руке.

– Прямо сейчас?

– Вы слышали, что я сказал.

Голос Хауптмана звучит с нехарактерным напряжением. Митчелл может догадаться, почему. Хауптман, вероятно, пытался убедить Сашу отказаться от своего решения, напирая на то, что Митчелл хорошо работал в последнее время. Но это могло лишь усилить ее решимость. Сашу невозможно склонить к решению, невозможно ввести в заблуждение. Как канадская конная полиция, она в конце концов всегда добирается до человека.

Митчелл стучит в двери кабинета Хауптмана, заходит. Шеф в одиночестве стоит перед огромным столом, все еще с телефоном в руке.

– Быстро вы, – говорит он.

– Вы сказали немедленно.

– Да? А, нуда… я имел в виду…

Он явно нервничает. Поднимает руки, опускает, выдавливает улыбку.

– Лучше я оставлю вас вдвоем, обсудите это дело наедине.

На этом он выходит за дверь со скоростью олимпийского чемпиона по ходьбе.

Тут даже признаков Саши нет. Митчелл, хмурясь, подходит к окну. Вдруг его кожа начинает чесаться. Он-то полагал, что оказался, наконец, в безопасности. В конце концов, он принес компании новую сделку, как и обещал. Но, как говорил его прежний босс Ядзава, никто во вселенной не силен настолько, чтобы избегнуть своей кармы. Ни одна акция, облигация или валюта, ни один человек и ни одно насекомое. Вы не можете победить свою карму, потому что она – это вы, ваши сокровенные мысли, ваши чувства, ваш духовный генетический код.

– Хватит чесаться, Ричард!

Митчелл рывком разворачивается. Зловещий голос Саши слышится из кучи приборов, стоящих на гигантском столе Хауптмана. Подойдя поближе, Митчелл замечает какое-то мерцание в центре пульта управления. Он вглядывается в маленький жидкокристаллический экран. На него смотрит Саша. Качество изображения не очень хорошее, но видно, что прическа изменила форму, а может, и цвет. С завивкой она выглядит как серьезная школьница, локоны спадают ей на плечи.

– Мне нравится ваша новая прическа, Саша. Она вам очень идет.

– Сядь и заткнись!

Ее голос нисколько не изменился. Митчелл слушается, осторожно помещая тощие ягодицы в емкое углубление Хауптманова кресла с кожаными подушками.

– Я должна сделать важное объявление, Ричард. Оно может шокировать. Ты готов?

Митчелл делает глубокий вдох, закрывает глаза.

– Я готов.

– Ну так вот. Наши пути расходятся. С начала следующего месяца ты со мной больше не работаешь.

Саша делает драматическую паузу.

– Ох, – говорит Митчелл уныло. Больше сказать, кажется, особо и нечего.

– Понимаешь, я как раз подписала прошение о своем увольнении. Меня хотят Силверманы. Я буду у них директором по глобальным информационным ресурсам.

Глаза Митчелла лезут из орбит.

– Ох, – говорит он снова, но уже совершенно другим тоном.

– Им нужен человек для проведения программы по резкому сокращению штатов. Там, похоже, все окончательно вышло из-под контроля. Хороший пример – этот хмырь Хамада, тебе не кажется?

– Абсолютно, – заикается Митчелл.

Ему требуется время, чтобы переварить слова Саши.

– То есть, какой придурок. Он думает, что – он так и будет всех дурить своими прокисшими трюками?

Судя по ее тону, Скотт Хамада скоро перестанет всех дурить.

– Еще одно, – продолжает Саша. – Я хочу, чтобы все понимали: мое решение уйти из «ВВС» всецело основано на профессиональных причинах. Ясно?

– Ясно.

Митчелл широко улыбается. Это все, что он может сделать, чтобы не разразиться хохотом.

– Я рада, что мне хватило проницательности тебя оставить. Я слышала, ты делаешь большие успехи. В ресторане ты мне, конечно, лапши на уши навешал…

– Лапши на уши? Почему?

– Потому что ты там за мной шпионил. Никаких клиентов с тобой не было, я проверила по кассе.

Взгляд Саши темен и смертоносен. Даже на туманном маленьком экране ее глаза похожи на пистолетные дула.

– Подождите секундочку…

Саша прерывает его:

– Забей. Я знаю, что ты там занимаешься какой-то таинственной херней, но это уже не моя забота. О'кей?

– Конечно, Саша, конечно. В любом случае, мои поздравления с новой работой. Когда планируете приступить?

– Десятого октября. Через неделю после моего срока.

– Какого срока?

– Я тебе не говорила? Я приняла решение дать рождение новой жизни. И сейчас самое подходящее время для этого.

Митчелл в изумлении смотрит на экран. Саша решила «дать рождение». Что бы это могло значить? Искусственное осеменение? Партеногенез?

– Дать рождение, – повторяет он, ошеломленный самой мыслью.

– Именно так. Мы оба в восторге, особенно Клаус. Это будет его первый сын.

Клаус! Клаусом зовут Хауптмана. Хауптман! Не может быть. Хауптман такой толстый, такой немецкий, такой послевоенный. Но тут Митчелл вспоминает смущенное выражение на лице Хауптмана, когда он выскочил из офиса. А может, и правда. Недавно развелся. С точки зрения Саши, это неплохой генетический материал, прусский аристократ, фанат фитнесса, по меньшей мере – шесть футов восемь дюймов ростом…

– Поздравляю, – слабо говорит Митчелл. – Желаю вам обоим всяческого счастья.

– На это нет времени, амиго. Мы будем находиться в одном часовом поясе не более пары недель в году. Мы думаем, не пожениться ли нам по Интернету. – Саша вспыхивает улыбкой. – Кстати, это шутка.

Митчелл кивает, он потрясен. Он никогда прежде не видел, чтобы Саша улыбалась. Он никогда не мог себе представить, что она улыбается.

Жидкокристаллический экран вспыхивает и гаснет. Саше пора на встречу с индонезийским министром финансов. Митчеллу пора возвращаться к своему столу. Нужно сделать несколько телефонных звонков людям, которые хотят услышать его мнение.

– Звучит просто довольно интересно…

– Так держать, малыш…

– Мое правительство вполне удовлетворено…

– Ваш искренний образ мышления силен и вдохновляет…

– Когда будете в Париже, выпьем вина вместе… Митчелл откидывается на спинку стула и наблюдает, как акции «Софтджоя» забираются на следующую ступеньку вверх. В эту минуту божественный ветер в полную силу дует в его сторону. Надо ли говорить, что это не длится вечно. Никогда не длилось – ни разу за всю историю финансовых рынков. Но пока он дует, наслаждайся им.

У окна на верхнем этаже отеля для избранных стоит невысокий человек с большой головой. Издалека он похож на ребенка. Вблизи – на необыкновенно рослого гнома. Он стоит, не двигая ни единым мускулом. Глаза уставлены в одну точку, веки не мигают. Какая-то часть мозга Соноды фиксирует картину города, зданий, знаков, транспорта, дел человеческих. Но ничто не привлекает его внимания. Его ум далеко, он скитается по вымышленным пейзажам его мечты, которые никто, кроме него самого, не может описать.

Сонода видит новые формы искусства, новые формы реальности. Он видит сетевое будущее компьютеров безграничной мощности. Он видит игры, которые вечно различаются, вечно развиваются, потому что игроки сами генерируют события и придумывают правила по ходу действия. Игры, у которых нет начала и конца. Игры, в которые будут одновременно играть десятки тысяч, миллионы людей: безопасно, приятно, без вреда для себя и других.

Он видит рай.

Он видит ад.

Добро пожаловать в мир Ёити Соноды. Однажды вошел – выходить не захочешь.

Вечер переходит в ночь, температура в городе около тридцати пяти. Жар поднимается от спекшегося цемента, от вязкого асфальта, миллионы кондиционеров пыхтят, гоняя потоки воздуха. Что-то в воздухе преломляет свет, и луна кажется гораздо ближе обычного. Огромный серебряный диск висит в небе, единственная прохладная вещь в поле зрения.

Мори в своей квартире вынимает саксофон, который ему подарила Ангел, вставляет мундштук. Тихо берет одну ноту. Звук чистый, такой чистый, что ему вдруг хочется сыграть как следует. Но где? Не дома, ведь уже ночь. И не на улице. Здесь, в этом битком набитом районе, кто-нибудь обязательно вызовет полицию. Есть только одно подходящее место – под шоссейным мостом.

Через пять минут он там. Сначала пробует гаммы, проверяя дыхание. Пальцы движутся с удивительной ловкостью. Кажется, они обладают собственной памятью на мелодии. Потом он играет простой блюз, а потом – причудливую, невнятную пьесу, которую сам сочинил четверть века назад. Называлась она «Самурай-буги». Нравилась она немногим – визг и скрежет, – но играть было очень здорово.

Пока Мори стоит под мостом, время замирает. Луна неподвижно стоит в небе – так близко, что можно дотронуться. Мори играет быстро и бешено, медленно и хрипло, и его единственные слушатели – большие грузовики, грохочущие по мосту.

Примечания

1

Якитори – японское блюдо из зажаренного цыпленка (обычно без костей), подаваемого с соевым соусом. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Тофу – соевый творог, мягкий соевый сыр, используемый для приготовления различных блюд и отдельно, диетический низкокалорийный продукт с высоким содержанием растительного белка.

3

Патинко – вариант китайского биллиарда, в более широком смысле – игральный автомат вообще.

4

Тинпира – хулиган, японский панк.

5

Сёги – японская настольная игра, напоминающая шахматы, на поле с 81 клеткой и 40 фигурами.

6

Японскими Альпами называют горный хребет, пересекающий о. Хонсю: горы Хидо, Кисо и Акаиси.

7

Нанкинская резня – общее название зверств японской армии в Нанкине и окрестностях после захвата города 13 декабря 1937 г. Общее количество жертв могло доходить до 300 тысяч. Бойня длилась до февраля 1938 г.

8

Сарариман (искаж. англ. salaried man) – японский служащий, получающий ежемесячную заработную плату, в отличие от рабочего, получающего обычно почасовую плату.

9

Годзилла – персонаж японских фильмов, огромный динозавр-мутант, впервые появился в фильме японского режиссера Исиро Хонды «Годзира» (1954).

10

Сиацу – акупрессура, техника японского массажа биологически активных точек кожи.

11

Татами – соломенные циновки, стандартная мера измерения жилой площади в Японии, примерно равная 0,91-1,83 кв. м.

12

Тинсо – разновидность японской портретной скульптуры.

13

Но – классическая японская драма на религиозные и фольклорно-мифологические сюжеты, развившаяся в XIV в. Использует стилизованные маски, поэзию, прозу, хоральное пение и танцы.

14

Синкансэн – «поезд-пуля», скоростной поезд на магнитной подушке.

15

Мисо – соевая приправа, часто с добавкой риса и ячменя, ферментированная паста из вареных соевых бобов, используемая для заправки супов и соусов.

16

Эпоха Мэйдзи – период правления императора Муцухито (1868–1912), во время которого Япония испытала на себе влияние западной культуры.

17

Даймё – японский феодал, владетельный князь, вассал сегуна.

18

Эпоха Эдо – период в истории Японии с 1600–1615 по 1868 гг.

19

Стрэддл – опционная стратегия, которая заключается в одновременной покупке опционов продавца и покупателя с одинаковой ценой исполнения; применяется в том случае, если инвестор предвидит резкое изменение курса того или иного актива, однако не уверен, в каком направлении это изменение реализуется – пойдут цены вверх или вниз. Стрэнгл – одновременная покупка или продажа опциона продавца и опциона покупателя на один и тот же базисный актив, но с разными ценами исполнения, при этом цена исполнения опциона продавца обычно ниже цены исполнения опциона покупателя. Опцион выхода – опцион, теряющий силу, если цена лежащего в его основе актива выходит за определенные пределы. Производные инструменты – контракты, стоимость которых определяется стоимостью основных финансовых активов.

20

Хеджевый фонд – инвестиционный фонд, использующий технику хеджирования (включения в портфель производных финансовых инструментов, доходность которых противоположна доходности основных активов портфеля; используется для того, чтобы ограничить потери при неблагоприятном развитии ситуации, при этом снижение риска портфеля достигается за счет снижения его ожидаемой доходности) для ограничения риска потерь; обычно имеются в виду спекулятивные фонды, использующие производные финансовые инструменты и нацеленные на получение максимальной прибыли при любых условиях.

21

Дисконтный брокер – посредническая фирма в области торговли ценными бумагами, которая за счет специализации, ускорения операций и больших оборотов может предоставлять клиентам скидки по комиссионным, но при этом не занимается ни консультированием, ни управлением портфелями инвестиций. Такие фирмы появились в США после отмены в 1975 г. фиксированных комиссионных ставок.

22

Эдвард Робинсон (Эмануэль Голденберг, 1893–1973) – американский актер, игравший, по преимуществу, роли гангстеров.

23

Институциональный инвестор – юридическое лицо, активно инвестирующее в акции и другие финансовые активы (страховые компании, пенсионные и паевые фонды, корпорации). На них приходится 50–70 % ежедневного оборота Нью-Йоркской фондовой биржи (остальное – на индивидуальных инвесторов и биржевиков).

24

Тэмпура – рыба, креветки или овощи, жаренные в кляре на растительном маете (во фритюре).

25

"Бык" – биржевой игрок на повышение, покупатель финансового инструмента, товара, который надеется продать его по более высокой цене через некоторое время.

26

Моксибация – вид рефлексотерапии, прижигание точек на коже моксой – сигарой, свернутой из листьев полыни.

27

XVIII Олимпийские игры состоялись в Токио в 1964 г.

28

Кабуки – городской светский театр, японский классический театр, появившийся в XVII в.; все роли в нем исполняли актеры-мужчины.

29

Хиросигэ (1797–1858) – японский художник-пейзажист и набойщик школы укиёэ.

30

Кацусика X о к ус а й (1760–1849) – японский художник и гравер.

31

Го – японская настольная игра, напоминающая шахматы.

32

По системе Карла Ландштайнера – IV группа крови.

33

Прекрасная эпоха (фр.).

34

Если возможно, я бы подождал еще два-три месяца (фр.).

35

Время ожидания упущено. Теперь есть только одно решение: немедленное снятие штанов.

36

Европейский институт делового администрирования, престижная международная бизнес-школа, ведущая подготовку специалистов по управлению; основана в 1957 г.

37

Индекс Никкей-Доу Джонс – индекс курсов ценных бумаг на Токийской фондовой бирже (225 акций первого подразделения биржи, т. е. акций японских голубых фишек); определяется как невзве-шенное арифметическое среднее курсов ценных бумаг; базовый период – 16 мая 1949 г. (1949 = 100); в мае 1985 г. индекс переименован в "фондовый индекс Никкей".

38

График «крестики-нолики» используется в техническом анализе, не отображает временную шкалу; по графику кривая цен строится после появления другого направления тренда; крестик рисуется, если цены снизились на определенное количество пунктов, если цены повысились на определенное количество пунктов, то рисуется нолик.

39

Но этот человек очень дорого нам обойдется, нет?… – Нет. Митчелл – вот кто нам дороже всех обходится. Абсолютно безнадежен… – Ясно. А когда встреча? – В шесть вечера в ресторане «Ямато» в Гиндзе (фр.).

40

Скияки (сукияки) – обжаренные в приправах тонкие куски говядины, которые обычно едят, обмакивая в сырое яйцо.

41

Сасими – блюдо, приготовленное из тонко нарезанных кусочков сырой рыбы, подаваемое с тертым хреном, соевым соусом и т. д.

42

Сацума – сорт мандарина, часто не имеющий косточек.

43

Дзюн Исикава – японский композитор, автор музыки к видеоиграм.

44

Яйца (исп.).

45

Дерьмо (фр.).

46

Хидэёси Тоэтоми (1536–1598) – японский полководец, диктатор, второй из трех объединителей страны. В 1592–1598 гг. вел войну против Кореи, но потерпел поражение.

47

Дериватив – финансовый инструмент, стоимость которого зависит от цены базового актива, валюты или другого финансового инструмента (напр., опцион, фьючерс).

48

Тайсё – в японской истории период правления императора Тайсё Йосихито (1912–1926).

49

Маджонг – китайское домино, одна из самых популярных игр на Дальнем Востоке.

Content

Питер Таскер
Самурай-буги

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Примечания