Сиба Рётаро.

Последний cёгун

Глава I

Иногда жизнь человека начинает напоминать роман: в ней отчетливо проступает основная тема.

Вряд ли можно назвать другую личность, которая бы в первую половину своей жизни так отвечала ожиданиям эпохи, как человек по имени Ёсинобу[1], пятнадцатый сёгун Токугава[2]. В этом, наверное, и состояла главная тема его жизни.

По происхождению Ёсинобу не принадлежал к сёгунскому дому. Он родился в семье Токугава из Мито – боковой ветви сёгунской фамилии Токугава. Самурайский дом Мито считался одним из «трех знатных домов», к которым относились также дома Кисю и Овари[3].

Мито был беднее остальных «знатных домов». То же и в чинах: если главы двух других фамилий носили придворные звания Старших советников, то глава Мито – всего лишь Среднего советника. Если у сёгуна не было наследника, то его брали либо из Кисю, либо из Овари, но не из Мито. Словом, клан Мито всегда стоял на ступеньку ниже двух других.

Но были у Мито и свои привилегии: так, глава этого дома мог постоянно проживать в своем особняке в Эдо и не оставлять семью в заложниках[4].

Поскольку глава дома Мито, как и сёгун, постоянно проживал в столице, то его стали называть «заместник сёгуна державы». Впервые так почтительно жители Эдо назвали известного своей образованностью Мито Комон[5]. Конечно, такой должности, как «заместитель сёгуна» в правительстве не было, и кажется странным, что бакуфу, которое обычно даже боковым зрением отслеживало критику государственной системы управления, на удивление бесстрастно реагировало на это прозвище, родившееся, скорее всего, в кругах образованных жителей Эдо. Наверное, таким прихотливым образом правительство давало дому Мито дополнительные привилегии.

Вот в таком клане и родился Ёсинобу.

Его отцом был Рэцуко Нариаки.

В старости Нариаки пользовался безграничным уважением и любовью «людей долга» – сторонников императора. Они почти боготворили его, утверждая, что «стоит нашему старику из Мито только на пороге показаться, как исчезнет чужеземная напасть и Япония обретет спасение». Разумеется, это была одна из химер, порожденная духом того необычайного времени. В действительности Нариаки не был столь всесилен, но зато на самом деле был беззаветно храбр, его советниками были многие знаменитые самураи, например, Фудзита Токо, и именно в клане Мито возникла «школа Мито»[6], ставшая на закате сёгуната идейной опорой политики спасения страны. По всей вероятности, Рэцуко Нариаки действительно обладал сильными задатками вице-сёгуна, которые он со всей твердостью демонстрировал и в замке Эдо. Так что легенда о нем как о герое из героев, на которого только и могут уповать «люди долга» из низших слоев общества, имела свое веское основание.

Однако в жизни Рэцуко Нариаки был далек от идеала. Он, например, был весьма вульгарен и грубо вел себя женщинами. Эта грубость доходила буквально до болезненного состояния, так что он чуть ли не бросался с кулаками на придворных дам, прислуживавших сёгуну в его внутренних покоях. В свою очередь, фрейлины сёгунского замка в Эдо терпеть его не могли и относились к нему, как к омерзительной гусенице. Дворцовым дамам не нравилось в Нариаки решительно все, даже его политическая деятельность.

При всем при том Нариаки был ярым сластолюбцем и отцом 21 мальчика, не считая множества девочек. Правда, совершеннолетия достигли только двенадцать сыновей и шесть дочерей, но все равно Нариаки с его 18 наследниками был счастлив в семейной жизни.

Законная жена Рэцуко Нариаки родилась в Киото и происходила из семьи Арисугава, принца императорской крови. После замужества она получила имя Томиномия Ёсико. Когда в положенное время зашла речь о замужестве принцессы, то в поиске кандидатов весьма деятельное участие принял император Нинко, который даже изволил отметить:

– Мито – это, можно сказать, воины из воинов, сей дом из поколения в поколение почитает императора; лучшей партии для Томиномия и быть не может.

Вскоре было получено высочайшее благословение на брак.

В доме Мито было известно, что при императорском дворе высоко ценят ясный ум и красоту Ёсико. Но Нариаки, радуясь красоте жены, более всего думал о будущем ребенке:

– Красота-то угаснет, а вот ум ничем не заменишь. Надеюсь, что жена родит мне умного сына! – У Нариаки уже был сын от наложницы, но наследовать дом мог только ребенок от законной жены. Им стал Цурутиё, будущий Ёсиацу, десятый глава клана Мито. С годами он все больше и больше походил на мягкого и изнеженного киотосца; в слабохарактерном Цурутиё не было ничего от его воинственного отца.

– Что делать, – разочарованно говорил Нариаки, – наверное, на этот раз победила жидкая придворная кровь…

Потом сыновья рождались один за другим, и не обязательно от законной жены Ёсико. Имена им, не мудрствуя лукаво, давали по порядку: Дзиромаро (Второй Сын), Сабуромаро (Третий Сын), Сиромаро (Четвертый Сын), Горомаро (Пятый Сын), Рокуромаро (Шестой Сын)… Второго и Пятого сыновей родила Ёсико. Второй сын рано умер, Пятый же еще подростком отличался красотой облика и вскоре приобрел тонкие придворные манеры.

– Да, опять киотосская кровь оказалась сильнее, – говорил Нариаки. Придворная кровь снова одолела самурайскую. По велению Нариаки Горомаро должен был стать приемным сыном в другом самурайском доме. Вскоре его усыновил глава дома Икэда из клана Тоттори в провинции Инаба. Позднее Горомаро возглавил этот клан под именем Икэда Ёсинори…

В конце концов Ёсико родила и будущего сёгуна Ёсинобу, или Кэйки, который при рождении получил имя Ситиромаро (Седьмой Сын).

– А этот – самурайских кровей или придворных? – размышлял полный надежд Нариаки, что называется, с пеленок внимательно наблюдая за сыном.

У князя было много странностей, и одна из них – любовь к воспитанию детей, которой он отдавался со всем пылом. Это рвение было связано с тем, что сам Нариаки в детстве просто ненавидел ходившую за ним кормилицу.

– Мужчин должны воспитывать мужчины, – с такими словами он однажды пришел за поддержкой к своему отцу, и тот не только уволил кормилицу, но и назначил ребенку двух дядек из числа самых крепких самураев клана.

Так что в отличие от остальных даймё[7] Нариаки был очень озабочен судьбой своих наследников…

Сыновья крупных феодалов всегда росли в особняках кланов в Эдо. Таков был приказ правительства: сёгунат считал детей даймё важным человеческим материалом и не выпускал их из поля зрения.

Однако по особой просьбе Нариаки и тут для клана Мито было сделано исключение из этого правила. Дети клана рождались в Эдо, но еще в младенчестве их увозили оттуда и отдавали на воспитание неотесанным провинциальным самураям: в Мито боялись, что они заразятся изнеженными столичными манерами.

С Ёсинобу тоже поступили согласно законам клана и воспитывали его так, чтобы он стал не жителем сёгунской столицы Эдо, а настоящим самураем из Мито. Поэтому когда младенцу исполнился год, его увезли от родителей, из эдосского особняка в Коисикава, в замок Мито в провинции Хитати.

В следующий раз отец увидел повзрослевшего сына только через десять лет, когда вернулся в свою провинцию.

– Нет, это особенный ребенок, – словно гадатель, говорил Нариаки, обращаясь к своим старым верным вассалам. В сыне не было столичной манерности.

– Молодец! Добрый вояка будет… Но все же если им не заниматься – отобьется от рук, – рассуждал он. Нариаки хотел, чтобы сын стал вторым Токугава Иэясу – основателем сёгунского дома[8].

– Получше смотрите за ним! – постоянно наставлял он самураев, воспитателей, служанок. Скоро ожидания, которые Нариаки связывал с сыном, передались всем воинам клана.

– Даймё должен быть сильнее обычных самураев, – считал Нариаки – и соответственно этому шло воспитание мальчика. Чем больше надежд возлагалось на Ёсинобу, тем строже с ним обращались.

– Самурай должен спать в правильной позе, – часто говорил Нариаки и заходил в спальню Ёсинобу посмотреть, как тот спит. Ёсинобу спал неправильно.

– Не подобает воину лежать вот так, расслаблено раскинувшись… Поставить у изголовья Седьмого Сына пару острых мечей! – приказывал отец, и с той ночи Ёсинобу спал на подушке, по бокам которой, точно рога, торчали два острых, как бритва, клинка. Теперь он должен был лежать тихо, чтобы не поранить себе голову и лицо, ворочаясь во сне.

– Настоящие воины изволят почивать на правом боку, положив под него правую руку, – изводил мальчика придирками его воспитатель Иноуэ Дзиндзабуро. Иноуэ считал, что сильную правую руку нужно обязательно держать снизу. – Ежели во время сна на Вас набросится супостат и отсечет Вам левую руку, то вы сможете биться сильной правой, – говаривал он. В результате Ёсинобу до самой старости спал только на правом боку, положив под него руку.

«А для чего все это нужно?!» – Такой вопрос даже не приходил мальчику в голову. Нариаки был уникальным даймё. В других самурайских домах и представить себе не могли, в какой строгости он воспитывает своих детей. Одежду и постельное белье для них шили из пеньки или хлопка, шелковыми вещами совершенно не пользовались. Распорядок дня был очень строгий: дети вставали с зарей, обливались холодной водой, затем под присмотром приближенных самураев читали вслух половину свитка из «Четверокнижия» или «Пятикнижия»[9] и только потом завтракали. После завтрака до десяти часов утра шли занятия каллиграфией, после чего молодые господа вместе с остальными учениками направлялись в «Зал Расширенного Пути» – школу клана. Потом – обед, после которого дозволялось немного поиграть. Послеобеденное время посвящалось воинским искусствам. Вечером, после ужина, изучали оставшуюся после утренней читки часть классического произведения – и день заканчивался. Ни малейшего отклонения от этого расписания не допускалось.

Ситиромаро-Ёсинобу, конечно, тоже подчинялся таким суровым методам воспитания и строгому распорядку дня, но не следовал им беспрекословно. Нариаки же требовал именно беспрекословного повиновения. Ситиромаро очень любил укреплявшие его тело занятия воинскими искусствами, но не выносил чтения книг и всячески от него отлынивал. Не зная, как быть, наставник-самурай постоянно повторял: «Отказываетесь читать – будем Вам прижигать пальцы моксой!»[10] и, в конце концов, однажды действительно столь сильно прижег большим пучком моксы указательный палец ученика, что с него даже слезла кожа.

Однако Ситиромаро молча вытерпел боль и хвастливо заявил, что лучше терпеть боль от моксы, чем читать книги. В результате он получил еще несколько ожогов моксой, которые, в конце концов, воспалились, и палец распух. Но Ситиромаро оставался непреклонен в своем упрямстве. Растерявшийся воспитатель обратился за помощью к Нариаки.

Отец распорядился немедленно отправить нарушителя под домашний арест. Тотчас же был сооружен карцер: в одном из углов гостиной отгородили ширмой участок комнаты размером не более одного цубо[11], обвязали ширму веревкой и заперли там Ситиромаро. Еды осужденному не давали… Мальчик вроде бы покорился и начал демонстрировать показное смирение, однако к учебе по-прежнему относился с прохладцей. Интерес к наукам у него появился только после двадцати лет, а до того он вел жизнь, о которой его наставник Кавадзи Тосиакира критически отзывался так: «Он посвящает семьдесят процентов времени воинским искусствам и только тридцать – наукам. Между тем если не следовать правилу „половина на половину“ – настоящим воином из Мито не станешь!»

Ситиромаро с легкостью хитрил в играх и вообще не был тихим прелестным мальчиком. Женская половина дома его недолюбливала. Старший брат Горомаро, напротив, рос тихим и спокойным, любил помогать наряжать кукол к празднику девочек[12]. Как-то в комнату, в которой шли приготовления к празднику, ворвался Ситиромаро и с криком «Брат Горо, не занимайся ерундой!» сбросил стоявших на полке кукол на пол и все их изломал.

– Как же дурно поступает братец Ситиро! – перешептывались между собой подруги Горо…

Нариаки связывал с сыном большие надежды еще и потому, что у мальчика были выдающиеся способности к каллиграфии – в то время считалось, что стиль письма выражает саму сущность человека.

«И все-таки, кем же он станет?» – снова и снова спрашивал себя Нариаки. Нельзя исключать, что уже тогда в глубине души отец лелеял надежду, что судьба когда-нибудь улыбнется Ёсинобу, и он займет место наследника в сёгунском доме…

Как-то, когда Ёсинобу был еще совсем мал, из клана Кисю в Мито пришла просьба дать мальчика на усыновление. Лучшего дома для породнения, наверное, и пожелать было нельзя, но когда проводивший переговоры Фудзита Токо обратился к Нариаки, тот сказал, как отрезал:

– Только не Ситиромаро! – Нариаки берег его на случай, если что-то произойдет с его наследником Цурутиё. – Вон пусть Горомаро пойдет, – продолжал Нариаки. – Он любит в куклы играть, и вообще парень ни то, ни се, но для приемыша – сойдет.

Так что Нариаки не отдал сына даже в дом Кисю – ведущий из «трех знатных домов». Это заставляет думать, что он не просто следовал старинному правилу «наследника не отпускай из дома», а имел в отношении Ситиромаро другую, тайную задумку. Впрочем, по каким-то сторонним причинам дом Кисю не усыновил и Горомаро; позднее его отдали в семью Икэда.

А Ситиромаро-Ёсинобу ждала другая участь…

В четвертом году Кока (1847 год), когда мальчику исполнилось одиннадцать лет[13], Абэ Масахиро, высокопоставленный член сёгунского совета старейшин и правитель провинции Исэ, вызвал в свою резиденцию господина Накаяма, главного вассала клана Мито и правителя провинции Бинго, и сказал ему:

– Во Внутреннем Дворце полагают, что господин Ситиромаро станет приемным сыном в доме Хитоцубаси.

Слова «во Внутреннем Дворце» ясно свидетельствовали о том, что это приказ Иэёси, двенадцатого сёгуна династии Токугава. Однако Накаяма неожиданно ответил:

– Да ведь, наверное, это может быть и другой сын, не обязательно Ситиромаро! – И сослался на то, что Ситиромаро заменяет наследника и просто так его не отпустят.

«Болван этот Накаяма, – подумал Абэ. – Не понимает, что ли, всей подоплеки дела?»

В последние годы сёгуната Токугава советник Абэ Масахиро пользовался в правящем доме репутацией человека выдающегося ума и редкой проницательности. Он остро чувствовал своеобразную притягательность опасного человека по имени Нариаки из Мито, которого недолюбливали и в правительстве, и в сёгунской фамилии, и имел тайный замысел заполучить его в союзники, чтобы таким образом преодолеть трудности, возникшие в управлении государством. Эти трудности были связаны с обороной морских границ страны. Хотя до наступления взрывоопасной ситуации – прихода кораблей Перри[14] – оставалось еще несколько лет, у побережья Японии там и сям уже начинали появляться западные суда, что приводило правящие круги страны в трепет. Абэ полагал, что Нариаки из Мито, крайне воинственный противник иностранцев, с его смелостью, умом и популярностью был бы в этой ситуации незаменим. Но вслух он этого сказать не мог: Нариаки с отвращением относился к нравоучительной правительственной риторике и жил в своем особняке в Коисикава фактически под домашним арестом.

«А Нариаки… И ядом можно вылечить. Нужно только знать, как… Торопиться в этом деле не надо… Отложим именины сердца до другого раза! – размышлял осмотрительный Абэ Масахиро. – Может быть, хоть породнение с домом Хитоцубаси порадует этого привередливого, тяжелого характером человека?»

Проницательный Абэ как в воду глядел…

– Ну да о таких делах лучше долго не толковать! Возвращайтесь домой и в точности расскажите все господину Среднему советнику (Нариаки), – с этими словами Абэ отпустил самурая из Мито.

Нариаки в своем особняке в Коисикава внимательно выслушал доклад о пожеланиях обитателей Внутреннего Дворца. Умение читать в людских душах не подвело Абэ: Рэцуко немедленно согласился с его предложением. Причина была проста:

«Ситиромаро может стать сёгуном!» – К такому выводу Нариаки пришел в результате тонкого анализа наподобие того, который проделывает за шахматной доской мастер, предугадывающий позицию на много ходов вперед.

Действительно, нынешний сёгун Иэёси слаб здоровьем и, наверное, долго не проживет. Но и Иэсада, который должен наследовать Иэёси, от рождения немощен. Здоровья у него – в половину от обычного, идет молва, что из-за особенностей телосложения он не может иметь дело с женщинами. Так что, видно, не только самому Иэсада судьбой уготована короткая жизнь, но и наследника у него не будет.

Если так, то наследником сёгунского дома должен стать приемный сын. Его могут взять либо из «трех знатных домов» (Мито, Овари, Кисю), либо из «трех благородных домов» – семейств Хитоцубаси, Симидзу, Таясу. В дом Хитоцубаси и идет Ёсинобу.

Шанс есть. И шанс очень неплохой. Так, из клана Овари преемника взять сейчас нельзя: они только что сами усыновили мальчика из другого клана и даже думать не могут о том, чтобы предлагать ребенка в сёгунский дом. Наримаса, глава дома Кисю, в прошлом году приказал долго жить, а его наследник, Кикутиё, родился уже после смерти отца; младенцу еще нет и года. Поэтому из «трех знатных домов» никого усыновить невозможно.

Остаются «три благородных дома». Но в Таясу господин Ёсиёри только что сам утвердился как глава дома и еще не успел обзавестись наследником. Дом Симидзу тоже, как говорится, пустует, потому что после смерти Наримаса господин Симидзу Нарикацу покинул дом Симидзу и стал приемным сыном в доме Кисю.

Остается дом Хитоцубаси.

Правда, его тоже преследуют несчастья. Много у них было приемных сыновей, да все странным образом умирали молодыми. Нынешний малолетний наследник, Масамару, которого взяли из дома Овари, сейчас тоже прикован к постели.

И если сёгунскому дому понадобится преемник, то взять его будет неоткуда, кроме как из дома Хитоцубаси. А следующим в дом Хитоцубаси придет Ёсинобу.

«Так может, действительно из дома Мито выйдет сёгун?» – продолжал размышлять Нариаки.

Такого случая не было за всю историю династии военных правителей. Это бы дало Нариаки огромную власть. Как родной отец сёгуна, Нариаки получил бы возможность жить в замке Эдо. И руководил бы правительственными чиновниками. И заставил бы замолчать придворных дам… Да, для Нариаки это значило бы поистине безграничное могущество!

Нариаки был крайне честолюбив, и это, естественно, вызывало непонимание и недовольство членов сёгунского правительства. Но надо признать, что его честолюбие шло от любви к Отечеству и справедливого недовольства положением страны…

Как бы то ни было, теперь именно он, Нариаки, получал возможность взять в свои руки управление японским государством.

– А сэйсю – острая штучка, – оценил даймё действия Абэ Масахиро, правителя Исэ[15].

Выходит, Нариаки плохо знал 29-летнего Абэ, владельца замка Фукуяма в земле Бинго, человека, о котором говорили, что он «награжден умом и провинцией Исэ». Для Рэцуко стало полной неожиданностью, что молодой глава кабинета столь тонким способом протянул ему руку.

Ответ Нариаки, переданный через главного вассала самурайского дома, был короток:

– Согласен!

– Что и требовалось! – Масахиро был очень доволен тем, что ему удалось достичь своих политических целей. При этом он совершенно не представлял, кто такой этот Ситиромаро; он только знал, что Нариаки из Мито возлагает на сына очень большие, доходящие до смешного надежды.

Так что, наверное, можно сказать, что именно ожидания Нариаки породили те слухи, которые, в свою очередь, сделали из Ёсинобу человека невиданной дотоле судьбы.

Глава II

Между тем одиннадцатилетнего Ёсинобу все это, естественно, совершенно не волновало. Получив из Эдо приказ отца спешно выехать в сёгунскую столицу, он покинул замок Мито. Было уже начало осени – шел седьмой лунный месяц.

Ехали верхом. В пути Ёсинобу сопровождали тринадцать самураев во главе с его наставником Иноуэ Дзиндзабуро.

Через три дня процессия въехала в усадьбу клана Мито в Эдо.

Утром первого дня восьмого лунного месяца члены совета старейшин Абэ Масахиро и Тода Тадамаса (глава клана Уцуномия) прибыли в качестве посланников сёгуна в резиденцию Нариаки и формально передали ему указ правителя. Указ гласил: «Прикажите направить наследника в дом Хитоцубаси».

Феодалы Хитоцубаси, получавшие годовое жалованье в 100 тысяч коку[16] риса, не были столь независимы, как даймё «трех знатных домов». Строго говоря, дом Хитоцубаси вообще не являлся самурайским кланом, поскольку у него в подчинении не было своих вассалов, если не считать нескольких личных слуг.

«Три благородных дома» – Хитоцубаси, Симидзу, Таясу – по закону принадлежали к сёгунскому семейству. И они сами, и их немногочисленные слуги считались подчиненными непосредственно сёгуну, что выделяло их из массы остальных самурайских домов.

Система «трех благородных домов» сформировалась во времена восьмого сёгуна Токугава Ёсимунэ[17] и имела своей целью создать, так сказать, запас сёгунской крови. Долг этих семей состоял лишь в том, чтобы поддерживать жизненные силы обитателей сёгунского дома. Других обязанностей у них не было.

Итак, Ёсинобу вошел в дом Хитоцубаси…

– А не слишком ли разбавлена кровь у молодого господина из Мито? – сразу зашептались придворные дамы и члены кабинета. Конечно, и дом Кисю, и дом Овари уже много раз «посылали свою кровь» в дом сёгуна, и теперь это могло бы его ослабить, так что с точки зрения генеалогии здесь все было в порядке, но все же брать ребенка из Мито – такого отродясь не бывало…

Клан Мито основал Ёрифуса, одиннадцатый сын Токугава Иэясу. С тех пор Мито не вступал в родственные связи с сёгунской фамилией, и хотя считался одним из «трех знатных домов», но по крови был связан с Токугава только через основателя сёгуната Иэясу, который жил более двухсот лет тому назад. Поэтому то обстоятельство, что Ёсинобу, самый младший отпрыск этой ветви, мог войти в сёгунский дом, было для тогдашнего общества поистине удивительным событием.

Тем не менее сёгун Иэёси был необычайно доволен. Жена Иэёси тоже происходила из киотосской семьи принца императорской крови Арисугава и приходилась родной сестрой матери Ёсинобу. Таким образом, через супругу сёгуна Ёсинобу доводился Иэёси племянником. А поскольку Иэёси обожал свою жену, то, еще не видя Ёсинобу, он крепко полюбил мальчика:

– Говорят, наш племянник – большая умница!

(И, надо сказать, что даже такие мелочи не могли укрыться от проницательного ока опытного царедворца Абэ Масахиро.)

А уж увидав Ёсинобу воочию, Иэёси был буквально очарован бойким мальчуганом:

– Гёбукё, пора за уроки! – с улыбкой говорил он, называя мальчика официальным, передававшимся по наследству титулом главы дома Хитоцубаси.

Прежний глава дома, малолетний Масамару, заболел и умер незадолго до того, как Ёсинобу вошел в семью Хитоцубаси. Так что вырастить ребенка в благородной семье в те времена было действительно непросто. Впрочем, и сам сёгун Иэёси был у своего отца Иэнари[18] вторым сыном: его брат Такэтиё умер молодым, оставив Иэёси наследником дома. Говорят, что Такэтиё был тихим мальчиком, ни на кого не державшим зла.

Возвращаясь к господину из Мито – Нариаки, надо заметить, что хатамото[19] не были к нему столь близки и дружелюбны, как к семьям Овари и Кисю. И если к последним они относились весьма тепло, как к кровным родственникам, то к Мито питали либо отчужденность, либо прямую враждебность. Причины этого крылись, прежде всего, в том, что в жилах обитателей дома Мито кровь Токугава Иэясу была основательно разбавлена. Немалую роль играло и то обстоятельство, что со времен второго главы дома, Мито Комон, или Мито Мицукуни, этот клан всегда был центром идеологии «почитания императора»…

На протяжении всей своей долгой истории дом Мито тратил большие средства, собирая у себя ученых, оппозиционных сёгунской власти, которые год за годом трудились над составлением «Истории Великой Японии»[20]. Лейтмотивом «Истории» стал лозунг «Почитайте императора, презирайте узурпаторов»; в ней с почтением говорилось об императорском дворе в Киото и с презрением – о военных правителях. Так, например, хотя сёгунат всячески почитал Асикага Такаудзи за ту роль, которую он сыграл в восстановлении власти Гэндзи, с точки зрения историков школы Мито воин Такаудзи оставался всего лишь мятежником[21]. Знаменитого героя Кусуноки Масасигэ историки школы Мито (также в противовес распространенной точке зрения) считали образцом вассальной преданности императору, поскольку он выступал против военных правителей[22].

Поэтому в знатных семействах сёгуната о клане Мито всегда сохранялось мнение как о каком-то «извечно мятежном доме». Более того, среди правительственных мудрецов ходили неясные слухи о том, что в доме Мито из поколения в поколение передают слова, которые сказал когда-то Мито Комон:

«Буде дом Токугава в Эдо и императорский двор в Киото почнут распрю, немедля бросайте оружие и отправляйтесь на службу в Киото».

Наверное, это были не просто слухи, и такое послание действительно существовало – не случайно почти в точности эти слова много лет спустя произнес Ёсинобу.

Словом, от самурайского дома Мито следовало держаться подальше. К тому же его глава, высокомерный и эксцентричный Нариаки, представлял для сёгуната опасность и просто как человек независимо мыслящий…

Естественно, сёгун тоже избегал Нариаки. Однажды в доверительной беседе с Асахина Масатоси, губернатором провинции Каи и начальником сёгунской канцелярии, он даже сказал, что с Нариаки нужно всегда быть начеку. Однако обычно в разговорах с приближенными сёгун отзывался о Нариаки просто как о «человеке выдающемся», имея в виду, наверное, его исключительно важную роль в делах боковой ветви сёгунской фамилии. Оба эти высказывания типичны для Иэёси, для которого был характерен сбалансированный подход к людям и событиям. Как настоящий глава обширного дома Токугава, Иэёси стремился быть объективным и считать, что Нариаки – это Нариаки, а его сын Ёсинобу – это Ёсинобу.

Более того, в глубине души он, похоже, сам надеялся усыновить юного отпрыска дома Мито. Об этом свидетельствует такой случай.

Один из важных постов при дворе сёгуна назывался «Посредник по высочайшим делам в высочайшем окружении» – что-то вроде начальника Тайной канцелярии или личного секретаря. При Иэёси его занимал некто Хонго, правитель провинции Танго. Его друг, уже упоминавшийся выше глава всей сёгунской канцелярии Асахина Масатоси, весьма длительное время находился в дурном расположении духа по случаю того, что никак не мог дождаться причитавшегося ему повышения рисового жалованья. Хонго попытался сказать об этом сёгуну:

– Осмелюсь заметить, что был бы благодарен и счастлив, если бы Вы, Ваше Высокопревосходительство, оказали милость некоему Асахина, наместнику в земле Каи…

У Асахина были веские основания ожидать прибавки к жалованью: он отвечал за подготовку охоты на оленей в сёгунских угодьях. Высочайший гон оленя был старинным обычаем. За время правления каждого сёгуна такая охота проводилась лишь единожды, но позволяла ее организатору сколотить немалый капитал: по традиции ответственному за проведение охоты полагалось увеличение жалованья на 500 коку риса. Однако в отношении Асахина подобного приказа не поступало.

– Нижайше Вас прошу, – завершил свое обращение к сёгуну Хонго. Однако Иэёси неожиданно ответил отказом:

– Нет в том надобности! – заявил он. И многозначительно добавил: – Асахина скоро и так получит повышение!

Скрытый смысл сёгунских слов был очень важен не только для Асахина, но и для Хитоцубаси Ёсинобу. С тех пор, как Ёсинобу вошел в дом Хитоцубаси, Асахина постоянно опекал его. И здесь было одно «если». Если Ёсинобу станет сёгуном, то Асахина получит следующий чин и сам поднимется до «Посредника по высочайшим делам в высочайшем окружении», то есть займет при правителе высший административный пост. Именно в этом был тайный смысл слов Иэёси. Теперь уже речь шла не о повышении жалованья; более, чем об увеличении содержания Асахина, сёгун думал о блистательном будущем, которое он прочил Хитоцубаси Ёсинобу.

– Похоже, Его Высокопревосходительство выдали, наконец, свою тайну, – зашептались придворные замка Эдо…

Среди челяди замка выделялась группа слуг, которых называли «ободзу „ – „монахи“, или «бритоголовые“[23]. Прислуживая в покоях даймё, они одновременно питали гостей сплетнями и тайнами сёгунского двора. Получаемые за это чаевые давали «монахам» неплохой приработок.

Усилиями «монахов» слова, сказанные Иэёси, быстро разнеслись по всем самурайским кланам. Так имя гёбукё – Хитоцубаси Ёсинобу, которому было в ту пору всего лишь десять лет, в мгновение ока приобрело в Эдо большой вес…

Как же прихотливо порой вьется нить человеческой судьбы!

К особняку Хитоцубаси почти что ежедневно стали прибывать даймё, высшие чиновники сёгуната, да и просто охотники за чинами из ведущих семей хатамото. Сняв, по японскому обычаю, обувь у входа, просители буквально набивались в дом, создавая в прихожей невообразимую толчею.

Так посеянные когда-то Нариаки семена надежды дали первые ростки, а его чаяния разлетались по стране все дальше и дальше. Казалось, что Ёсинобу начал оправдывать ожидания своего отца, который видел в нем задатки человека большой судьбы. Надежды Нариаки передавались другим людям и вскоре охватили все общество…

Между тем пока Ёсинобу был всего лишь маленьким мальчиком. Сызмальства больше других дел любил он занятия, укрепляющие тело, например, ловлю рыбы закидным неводом.

Однажды, прогуливаясь в сопровождении свиты, он увидел в заливе Синагава рыбака, ловко забрасывавшего сети.

– Я тоже хочу попробовать! – заявил мальчик, не желавший слышать никаких возражений. В конце концов, он забрался в лодку и под присмотром рыбака попытался первый раз в жизни забросить сеть. Но все его умение в этом деле ограничивалось тем, что он видел, как это делают другие, поэтому сеть из рук Ёсинобу сначала комком взлетела вверх, а затем рухнула в воду.

– Только рыбу распугали! – Рыбак и не догадывался, что перед ним сам молодой господин из дома Хитоцубаси. – Сеть должна в полете раскрываться и плавно садиться на воду, вот тогда это и будет настоящая ловля! А у Вас она – бултых! – и камнем в воду! Да, впрочем, что с новичка взять! Тут надо три года учиться!

– Три года?! – В ответ Ёсинобу выкупил у рыбака сеть и, вернувшись домой, начал упражняться во саду усадьбы. Каждый день, как одержимый, он только и делал, что бросал и бросал сеть, и уже через месяц научился при броске глубоко прогибаться в пояснице, как это делают настоящие рыбаки, в результате чего сеть взмывала высоко в небо, а затем плавно опускалась на лужайку.

– А рыбак говорил «три года»! За месяц не хотите ли! – Уже тогда появились ростки того упорства и настойчивости, которые Ёсинобу проявлял на протяжении всей своей жизни. И действительно, никак нельзя назвать заурядным человеком маленького мальчика, всего за один месяц освоившего искусство, которое только называется забрасыванием сети, а на самом деле представляет собой тонкую технику рыбной ловли, от коей в конечном счете зависит само существование рыбака…

В это время в Японии гремела слава самурая Фудзита Токо из клана Мито. Особенно славился он наблюдательностью и знанием человеческой натуры. Присматриваясь к развитию выдающихся способностей Ёсинобу и опасаясь, как бы они не навредили мальчику, Токо написал письмо Такахаси Таитиро, главному секретарю резиденции клана Мито в Эдо. В письме говорилось:

«Боюсь, как бы выдающиеся таланты и редкостные способности этого юноши не навлекли на него несчастья. За талантами нередко идут протесты, и какая-нибудь группа бездумных людей может выбить почву у него из-под ног. Наставляйте его всегда быть со всеми сдержанным и скромным, а свои таланты впредь, что называется, держать при себе. Самое опасное – это людские наветы!» – писал Токо, демонстрируя редкостное знание человеческой натуры.

Примерно в это же время личный врач сёгуна, военный лекарь Ито Соэки направил секретное послание близкому соратнику Нариаки, самураю клана Мито по имени Амако Нагасабуро. Соэки тайно получал небольшие средства от клана Мито, а взамен сообщал руководству клана секреты сёгунских покоев. Надо сказать, что дом Мито не являлся в этом смысле исключением: так собирал информацию о положении дел в семействе Токугава и военном правительстве практически каждый крупный феодал.

По содержанию письмо Ито было крайне неординарным; фактически в нем излагалась история болезни Иэсада, наследника сёгуна Иэёси.

С тех пор, как Иэёси в возрасте шестнадцати лет женился на принцессе Сатиномия из дома принца крови Арисугава, у него от законной жены и от наложниц за 40 лет родилось 23 ребенка, но почти все они умерли в младенческом возрасте. Выжил лишь четвертый сын – Иэсада. Как наследник, он занимал при сёгунском дворе второй по значимости пост Правого вице-командующего, но не было бы преувеличением сказать, что жизнь в этом слабом 25-летнем юноше едва теплилась. Об этом и писал в своем послании лекарь Ито Соэки:

«Господин из Западного бастиона (Иэсада)[24] неизъяснимо слаб здоровьем. К тому же боюсь, с рождения его вряд ли кто считает мудрым. – Иными словами, его умственные способности не были даже средними. – Если он простужается и требует ухода, то за ним присматривает такое число сиделок, что это не только не помогает, а, напротив, вредит здоровью. При том одна из сиделок находится при нем неотлучно».

Далее лекарь пишет о том, что у наследника нет должного интереса к противоположному полу и отсутствует «детородная сила». «Имея столь слабый интерес к женщинам, юноша вряд ли оставит после себя наследника», – подчеркивает врач, и делает затем важное политическое наблюдение, отмечая, что вельможам, окружающим глупца-наследника, будет гораздо легче влиять на него, чем на его отца – сёгуна Иэёси. «А такие настроения в кабинете есть», – заключает Ито Соэки.

Разумеется, собирая эту информацию, придворный лекарь имел в виду и Хитоцубаси Ёсинобу. Ведь если Ёсинобу станет приемным сыном бездетного Иэсада, то у него появляется шанс стать следующим сёгуном.

Но как этого добиться? Все правительство бакуфу страдает хронической неприязнью к клану Мито, так что и чиновники, и дамы из ближнего круга правителя предпочтут видеть сёгуном не самостоятельно мыслящего человека, а исполнителя чужих советов. Это очевидно. Так что сумеет ли Ёсинобу использовать удачный шанс и стать наследником сёгуна – это еще вопрос…

В Канъэйдзи[25], родовом буддийском храме семейства сёгунов в Уэно, жил один монах по имени Ёсимити, отличавшийся крайней вспыльчивостью. Несмотря на этот недостаток, многие прочили ему в будущем место главы буддийской школы, ибо с молодых лет он преуспевал в буддийском учении и в церемониях, до тонкости знал ритуал. Но, обладая выдающимися способностями, Ёсимити постоянно подтрунивал над глупостью других, высмеивал их взгляды и вообще был крайне несдержан на язык. В конце концов вся братия ополчилась на монаха, и он был сослан в отдаленную обитель. Но тому предшествовали следующие события.

Однажды Ёсимити увидел пришедшего на богомолье Ёсинобу и воскликнул:

– Ой, как он похож на меня! – Остальные монахи замерли: Ёсимити был мастер предсказывать судьбу человека по чертам его лица.

– Нет, властителем он не станет, – продолжал Ёсимити. – И полководцем не станет. А вот домоправитель будет – лучше некуда!

Под домоправителем имелся в виду глава самурайского дома или его управляющий. Другими словами, несдержанный на язык Ёсимити намекал на то, что Ёсинобу, может быть, поднимется до уровня Исида Мицунари при Тоётоми Хидэёси или Хонда Масанобу, хранителя острова Садо, при Токугава Иэясу, но никак не до уровня самих великих объединителей Японии. И Исида, и Хонда были людьми выдающегося ума, но не смогли стать правителями страны[26].

Ёсимити действительно был человек опрометчивый. В конце концов его слова дошли до дома Мито и возымели свое действие: вскоре монах оказался настоятелем крохотного храма в сельской глуши…

Обратимся теперь к судьбе будущего члена правительства бакуфу по имени Хираока Энсиро, известного непоколебимой твердостью своих убеждений.

Как уже говорилось, дом Хитоцубаси получал «на кормление» всего сто тысяч коку риса в год, не был самурайским кланом и не имел в подчинении самураев из других домов. Хитоцубаси были прямыми вассалами сёгуна и должны были все свои шаги согласовывать с сёгунским правительством.

– Нет ли среди сёгунских вассалов твердого в Учении человека на должность личного слуги? – спросил как-то Нариаки, родной отец Ёсинобу, своего самурая Фудзита Токо. Токо и порекомендовал Нариаки взять на службу Хираока Энсиро.

В действительности Хираока носил имя Кэтати, которое писалось двумя иероглифами со значениями «сторона» и «середина». Имя было редким. По старинному поверью, и его обладатель должен был быть человеком необычайным.

Энсиро, четвертый сын прямого сёгунского вассала Окамото, правителя провинции Оми, родился в особняке клана в переулке Нэрибэй района Ситая в Эдо. Поскольку он был только четвертым сыном и потому никак не мог претендовать на наследство в родном доме, его усыновил обедневший хатамото по имени Хираока.

По природе добрый, Хираока Энсиро прилежно учился и вообще был человеком небесталанным, но отличался грубыми манерами и очень не любил общаться с вышестоящими лицами. Посещая дома высокопоставленных чиновников, он даже не кланялся![27]

В это время Хираока служил в Судебной палате на незаметной должности мирового судьи и не имел никаких перспектив выдвинуться.

Получив распоряжение перейти на службу в дом Хитоцубаси, строптивый Хираока поначалу ответил отказом, поскольку сам собирался пойти служить в одно из знатных семейств, в котором, как говорится, «были длинные рукава, да все износились»[28].

Многие удивились этому решению: дело в том, что примкнув сейчас к дому Хитоцубаси, Хираока смог бы в будущем не только достичь высокого положения в обществе, но и вообще исполнить любые желания, которые самурай только может себе представить (если, конечно, случится так, что Ёсинобу станет сёгуном).

Узнав об отказе Хираока, Нариаки выразил восхищение его решимостью, но настоял на своем.

Кроме жалованья, положенного самураю дома Хитоцубаси, для Хираока установили специальную доплату за службу в размере ста соломенных мешков риса в год.

Вскоре Хираока предстал пред очами Ёсинобу. К тому времени прошло уже несколько лет с тех пор, как юноша вошел в дом Хитоцубаси.

Кроме всего прочего, Хираока должен был прислуживать господину за обедом. Однажды во время трапезы он, как обычно, принес своими загрубелыми руками маленькую деревянную кадушечку со свежесваренным рисом, зачерпнул немного зерен ковшиком, взял в руку чашку, но вместо того, чтобы аккуратно наполнить ее рисом, просыпал еду на пол.

– Хираока, ты что, не знаешь, как подавать рис? – с показной строгостью заметил Ёсинобу слуге, который по возрасту был старше него. С этими словами он забрал у Хираока кадушечку, ковшик и чашки и стал спокойно показывать, как именно нужно раскладывать рис. Постороннему человеку в этот момент было бы трудно понять, кто здесь слуга, а кто – господин.

Хираока покрылся холодным потом. Чтобы сам даймё учил слугу, как нужно подавать рис! На это был способен, наверное, только Хитоцубаси Ёсинобу. Природа действительно наградила его многочисленными талантами; похоже, этот человек умел делать все.

Тому есть и другие примеры.

В услужении у Ёсинобу были как люди из семейств хатамото, так и самураи из дома Мито, которые, поступив на службу в дом Хитоцубаси, стали прямыми вассалами сёгуна. Среди последних был младший постельничий Ватараи Рёдзо, самурай из далекого захолустья, совершенно незнакомый с этикетом.

Однажды Ёсинобу и его братья устроили состязания по стрельбе из лука. Луки были не боевые, а небольшие, учебные, размером не более двух сяку восьми сун со стрелами длиной всего лишь в девять сун. В мишень нужно было попадать с расстояния семь с половиной кэн[29]. Стрельба из лука была старинной придворной забавой со своими строгими правилами. Ватараи Рёдзо в состязании доверили одну из главных ролей – его задачей было подавать участникам стрелы. Но провинциальный самурай правила состязаний знал плохо.

– Рёдзо, смотри, как я подаю стрелы и делай так же! – обратился к нему Ёсинобу и несколько раз показал, как нужно собирать и подносить стрелы.

Еще один пример. Худородный самурай по имени Игаи Кацусабуро каждое утро брил Ёсинобу, поддерживая его традиционную прическу сакаяки[30]. Парикмахером Игаи был неважным и чуть ли не ежедневно оставлял на голове своего господина порезы. Но Ёсинобу совершенно не сердился.

– Давай я наконец научу тебя делать сакаяки! – сказал однажды Ёсинобу и, усадив другого слугу на свое место, показал Игаи, как нужно подбривать волосы.

Ёсинобу действительно был на редкость талантлив: несмотря на то, что наследникам даймё строго-настрого запрещалось брать в руки бритву, он и этим инструментом владел в совершенстве, словно заправский городской цирюльник…

Самураи дома Хитоцубаси, конечно, уважали Ёсинобу, но считали его человеком со странностями. Верно говорил монах Ёсимити: если бы Ёсинобу стал управляющим делами клана, то вряд ли кто мог бы с ним сравниться. А родись он в семье горожанина – вообще был бы мастером на все руки…

Каждый день в доме Хитоцубаси был у Ёсинобу до предела занят учебой. Уроки, естественно, давались частным образом. Изучали девять предметов: каллиграфию, китайский язык, родной язык, японское стихосложение, искусство верховой езды, стрельбу из лука, фехтование на мечах, искусство владения копьем, стрельбу из лука с седла. В каждом из предметов Ёсинобу достиг хороших результатов, но не более того. Учился он без интереса и вообще не любил, когда его учили: с большим толком он проявлял свои способности сам. Наверное, именно поэтому проницательный Фудзита Токо прозвал его «наш герой». Позднее даже оппоненты Ёсинобу считали его деятелем масштаба по крайней мере Токугава Иэясу. Неизвестно, впрочем, заходил ли сам Токо в оценках Ёсинобу так далеко…

Сёгун Токугава Иэёси полюбил приемного, чужих кровей, сына так сильно, что даже его ближайшие сподвижники этому удивлялись. Вряд ли его любовь имела политическую подоплеку. Если даже Иэёси как благородный муж[31] и стремился быть мягким и добросердечным, то как политик он был крайне ограничен и полон подозрений, особенно по отношению к Нариаки из Мито. Скорее всего, ему просто по-человечески понравился этот пышущий здоровьем отрок. К тому же Иэёси не мог в полной мере наслаждаться любовью своего родного сына Иэсада, который сильно отставал в умственном развитии, и, скорее всего, именно поэтому выплеснул все свои родительские чувства на отзывчивого, тонко чувствующего Ёсинобу.

«Наверное, властитель все-таки хочет сделать Ёсинобу наследником господина Иэсада!» – изумлялись приближенные сёгуна.

Между тем в двенадцатом месяце пятого года Каэй (январе 1853 года), когда Ёсинобу было шестнадцать лет, произошел следующий примечательный случай.

Среди ежегодных обрядов, в которых принимал участие сёгун, была редкостная соколиная охота на журавля, которая называлась цуру-но хаавасэ – «журавль складывает крылья». Добытую дичь сёгун лично доставлял к императорскому двору в Киото. Обычно эта охота проходила в Микавасима.

– На этот раз я беру с собой Ёсинобу! – неожиданно объявил сёгун начальнику своей канцелярии Асахина Масатоси, правителю провинции Каи. Асахина очень удивился: по традиции на такую охоту сёгуна обычно сопровождал его наследник. Поступить так – это все равно, что открыто объявить на всю страну о своем плане сделать Ёсинобу наследником Иэсада.

Как сторонник дома Хитоцубаси Асахина, естественно, не мог не порадоваться успехам Ёсинобу. Но что на это скажет ближайшее окружение сёгуна и правительство бакуфу? Несомненно, партия врагов Мито будет противиться этому решению и попытается в зародыше пресечь планы выдвижения Ёсинобу. Поразмыслив, Асахина пришел со своими опасениями к главе совета старейшин Абэ Масахиро.

Абэ, которому Ёсинобу очень нравился, сначала тоже порадовался хорошим вестям, но затем глубоко задумался и, наконец, покачал головой. Политическая ситуация складывалась для сторонников Хитоцубаси непросто. Асахина сразу же направился к сёгуну и передал ему мнение Абэ.

– Вот как? Значит, пока рано? – спросил Иэёси. Слово «пока», сорвавшееся с уст сёгуна, ясно свидетельствовало о том, он уже давно решил сделать Ёсинобу наследником. В конце концов эти слова дошли до Мито и немало порадовали Нариаки.

Но никому не дано предсказывать судьбы людские. В шестом месяце следующего, шестого года Каэй (1853 год) Иэёси заболел и двадцать второго числа умер, не успев сделать ничего для того, чтобы объявить Ёсинобу наследником…

Придворные лекари во главе с Ито Соэки посчитали, что «Господин, вероятно, изволил получить тепловой удар». Скорее всего, диагноз был ошибочным – вряд ли от теплового удара Иэёси за три дня сошел бы в могилу…

Двенадцатый сёгун скончался, наверное, в самый драматический период отечественной истории: в Японию уже пришел Перри.

Первого июня (в месяц смерти Иэёси) американский коммодор Перри во главе Тихоокеанской эскадры военных кораблей вошел в залив Эдо и предъявил ультиматум сёгунскому правительству бакуфу, требуя открыть страну. Случай этот взбудоражил не только правительство, но и буквально всю Японию. Именно с этого дня берут свое начало смуты и потрясения, ознаменовавшие конец правления сёгунской династии.

Перри не оставил бакуфу выбора: «Одно из двух: или открытие страны, или война!» Он считал, что до сих пор требования открыть страну для внешнего мира были излишне мягкими, и позиция западных держав в отношении военного правительства Японии должна ужесточиться. Бесполезно пытаться открыть закрытую страну вежливыми увещеваниями – нужна угроза применения военной силы! В зависимости от развития ситуации Перри даже собирался оккупировать архипелаг Рюкю на юге Японии.

Позиция Перри оказала на японцев гораздо более сильное воздействие, нежели ожидал коммодор. В стане японской оппозиции закипели требования выступить с оружием в руках на защиту страны и «изгнать варваров»[32]. Правительство же склонялось к мысли, так сказать, «подняться с колен, склонив голову», то есть признать собственное поражение и пойти на контакты с внешним миром.

Ожесточенная схватка сторонников этих двух подходов и стала тем фоном, на котором пошла к своему концу история сёгуната Токугава.

Что же касается предложения заключить договор о торговле, с которым также выступал Перри, то в кругах японской элиты его единодушно считали неприемлемым:

– Зачем капитулировать до решающего сражения? Нужно сначала вступить в бой, бросить все силы на борьбу, и только в случае поражения пойти на соглашение! – полагали сторонники «изгнания варваров». На западе Японии они группировались вокруг императора Комэй, на востоке страны наиболее рьяным проповедником таких взглядов был Нариаки из Мито…

Так или иначе, в самый разгар сумятицы, вызванной появлением «черных кораблей» коммодора Перри, сёгун Иэёси приказал долго жить.

Сообщая Перри о кончине сёгуна, чиновники правительства бакуфу были вынуждены изобрести новое слово «тайкун „ – „великий господин“: до тех пор, пока в Киото находился император, сёгуна никак нельзя было называть правителем страны. Равным образом нельзя было дословно перевести слово „сёгун“ как „генерал, командующий“: тогда он становился обыкновенным военным, что никак не соответствовало его действительному статусу. Для того, чтобы выйти из этого тупика, в конце концов и было создано не виданное ранее в японском языке слово, которое иностранцы, в частности, французы, поняли и перевели как „император“, «коронованный глава“. И в определенном смысле они были правы: действительно, подлинный властелин этой страны ушел в мир иной, а его место занял умственно несостоятельный наследник.

Глава III

Ёсинобу неоднократно имел аудиенции у сёгуна Иэсада, но когда Хираока Энсиро, ставший его ближайшим помощником, спрашивал господина: «Каков он, верховный правитель?», то Ёсинобу отмалчивался или коротко говорил: «Высших не обсуждают». На самом деле Ёсинобу был блестящим оратором, поток его красноречия часто невозможно было остановить, но когда заходила речь о сёгуне, он молчал, словно глухонемой – видимо, сказывалось конфуцианское воспитание, полученное в Мито.

В действительности он не раз имел возможность удивиться странностям в поведении Иэсада. Однажды, когда тот был еще наследником, Ёсинобу прибыл для аудиенции в его особняк, расположенный в Западном бастионе сёгунского замка в Эдо.

– Кто там? – быстро поднял голову Иэсада. Его глаза бегали, треугольное лицо было бледным. У ног Иэсада стояла позолоченная переносная жаровня, в которой на угольях покоился глиняный горшок. Держа в руке бамбуковые палочки, сёгунский наследник предавался любимейшему своему занятию – жарил бобы. – А, это ты, Ёсинобу? Возьми! – наследник отсыпал гостю горсть бобов.

В это время в замковый сад забрел домашний гусь. Заметив птицу, Иэсада спрыгнул с веранды и с громким криком бросился за ней в погоню. Никак нельзя было поверить в то, что это взрослый мужчина, уже успевший похоронить двух своих жен: сначала он был женат на дочери регента Такацукаса, потом – на дочери канцлера Итидзё. Обе скончались вскоре после свадебных церемоний…

С тех пор, как Иэсада стал сёгуном, все аудиенции Ёсинобу по высочайшему поведению давались в саду[33]. Иэсада был в саду и на этот раз: неровным шагом, словно прихрамывая, он быстро ходил по тропинке вдоль берега пруда, держа в руках европейскую винтовку со штыком. Иэсада очень любил эту винтовку – подарок голландцев – и с криками «Огонь! Огонь!» часто гонялся за своими приближенными, в шутку держа их на мушке. Приближенные смертельно бледнели и не знали, как увернуться от штыка.

Вот и сейчас Ёсинобу прокрался к пруду и, преклонив колени, ждал, когда уляжется вся эта кутерьма. Наконец, Иэсада сообразил, что дожидающийся его человек есть не кто иной, как Ёсинобу. Отбросив в сторону винтовку, он посмотрел на гостя так, словно увидел дьявола:

– Осигэ! Я боюсь! Здесь Хитоцубаси! – чуть не плача позвал он кормилицу. Как член сёгунской фамилии, Ёсинобу не раз встречался с Иэсада, но такой бурной реакции на его появление не было никогда.

Растерявшиеся приближенные сёгуна попросили Ёсинобу удалиться, что он и сделал. Юношу не покидала досада. «Неужели я так похож на чудовище?» – снова и снова спрашивал себя Ёсинобу. Видимо, кто-то подбросил Иэсада эту мысль. А кроме женщин из внутренних покоев сделать это было некому…

Вместе со сменой правителя, естественно, менялся расклад сил в женском окружении сёгуна. При Иэсада внутренний женский круг возглавляла его родная мать О-Мицу. Она была дочерью знатного самурая Атобэ Юдзаэмон и прислуживала предыдущему сёгуну Иэёси еще в те времена, когда он был наследником. О-Мицу, можно сказать, посчастливилось. Покойный сёгун Иэёси, хоть и не был столь ярым сластолюбцем, как его отец Иэнари, но все же успел за свою не очень долгую жизнь вступить в близкие отношения с 50–60 женщинами. Двенадцать из них забеременели от военного правителя, но почти все его дети умерли во младенческом возрасте. Выжил лишь слабоумный сын О-Мицу. Вот это и была улыбка фортуны.

После смерти Иэёси, когда Иэсада стал сёгуном, О-Мицу взяла себе имя Хондзюин[34] и стала по степени влиятельности чуть ли не вровень с самим правителем. Ведь слабоумный Иэсада мог вести доверительные разговоры только со своей матерью или с кормилицей, и поэтому теперь одна лишь О-Мицу могла донести до страны мнение «великого господина» Японии.

О-Мицу до крайности ненавидела дом Мито, полагая, что Нариаки с помощью Хитоцубаси Ёсинобу стремится захватить власть в сёгунском доме Токугава. И, надо сказать, она была не столь уж далека от истины; наверное, в действительности так оно и было.

Ведь если Ёсинобу станет сёгуном, то его родной отец Нариаки займет в бакуфу высокую должность регента. Войдя в замок Эдо вместе с Ёсинобу, Нариаки наверняка перекроит правительство бакуфу и займет жесткую позицию по отношению к зарубежным странам. Собственно, отношения с заграницей О-Мицу не особенно волновали, но ведь этот отвратительный Нариаки наверняка порушит весь внутренний круг сёгуна, и, само собой, первой будет низвергнута сама О-Мицу.

– Сущий черт он, этот советник из Мито! – день и ночь нашептывала О-Мицу своему высокородному сыну. – Да и сынок его, этот господин Хитоцубаси, тоже черт изрядный. Разве не ясно, что будет с Вами, если он станет наследником?

Словно жрица, надувающая бумажную куклу[35], женщина снова и снова нашептывала эти слова своему сыну, самому могущественному человеку Японии…

Озаренный внезапной догадкой, Ёсинобу понял все.

– Так вот оно что! Так вот почему меня ненавидят в Ивовом лагере[36], вот почему не пускают ни в центральную, ни в западную часть укреплений замка! – помрачнел он.

Среди многих природных достоинств самурая из Мито было одно особо ценное: Ёсинобу никогда не терял присутствия духа. Кроме того, он был совершенно лишен честолюбия. Сам он ни секунды не испытывал желания стать ни наследником сёгуна, ни самим сёгуном.

– Но это же глупо! – снова и снова повторял Ёсинобу, лежа вечером в спальне рядом с наложницей по имени Сюка. Каждый раз, когда Ёсинобу произносил: «Глупо!», Сюка вздрагивала, думая, что это относится к ней или к тому, что происходит в спальне между ней и хозяином…

Ёсинобу всю свою жизнь стремился к плотским наслаждениям. Крепкий телом, он рано повзрослел и впервые познал наложницу в неполные семнадцать лет. Естественно, выбирал ее не сам незрелый годами юноша, а его приближенные. Они-то и указали на Сюка, дочь самурая по имени Иссики из дома Мито. Кстати сказать, Сюка не разлучалась с Ёсинобу до самой его смерти.

Вначале, когда девушка только пришла на службу к своему господину, ее тело вызывало у Ёсинобу неподдельный интерес, совсем как когда-то – ловля рыбы закидным неводом.

– Ну все не так, как у мужчин! – Пододвинув бумажный фонарь к самому краю постели, юноша внимательно, словно школьник на уроках, рассматривал тело Сюка.

Впрочем, странности Ёсинобу этим не ограничивались. Однажды он вызвал к себе Хираока Энсиро и со словами «А ты знаешь, как устроено тело у Сюка?» изобразил на роскошной китайской бумаге для рисования что-то вроде раскрывшегося цветка ириса. Хираока пришел в замешательство, однако на лице Ёсинобу не появилось ни тени улыбки. Не зная, как поступить, Хираока только низко поклонился. Но Ёсинобу оставался серьезным. Пододвинув к себе тушечницу, он начал раскрашивать рисунок, детально передавая не только оттенки цветов, но и полутени. Склонив голову, юноша внимательно смотрел, как расплываются по бумаге цветные пятна, и только когда добился того, что цвета стали точь-в-точь, как на теле Сюка, снова обратился к Хираока: «Вот так она выглядит. И что, женщины все так устроены?» Хираока не отвечал: он никогда не смотрел на эту часть тела своей жены.

– Не знаю, – признался, наконец, самурай. Ёсинобу впервые улыбнулся:

– А все потому, что ты в этом деле неумеха!

То ли виной тому было полное отсутствие у Ёсинобу чувства стыда, то ли у Хираока в семье никогда об этом не говорили, но только никогда в жизни верный слуга не был в столь затруднительном положении…

А теперь, обнимая Сюка, Ёсинобу снова и снова повторял «Глупо! Глупо!», так что девушка, в конце концов, взяла его лицо в свои руки и дрожащим голосом спросила:

– Господин, это Вы обо мне?

Только тогда Ёсинобу с удивлением сообразил, что говорит вслух. Он вовсе не хотел, чтобы Сюка поняла, как жалеет он об охлаждении отношений с сёгуном Иэсада и его матерью. Поэтому вслух сказал совсем другое:

– Женщины – страшные существа…

Ведь что будет, если эта Сюка, которая сейчас так изогнулась, принимая его ласки, возьмет да и воспримет его семя и родит сына? Да при том сам Ёсинобу станет сёгуном? Тогда этот сын станет наследником правителя, а Сюка, как сейчас О-Мицу (или, точнее, госпожа Хондзюин), возвысится до того, что сможет влиять на государственные дела!

– Действительно глупо! – спустя некоторое время снова произнес Ёсинобу.

– Господин, Вы это о нас? – Сюка, несмотря на то, что была на два года старше Ёсинобу, никак не могла уследить за прихотливыми изломами мысли юноши. Ёсинобу размышлял уже о другой, трагикомической ситуации: два ничтожных человека, мать и сын, О-Мицу и Иэсада, держат в своих руках все нити власти в японском государстве. И именно сейчас, когда стране грозит беспредельная опасность, когда вот-вот придется отражать агрессию варваров – никто ничего с ними сделать не может.

– А может быть, мне взяться? – подумал Ёсинобу. – Нет уж, увольте!

Записные патриоты всех рангов не случайно так жаждали видеть Ёсинобу сёгунским наследником: используя права Ёсинобу, они могли бы получить реальную власть в стране. Однако сам Ёсинобу этого не хотел. Не по годам развитый юноша в этом вопросе вел себя как умудренный старец, поступая по китайской пословице «держись в тени – и спасешься»…

И здесь в нашем рассказе появляется еще одно действующее лицо.

– Нужно пойти на любые жертвы, но добиться того, чтобы Хитоцубаси Ёсинобу стал сёгуном! Другого пути спасти страну нет! Если этого не сделать – Япония будет раздавлена! – с жаром повторял этот человек. Он начал объединять сторонников Ёсинобу (которые только и ждали такого призыва), собирал деньги и, в конце концов, с головой ушел в новое движение. Естественно, сам Ёсинобу не только не просил его об этом, но и вообще едва знал этого человека. Имя его было Мацудайра Ёсинага, но чаще всего его называли просто «правитель Этидзэн». Позднее, в годы Ансэй[37], когда среди сторонников Ёсинобу прокатились повальные аресты, он также был заключен под домашний арест, во время которого принял имя «Сюнгаку» – «Весенняя вершина»[38]. Под этим именем он и вошел в японскую историю.

Сюнгаку – Мацудайра Ёсинага – возглавлял клан Фукуи в провинции Этидзэн и имел доход в 320 тысяч коку риса в год. Выходец из самурайского дома Таясу, Ёсинага в возрасте восемнадцати лет вошел в качестве приемного сына в дом Мацудайра и стал в нем наследником. Обычно даймё, которые получили свой титул в результате усыновления, были сильнее и активнее наследственных феодалов. И таких активных деятелей за последние триста лет в Японии появлялось немало. Сюнгаку еще до прихода Перри начал в своем клане реформы по западному образцу. В частности, он попытался перевести экономику клана, которая целиком зависела от урожая риса и других зерновых, в другое, производственное русло. Даймё проявил себя также как талантливый и прогрессивно мыслящий администратор. Так, при Сюнгаку всем жителям его клана были сделаны прививки против натуральной оспы, в результате чего смертность от этой болезни заметно сократилась.

По характеру и манерам он походил не на грозного феодала, а скорее на замкнутого школяра или на еще пылающего идеализмом студента, который только-только начал изучать политические науки.

Однако в идеологии, при всей своей образованности, Сюнгаку придерживался взглядов школы Мито, был постоянно озабочен возможностью агрессии иностранных государств против Японии и выступал за полное «изгнание варваров» (правда, впоследствии его взгляды заметно изменились).

Вот такой человек однажды поздней ночью тайно, в женском паланкине, прибыл к дому Ёсинобу. Когда паланкин миновал ворота усадьбы, из него донеслось:

– Хочу встретиться с Его Превосходительством господином гёбукё! – Один даймё без предупреждения наносил визит другому – это было беспрецедентное событие!

– Я же приехал тайно, какие тут могут быть формальности! – с порога крикнул Сюнгаку растерявшимся самураям дома Хитоцубаси, которые не знали, как встречать неожиданного гостя.

– Я из Этидзэн. Мы с Вами как-то виделись во дворце, у отхожего места, помните? – быстро, без предисловий, заговорил Сюнгаку, поминутно требуя подтверждения своим словам и заливаясь тонким смехом, словно женщина.

«Так вот он каков, владетель Этидзэн», – размышлял Ёсинобу, разглядывая гостя. Сюнгаку не был обычным даймё: он носил титул «глава благородного семейства». «Благородные семейства» шли в токугавском табеле о рангах сразу после «трех знатных домов» (Кисю, Мито, Овари) и «трех благородных домов» (Хитоцубаси, Таясу, Симидзу).

– Наверное, Вы уже слышали о том, что я хочу, чтобы Вы стали наследником сёгунского дома и всюду ношусь с этим планом. Но ведь я Вашу милость совсем не знаю, вот и прибыл тайно повидаться, – торопливо продолжал Сюнгаку. Потом он повел речь об опасности, которая угрожает Японии:

– Бороться с ней можно только с помощью старой идеи: «Почитать императора, изгонять варваров». У борьбы три фронта: военные приготовления, создание новых вооружений по заморским образцам и единение духа всей нации. Но даже если поставленных целей удастся достичь, остается еще одно препятствие: сёгун. Должен найтись такой герой, который мог бы заменить сёгуна в переговорах с императорским двором, объединить самурайские кланы и изгнать варваров. И этот герой – не кто иной, как Вы, Ваша милость. Именно уповая на Вас, я начал движение за спасение Отчизны нашей. Если Ваша милость станет сёгунским наследником, то все эти планы можно будет легко осуществить, – развивал свою мысль Сюнгаку… Он целиком посвятил себя новому движению, привлекая к нему самые разные силы: членов правительственного кабинета, женщин из сёгунского замка, умудренных жизнью глав отдельных самурайских кланов… – А некоторым министрам и женщинам сёгуна пришлось даже дать взятки, – уверял даймё. – Однако я до сих пор не имел возможности засвидетельствовать то искреннее уважение, которое питаю к Вашей милости, – заключил он.

– Я Вам глубоко признателен, – только и проговорил Ёсинобу. Казалось, он не был силен в приветствиях.

Проговорив битых два часа, Сюнгаку вдруг спешно собрался и уехал домой. Он остался очень доволен разговором; Ёсинобу оказался даже умнее, чем о том твердила молва. Хозяин же дома остался в тягостных раздумьях:

«Что бы все это значило? – задумчиво размышлял Ёсинобу. Для него эта встреча оказалась совершенно неожиданной. – Конечно, замечательно, что во мне видят будущего сёгуна, но ведь я сам решительно против этого!»

Дело было не только в начинаниях Мацудайра Сюнгаку. На то, что Ёсинобу станет наследником сёгуна, искренне надеялись самые разные люди: и «четыре благородных семейства» (кланы Тоса, Сацума, Увадзима и клан Этидзэн во главе с самим Сюнгаку), и поклявшиеся в верности императору «патриоты», вплоть до самых неотесанных и безродных самураев. Многие из них вполне искренне полагали, что как только Ёсинобу займет этот пост, все несчастья, обрушившиеся на страну, исчезнут, словно утренняя роса под лучами солнца.

Вот еще пример тогдашних нравов. Большинство членов кабинета и дамы из окружения сёгуна люто ненавидели «дьявольские силы», окопавшиеся в Мито, и потому предпочитали Ёсинобу его конкурента, малолетнего главу клана Кисю. Однако один из советников сёгуна, феодал Мацудайра Тадаката, за определенную мзду вроде бы согласился изменить свою точку зрения. Сюнгаку щедро задобрил его деньгами и взял с него слово, что тот будет впредь поддерживать Ёсинобу. Тадаката откровенно лгал, но ослепленный идеей Сюнгаку, словно наивный школьник, поверил его обещаниям. По дороге из замка Эдо, где состоялся разговор с Тадаката, не в силах сдержать переполнявшие его радостные чувства, он заехал в особняк клана Тоса в районе Кадзибаси и поделился этой новостью с Яманоути Ёдо (которого, правда, звали тогда не Ёдо, а Тоёсигэ). Приняв по такому случаю изрядное количество сакэ[39], Ёдо раскрыл веер и пустился в пляс с криками: «Страна спасена! Страна спасена!» И Сюнгаку, и Ёдо почему-то радовались, как дети.

Были у Ёсинобу и более влиятельные сторонники, например, Симадзу Нариакира из клана Сацума, пожалуй, самый образованный и передовой из глав «четырех благородных семейств» – и уже только поэтому он не мог не поддерживать молодого господина из Мито.

Для того, чтобы смягчить неприязненное отношение к дому Мито в женском окружении властителя, Нариакира даже выдал за него замуж свою приемную дочь, полагая, что, став законной супругой сёгуна, она получит некоторую возможность влиять на курс, проводимый слабоумным Иэсада.

– Сёгун – не обычный нормальный человек, – втолковывал Нариакира приемной дочери. – Я понимаю, как тебе трудно. Но подумай о стране нашей! Считай свой брак жертвой, которая необходима родине!..

Девушку звали Кэйко. Как уже говорилось, она не была родной дочерью Симадзу Нариакира, а родилась в семье его родственника Симадзу Аки. Кэйко отличалась редкой красотой лица и тела, да к тому же недюжинным умом, и еще в юном возрасте стала приемной дочерью Нариакира, сумевшего оценить ее достоинства. «Отец» дал ей новое имя Ацухимэ[40], более подобающее дочери знатного даймё, и вскоре девушку удочерил уже сёгунский регент Коноэ. А спустя еще некоторое время красивая дочь регента стала женой правителя Японии. Позднее, в монашестве, она приняла имя Тэнсёин.

Собственно говоря, этот брак был устроен Абэ Масахиро, который в то время фактически возглавлял сёгунское правительство. Абэ был старинным другом и побратимом Симадзу. Они высоко ценили ум и мудрость друг друга – и вместе с тем часто пользовались этими качествами партнера в своих целях.

Заручившись поддержкой Симадзу Нариакира, выходца из южного клана Тоса, Абэ надеялся разрушить еще одно табу, которое почти триста лет соблюдало сёгунское правительство. Дело в том, что в доме Токугава еще во времена Иэясу был разработан план военных действий на случай общеяпонской смуты. План исходил из того, что войска юго-западных кланов Тёсю (которые сейчас возглавлял господин Мори) и Сацума (во главе с Симадзу) выступят на восток, войдут в Киото, получат поддержку императора и объединенными усилиями будут противостоять силам военного правительства. Не случайно в завещании основателя сёгунской династии Токугава Иэясу говорилось: «… а тело мое захороните на горе Куно лицом к западу». Сёгунские замки и крепости тоже строились так, чтобы отражать угрозу с запада. Предполагалось, что потенциальные враги государства – Мори и Симадзу – попытаются захватить земли Санъёдо, поэтому особенно грандиозные укрепления соорудили в Химэдзи, Осака и Нагоя.

И вот такой опасный противник, как Симадзу, задумал объединить усилия с главой сёгунского правительства Абэ Масахиро. Более того, Абэ протянул руку дому Мито (о котором говорили, что это змея на груди благородного дома Токугава) с тем, чтобы использовать его силы для борьбы с иноземным вторжением. Нет сомнения в том, что и женитьба сёгуна на Ацухимэ, и попытки сделать Хитоцубаси Ёсинобу наследником сёгуна находились в русле этой же политики Абэ.

Итак, вскоре после того, как Мацудайра Сюнгаку прибыл в женском паланкине в усадьбу Ёсинобу, Ацухимэ, бывшая приемная дочь Симадзу Нариакира, стала третьей женой сёгуна Иэсада.

– В общем, Ацухимэ будет трудновато, – говорил Сюнгаку юному Ёсинобу. Среди этого «в общем» немаловажную роль играли взаимоотношения обитателей сёгунского дворца. Неспособный на отношения с женщинами, сёгун Иэсада не мог сблизиться и с этой девушкой, которая родилась в далеких от столицы районах юго-западной Японии, и, наверное, не питал к ней ничего, кроме неприязни. Хондзюин – родная мать сёгуна и фактическая хозяйка внутренних покоев – также остерегалась Ацухимэ и делала все возможное для того, чтобы не подпускать ее к правителю.

– Но по крайней мере я буду знать все, что творится во внутренних покоях сёгуна, – говорил Сюнгаку. Между Ацухимэ и резиденцией Симадзу в Эдо началась оживленная тайная переписка. Полученную информацию Симадзу Нариакира сразу же переправлял Сюнгаку…

Ёсинобу пока совершенно не разбирался в государственных делах. И хотя Сюнгаку по-прежнему подобострастно повторял: «Вот возмужаете, господин, и обязательно станете спасителем Отечества», для Ёсинобу было непонятно, откуда столь молодой человек, как он, фактически юноша, только что вышедший из детского возраста, может взять силы для решения этой задачи.

– Не так ли, Хираока? – обратился он однажды к своему верному слуге.

…Должность меняет человека. Если раньше Хираока даже толком не знал, как нужно подавать рис, то теперь в качестве управляющего домом Хитоцубаси стал видной политической фигурой и пользовался уважением многих «патриотов». Хираока, конечно, никогда бы не признался в этом своему господину, но фактически он уже давно находился в самой гуще движения за выдвижения Ёсинобу в сёгуны.

Что для того времени совершенно удивительно – Хираока по просьбе Мацудайра Сюнгаку ежедневно описывал события в доме Ёсинобу и его высказывания на разные темы, собирал их в брошюры под названием «Летопись деяний и речений досточтимого гёбукё» и преподносил Сюнгаку. Писцы Мацудайра снимали с дневников копии, которые Сюнгаку рассылал влиятельным членам бакуфу и главам кланов, стремясь показать всей стране, «какой замечательный человек наш Ёсинобу». Сюнгаку задумал сделать из Ёсинобу национального героя и (с точки зрения Хираока) последовательно продвигался к поставленной цели, успешно проводя свою просветительскую кампанию…

– Господин, – отвечал Хираока, – многие считают, что положение человека может зависеть от того, насколько сам он уверен в себе. Сейчас для Вас уверенность в себе важна как никогда. Беру на себя смелость сказать, что Вы – величайший гений, какого наша страна не знала со времен Токугава Иэясу. Никто, кроме Вас, не сможет защитить страну от иноземных варваров, восстановить прежние мир и процветание и, таким образом, успокоить душу государя, восседающего в Киото.

– Ну, это работа для моего отца, – ответил на это Ёсинобу. Действительно, никто, наверное, не пользовался в стране таким уважением, как Нариаки. Многие «патриоты» его едва ли не обожествляли. Воспитанный в конфуцианских традициях, Ёсинобу, естественно, тоже уважал своего отца, но вместе с тем он начинал смутно осознавать, что на самом деле Нариаки – вовсе не такой человек, каким его представляет молва; его кажущаяся значимость – всего лишь результата усилий Фудзита Токо и его окружения. Словом, постепенно Ёсинобу начинал понимать, что фигура Нариаки создана искусственно, но зачем и с какой целью – он этого и сам пока до конца не осознавал.

– А я в этом участвовать не буду! Увольте! – закончил свою мысль Ёсинобу.

Хираока был несказанно удивлен. Он вдруг отчетливо понял, чего недостает в характере этого молодого человека, обладавшего, может быть, сотнями талантов и способностей. При всем изобилии телесных и духовных сил, которыми природа одарила Ёсинобу, у него напрочь отсутствовало честолюбие, отсутствовало настолько, что его можно было считать в этом смысле чуть ли не увечным. Может быть, это объяснялось его аристократическим происхождением? Обычно самые сильные амбиции демонстрируют те, кто родился в благородном семействе, но не от законной жены, а от содержанки. Матерью же Ёсинобу была именно законная жена Нариаки. От рождения аристократ из аристократов, Ёсинобу с младых ногтей имел огромные привилегии и считал их естественными; в отличии от простых смертных у него не было ни необходимости, ни желания их добиваться. Хираока решил, что эти черты характера господина необходимо исправить.

А в прямодушном, воспитанном в старых конфуцианских традициях Хираока в последнее время, напротив, внезапно пробудились честолюбивые замыслы. Ведь если Ёсинобу станет следующим сёгуном, то он, Хираока, как глава его окружения сможет, наверное, получить в повседневное управление всю Японию! Если даже оставить в стороне удовлетворение от того, что занимаешь такой пост – что может быть лучше для мужчины, чем воплотить в жизнь свои идеи в масштабах всей страны? А для этого нужно добиться того, чтобы Ёсинобу стал наследником сёгуна…

Естественно, не только Сюнгаку вел активные закулисные маневры с целью сделать Ёсинобу сёгунским преемником. В этом был кровно заинтересован клан Мито. Правда, сам Нариаки официально заявлял, что его это не касается, но тайная деятельность Рэцуко развернулась так широко, что ее можно было считать чуть ли не заговором. Нет, недаром дом Мито считался «извечно крамольным»!

На первый взгляд, главными проводниками этой идеи были Фудзита Токо и Тода Тадамаса, но в действительности за ними стоял Нариаки. Вместе они даже разработали специальный шифр для переговоров и переписки. Например, Хитоцубаси Ёсинобу фигурировал в нем под псевдонимом Амииса – может быть потому, что он любил ловить рыбу сетями, по-японски ами. Скажем, фраза «Амииса маиса китити дзато аарэ коко» означала «пришло письмо, написанное лично Хитоцубаси Ёсинобу». Сам Ёсинобу не даже не подозревал, что его имя мелькает в таких посланиях и узнал о существовании тайнописи только тогда, когда увидел, как Хираока Энсиро расшифровывает бессмысленный на первый взгляд набор знаков японской слоговой азбуки катакана, поминутно заглядывая в маленькую записную книжку.

– Эт-то еще что такое? – Ёсинобу отобрал у Хираока блокнот. Тот сначала растерялся, но мигом овладел собой и со значением сказал:

– Изволите ли видеть, тайнопись! Вам, господин, тоже нужно быть готовым ко всему!

– Ну прямо заговорщики какие-то! – брезгливо бросил слегка побледневший Ёсинобу. – «Так вот до чего уже дошло дело!..» – подумал он.

Вернувшись в свой кабинет, Ёсинобу тотчас же сел писать письмо Нариаки: «По стране ходят слухи о том, будто бы я хочу стать наследником сёгуна. Мне они глубоко противны. Если меня действительно собираются сделать наследником правителя, то я покорнейше прошу Вас как отца моего немедленно воспрепятствовать этим планам».

Выбирая посыльного для передачи этого письма, Ёсинобу сознательно остановил свой выбор не на самурае, а на неискушенной в государственных делах женщине по имени Карахаси, полагая, что уж она-то вряд ли посмеет вскрыть послание. Карахаси была дочерью киотосского аристократа. Хотя о ней по большей части вспоминают как о «хозяйке», в действительности в ту пору ей было не более двадцати трех лет. Она в свое время сопровождала Микако, законную жену Ёсинобу, приемную дочь Итидзё Тадака, в ее свадебном путешествии из Киото в Эдо, а потом осталась в доме Ёсинобу на правах экономки. В случае, если Ёсинобу становился сёгуном, ее ждала высокая должность не ниже тюро, что для женщины было равносильно рангу даймё.

Хираока часто предупреждал Ёсинобу, чтобы тот «хранил Карахаси в чистоте». Дело в том, что если бы Ёсинобу «осквернил ее своим прикосновением», то она бы уже никогда не смогла стать домоправительницей сёгуна. Вообще государственные должности могли занимать только «чистые» в этом смысле женщины. Хираока не случайно обращал на это внимание Ёсинобу: тот часто просто ставил его в тупик проявлениями своей неуемной страсти к противоположному полу.

– Силенок много, вот и забавляется! – постоянно ворчал про себя Хираока. Конечно, исстари считается, что для мужчины, а тем более даймё, в этом нет ничего плохого, но обидно то, что у Ёсинобу эти постоянно повторяющиеся вспышки страсти не переходили в политические амбиции. Хираока считал, что Ёсинобу не должен оставаться обычным даймё, который не думает ни о чем, кроме продолжения своего рода.

Когда Хираока напоминал, что нужно сохранить непорочность Карахаси, Ёсинобу снова и снова повторял: «Знаю, знаю!» Но девушка была уж очень хороша собой. Может быть, чуть-чуть высоковата, но зато какие изящные, удлиненные руки, какие красивые пальцы, тонкие, словно палочки для еды! «Как живо она ими перебирает! – думал Ёсинобу. – Какое же у нее, должно быть, гибкое, упругое тело!» Чем дольше смотрел он на Карахаси, тем более интересной она ему казалась.

Это не была любовь: в окружении Ёсинобу вряд ли можно было встретить настоящие чувства. Конечно, такого рода интерес к женщине вполне мог бы стать предвестником любви, но обычно все желания Ёсинобу удовлетворялись уже на стадии простого любопытства, и до любовного томления дело не доходило. Фактически все женщины, ублажавшие плоть Ёсинобу, были не более, чем предметами его любопытства. Хираока считал это распущенностью…

– Пришлите ко мне Карахаси! – обратился Ёсинобу к своей супруге. Именно у нее в услужении находилась девушка, и приказывать ей могла только Микако.

– Карахаси, отнесите это письмо в резиденцию клана Мито в Комагомэ! – Та немедленно выехала из усадьбы Ёсинобу в женском паланкине, украшенном серебряными бляшками…

Вернулась Карахаси поздно вечером и сразу же направилась на доклад к госпоже. С девушкой явно было что-то не так: она прерывисто дышала, часто вздрагивала, а когда госпожа, наконец, догадалась спросить, что случилось – Карахаси опустила голову и разрыдалась, как ребенок…

Поручение Ёсинобу она поняла: письмо никому не показывать, передать господину Нариаки в собственные руки, дождаться, пока он его вскроет и прочитает. Карахаси так и сделала. Нариаки принял ее в чайном домике. Бегло просмотрев письмо, он как-то странно проговорил: «Карахаси, а ты, оказывается, еще такая молоденькая!», внезапно обнял девушку и со словами «Так написано в письме! Делай, что тебе говорят!» буквально на нее набросился.

Уловка оказалась точной. Получалось так, что Ёсинобу решил преподнести девушку своему отцу, написал об этом Нариаки и попросил саму девушку отнести это письмо.

Отвечая на вопросы Микако, Карахаси рассказала, что она пыталась сопротивляться, но все было бесполезно: Нариаки ее изнасиловал. Девушка собиралась было замять этот случай, приписывая его своей женской неосмотрительности, но, уступая расспросам госпожи, была вынуждена рассказать все как есть.

Так, значит, Ёсинобу просто подарил ее отцу, да еще и написал об этом в сопроводительном письме! Выходит, он ее просто предал! «Как же он мог так поступить?!» – повторяла своим мягким киотосским говором оскорбленная до глубины души Карахаси. Ее сотрясали рыдания. А она-то считала господина гёбукё самым чистым человеком на свете, сгорала от тайной любви к нему! Не думала, что он способен на такую подлость!

Когда Микако рассказала все это мужу, настал черед Ёсинобу возмутиться. Странные вещи происходят! Ведь, что ни говори, и он, и его отец – независимые и самостоятельные феодалы-даймё. Конечно, между ними может произойти что угодно. Но чтобы один даймё бесчестил служанку другого – такого от века не бывало!

– Ну и отец! – сокрушался Ёсинобу. – Ладно, страсть есть страсть, но вот так запросто смять девушку, словно сломанную ветку! – Ёсинобу охватило отвращение. Ему показалось даже, что он чувствует запах отцовского семени. Но трезво поразмыслив, он сдержал растущую ненависть к родителю. Если бы Ёсинобу был неотесанным феодалом времен периода воюющих провинций[41], то он, наверное, открыто бы выразил отцу свои чувства. Но Ёсинобу родился в конце эпохи Токугава и воспитывался на конфуцианском учении, основной моральный принцип которого как раз и состоит в безграничном почитании старших. Иными словами, в эту эпоху действия уже определялись более образованием, нежели эмоциями. И Ёсинобу как конфуциански образованный человек укротил свои буйные чувства.

– Отец прежде всего человек военный, стратег, – тщательно подбирая слова, говорил он жене, которая потребовала от него объяснений. – А сейчас, как и во времена воюющих провинций, бывают такие ситуации, когда стратегию нужно ставить выше этики. Значит, так было нужно. Поверь, в письме я вовсе не писал о том, что Карахаси можно попользоваться… – осторожно продолжал Ёсинобу, а сам уже думал о том, что с отцом всегда нужно быть начеку.

И действительно, за Нариаки нужен был глаз да глаз. Получив от Ёсинобу это злосчастное письмо, он в тот же день отписал Тода и Фудзита: «Амииса (Ёсинобу) прислал мне письмо следующего содержания (прилагалась копия). Похоже, что эти слухи дошли уже и до него. Раз так, нам нужно срочно что-то предпринимать. Мы видим, что не только дом Хитоцубаси и часть мастеровых хотят видеть Ёсинобу наследником. Эта идея уже носится в воздухе». Письмо заканчивалось на оптимистической ноте: «И разве не свидетельство тому даже самые нелепые слухи?» – с надеждой писал Нариаки.

Однако в действительности события в сёгунском замке пошли совсем по другому сценарию. Казалось, полностью восторжествовала другая партия, приверженцы которой в обстановке зловещего молчания с самого начала продвигали другого кандидата в наследники сёгуна – Токугава Ёситоми из клана Кисю.

Строго говоря, малолетний Токугава Ёситоми, которому только что исполнилось десять лет, конечно, никак не смог бы эффективно управлять тремя сотнями семейств в раздираемой противоречиями стране. К тому же если бы он встал во главе сёгунского дома, то осиротел бы его родной дом Кисю. Словом, с любой точки зрения Ёситоми не был подходящей фигурой.

Впрочем, многие реалистично мыслившие люди с самого начала говорили, что следующим сёгуном будет Ёситоми – и ни кто иной. Причина проста: те чиновники, которые сейчас держат в своих руках страну, хотели бы и дальше управлять ею через недалекого властителя. Они хотят выжить и в следующую эпоху, и потому сильный правитель им совершенно не нужен – пусть уж лучше это будет тихий отрок. К тому же от Хитоцубаси Ёсинобу отдает сильным политическим душком, точнее, даже не от самого Ёсинобу, а от стоящего за ним дома Мито и, прежде всего, Нариаки. Сторонники Кисю даже дали Нариаки прозвище «злой дракон». И стоит только этому дракону заползти в сёгунский дворец, как вся страна мигом окажется в его пасти!..

Впрочем, окончательное решение вопроса о том, кто будет сёгунским наследником, зависело от желания самого сёгуна Иэсада. А за спиной Иэсада стояла его мать, Хондзюин. Рассказывали, что она постоянно нашептывает сыну: «Если Вы действительно сделаете своим наследником Ёсинобу, я не переживу такого горя и умру. Так хотите, чтобы Ёсинобу стал наследником?» Для мамаши Хондзюин Ёсинобу был ни кем иным, как детенышем «злого дракона».

Однако партия сторонников Ёсинобу имела и определенные преимущества: на ее стороне был глава совета старейшин правительства Абэ Масахиро и его сподвижники.

– Как только найдется подходящий момент, я обязательно поговорю с правителем, – уверял Абэ Масахиро нетерпеливого Сюнгаку. Однако найти «подходящий момент» было трудно: Иэсада почти не понимал нормальную человеческую речь, общался только с матерью и кормилицей, так что было не совсем ясно, о каком моменте говорил царедворец. Тем более, этот момент все никак не наступал…

А потом вдруг скоропостижно скончался сам Абэ Масахиро. Он не сумел пережить Иэсада и оставил этот свет в неполные тридцать девять лет. Произошло это летом четвертого года Ансэй (1857 год), когда Ёсинобу был двадцать один год. Со смертью Абэ он навсегда потерял шанс стать четырнадцатым сёгуном династии Токугава.

Глава IV

Несмотря на неожиданную смерть Абэ, партия сторонников Ёсинобу не теряла надежды и продолжала упорно стремиться к своей цели. Ими двигали не частные интересы, а чистые патриотические чувства сострадания к родине, и уже только поэтому в открытой борьбе соперничавшей партии противопоставить такой позиции было нечего. Ёсинобу пользовался в стране огромной популярностью: его поддерживали молодые чиновники в правительстве бакуфу, на него возлагали большие надежды практически все крупные феодалы-даймё, и даже в императорском дворце в Киото многие знатные аристократы или принявшие монашеский постриг принцы крови нетерпеливо ждали, когда же Хитоцубаси Ёсинобу станет наследником сёгуна.

При этом никто в стране, за исключением, быть может, нескольких его приближенных, никогда и в глаза не видел человека по имени Хитоцубаси Ёсинобу. Ёсинобу был молод, не имел возможности проявить свои способности, и поэтому за ним не числилось никаких громких побед. Так что в действительности все эти надежды и чаяния были вызваны исключительно слухами; их с надеждой повторяли все, и прежде всего – безродные самураи, которые видели в Ёсинобу героя – спасителя Отечества. Слухи множились, слухи плодились, слухи разбредались по всей стране, и, в конце концов, слились в какой-то невиданной, сумасшедшей пляске.

Наверное, никогда не было в японской истории человека, который бы завоевал себе популярность таким исключительно странным способом. Сам Ёсинобу от этого ничего, кроме смущения, не испытывал.

«Ну полный абсурд», – повторял он. Не по годам проницательный юноша понимал все. Япония стоит перед лицом агрессии великих иностранных держав, общество трепещет в предчувствии развала страны; людям хочется переложить на плечи героя-одиночки охватившие их чувства страха и опасности, злобы и возмущения и тем хоть чуть-чуть скрасить свою жизнь. Поэтому все живут иллюзией скорого пришествия героя и случайно отождествили его с Ёсинобу. Созданный людьми фантом зажил своей собственной жизнью.

– Но даже если я действительно стану «великим полководцем, покорителем варваров», это все равно ничего не изменит! – говорил он Хираока Энсиро.

Однако люди из движения сторонников Ёсинобу не обращали никакого внимания на его слова и, несмотря на большие трудности, продолжали расширять свое дело, добираясь в поисках союзников даже до императорского двора в Киото. Одно время сторонники Ёсинобу собирались сделать его наследником сёгуна с помощью специального указа императора, адресованного сёгунскому дому – такого в истории бакуфу еще не бывало!

Между тем ситуация в стране продолжала меняться. В военное правительство Японии вошел Ии Наосукэ, который возглавил так называемый Департамент Чистоты – протокольную службу бакуфу.

Наосукэ, глава клана Хиконэ, был совершенно неизвестен в обществе, что неудивительно: четырнадцатый сын своего отца, он до тридцати с лишним лет уединенно жил в его поместье, получая жалованье в размере трехсот мешков риса в год. Наосукэ долго собирался пойти куда-нибудь приемным сыном, но все никак не мог решить, куда. В конце концов его выбор пал на настоятеля монастыря буддийского течения Чистой Земли[42] в Нагахама, неподалеку от Хиконэ, но и этот план почему-то расстроился.

Для того, чтобы судьба Наосукэ изменилась к лучшему, должны были принять смерть несколько человек. Сначала скоропостижно скончался законный сын главы дома Ии, Ии Наоаки, и Наосукэ неожиданно стал наследником своего старшего брата. Вскоре и этот старший брат внезапно умер, и Наосукэ в возрасте тридцати шести лет нежданно-негаданно превратился в наследника дома Ии в клане Хиконэ с жалованьем 350 тысяч коку риса в год… Поговаривали, что для того, чтобы побыстрее войти в правящие круги Эдо, Ии преподнес члену сёгунского совета старейшин Мацудайра Тадаката тридцать слитков золота.

Поначалу министры бакуфу не воспринимали Наосукэ всерьез, видя в нем лишь праздного выскочку, любителя чайной церемонии[43] и традиционных японских стихотворений. Однако именно этот «любитель» в двадцать третий день четвертого лунного месяца пятого года Ансэй (13 мая 1858 года) внезапным прыжком неожиданно занял главный в военном правительстве пост тайро – старейшины.

На пике своей карьеры Наосукэ оказался тесно связан с кланом Кисю. Вместе с ключевыми фигурами в женском окружении сёгуна и в партии сторонников Кисю он участвовал в разработке секретного плана продвижения на пост сёгуна представителя этого клана Токугава Ёситоми. Еще с тех пор, как Ии возглавлял клан Хиконэ, он недолюбливал людей из Мито, особенно Нариаки. Вообще Наосукэ старался придерживаться сложившихся традиций, полагая, в частности, что Японии не нужен никакой новый «просвещенный правитель». Среди сёгунов далеко не все блистали умом, но тем не менее дом Токугава существует уже двести пятьдесят лет благодаря тому, что и вассалы сёгуна, и киотосские аристократы уважают правителей из этого дома, в жилах которых течет кровь его основателя, Токугава Иэясу. А Кисю Ёситоми ближе по крови к основателю сёгунской династии, чем Хитоцубаси Ёсинобу. Уже отсюда ясно, кто более достоин стать сёгуном: если выдвинуть на этот пост человека с «разбавленной» кровью, то дом Токугава навсегда потеряет уважение и крупных, и мелких феодалов. К тому же Ёсинобу, как говорят, как раз и является «мужем просвещенным», и уже только поэтому в стране может начаться брожение умов, а для правящего дома нет ничего более пагубного, чем допустить, чтобы окружение стало судить о своем господине. «А уж дойти до того, чтобы чернь по своему усмотрению выбирала себе правителя – это прямая дорога к смуте», – полагал Наосукэ.

Итак, Наосукэ поддерживал «вариант Кисю», но старался это не афишировать, предпочитая действовать закулисными методами. Между тем Сюнгаку и его сторонники, не подозревая, что за человек новый тайро, начали с Наосукэ прямые переговоры, надеясь склонить его к поддержке Ёсинобу. Переговоры результатов не дали, оставив у сторонников Ёсинобу впечатление, что они имеют дело не более чем со спесивым и высокомерным обывателем, совершенно не думающем о судьбах Японии.

После вступления в должность тайро Ии часто лично, без свидетелей, приходил на доклад к сёгуну и выслушивал указания правителя по важнейшим делам. Естественно, в ходе этих аудиенций он неоднократно пытался узнать мнение Иэсада о проблеме наследования.

– Скажите, кто Вам больше нравится: господин Кисю или господин Хитоцубаси? – Наосукэ задавал этот вопрос дважды, седьмого и двенадцатого числа пятого лунного месяца, оба раза, конечно, без свидетелей и в такой форме, что его понял бы и младенец. И Иэсада дважды давал на этот вопрос однозначный ответ:

– Кисю люблю, Хитоцубаси – нет, – говорил он.

Выяснив мнение сёгуна, Ии Наосукэ, однако, не стал публично объявлять о решении властителя, а, тщательно все взвесив, вполне осознанно допустил утечку информации о том, что «сёгун уже открыл свою душу» (то есть принял решение) и сделал все для того, чтобы она как можно шире распространилась по всей стране. Одновременно он начал «сдвигать влево», то есть, попросту говоря, понижать по службе чиновников – сторонников Ёсинобу. Среди них оказались и главы многочисленных группировок, благодаря которым в бакуфу только и поддерживался какой-то баланс сил (в частности, Кавадзи Тосиакира, Ёримунэ, правитель Токи и Тамба, и другие). Можно сказать, что эти начинания Ии стали первыми порывами той бури арестов, которая пронеслась над сторонниками Ёсинобу в следующем году[44]…

Между тем судьбы сторонников Ёсинобу тесно переплелись с проблемой подписания японо-американского договора о дружбе и торговле. Именно Ии Наосукэ подписал этот договор девятнадцатого числа шестого лунного месяца (29 июля 1858 года), спустя всего лишь три месяца после своего вступления в должность тайро, причем подписал, не дожидаясь на то санкции императора.

На следующий день Наосукэ, сказавшись больным, не пошел в сёгунский замок и, затаив дыхание, ждал, как откликнется на это событие страна. Узнав, что договор подвергается исключительно сильным нападкам, Ии выждал еще день, после чего наутро прибыл в замок и лично уволил двух членов совета старейшин, объявив их ответственными за случившееся. Одним из них, кстати, был Мацудайра Тадаката, тот самый, благодаря содействию которого Ии вошел в правительство и занял пост тайро. Теперь противники Наосукэ могли сколько угодно говорить о том, что он просто свалил ответственность на подчиненных – дело было сделано.

Впрочем, единственный, кто прямо и резко заявил о том, что Наосукэ поступил подло, был двадцатидвухлетний Ёсинобу из дома Хитоцубаси. Это был первый случай, когда Ёсинобу в открытую выступил против решения властей. Следует отметить, что он действовал вполне в духе теории японского государства, разработанной школой Мито: изначальным главой Японии, властелином страны, является Сын Неба – император, а правительство бакуфу – не более чем доверенное лицо, управляющее государством от его имени…

Конечно, когда Токугава Иэясу закладывал основы сёгуната, он и понятия не имел об этой юридической теории. Ее создали и развили – в частности, и стараниями адептов философской школы Мито – гораздо позже, и лишь в самом конце периода Токугава эти взгляды приобрели большую популярность у представителей воинского сословия.

Наосукэ, считал Ёсинобу, нарушил императорскую волю и заслуживает за это всяческого осуждения. Но дело не только в этом. Решение тайро не просто противоречило воле императора. Наосукэ как глава сёгунского правительства неверно истолковал сами основы существования государства японского! Если теперь на минуту предположить, что этот проступок будет обойден молчанием и останется без порицания, то многие могут посчитать его приемлемым! А это повлечет за собой новые отступления от сформулированных в Мито принципов японского государственного устройства, согласно которым вся власть в стране исходит от государя.

– Я еду в сёгунский замок! Сообщи об этом Ии Наосукэ! – приказал Ёсинобу верному Хираока Энсиро. Тот связался с чиновниками бакуфу и сделал все необходимые приготовления. Визит был назначен на двадцать третье число, то есть на пятый день после подписания договора.

По Ивовому лагерю поползли слухи о том, что Хитоцубаси Ёсинобу хочет высказать Наосукэ открытое порицание за его проступок. Постепенно слухи обрастали все новыми и новыми подробностями. Передавали, что эта новость буквально поразила тайро. Исстари считалось, что «три благородных дома» как представители сёгунской фамилии не должны обременять себя решением текущих политических вопросов и не имеют права голоса в таких делах. Каким же в свете этих обычаев предстанет визит Ёсинобу? Наосукэ растерялся.

В назначенный день Ёсинобу прибыл в сёгунский замок. После отдыха и обязательной чашки чая «монах» вывел его в коридор и проводил в один из залов. Там уже находился Ии Наосукэ, который встретил гостя долгим и глубоким поклоном. Когда он, наконец, слегка приподнял голову, юноша произнес первые, предписываемые протоколом слова:

– Я – Ёсинобу.

Наосукэ еще раз низко поклонился и снова поднял взгляд на гостя. «Да, по виду – большой упрямец», – подумал он.

Ёсинобу, в свою очередь, внимательно изучал крупное, массивное лицо Ии, его непропорционально узкие, раскосые глаза. Наосукэ был больше похож на вожака рыбацкой артели из захолустной деревушки, нежели на сановного вельможу…

Самураи дома Ии были среди первых наследственных вассалов семейства Токугава. Со времен битвы при Сэкигахара[45] и осады Осакского замка[46] во всех сражениях они имели почетное право считаться авангардом войск, верных Токугава. Что же касается их участия в управлении государством, то с основания сёгуната должность тайро, или старейшины, в правительстве бакуфу занимали либо выходцы из Ии, либо представители дома Сакаи. Получивший сейчас эту должность Наосукэ очень быстро, всего за несколько лет, стал главой самурайского дома с невообразимым доходом в 350 тысяч коку риса в год, и потому еще не успел привыкнуть к образу жизни богатого феодала. Он буквально наслаждался собственным могуществом, что, естественно, еще больше подогревало его честолюбивые амбиции. Наосукэ просто переполняла наивная, доходящая до смешного гордость за то, что именно дому Ии – и никакому другому! – поручено защищать семейство Токугава.

«Вот поэтому он и ненавидит дом Мито», – продолжал рассуждать Ёсинобу. Собственно, для Наосукэ было глубоко безразлично, действительно ли Ёсинобу глубоко предан императорскому двору в Киото и строит ли он козни против дома Токугава. Глядя сейчас на Ёсинобу, Наосукэ видел прежде всего стоящий за ним извечно мятежный дом Мито.

«Так вот он каков, их Ёсинобу, – размышлял, в свою очередь, Наосукэ, в упор разглядывая юношу. – Конечно, видна порода. Но ведь совсем еще желторотый юнец!»

Между тем Ёсинобу начал свою речь, и, к удивлению собеседника, начал ее с похвалы деятельности Ии Наосукэ:

– Ваше Превосходительство были недавно удостоены назначения на высокий пост тайро. Отрадно, что в нынешние нелегкие времена это известие вызвало всеобщее одобрение. – Несмотря на формально-высокопарный стиль приветствия, в речи Ёсинобу определенно ощущалась собственная независимость. И в вежливых оборотах, и в модуляциях голоса было что-то от мастерства талантливого актера, вещающего с театральных подмостков.

Согласно предписаниям этикета Ии был вынужден еще раз глубоко поклониться. А Ёсинобу продолжал:

– Искони дом Ии связывают с сёгунской фамилией особые отношения, и все мы тешим себя надеждами, что и Ваше Превосходительство, подобно Вашим досточтимым предшественникам, будет усердно и преданно исполнять свой долг.

Наосукэ с облегчением вздохнул; та преувеличенная радость, с которой он с самого начала смотрел на Ёсинобу, теперь казалась вполне уместной. Вслух же старейшина сказал следующее:

– Я отчетливо представляю себе, сколь велика нежданно возложенная на меня ответственность, чувствую себя предельно обязанным за оказанное благодеяние и сделаю все, что в моих силах, для выполнения этих обязанностей.

Его неприятно поразило то, что Ёсинобу, несмотря на свою молодость, умел мастерски подбирать нужные слова и выражения в приветствиях.

Между тем Ёсинобу подошел к главной теме своего визита, и в интонациях его голоса начал проскальзывать первый осенний холодок. Аргументы юноши отличались строгой логикой, а быстрая речь не давала собеседнику ни секунды передышки. Обвинения сыпались одно за другим. Почему Наосукэ нарушил приказ Его Величества? Мало того, он не только совершил тяжкий проступок, но и, похоже, не чувствует за собой никакой вины! Почему известие о подписании договора было направлено императору в Киото обычной почтой, словно рядовой правительственный документ?

– Вы об этом подумали? Подумали? Нет, едва ли! Не так ли? А? – жестко наступал Ёсинобу.

Речь Ёсинобу была пространной. Он не строил абстрактных фигур, а один за другим выкладывал конкретные факты, поминутно требуя от Наосукэ их подтверждения.

Тайро на все эти обвинения отвечал очень своеобразно – раскачиваясь всем телом, он беспрерывно твердил одно и то же:

– Виноват! Нет мне оправдания! – и не произносил ничего более определенного. Голос Наосукэ разительно не соответствовал его обличью; когда он говорил, то казалось, что где-то далеко мяукает маленький котенок.

Ии Наосукэ был вполне образованным человеком. Он хорошо разбирался в правилах стихосложения и чайной церемонии, неплохо знал классическую японскую литературу. Но в чем он никогда не был силен – так это в искусстве публичных дебатов и логических построений. Наверное, этим и объяснялось его необычное поведение во время разговора с Ёсинобу.

Впрочем, и в этом случае тайро, сравнивая себя с зеленым и неопытным Ёсинобу, приходил к выводу, что он выглядит как более мудрый государственный муж, который близко к сердцу принимает дела и заботы сёгунского дома. Не случайно же он не связывал себя никакими конкретными обязательствами! Ведь за Ёсинобу стоял дом Мито и другие, самые воинственные силы. В таких условиях каждое неосторожно брошенное слово, пусть даже слово оправдания, становилось опасным. Да к тому же стоит ли в чем-нибудь переубеждать такого желторотого юнца, как этот Ёсинобу?

Натолкнувшись на спокойствие Наосукэ, Ёсинобу стал постепенно терять нить изложения, в его голосе появились нотки раздражения, и, наконец, он вообще перешел на другую тему:

– А что касается сёгунского наследника, то… – услышав собственный голос, который произносил эти слова, Ёсинобу даже сам слегка опешил, поскольку тема эта была исключительно скользкой. Но делать нечего – сказанного не воротишь. Собрав все собственное красноречие и тщательно подбирая слова, Ёсинобу звучным голосом продолжал: – то я хочу спросить Вас: принял ли властитель уже какое-либо решение по этому вопросу?

«Как вдруг покраснел тайро!» – отметил про себя Ёсинобу. Казалось бы, такая тема менее всего должна была взволновать старейшину… Однако и в ответ на этот вопрос Наосукэ только низко склонил голову и пробормотал:

– Виноват!

– В чем Вы виноваты? – Ёсинобу впервые за время разговора едва заметно улыбнулся и продолжал: – Конечно, это останется сугубо между нами!

Но Наосукэ снова ответил:

– Виноват!

– Он что, еще не решил? – нарочито холодно продолжал допытываться Ёсинобу. Но Наосукэ в ответ на все вопросы только кланялся и твердил свое: «Виноват! Виноват!» Поняв, что далее его расспрашивать бесполезно, Ёсинобу жестко сказал:

– Я стороной слышал, что будто бы уже определенно принято решение в пользу Кисю.

На это Наосукэ снова поднял голову и, глядя прямо в глаза Ёсинобу, словно следя за его реакцией, впервые за время разговора кивнул в знак согласия:

– Вы совершенно правы.

Для Ёсинобу наступил очень трудный момент, однако он был прирожденный актером и умел собираться в любой ситуации. Мгновенно согнав с лица подступившую было краску, Ёсинобу придал своему голосу самые теплые, задушевные интонации и весьма естественно продемонстрировал нахлынувшую на него несказанную радость:

– Замечательно! Это огромное счастье и подлинное благодеяние для всей нашей страны! В высшем обществе ходили самые разные слухи о будущем наследнике, – продолжал Ёсинобу, – многие из них имели касательство и ко мне, что до чрезвычайности меня беспокоило, и ничто не может принести большее успокоение, чем известие о том, что все так счастливо разрешилось. Это просто великолепно! Правда, поговаривали, что молодой господин из Кисю страдает эпилепсией, но когда я однажды видел его в сёгунском замке, в нем не было и следа нездоровья. Наоборот, он и ростом выше своих сверстников, что, конечно, не может не радовать. Можно, правда, слышать и такие голоса, что он слишком юн и неопытен, но при поддержке такого старейшины, как Ваше Превосходительство, все эти трудности, несомненно, удастся преодолеть. И потому я приложу все свои силы для того, чтобы служить властителю где только возможно, – резко сменил интонацию Ёсинобу и завершил свою речь словами о том, что будет самым верным вассалом властителя из Кисю.

Слушая это напыщенное славословие, Наосукэ даже на секунду забылся, но затем поднял на гостя полное лицо, которое буквально сочилось счастьем, и наконец-то стал обмениваться с гостем хоть какими-то репликами.

В ходе дальнейшей беседы Ёсинобу вскользь спросил, кто станет наследником в доме Кисю; ведь с уходом его главы в сёгунский дом это место будет пустовать.

Весь вид Наосукэ ясно показал, что он, похоже, еще ни на секунду не задумывался об этом преемнике. Однако мгновение спустя старейшина склонил голову набок и многозначительно улыбнулся. Сейчас он напоминал старого хитрющего кота-подлизу. Продолжая улыбаться, он поднял на собеседника свои маленькие глазки. Ёсинобу внутренне напрягся. Эту улыбку, полную лести и раболепия, он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

– А Вы сами не задумывались об этом? – многозначительно проговорил Наосукэ. (Иными словами, нет ли у Вас желания самому стать главой клана Кисю?) Для Наосукэ, который из-за низкого происхождения своей матери первую половину жизни был вынужден жить в нищете и безвестности, предложение, которое он сделал Ёсинобу, казалось исключительно лестным. – А если будет такое желание, то я бы мог и посодействовать! – продолжал Наосукэ. Последние слова советника поставили Ёсинобу в такое унизительное положение, что он на некоторое время даже потерял дар речи.

– Не надо! – собравшись, наконец, с мыслями, резко сказал он. – Я не намерен покидать дом Хитоцубаси! Именно поэтому я отказался стать наследником сёгуна, и уж тем более не собираюсь идти в дом Кисю или какие другие дома! – И с этими словами Ёсинобу покинул сёгунский замок.

Вернувшись домой, он, по своему обыкновению, долго отмалчивался, но Хираока Энсиро столь назойливо донимал его вопросами о том, каким человеком изволит быть Его Превосходительство господин тайро, что Ёсинобу в конце концов сказал:

– Человек он решительный, но не мудрый. – Ёсинобу действительно так думал. Наосукэ мог сколько угодно пускать в ход свою неприкрытую лесть, но юноша хорошо знал, что ко всем, стоящим на служебной лестнице ниже министра, Наосукэ относится исключительно высокомерно и почти что вообще не считает их за людей. А, как говорил Ёсинобу в юные годы его наставник Иноуэ Дзиндзабуро: «Лебезит перед высшими, высокомерен с низшими – нет, это человек невежественный и бесталанный…»

– Я бы даже сказал, что он вообще человек малозначимый, – закончил свою мысль Ёсинобу.

Однако вскоре он получил возможность убедиться в том, что иногда человека приходится оценивать не по идеям или уму, а по той власти, которую он сосредоточил в своих руках. Сразу после разговора Наосукэ с Ёсинобу по всей стране начались повальные аресты – так называемая кампания годов Ансэй. В истории Японии не было более жестоких, ужасных и бессмысленных репрессий по идеологическим мотивам.

Нет, это не были политические репрессии, поскольку они напрямую не соотносились с политическими взглядами жертв. Цель Наосукэ, развязавшего эту травлю, состояла не в подавлении идейной оппозиции. Она была куда проще: окончательно покончить с Нариаки из Мито.

Наосукэ считал, что Нариаки все последние годы вынашивает тайные замыслы свергнуть сёгунский дом и всеми способами стремится претворить их в жизнь. Тайро был в этом убежден совершенно твердо, но без доказательств это убеждение оставалось не более, чем абстрактной гипотезой. Нужен был человек, который смог бы расцветить эту гипотезу буйными красками и тем хотя бы внешне сделать ее хоть немного похожей на правду. Таким человеком стал Нагано Сюдзэн.

Сюдзэн по собственной инициативе долго шпионил за Нариаки. Беззастенчиво приукрашивая факты и беллетризируя свои донесения, он поставлял их служившему под началом Наосукэ самураю по имени Уцуги Рокуносукэ.

Предположения Сюндзэн заключались в следующем.

Во-первых, Нариаки из Мито хочет взять под свой контроль правительство, для чего планирует сделать сёгуном своего родного сына Хитоцубаси Ёсинобу.

Во-вторых, для достижения этой цели планируется привлечь Мацудайра Сюнгаку. В качестве вознаграждения предполагается предоставить ему в военном правительстве крупный административный пост.

В третьих, с целью заручиться поддержкой кандидатуры Хитоцубаси Ёсинобу Нариаки из Мито намеревается воздействовать на императорский двор в Киото, в частности, всеми силами подстрекать к измене близкого к императору принца крови Сёрэнъин. Взамен принцу был якобы обещан императорский трон.

И так далее, и тому подобное. По Нагано получалось, что Нариаки из Мито организовал чуть ли не всеяпонский заговор, и Наосукэ был очень заинтересован в том, чтобы Сюндзэн подкрепил свои соображения хотя бы косвенными доказательствами. В ответ Нагано предложил простой план, который состоял в том, чтобы арестовать в Киото нескольких ронинов[47] – активных сторонников императора, подвергнуть их пыткам и добиться нужных показаний. Он начал с ареста Умэда Умпин, ронина из провинции Вакаса. Однако от стойкого самурая так и не удалось добиться признаний в существовании заговора Нариаки, и пришлось прибегнуть к новым арестам. Постепенно волна репрессий докатилась сначала до вассалов знатных домов и даймё, а затем и до самих аристократов и крупных феодалов.

Похоже, Наосукэ хотел арестовать всех активных «людей долга» (сторонников императора) в Японии. Не был застрахован от ареста и Ёсинобу. Еще за два месяца до задержания в Киото Умэда Умпин Ёсинобу было отказано в посещении сёгунского замка. А ведь прошло всего лишь две недели с того дня, как в том же замке Ии Наосукэ заискивал перед Ёсинобу, словно старый кот! В официальном уведомлении говорилось, что это сделано «по высочайшему повелению», иными словами, по приказу сёгуна. Между тем по сведениям, полученным Ёсинобу, сёгун Иэсада, который уже давно находился при смерти, еще четвертого числа (13 августа), то есть за день до издания этого распоряжения, испустил последний вздох во внутренних покоях замка Эдо. Однако Наосукэ решил не сообщать о кончине властителя и сохранить это известие в полной тайне, опасаясь, что если сообщение о смерти сёгуна выйдет за пределы замка, то Нариаки из Мито может воспользоваться таким благоприятным случаем и воплотить в жизнь свои тайные замыслы. Наосукэ искренне полагал, что заговор действительно существует, и главой его является именно Нариаки, а Мацудайра Сюнгаку – это своего рода Юи Сёсэцу[48], который вместе с киотосским принцем Сёрэнъин играют в этом гигантском фарсе второстепенные роли; недаром в донесениях Нагано принц фигурировал под кличкой «актер».

Ёсинобу понимал, что Наосукэ затеял какое-то крупное дело. Иначе зачем бы ему скрывать смерть сёгуна, выдавать его за здравствующего и от имени покойника издавать всякие указы?

Полученный документ не только преграждал для Ёсинобу дорогу в сёгунский замок. В нем ему запрещалось также пользоваться парадными воротами, черным ходом и хозяйственным въездом в самой резиденции Хитоцубаси. Отныне сюда дозволялось входить только через ворота личного дома Ёсинобу.

– Наверное, и с остальными нашими поступили так же, – смекнул догадливый Хираока и тотчас же послал гонцов из числа мелких торговцев тайно разведать, что происходит в эдосской резиденции клана Мито. Как оказалось, «из соображений безопасности» подобные меры были в тот же день приняты по отношению к Нариаки из Мито и Мацудайра Сюнгаку. Нариаки, в частности, был лишен права руководить кланом и помещен под домашний арест без права переписки в своем особняке в Комагомэ. Другим распоряжением «на покой» был принудительно отправлен и Сюнгаку.

Так в стране развернулись так называемые «повальные аресты периода Ансэй». Они начались с задержания в девятом лунном месяце пятого года Ансэй (октябрь 1858 года) ронинов – сторонников императора и продолжались до конца следующего года (то есть до начала 1860 года по европейскому календарю).

Был обезглавлен Хасимото Санаи, ближайший соратник Сюнгаку. С трудом избежал ареста и вместе со своим другом буддийским священником Гэссё бежал в родные края Сайго Такамори – правая рука Симадзу Нариакира, человек, который активно действовал в интересах сторонников Ёсинобу и в Киото, и в Эдо. На воротах тюрьмы была выставлена голова казненного Угаи Кокити – доверенного лица и посланника Нариаки из Мито. Агенты бакуфу вели слежку даже за такими людьми, как Ёсида Сёин из Тёсю, который вообще не имел никакого отношения к партии сторонников Ёсинобу. Общее же число самураев, обезглавленных в Эдо, казненных в других местах и сосланных на далекие острова, просто не поддавалось исчислению.

Среди пострадавших от репрессий были не только ронины, монахи и самураи разных кланов, но и девять придворных аристократов, десять даймё и четырнадцать хатамото. Самое тяжкое обвинение было, естественно, выдвинуто против Нариаки из Мито. Первоначальный приговор – домашний арест в Эдо – был вскоре заменен на пожизненное заключение в родовом поместье в Мито. Под домашний арест были заключены и так называемые «четыре мудрых правителя» – Токугава Ёсикуми, феодал из провинции Овари, который многое сделал для движения в пользу выдвижения Хитоцубаси Ёсинобу, Мацудайра Сюнгаку, губернатор Этидзэн, Яманоути Ёдо из клана Тоса, а также Датэ Мунэнари из Увадзима. Репрессий избежал разве что Симадзу Нариакира, и то только потому, что заболел дизентерией и уехал к себе на родину, где вскоре и умер.

Наказание Ёсинобу также вскоре ужесточили: запрет на посещение сёгунского замка был заменен домашним арестом.

– И какой же во всем этом смысл? – только и произнес Ёсинобу, получив это предписание. И замолчал. Замолчал надолго. У него не было иного выбора: Ии повсюду разослал своих соглядатаев, которые буквально заполонили Эдо и Киото, а поговорку «И у стен есть уши» знал в это время, наверное, любой базарный нищий. Всякое неосторожное слово Ёсинобу тотчас же стало бы известно повсюду и дало бы Ии возможность обвинить его в участии в заговоре и приговорить к смерти.

Домашний арест означал, что особняк Хитоцубаси фактически превратился в тюрьму. Все ворота были заперты. Сам Ёсинобу постоянно находился в комнатах с притворенными ставнями; для освещения оставались лишь узкие щели шириной пять-шесть сантиметров.

Здесь не было необходимости постоянно поддерживать прическу сакаяки: согласно предписанию сёгуната Ёсинобу должен был носить длинные волосы, что делало его похожим на безродного ронина.

В прежние времена домочадцы с самого утра толпились в коридоре и в соседних со спальней комнатах, чтобы первыми узнать о самочувствии господина. Теперь это тоже было строго-настрого запрещено. Вообще пресекались все непосредственные контакты с внешним миром: даже в случае землетрясения не дозволялось ничего иного, как послать гонца в замок Эдо для того, чтобы узнать, все ли там благополучно.

Таким образом, Ёсинобу целыми днями сидел взаперти. Как арестованный, он носил одежду, сшитую из простого полотна. В полумраке тесной комнаты у Ёсинобу не было другого занятия, кроме чтения. Поговорить было не с кем: волна арестов смела даже его верного оруженосца Хираока Энсиро, которому было объявлено, что он отзывается со своего поста.

Это «даже» Ёсинобу переживал особенно сильно. Он привык считать этого слугу, который был старше его на пять лет, чем-то вроде близкого друга, хотя, конечно, его иногда раздражали чрезмерная простота, упрямство и уклончивость самурая.

Между тем, как оказалось, благодаря своему участию в движении в поддержку Ёсинобу и знакомству с воинами из самых разных кланов Хираока исключительно быстро набрал политический вес. Прежде он часто встречался с советником Сюнгаку, Хасимото Санаи, который считался одним из умнейших людей своего времени. Наканэ Юкиэ, другой знаменитый самурай из клана Этидзэн, который как-то стал свидетелем разговора между Хираока и Хасимото, описал свои впечатления от беседы в таких словах: «Энсиро в высшей мере умен и красноречив, Санаи же прозорлив, благороден, ясно мыслит. Находясь в их обществе, я постоянно пьянел от высказываний одного из них, но слова другого меня тут же отрезвляли».

Поначалу Хираока не блистал мастерством публичной речи, но потом стал демонстрировать все большее умение в этом деле. Здесь, безусловно, на него повлиял Ёсинобу. Обычно молчаливый, молодой господин мог быть блестящим оратором, буквально ошеломлявшим людей своим красноречием. Постепенно Хираока стал подыгрывать хозяину, и в конце концов достиг такого уровня, что вполне заслужил эту оценку – «умен и красноречив».

Судьба приготовила ему еще одно испытание. Освобожденный от своей должности Хираока был направлен в Кофу на мелкую должность сборщика пожертвований. Для крупных феодалов-хатамото подобное назначение было равносильно ссылке на отдаленный остров. Обычно такие люди до конца своей жизни уже не имели возможности вернуться в Эдо.

– Да, похоже, жизнь Хираока на этом закончилась, – размышлял Ёсинобу. Он, конечно, не мог себе представить, что пройдет совсем немного времени, и он вернется к бурной общественной деятельности, а вместе с ним возродится и как лидер заговорщиков получит и добрую, и худую славу его верный слуга Хираока Энсиро…

Единственный оставшийся в правительстве бакуфу сторонник Ёсинобу, правитель провинции Идзуми Мацудайра Норитакэ, как-то тайно прислал Ёсинобу письмо со словами утешения: «Судьба человеческая сегодняшним днем не исчерпывается», – писал он. Впрочем, Ёсинобу не воспринял письмо всерьез, считая его достаточно случайным.

В заключении Ёсинобу целыми днями только и делал, что читал книги. В основном это были исторические сочинения, такие, как «Всеобщее обозрение событий»[49] или «Исторические записки»[50]; Ёсинобу стремился понять законы, которые управляют взлетами и падениями государств. Наверное, он никогда так много не читал, как в эти дни: недаром позднее Ёсинобу говорил, что всей своей образованностью он обязан Ии Наосукэ…

Время шло. Миновало уже полгода с того дня, пятого дня седьмого лунного месяца пятого года Ансэй (13 августа 1858 года), когда Ёсинобу запретили посещение сёгунского замка. Девиз «Ансэй» («Мирное правление») сменили на «Манъэн» («Беспредельность»). Именно в это время до Ёсинобу стали доходить неясные слухи о том, что «люди из Мито собираются что-то предпринять». Естественно, находясь в заключении, узнать какие-либо подробности было невозможно.

Как уже говорилось, времяпровождение Ёсинобу не отличалось разнообразием. А когда время тянется мучительно долго, люди нередко впадают в уныние и целыми днями сидят, углубившись в собственные мысли. Вот и Ёсинобу не мог не размышлять о трагических превратностях своей судьбы: «Кто я? За что мне такая участь? Почему я, с рождения не сделавший людям ничего плохого, сейчас оказался осужденным на пребывание в четырех стенах?» – Он осужден всего лишь за слухи! Слухи о его уме и проницательности. – «Да ведь и слухи-то эти распускал не я! – продолжал размышлять Ёсинобу. – Об этом твердил всем и каждому мой отец – Нариаки. „Когда-нибудь мой сын будет у руля!“ – говорил Нариаки, и люди ему верили. Эти слухи расползлись по всей стране и стали чуть ли не обыденными. А в результате я оказался под домашним арестом. Ну не глупо ли!»

Изучая историю Китая и Японии, Ёсинобу пытался найти примеры ситуаций, похожих на ту, в которой оказался он и его отец. Но таких примеров не было. Выходит, он поставлен в исключительное положение, и никто в целом мире не может предсказать, какие волнения и тревоги ожидают его в будущем…

Наступил третий лунный месяц, а вместе с ним праздник девочек – хинамацури. Обычно в этот знаменательный день все даймё собирались в замке Эдо для того, чтобы поздравить сёгуна. В прежние времена Ёсинобу тоже должен был по заведенному исстари порядку подниматься в сёгунский замок в процессии высшей знати. Но ни в прошлом, ни в этом году он в резиденции не был…

– Похоже, снег идет! – Это были первые слова, которые Ёсинобу произнес в это утро в своей спальне. Он проснулся поздно. Жена Микако уже встала: он слышал, как шуршали за ширмой китё[51] ее шелковые одеяния.

Летом прошлого года у супругов родилась дочь. Ёсинобу не мог вспоминать об этом без скорби. Поскольку они находились под арестом, то было запрещено не только праздновать это событие, но и вообще официально сообщать о нем. Не отмеченная никакими церемониями девочка прожила совсем недолго и на пятый день умерла…

– Да, вот и весенний снег! – снова проговорил Ёсинобу, прислушиваясь к звукам, которые доносились из-за закрытых ставен. Он сказал это достаточно громко, поскольку хотел, чтобы его услышала жена, которая сейчас прихорашивалась за ширмой. Когда-то с непередаваемой киотосской грацией она говорила ему, что с тех пор, как они переехали в Эдо, она ни разу не видела по весне снегопада. Ёсинобу это запомнил.

Жена откликнулась на его последние слова: из-за ширмы донеслось легкое покашливание. Это был знак того, что она Ёсинобу слышит; однако до тех пор, пока супруга не привела в порядок платье и не села в приличествующую случаю позу, она не считала себя вправе вымолвить ни единого слова.

Ёсинобу встал с постели. Собираясь в уборную, он вышел в коридор и увидел, что вся земля, насколько хватало глаз, действительно, была засыпана снегом; прямо из-под крыши дома тянулась до горизонта бескрайняя белая равнина. Ёсинобу даже показалось, что он слышит шорох, который издают падающие снежинки. Для Эдо в марте месяце такой снегопад был явлением редчайшим.

В это время с башни сёгунского замка прозвучал резкий удар ручного барабанчика. Затем удары большого барабана[52] возвестили о том, что сейчас в Эдо восемь часов утра. Настало время приема в сёгунском замке…

Ёсинобу не предполагал, что в этот момент у замковых ворот Сакурада произошло событие, которое в очередной раз перевернет его судьбу.

Он узнал о нем только семь часов спустя, около трех пополудни, когда один из самураев клана Мито под видом торговца рыбой пробрался за ворота резиденции, тайком вызвал Иноуэ Дзиндзабуро и в двух словах сообщил ему о том, что произошло. Убили Ии Наосукэ.

Подробности дошли до Ёсинобу лишь на следующий день. На Ии внезапно напали в тот самый момент, когда он в процессии даймё направлялся в сёгунский замок. В числе нападавших было семнадцать человек из клана Мито и один – из клана Сацума. Первый удар Ии нанесли снаружи, еще когда он сидел в паланкине, затем вытащили его оттуда и зарубили мечами. Клинки входили в тело с легким звуком, напоминавшим звук удара по мячу. Так, по крайней мере, рассказывал домочадцам Ёсинобу слуга из соседней усадьбы, который видел все это своими собственными глазами из слухового окна дома.

– Так, значит, как удары по мячу? – Ёсинобу нашел в доме резиновый мячик и несколько раз подбросил его открытым веером, внимательно прислушиваясь к легким звукам.

Глава V

Четыре времени года прошли над Эдо. Однако и после убийства Ии Наосукэ жизнь Ёсинобу не изменилась ни на йоту. Он по-прежнему находился под домашним арестом в особняке Хитоцубаси за преступления против государства. Хотя все полагали, что новые власти вот-вот предпримут в отношении осужденных какие-то шаги, ни один аристократ, ни один даймё, вообще ни один человек, осужденный в годы Ансэй, освобожден не был.

Когда окружающие пытались успокаивать юношу, говоря, что скоро его ждет амнистия, Ёсинобу раздраженно спрашивал:

– Какая еще амнистия?

– Обязательно будет амнистия, и Ваша милость выйдут на свободу.

– Дурость! – каждый раз говорил на это странный Ёсинобу. – Ничего хорошего эта амнистия не даст! – Он считал, что ему, как, впрочем, и всем, кто попал под волну арестов, не нужно никакого прощения со стороны властей, и все они должны и дальше находиться в заключении.

Приближенные поначалу очень удивлялись такой позиции, но мало-помалу все же начали понимать ход мыслей юноши. В нем была определенная логика: ведь выпустить сегодня вчерашних осужденных только потому, что убили Ии Наосукэ – значит нарушить государственные законы. Пойдя сегодня по этому пути, бакуфу окончательно утеряет свой авторитет и уже назавтра может пасть.

Но, кроме простой логики, в рассуждениях эксцентричного Ёсинобу был и еще один пласт: за логическими конструкциями скрывалось желание защитить свою повседневную жизнь от вмешательства извне.

Многие люди, сочувствовавшие Ёсинобу, считали, что в заключении он изнывает от скуки. Но Ёсинобу не нужны были подобные утешения. Скучать ему было некогда. Ёсинобу умел многое и потому был постоянно занят. Он писал картины. Он разбирался в физиологии лошадей. Он исподволь изучал особенности телосложения окружавших его женщин и сравнивал их с картинками в голландском атласе женской анатомии. А иногда он даже брал в руки пилу и рубанок и плотничал по дому. В прежние времена его любимым развлечением была игра в поло, но для нее нужны несколько человек, и потому от поло по понятным причинам пришлось отказаться. Вот об этой потере он действительно немного жалел.

Слухи о многочисленных талантах Ёсинобу, естественно, проникали за пределы особняка и давали его сторонникам лишний повод перешептываться о том, как господин похож на Иэясу, основателя династии Токугава. По легенде, передававшейся в доме Токугава из поколения в поколение, Иэясу мало что понимал в живописи или стихосложении, однако вполне профессионально разбирался в медицине, а в силовых забавах – фехтовании на мечах, верховой езде, соколиной охоте – был подлинным мастером. Но даже при таком обилии талантов Иэясу вряд ли стал бы работать в своем замке плотником. Ёсинобу же, его потомок в десятом колене, мог свободно снять с доски тонкую, словно завиток дыма, стружку или до зеркального блеска отполировать неподатливое дерево…

Только через полных два года после убийства Ии Наосукэ, в двадцать пятый день четвертого лунного месяца второго года Бункю (23 мая 1862 года) Ёсинобу освободили из-под домашнего ареста, позволили принимать посетителей и вести переписку. Однако он полностью воздерживался от публичной деятельности и продолжал вести жизнь затворника.

Впрочем, это только повышало его авторитет в обществе. Все больше и больше киотосских аристократов, а также самураев из кланов Сацума и Тёсю отзывались о нем с похвалой. Скоро его имя снова повторяли всяк и каждый, а некоторые доходили даже до того, что прямо объявляли Ёсинобу спасителем Отечества. Сторонники Ёсинобу из «трех благородных семейств» (Мацудайра Сюнгаку, Яманоути Ёдо, Датэ Мунэнари) тоже столь отчаянно его хвалили, что даже заносчивый Ёдо говорил о нем тогда не иначе, как панегириками: «Не будь сего досточтимого отпрыска, не стало бы и династии Токугава!»

При этом произносивший эти слова Яманоути знал о Ёсинобу не более того, что ему рассказывал Сюнгаку! Ёсинобу никогда ни занимал официальных должностей и потому не давал никакого, так сказать, материала, по которому можно было бы о нем реально судить. Нельзя было оценить его вес в обществе и по результатам политической активности, которая также напрочь отсутствовала. Словом, в стране быстро сложился образ какого-то другого Ёсинобу, совершенно не связанный с Ёсинобу реальным.

Особенно почитали Ёсинобу и буквально чуть ли не молились на него малограмотные и безродные самураи-«патриоты» из числа тех, кто выступал за «изгнание варваров». «Если бы за дело взялся господин Хитоцубаси, – с жаром говорили они, – то уж он-то наверняка быстро бы поставил повсюду своих людей, чтобы покончить, наконец, с варварами, выдворить всех чужеземцев и раз и навсегда очистить от скверны Страну Богов – Японию!»

Однако чиновники бакуфу и дамы из сёгунского окружения по-прежнему были настроены резко против Ёсинобу, считая его противником сёгуна, и потому старались держаться от него подальше. «Патриоты» же раздували это отчуждение до масштабов трагедии всей Японии.

При императорском дворе в Киото полагали, что для выдвижения Ёсинобу нет ничего лучше, чем оказывать постоянное давление на сёгунское правительство. Эта точка зрения окончательно восторжествовала в первый день шестого лунного месяца второго года Бункю (27 июня 1862 года), когда из Киото в Эдо в качестве императорского посланника выехал один из старейших аристократов, ярый сторонник «изгнания варваров» Охара Сигэтоми. Одновременно в Эдо вошел Симадзу Хисамицу из клана Сацума в сопровождении многочисленных самураев, которые тянули за собой установленные на лафетах пушки: молчаливая демонстрация военной силы была призвана подкрепить предложения императорского посланника Охара. Суть последних была проста: провести кадровую реформу бакуфу и приступить к решительному изгнанию варваров, для чего назначить Хитоцубаси Ёсинобу опекуном малолетнего сёгуна, а Мацудайра Сюнгаку – старейшиной тайро в сёгунском правительстве.

Для чиновников бакуфу не было большего зла, чем попытки императорского двора вмешиваться в дела сёгуната. К тому же двор использовал для оказания давления клан Сацума, который для Токугава навсегда остался «сторонним»[53]. Для правительства пойти на поводу подобных требований означало собственными руками пошатнуть свой авторитет, а до каких глубин он будет потом падать – бог весть.

Сёгунская власть забилась в судорогах. И проблема была не только в характере требований, но и в личности человека по имени Хитоцубаси Ёсинобу: для чиновников правительства и женщин из окружения сёгуна он был прежде всего сыном омерзительного Рэцуко Нариаки из Мито. Правда, Нариаки заболел и умер вскоре после убийства Ии Наосукэ, но Ёсинобу все равно навсегда останется его сыном, и никому не известно, какие злые умыслы он вынашивает в отношении дома Токугава. К тому же, как говорят, юноша одарен недюжинными талантами – а это вдвойне опасно!

«Если Хитоцубаси станет сёгунским опекуном, то бакуфу ждет скорый конец!» – всполошились все обитатели сёгунского замка, от высокопоставленных чиновников правительства до молодых самураев, от мастеров чайной церемонии до простых служанок. Говорили, что если Хитоцубаси станет опекуном, то своим красноречием, напором и хитростью он быстро подчинит себе всех – и малолетнего сёгуна, и советников правительства. К тому же Ёсинобу поддержат главы Сацума, Тоса и других «сторонних» кланов, а это, несомненно, вызовет негодование наследственных даймё – потомственных вассалов дома Токугава, которые, со своей стороны, выступят в поддержку сёгуна. А тогда начнется междоусобная смута, воспользовавшись которой, Ёсинобу наверняка объявит себя верховным правителем.

Естественно, приезд императорского посланника и продвижение на восток войск Симадзу Хисамицу тоже воспринимались как проявление козней Ёсинобу.

Тем не менее, бакуфу, в конце концов, подчинилось императорскому указу. Узнав об этом, Ёсинобу сказал своим подчиненным:

– Все, это начало падения бакуфу! Отныне каждый раз «сторонние» даймё будут прикрываться императорскими указами и, опираясь на военную силу, требовать их выполнения, а бакуфу и впредь вынуждено будет подчиняться! Короче говоря, правительство больше не сможет править должным образом! – вздохнул он.

Доставленный гонцом Ёсинобу указ бакуфу о назначении гласил:

Господину Токугава Гёбукё

Августейшими тщанием и рачением

Вы назначаетесь

сёгунским попечителем

Под «августейшими тщанием и рачением» имелось в виду повеление императора. Эти слова упоминались в указе бакуфу впервые за всю историю сёгуната; в прежние времена такого и представить себе было нельзя! Их вставили в документ специально для того, чтобы показать, что назначение состоялось вовсе не «рачением верховного правителя», то есть вопреки мнению сёгуна, и продемонстрировать недовольство кабинета таким решением. Слова об «августейших заботах» присутствовали также и в другом указе, которым Мацудайра Сюнгаку назначался Председателем Административного совета.

В отличие от должности опекуна сёгуна, пост главы Административного совета был новым. Занимавший его человек становился над всеми министрами бакуфу и фактически руководил всей политикой правительства. По существу это был пост премьер-министра, или, по-старому, тайро.

Ёсинобу согласился со своим назначением. Сюнгаку же поначалу отказался. Вассалы Сюнгаку также были против, считая, что такое назначение наносит оскорбление их самурайскому дому. Дело в том, что со времен основателя династии Токугава Иэясу административными делами дома Токугава ведал один из наследственных даймё. Если бы речь шла о купеческом доме, то его можно было бы назвать приказчиком. Но Мацудайра, глава клана Фукуи в провинции Этидзэн с жалованьем 320 тысяч коку, сейчас занимал должность начальника канцелярии всего дома Токугава и был не чета даймё-«приказчикам» вроде всяких там Ии, Хонда или Сакаи! Для Мацудайра занять должность Председателя Административного совета было все равно, что для управляющего купеческим домом стать простым приказчиком. Впрочем, хотя Сюнгаку несколько раз и отказывался от этой должности, его все же удалось переубедить, и, в конце концов, он с назначением согласился…

Опекун сёгуна

Хитоцубаси Гёбукё Ёсинобу

Глава Административного совета,

Правитель провинции Этидзэн

Мацудайра Сюнгаку –

B самом перечислении этих должностей было что-то такое, что радовало всю страну. Многие верили: пока эти люди твердо держат в руках штурвал управления государством, есть надежда, что Япония, которая сейчас подвергается невиданному давлению варваров, все же сумеет избежать гибельной судьбы!

Когда эта новость дошла до находившегося тогда в Киото Окубо Итидзо (Тосимити), то даже этот хладнокровный и рассудительный человек настолько потерял чувство меры, что на радостях стал общаться с окружающими высоким штилем: «Уж не во сне ли мне явилось такое счастье?»

Конечно, бурно радовался не один Итидзо; эта новость равным образом взволновала множество заинтересованных лиц по всей стране.

Ёсинобу прибыл в сёгунский замок для того, чтобы в его главном парадном зале получить аудиенцию у сёгуна Иэмоти. Сохраняя в высшей степени официальный тон, он произнес формальные слова благодарности правителю. Выслушавший их Иэмоти также не выказал особой приязни и лишь формально ответил гостю согласно правилам протокола сёгунского дома.

Сёгуну шел восемнадцатый год. Это был элегантный на вид, может быть, слегка флегматичный юноша. Все недоумевали, почему он так сильно, до раболепия, преклонялся перед императорским двором в Киото. Ведь когда в свое время Иэясу стал властелином Японии (причем стал исключительно благодаря собственным усилиям), то первое, что он сделал – это оказал сильнейшее давление на императорский двор, резко ограничил его активность и фактически приказал императору и его приближенным «предаваться лишь наукам и поэзии». Позднее Араи Хакусэки[54] теоретически обосновал идею гегемонии сёгунского дома над всей Японией. Что касается императора, то Хакусэки с юридической точки зрения истолковывал его как местного деятеля, чья священная власть распространялась только на столицу Киото и ее окрестности – провинцию Ямасиро.

Правда, к тому времени, когда в Японию пришел Перри, в стране распространилась и другая точка зрения, основанная на принципе «Почитание – императору, изгнание – варварам». Стали популярны положения, восходившие к работам философов школы Мито, согласно которым «суверенная власть сёгуна вверена ему императором». Особенно рьяно такую точку зрения поддерживали самураи «сторонних» кланов Западной Японии; восточные кланы были к этим теориям гораздо менее восприимчивы.

Иэмоти в этом смысле стремился следовать веяниям новой, современной ему эпохи – скорее всего просто потому, что он был еще юн и неопытен… А, может быть, он просто по природе своей был юношей послушным…

У сёгуна была одна исключительно ценная черта – он ровно относился ко всем окружавшим его людям. И члены правительства, и женщины из внутренних покоев сёгуна считали, что характер у него – просто золото и что никогда у них не было еще господина, которому так легко и приятно служить. Лишь к одному человеку Иэмоти относился предвзято: к Хитоцубаси Ёсинобу. Более того, он его почти ненавидел. Окружающие день и ночь нашептывали ему, что с Хитоцубаси нельзя терять бдительности даже во сне, и, естественно, Иэмоти тоже стал считать, что Ёсинобу – чуть ли не царь демонов в человеческом облике. Впрочем, в отличии от своего слабоумного предшественника, сёгуну удавалось прятать свои чувства под маской формальной вежливости.

С подозрением относился к Ёсинобу не только молодой Иэмоти. Вскоре после того, как Ёсинобу занял пост сёгунского опекуна, подозрительность проснулась в душе Мацудайра Сюнгаку, для которого это назначение стало серьезным ударом. Со времен треволнений о наследнике сёгуна в годы Ансэй даймё Мацудайра постоянно поддерживал Ёсинобу, чуть ли не на руках нес его к вершинам власти, при Ии Наосукэ был из-за этого даже арестован. Но теперь все изменилось…

К первому дню девятой луны бакуфу собиралось выработать, наконец, свой внешнеполитический курс. Приходилось выбирать одно из двух: либо следовать Ансэйским договорам[55], которые под угрозой применения военной силы иностранными державами подписал Ии Наосукэ, либо выполнять пришедший из Киото императорский указ о полном изгнании варваров. А нарушить в одностороннем порядке Ансэйские торговые договоры с иностранными державами – значило повести дело прямиком к войне.

Если бакуфу становится на первый путь (открытие страны), то оно подтверждает свою верность обязательствам перед мировым сообществом, но пренебрегает императорским двором в Киото. В таких условиях именно бакуфу будет вынуждено принять на себя весь удар критики со стороны тех слоев общества, которые выступают за «изгнание варваров». Если же правительство пойдет по второму пути («изгнание варваров») и в одностороннем порядке разорвет договоры, то оно поставит себя под удар военной мощи иностранных держав, которые, в конце концов, могут просто поделить Японию между собой и превратить ее в колонию.

Как глава Административного совета Мацудайра Сюнгаку очень дорожил общественным мнением и стремился всеми силами избежать раскола страны. Поэтому он решил следовать вторым путем, то есть разорвать Ансэйские договоры и попытаться «изгнать варваров».

Донести мнение Сюнгаку до членов кабинета министров и выяснить позицию каждого из них поручили заместителю начальника Управления по высочайшим делам в высочайшем окружении, а фактически личному секретарю сёгуна, правителю Эттю Окубо Тадахиро. Позиции были разные; Окубо их аккуратно фиксировал в письменном виде. Продолжая эту рутинную работу, он, в конце концов, дошел до Ёсинобу, чтобы узнать мнение по этому вопросу и сёгунского опекуна.

«Он, конечно, одобрит решение Сюнгаку, – рассуждал Окубо. – Все-таки выходец из Мито, можно сказать, колыбели движения за почитание императора и изгнание варваров, любимый сын Нариаки, надежа и опора „патриотов“, выступающих за изгнание чужестранцев, да к тому же соратник Сюнгаку – вряд ли он будет выступать против его плана».

Однако первые же слова, которые услышал от Ёсинобу Окубо Тадахиро, когда он поднял голову после глубокого церемониального поклона, его буквально ошеломили:

– Так, значит, Сюнгаку тоже сдурел?

– Виноват? Что Вы изволили сказать?

– Да разве можно сейчас прогнать варваров?!

Окубо не верил своим ушам. Ёсинобу, призвав на помощь все свое красноречие, со всей определенностью высказывался за открытие страны:

– Сегодня, когда страны мира, следуя всеобщему закону справедливости, стали на путь взаимной приязни, негоже отчизне нашей одной оставаться в рутине условностей и затворяться от иностранцев. Да, Ии Наосукэ, сам, кстати говоря, сторонник изгнания чужеземцев, не устоял перед пустыми угрозами мексиканских варваров (американцев) и подписал с ними этот договор, не дожидаясь санкции императора. Оплошность есть оплошность. Однако это исключительно наше внутреннее дело, которое не должно затрагивать иностранные государства. Расторгнуть сейчас заключенные договоры – значит продемонстрировать подлинное вероломство и тем выставить Японию на позор пред всем миром. К тому же нужно понимать, что расторжение договоров неизбежно повлечет за собой войну. И даже если нам в этой войне удастся победить, то все равно никакие выигранные сражения не принесут нам славы, напротив, только сделают страну нашу посмешищем для остального мира. А уж если мы проиграем, то вообще навсегда запятнаем себя позором. И к этому нас сейчас толкает Сюнгаку?!

Растерявшийся Окубо пробормотал, что основная мысль господина Сюнгаку состояла совершенно в другом, что господин Сюнгаку всегда выступал за открытие страны. Однако необходимо принять во внимание позицию западных кланов, на которые, к тому же, влияет императорский двор, подумать об общественном мнении, некоторым образом учесть взгляды сторонников изгнания варваров, а также настроения разных людей по всей стране…

– А потом, при благоприятном стечении обстоятельств, постепенно будут выработаны меры… – пустился в объяснения Окубо.

– Все это – мелкое жульничество! – перебил его Ёсинобу. – Нужно сделать все (и, может быть, даже с риском для жизни!) для того, чтобы просветить императорский двор в Киото относительно истинного положения дел, для того, чтобы убедить его пересмотреть принятое решение, для того, чтобы страна наша не стала вторым Китаем![56]

Узнав со слов Окубо о позиции Ёсинобу, Сюнгаку некоторое время молчал, не в силах произнести ни слова.

«Невероятно! Неужели он действительно против выдворения иноземцев?» – К тому же он сильно обозлился на Ёсинобу за то, что тот назвал его дураком. Всю жизнь Сюнгаку слышал одни только похвалы своим талантам, пользовался уважением в обществе, а подчиненные – так те просто считали его мудрейшим правителем. Он, конечно, старался не воспринимать такие похвалы всерьез, но вот так, публично, обозвать дураком – это уже слишком!

«Да, оратор он хороший, но для того, чтобы стать сёгуном, этого маловато», – продолжал размышлять Сюнгаку. Сложившийся в его голове образ Ёсинобу приходилось в мучениях пересматривать.

Между тем сам Ёсинобу не придавал страданиям Сюнгаку большого значения. Он знал, что Сюнгаку и многие другие умные аристократы постепенно отходят от незамысловатой теории «изгнания варваров», столь популярной в годы Ансэй, просто потому, что остановить процесс открытия страны уже невозможно. Однако сейчас явно сойти с позиции изгнания чужеземцев – значит лишиться благожелательного отношения императорского двора и поддержки общественного мнения внутри страны. Иными словами, следование лозунгу «изгнания варваров» было чисто тактической мерой, призванной замаскировать стремление к открытию страны.

Пытаясь найти общий язык с сёгунским опекуном, Сюнгаку пришел в кабинет Ёсинобу в эдосском замке и еще раз в открытую изложил свою позицию. Однако Ёсинобу не соглашался, снова и снова объясняя, что такое лицемерие по отношению к иностранным государствам ничего, кроме вреда, принести не сможет, и Сюнгаку, в конце концов, уступил:

– Буду следовать Вашим указаниям! – произнес он и переменил свое мнение в пользу открытия страны, продемонстрировав таким образом, что он не только умный политик, но и преданный своему господину самурай.

Однако как руководитель сёгунского правительства Сюнгаку сразу же столкнулся со значительными трудностями. Дело в том, что вскоре из Киото в Эдо должны были выехать императорские посланники, имевшие на руках «высочайшее требование об изгнании варваров». Этими посланниками были Средний советник Сандзё Санэтоми и военачальник Анэгакодзи Кинтомо, оба – самые радикальные сторонники скорейшего выдворения из страны иноземцев. Отказавшись принять рескрипт о высылке иностранцев, и военное правительство, и сам Сюнгаку продемонстрируют неслыханное непочтение к императору.

Впрочем, Ёсинобу эта проблема также, по-видимому, не особенно волновала:

– Предпринять ничего нельзя, поэтому и беспокоиться не о чем, – только и сказал на это он.

Как бы ныне не суетились знатные противники иностранцев, их следовало просто игнорировать. Сейчас вся проблема – в позиции самого императора Комэй. Нужно открыть ему глаза на происходящее! Ёсинобу решил лично прибыть в Киото, добиться у императора частной аудиенции и самому все объяснить государю. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Послы с императорским указом уже выехали из столицы на восток, в Эдо. И если в это время им навстречу как главный глашатай идеи открытия страны направится он, Ёсинобу… Нет, уже одно это может вызвать в стране ту самую смуту, которой как огня боится бакуфу. В конце концов Ёсинобу тихо отказался от своей идеи.

К тому же, как оказалось, Сюнгаку столь дорожил общественным мнением, что с приездом послов в очередной раз изменил свою позицию по отношению к иностранцам и с почтением принял рескрипт об изгнании варваров, который вручил ему императорский посланник Сандзё Санэтоми. Соответственно изменился и курс бакуфу. Иными словами, согласие Сюнгаку встать на сторону Ёсинобу оказалось всего лишь маскировкой его истинных намерений.

«Да, значит и Сюнгаку тоже дал слабину», – только и подумал Ёсинобу, который теперь тоже был вынужден формально подчиниться решению бакуфу.

Некоторое время спустя в ходе рядового разговора с Сюнгаку Ёсинобу запнулся, будто что-то припоминая:

– Э-э… Вот еще что…

– О чем Вы?

– Помните, я как-то Вам говорил об открытии страны… Вы отвечали очень остроумно, но я прошу сохранить наш разговор в тайне…

«Не Ваша ли светлость его затеяла», – испытывая чувства легкого раздражения и страха, подумал Сюнгаку, но вслух ничего не сказал…

Когда речь заходила о Ёсинобу, то вся страна, как один человек, считала, что он, как выходец из клана Мито, не может не выступать за «изгнание варваров». Ведь наверняка именно поэтому его и назначили сёгунским опекуном, что, кстати говоря, вернуло некоторую популярность правительству. И если сейчас страна узнает, что ее любимец выступает не за самоизоляцию, а, напротив, поддерживает открытие страны, то все это может вылиться в большую смуту. Это понимал и Сюнгаку.

На самом деле хитроумный Яманоути Ёдо из клана Тоса уже предупредил Сюнгаку о том, что о настоящих взглядах Ёсинобу не в коем случае не должны узнать за пределами сёгунского замка. Яманоути обратился и к самому Ёсинобу:

– Прошу Вас во время встречи с императорскими посланниками ни слова ни говорить им об открытии страны, иначе эти молодые люди, чего доброго, в порыве гнева вернутся в Киото. К тому же, – продолжал Яманоути, – известно, что за посланниками стоят самураи клана Тёсю. Если посланцы вернутся в Киото и доложат обо всем императору, то это всколыхнет самураев этого клана, и они могут воспользоваться таким благоприятным поводом для того, чтобы принудить императора издать указ, который, чего доброго, вообще поставит бакуфу вне закона!

Слушая Яманоути, Ёсинобу кивал в знак согласия и в конце разговора весьма искренне поблагодарил его за предупреждение.

В конце концов, бакуфу откликнулось на императорский эдикт публичным обещанием «покончить с варварами». В общественном мнении страны это выглядело так, что правительство, в отличие от времен Ии Наосукэ, наконец-то ясно высказалось за изгнание чужеземцев. Многие напрямую связывали это изменение правительственной позиции с тем, что Ёсинобу, любимый сын Нариаки, занял в бакуфу пост сёгунского опекуна. Видимо, уважение, которое «патриоты» питали к Нариаки, действительно было чем-то сродни фанатичной вере во всемогущество своего божества.

Глава VI

В это время в Японии жил-был один крестьянин, который столь страстно желал изгнать из страны варваров, что задумал захватить замок Такасаки и тем добиться падения правительства бакуфу. Это был молодой человек по имени Сибусава Эйдзиро, старший сын зажиточного крестьянина из деревни Тиараидзима уезда Хандзава провинции Мусаси. Позднее он взял себе имя Эйити и прославился как один из отцов-основателей японского капитализма[57].

Кроме земледелия, все Сибусава занимались торговлей. Торговали шариками индиго[58], причем столь успешно, что семья стала одной из самых богатых в округе, а при отце Эйдзиро даже получила почетное право на ношение фамилии и самурайского меча[59].

Когда невысокий, плотный крестьянский юноша надевал самурайское платье и укладывал блестящие черные волосы в пучок, он очень напоминал настоящего воина. В самурайской одежде Сибусава Эйдзиро и явился однажды в особняк к вассалу дома Хитоцубаси Хираока Энсиро, который теперь снова служил у Ёсинобу.

Кстати сказать, когда с Ёсинобу сняли все обвинения и он занял пост сёгунского опекуна, то его вассала тоже освободили от службы (а фактически – ссылки) в провинции Кофу. Хираока опять стал правой рукой Ёсинобу и пользовался в обществе большим уважением.

«А, значит, для того, чтобы попасть к господину Хитоцубаси, нужно сначала снискать расположение Хираока Энсиро», – смекнул молодой человек из деревни Тиараидзима…

Сибусава с тех пор, когда ему сделали прическу «клюв коршуна», то есть с 14–15 лет, помогал родным в семейном деле – продаже шариков индиго – и часто по торговым делам ездил далеко от дома, вплоть до Синсю. При этом он вел довольно странный для представителя своего сословия образ жизни; например, ходил по большей части в одежде мещанина, но, отправляясь в Эдо брать уроки фехтования на мечах, обязательно переодевался в самурайское платье[60]. Сибусава был учеником Кайхо Хомпэй, мастера школы Одинокого Клинка Полярной Звезды…

«Для того, чтобы поднять армию, нужно прежде всего заручиться поддержкой дома Хитоцубаси», – размышлял 24-летний Сибусава (это тоже, кстати, свидетельствует о той огромной популярности, которой пользовался Ёсинобу).

Крестьяне провинции Мусаси издавна отличались непокорным нравом и знали толк в ратном деле. Хотя «белым спинам» – земледельцам – запрещалось носить оружие, мало кто из них не умел владеть мечом. Некоторые, как, например, Кондо Исами и Хидзиката Тосидзо – современники и земляки Сибусава, тоже выходцы из провинции Мусаси – даже стали организаторами так называемой Новой Гвардии[61].

Но самый грандиозный военный план созрел все-таки у Сибусава. Он хотел собрать окрестных молодцов и в двенадцатый месяц второго года Бункю (1862 год), вечером дня зимнего солнцестояния, взять штурмом замок в Такасаки, а затем, используя его в качестве базы, поднять гарнизоны восьми провинций Восточной Японии и начать, таким образом, войну за правое дело изгнания варваров. Далее планировалось совершить бросок по дороге, идущей на Камакура, захватить недавно открытый для иностранцев порт Иокогама, вырезать всех чужеземцев и тем самым вынудить бакуфу начать с ними решительную борьбу по всей стране.

Сибусава был не одинок в своих замыслах; один грамотей из соседней деревеньки Накасэ по имени Момонои Гихати вызвался помочь Сибусава поднять мятеж. Его группа той же ночью собиралась ворваться в замок Нумата в Дзёсю.

Для того, чтобы запастись необходимым оружием и получить поддержку единомышленников, и наезжал в Эдо Сибусава Эйдзиро. Потребные для нападавших мечи, пики и кольчуги поставлял ему Умэдая Синносукэ, владелец оружейной лавки в квартале Янагивара эдосского района Канда.

…После реставрации Мэйдзи господину Умэдая так понравилось вспоминать эту историю, что он даже построил для этого небольшую сценическую площадку под названием Павильон Белой Сливы. Воображая себя чуть ли не Аманоя Рихэй[62], он с удовольствием рассказывал о том, как построил у себя в усадьбе амбар и превратил его в подпольную мастерскую, где день и ночь ковали кольчуги…

Хираока принял молодого крестьянина в своем доме у «Сосны бдений»[63] в эдосском районе Нэгиси.

– Да Вы в своем уме? – только и спросил он, узнав о планах Сибусава.

– Конечно! – убежденно ответил юноша и стал говорить о том, что если об этих планах узнает бакуфу, то его наверняка схватят, и поэтому он решил под большим секретом рассказать все лично Хираока, просто потому, что он ему доверяет. – И еще: надеюсь, что с помощью Вашей милости мы станем вассалами дома Хитоцубаси, – продолжал Сибусава. – Нет, жалованья нам не надобно! Даже если только на словах споспешествуете – будем очень благодарны. Сейчас у меня под рукой молодцев пятьдесят-шестьдесят. Стоит только господину гёбукё приказать – не пощадим живота своего!

Сибусава хотел поступить по примеру своего земляка Кондо Исами, отряды которого вошли в Киото, получив формальное покровительство семейства Аидзу, и надеялся, что Хитоцубаси окажет такую же поддержку его воинству.

– Подождите! – прервал его Хираока. Сам он уже давно отошел от примитивной теории «изгнания варваров» и вместе с Ёсинобу ратовал за открытие страны. Но объяснять здесь этому завороженному собственными идеями юнцу, что выдворять иностранцев сейчас по меньшей мере неблагоразумно – это значит самому ставить себя под удар. Поэтому Хираока сделал вид, что согласен с гостем, и попытался несколько охладить его пыл:

– Всему свое время. Вам действительно нужно немного подождать.

Сибусава, это, естественно, не понравилось:

– Но господин Хираока!.. Так Вы что, тоже из этих… из нерешительных?

– Почему Вы так думаете?

– Да в Эдо все так говорят. Вот смотрите, хоть господин Ёсинобу и стал опекуном сёгуна, а совершенно ничего не изменилось. А все почему? Да потому, что, как поговаривают, это господин Хираока насупротив идет, за чужеземцев ратует, да господину Хитоцубаси свет-то в окне и застит!

– Да ничего подобного! – заявил Хираока и поспешил проводить «человека долга» до дверей, пригласив его приходить почаще.

А потом стал размышлять о том, как бы переманить гостя на свою сторону. Это было задание Ёсинобу. Дело в том, что Ёсинобу собирался переехать в Киото. А там ему непременно понадобятся люди. Дом Хитоцубаси получает от бакуфу всего 100 тысяч коку риса в год. В общем, это не клан, а просто одна из ветвей дома Токугава. Конечно, здесь есть слуги (взять хотя бы самого Хираока), но они подчиняются не даймё, а напрямую сёгунату, да и труд у них не ратный, а по большей части канцелярский, бумажный. А Ёсинобу в Киото наверняка понадобятся вассалы для несения полноценной воинской службы, причем это должны быть люди знающие и способные, да к тому же хоть немного разбирающиеся в государственных делах. И если не дать Ёсинобу таких людей, то он и в Киото увязнет в межклановом соперничестве.

– А для такой работенки наш хмурый, но горячий парень подходит как нельзя лучше! – решил Хираока.

Напряжение в стране нарастало, и Хираока в последнее время не раз вспоминал слова, которые его старый знакомец, самурай Киёкава Хатиро написал своим высоким штилем в докладной записке о необходимости создания соединений из ронинов:

«Не буде в сие чрезвычайное время и воинов чрезвычайно сильных – не видать нам всем виктории!»

Ёсинобу выехал в Киото.

По первоначальному плану он собирался отбыть в императорскую столицу в свите сёгуна Иэмоти, но потом решил, что лучше туда отправиться одному и прежде остальных. Причина была проста: ситуация в Киото быстро ухудшалась.

Об этом, можно сказать, криком кричал в своих жалобах, адресованных бакуфу, Нагаи Наомунэ – чиновник местной управы, ведавший водоснабжением (позднее – глава Посольского приказа). Он писал, что Киото фактически стал самостоятельной административной единицей, независимой от сёгунского правительства. «День ото дня здесь падает влияние восточных властей, растет отчуждение между двором и бакуфу. Скоро они совершенно перестанут слышать друг друга, – предупреждал Нагаи. – К тому же двор находится под сильным влиянием пришлых кланов вроде Сацума и Тёсю, еще немного – и власть сосредоточится в их руках. Если люди, облеченные важными должностями, и, прежде прочих, господин Хитоцубаси, незамедлительно не прибудут в Киото выказать свои чувства самого искреннего и чистосердечного уважения к Его Императорскому Величеству, то вскоре может случиться нечто непоправимое!» – писал Нагаи и ниже еще раз подчеркивал, что сейчас тон в столице задают именно кланы Сацума и Тёсю.

Иными словами, влияние сёгуната упало настолько, что даже городские чиновники уже не могли управлять от его имени, и потому скорейший приезд Хитоцубаси в Киото стал вопросом жизни и смерти для самого бакуфу…

Эти известия повергли сёгунский замок в панику. Министры все как один умоляли Ёсинобу срочно отправиться в императорскую столицу.

Ёсинобу ехать соглашался, но у него было слишком мало надежных самураев. Просить сопровождение у бакуфу было неудобно, да к тому же и невозможно по формальным причинам: Ёсинобу по рождению не принадлежал к главному сёгунскому дому. Поэтому он решил обратиться с неофициальной просьбой помочь людьми к родному для него клану Мито, и пригласил к себе для этого Такэда Коунсай, главного вассала клана Мито и правителя провинции Ига:

– Мне нужны человек десять: знающих, сильных духом, способных дать дельный совет, да и просто готовых жизнь отдать за меня, если понадобится!

Такэда принял приказ к исполнению и после жесткого отсева из многих самураев клана выбрал восьмерых. Некоторые из них, как, например, Хара Итиносин, Умэдзава Маготаро или Кадзи Сэйдзиэмон, остались соратниками Ёсинобу на долгие годы.

Когда Сибусава Эйитиро разговаривал с Хираока Энсиро, Ёсинобу уже был на пути из Эдо в Киото.

Он въехал в столицу пятого дня первого месяца третьего года Бункю (23 января 1863 года) и остановился в буддийском монастыре Хигаси Хонгандзи[64]. Вскоре Ёсинобу получил придворную должность Среднего советника.

Восьмого числа по случаю своего назначения на новый пост он вместе с канцлером Коноэ нанес визит в императорский дворец, а также побывал в особняках многих аристократов.

Процессия, во главе которой передвигался Ёсинобу, имела крайне непривычный для столицы вид. Прежде всего, он ездил не в экипаже, а верхом, к тому же сидя в европейском седле, от одного вида которого поборников «изгнания варваров» уже бросало в дрожь. За господином следовал небольшой кавалерийский эскадрон из числа тех, которые бакуфу в последнее время стало формировать по новому, европейскому образцу. Верхом ехали все – даже женщины и юнцы из свиты, которая в общей сложности насчитывала человек пятьдесят.

О цокоте копыт этой кавалькады скоро заговорил весь город. «Да, это уж подлинно какой-то необычный даймё», – думали простые горожане, а аристократы и самураи не знали, что и думать.

Впрочем, еще до появления Ёсинобу в столице киотосцы могли составить о нем впечатление со слов Фудзита Токо, воина из Мито, безвременно погибшего во время землетрясения Ансэй. Как передавали его земляки-самураи, квартировавшие в столичном храме Хонкокудзи, Фудзита якобы сказал:

– Ёсинобу на голову выше своего отца Нариаки, и нескоро явится превосходящий его. Хоть ныне и нет под небом настоящих мужей, но ничто не вечно. Доверимся природному ходу событий. Увидите: когда-нибудь он возьмет в свои руки власть над страной!

Сторонники «изгнания варваров», можно сказать, боготворили Фудзита Токо, поэтому его слова бальзамом лились на души ронинов, собравшихся в Киото…

Вскоре после приезда Ёсинобу в столицу с ним неожиданно захотел встретиться Кусака Гэнсуй, один из вождей радикального крыла клана Тёсю.

– Да! А что тут такого?! – стучал себя по колену Кусака, обращаясь к своим соратникам. – Хочу своими глазами посмотреть, что за птица этот Средний советник Хитоцубаси!

– Тогда мы тоже пойдем! – вскочили его спутники, расправляя широченные штаны-хакама[65]. Идти к Ёсинобу вызвались Тэрадзима Тюдзабуро из клана Тёсю, Тодороки Бухэй из Хиго и еще один молодец из Хиго по имени Каваками Гэнсай. Гэнсай носил характерное прозвище «Головорез»; наверное, он и сам вряд ли мог сказать, сколько сторонников открытия страны зарубил за последний год.

Громыхая деревянными сандалиями, перепоясанные мечами самураи заявились в храм Хигаси Хонгандзи, в котором остановился Ёсинобу, и протянули опешившему привратнику свои визитные карточки:

– Уж пожалуйста, не сочтите за труд принять!

Такое поведение уже само по себе свидетельствовало о том хаосе, который ныне воцарился в Киото. В прежние времена и в страшном сне не могло привидеться, чтобы безродные самураи пытались удостоиться аудиенции Ёсинобу, представителя одной из семей самого сёгунского дома! А теперь такие люди свободно обходят в Киото с визитами особняки знатных царедворцев, запугивают их, да просто обращаются с ними, как со старыми приятелями, либо вовсе не замечают, как ненужные вещи. Словом, ломают все сословные различия и ведут себя совершенно на равных. Да что там на равных! Теперь безотечественные самураи вертят императорским двором, и часто пьяные выкрики перебравшего ронина наутро расходятся по стране строками императорского рескрипта! И сегодня, когда даже правительство бросает в трепет от императорских указов, нечего удивляться тому, что они могут запросто заявиться к Ёсинобу и потребовать с ним встречи.

«Да, в Эдо о таком, с позволения сказать, визите и помыслить было нельзя, – думал Ёсинобу, собираясь к незваным гостям. – Так вот, значит, какова она, столица!»

– Проведите их сюда! – приказал он слугам, раздумывая о том, как же быстро привык он к жизни в Киото. Ёсинобу сейчас двадцать семь лет, он полон сил и энергии, и он найдет, что противопоставить их бредням! «Растереть наглецов в порошок, так, чтобы и щепотки яда от них не осталось!» – решил он.

Однако осторожные советники принялись отговаривать его от встречи с Кусака. Особенно резко выступил против нее господин Окабэ, Главный инспектор бакуфу и правитель провинции Суруга, который прибыл в Киото вместе с Ёсинобу. В результате Ёсинобу решил уступить его доводам и сказаться больным.

Однако визитеры и не думали уходить. Тогда Окабэ решил встретиться с ними сам. Визитеров проводили в комнатенку рядом с прихожей.

– Ныне в прениях о том, открывать страну или нет, мнения разошлись, – напыщенно начал 24-летний Кусака. Казалось, что он читает вслух китайских классиков. Его речь сводилась к тому, что бакуфу должно, наконец, проникнуться благоговейным трепетом перед решением Его Императорского Величества и незамедлительно установить дату высылки из страны всех чужеземцев. В противном случае мятежники, идущие против воли государя, получат достойный отпор.

Когда эти слова передали Ёсинобу, который находился в одном из залов в глубине монастыря, то он понял, что и здесь оказался прав: за словами об изгнании иностранцев скрывалась обыкновенная ненависть к бакуфу.

– Да, в здравом уме с ними говорить не о чем, – пришел к выводу Ёсинобу и через Окабэ приказал дать визитерам на прощание какой-нибудь уклончивый ответ. Но гости наотрез отказались уходить:

– Вы мне байки-то не рассказывайте! Мы не за тем пришли! – кричал Кусака и до глубокой ночи все ждал, когда же к нему выйдет Ёсинобу и объявит точную дату изгнания варваров.

Но незваным гостям все же пришлось убираться восвояси. Уже в дверях Кусака стал озлобленно огрызаться:

– Я-то думал, Хитоцубаси – это герой, надежда и опора страны! И что я слышу? Одни тошнотворные отговорки, словно у мелкого писаря! Если это и есть слова вашего хваленого Ёсинобу, то сюда мог бы и сёгун приехать – все равно это ничего не изменит. Теперь мне ясно: в бакуфу и не думают гнать чужаков! Они просто обманывают императора!

Ёсинобу хорошо знал, откуда шло это высокомерие так называемых «людей долга» – фанатичных сторонников императора. Это все Гакусюин![66]

Со времен сёгуната Муромати[67] придворные аристократы не имели возможности высказываться о государственных делах. Но месяц назад, что называется, в духе времени, это им было дозволено. Отобрав 29 аристократов, их пригласили в один из залов Гакусюин. Однако дискуссии не получилось: все приглашенные оказались связанными с кланом Тёсю и выражали только одну точку зрения. Верховодили там Сандзё Санэтоми и Анэгакодзи Кинтомо. Они-то и наставляли таких, как Кусака, снабжая их, между прочим, подложными «императорскими указами».

Так, например, вскоре после того, как сёгунские власти исключили из клана Ока провинции Бинго ярого монархиста по имени Огава Яэмон и поместили его под домашний арест, из Киото в клан Ока пришел «императорский указ», который предписывал освободить заключенного. Глава клана несказанно удивился, но указ выполнил. Естественно, документ оказался фальшивкой, подобно всем таким грамотам, которые фабриковали «люди долга» и аристократы, собравшиеся в Гакусюин…

Инцидент с Кусака окончательно исчерпал терпение Ёсинобу. Утром восьмого дня своего пребывания в Киото он приказал седлать лошадей и ехать в Гакусюин:

– Рвать зло – так с корнем! – решил он.

Отряд всадников, вооруженных европейскими винтовками новейшего образца, поднимая тучи пыли, быстро продвигался к северу и скоро достиг Храма Учения.

– Мы только Вас поприветствовать! – начал Ёсинобу, обращаясь к обитателям школы. Однако встреча мало походила на визит вежливости. Уже миновал полдень, а почетный гость и не думал уходить. Напротив, пообедав содержимым привезенной с собой коробочки-бэнто[68], он увлеченно продолжал беседу:

– Его Величество Император издал указ об изгнании варваров. И варвары будут изгнаны! Но как этого добиться? Сказано: «Знаешь противника и знаешь себя – победа будет за тобой!»[69] И сегодня я хочу немного рассказать Вам о наших врагах!

Ёсинобу заговорил о ситуации в современном мире. Аристократы, которые ничего об этом не знали, слушали его в напряженном молчании. В заключении Ёсинобу сказал:

– Я – человек военный, и не пощажу живота своего для изгнания варваров, пусть даже весь мир станет нашим врагом, а оружейные залпы и дым пожарищ разнесутся по горам и долам всей земли нашей. Ныне Вы пишете указы, направленные против варваров. Искренне надеюсь, что когда придет урочный час борьбы с супостатом, Вы не побежите прочь, застигнутые врасплох орудийными залпами!

Сжав губы, он обвел взглядом собравшихся. Пораженные страстной речью Ёсинобу, царедворцы не проронили ни слова. Такого никто не ожидал. Меньше всего при дворе полагали, что среди трусливых министров правительства бакуфу есть человек, способный на такое вдохновенное выступление.

Впрочем, Ёсинобу полностью владел собой. Не случайно он не сказал ни слова против самой идеи «изгнания варваров». Поступи он так, собравшиеся немедленно подняли бы крик о его нелояльности императору, а это уже ставило и Ёсинобу, и сёгуна в безвыходно тяжелое положение и, в конечном счете, означало бы гибель сёгуната Токугава.

Глава VII

В Киото у Ёсинобу не было других союзников, кроме его старинных товарищей, так называемых «трех мудрых князей» – Яманоути Ёдо из клана Тоса, Мацудайра Сюнгаку из Этидзэн и Датэ Мунэнари из Иё и Увадзима.

Недавно император даровал Ёдо и Мунэнари высокие должности Советников по государственным делам (с туманными, впрочем, полномочиями).

Однако вслед за тем по столице поползли слухи, что «мудрецы» оставили свою мудрость в прошлом, а сейчас стали самыми настоящими предателями: теперь они уже не выступают за безоговорочное изгнание варваров из страны, а готовы стать на колени перед военной мощью иноземных держав и открыть Японию для внешней торговли. Поэтому их приезд в Киото вызвал у «людей долга» (сторонников императора) бурю возмущения:

– Двурушникам, будь они даже и даймё, от наших мечей пощады не будет! – грозились «патриоты».

Вскоре на ворота храма Дзёгодзи, в котором остановился Датэ Мунэнари, пришпилили листок, густо испещренный черными иероглифами:

«Ты, старый бандит, мнимый правитель Иё (Мунэнари)! Твои речи возмутительны до крайности! Не покаешься – за нарушение августейшего указа ворвемся в твой дом и принесем кровавую жертву ради избавления от варваров!»

Эта записка появилась десятого числа первого лунного месяца. Ровно через три недели на второй ярус Барабанной башни[70] в храме Хигаси Хонгандзи, где остановился Ёсинобу, подбросили деревянную подставку сомпо[71]. На подставке лежала отрубленная голова; ее волосы были аккуратно уложены в прическу, которую обычно носили советники даймё. В размашисто намалеванной пояснительной записке значилось: «Преподносится господину Хитоцубаси».

Как показало расследование, предпринятое Ёсинобу, голова принадлежала участнику антисёгунского движения, царедворцу, советнику семейства Тигуса по имени Кагава Хадзимэ. Кагава раньше сотрудничал с Нагано Сюдзэн, помощником Ии Наосукэ, и был одним из зачинателей репрессий годов Ансэй. Несколько дней назад группа ронинов ночью ворвалась в дом Кагава, стоявший к востоку от перекрестка улиц Симодати и Юри Сэмбон[72]. Связав служанку, они стали ее пытать, чтобы узнать, где находится хозяин, но та не сказала ни слова. Тогда один из ронинов схватил маленького сына Кагава, Бэнносукэ, и пригрозил его зарезать. Сам Кагава, который прятался в тайнике с двойными стенками за нишей токонома[73], не выдержал и выскочил из своего укрытия, умоляя убить его, но сохранить жизнь мальчику. На глазах рыдавшего сына ронины отрубили Кагава голову. Отрезав у трупа левую руку, они подбросили ее в дом Ивакура Томоми, а голову «преподнесли» Ёсинобу. Смысл «подарков» был прост: будете выступать против августейшего указа об изгнании варваров – вас ждет такая же участь!

«Всюду этот „августейший указ“! Интересно, знает ли вообще Его Императорское Величество о том произволе, который чинят от его имени дворянские сынки вкупе с ронинами и всяким беглым сбродом?» – размышлял Ёсинобу.

На следующее утро Ёсинобу задал этот вопрос канцлеру Коноэ, типичному киотосскому царедворцу, который был известен как человек добросердечный, но болезненно осторожный.

– Нет, не знает! – честно ответил Коноэ и пояснил, что, напротив, Его Императорское Величество стремится по мере возможности отстраниться от дворян-экстремистов и стоящих за ними «людей долга» из клана Тёсю. Все эти «указы», «приказы» и так называемые «высочайшие повеления» – не более, чем фальшивки, которые фабрикуют Сандзё Санэтоми, Анэгакодзи Кинтомо и их подручные. А «патриоты» просто пользуются этими людьми как инструментами для достижения своих целей. Они даже дали им пренебрежительные клички «Белый боб» (Сандзё) и «Черный боб» (Анэгакодзи)…

Узнав об этом, Яманоути Ёдо из клана Тоса опоясался мечом, освежился рюмочкой сакэ и в таком боевом настроении отправился в усадьбу Сандзё Санэтоми, чтобы тут же, что называется, схватить его за рукав.

Семьи Яманоути и Сандзё были связаны родственными узами.

– Скажите мне честно, как родственнику! – начал Ёдо. – Ваши люди постоянно твердят о нарушениях императорских указов. А как узнать, действительно ли это подлинные слова его Императорского Величества? – с места в карьер взял Яманоути и вынудил-таки Сандзё признаться в том, что публикуемые документы – это не всегда «августейшие речения».

– А знает ли Его Императорское Величество, – продолжал атаку Ёдо, – что сейчас японское оружие разительно уступает западному?

– Нет, не знает.

– Так почему же Вы скрываете от императора правду? Разве это не Ваше упущение как советника Его Величества?

– Господин Ёдо! – Сандзё внезапно раскис и уже чуть не плакал. – Но ведь эти ронины могут и со мной расправиться!

Только теперь, услышав это жалкое хныканье, Ёдо понял, до какой степени люди Тёсю запугали Сандзё.

– Прошу Вас, – жалобно продолжал тот, – прежде, чем укорять меня, умоляю – войдите в мое положение!

Когда Ёсинобу узнал от Ёдо об этом разговоре, он понял, что его главная задача сейчас – взять под контроль ронинов, наводнивших столицу, и восстановить здесь порядок. Он вызвал к себе Мацудайра Катамори из семейства Аидзу, Генерал-губернатора Киото, и предложил ему в ответ на террор ронинов отдать приказ незамедлительно сформировать вооруженные отряды для ежедневного патрулирования центральных кварталов города.

– Но это же невозможно! – Мягкий по характеру Катамори долго противился силовым мерам, которые предлагал Ёсинобу, но, в конце концов, уступил его настояниям. Интересно, что позднее спокойный и тихий Катамори стал командующим Новой Гвардией и пролил за свою жизнь немало крови.

Между тем в Киото не прекращались бесчинства сторонников изгнания варваров. Своего пика они достигли четвертого числа третьего лунного месяца, когда в Киото въехал сёгун Иэмоти. У «патриотов» созрел план упросить Его Императорское Величество осчастливить своим посещением синтоистское святилище бога Хатимана в Ивасимидзу[74], к югу от Киото, где призвать к изгнанию варваров и совершить молебен об отвращении чужестранцев от земли японской.

Естественно, Иэмоти будет сопровождать императора. Церемония задумывалась таким образом, что сёгун должен будет подняться по длинной каменной лестнице к главному храму святилища, где император лично вручит ему церемониальный меч, коим надлежит выдворить варваров из пределов страны. Приняв из рук микадо такой меч, бакуфу более не сможет медлить с исполнением своего долга и будет вынуждено тотчас же начать изгнание иноземцев – в противном случае сёгуна объявят врагом трона, и он восстановит против себя всю страну…

Ёсинобу быстро сообразил, что здесь готовится ловушка, если не сказать западня.

– А там тоже умные люди сидят, – заметил по этому поводу верный вассал Ёсинобу Хираока Энсиро. Он уже оставил службу в Эдо и переехал на помощь к своему господину в Киото. По сведениям, добытым Хираока, этот хитроумный план был детищем Маки Идзуми, священника синтоистского святилища Суйтэнгу в Курумэ. Он же и предложил его самураям клана Тёсю.

По разработанным Маки планам действовали также Кусака Гэнсуй и другие находившиеся в Киото люди Тёсю. Маки писал и черновики тех самых фальшивых «императорских указов», которые затем обнародовали Сандзё Санэтоми и его подручные.

– Да, исключительно изобретательный человек, – подытожил невеселые новости Хираока.

– Изобретательный, говоришь? – Ёсинобу не выносил этого слова. Во время заседаний в эдосском замке ему часто приходилось выслушивать критику со стороны членов кабинета министров. Чаще всего нападки объяснялись просто общей неприязнью к дому Мито, поэтому Ёсинобу не придавал им особого значения. Его задевали высказывания только одного человека (как ни странно, единственного тогда сторонника Ёсинобу в бакуфу) – члена совета старейшин Кудзэяма Тоноками.

«В стране есть люди, которые считают, что господин Хитоцубаси Ёсинобу – чуть ли не заново родившийся Токугава Иэясу, – говорил Кудзэяма. – Но, по-моему, дело обстоит не совсем так. Все, что у него есть – это некоторая изобретательность и хитрость». Иными словами, Кудзэяма считал его человеком невысоких душевных качеств.

«Да что может знать обо мне какой-то там Кудзэ?» – раздраженно подумал Ёсинобу, когда ему передали слова Кудзэяма. Однако неприятный осадок на душе остался. А теперь вот Хираока Энсиро считает изобретательным какого-то поганца Маки Идзуми… «Ну уж этому бонзе из Курумэ я в изобретательности точно не уступлю!» – неожиданно для себя решил Ёсинобу.

Между тем самураи из Тёсю и поддерживавшие их царедворцы начали выполнять свой план и вскоре вплотную подошли к его главному пункту. Одновременно по городу поползли слухи о том, что на сёгуна Иэмоти в день торжественной церемонии будет совершено покушение. Поводом для этих слухов послужили, в свою очередь, толки радикальных сторонников императора и вассалов киотосского двора о том, что из столицы внезапно исчез бывший камергер Накаяма Тадамицу. Опять-таки по слухам, Тадамицу хотел собрать отряд ронинов из Тёсю и Тоса и во главе его буквально врубиться в императорский кортеж. Часть нападавших планировала захватить экипаж императора и «убедить» его тут же на месте подписать указ, объявляющий сёгуна вне закона; тотчас после этого другая часть налетчиков должна будет расправится с Иэмоти.

План выглядел вполне правдоподобным.

Когда эти слухи дошли до Ёсинобу, то он попытался уговорить двор отменить визит императора в Ивасимидзу. Безуспешно. Тогда он сам прибыл в замок Нидзёдзё[75], добился аудиенции у сёгуна и рассказал ему все, что знал.

– Ваше Высокопревосходительство, – понизив голос, обратился он к правителю, – во имя государственных интересов прошу Вас на этот раз не сопровождать в паломничестве Его Императорское Величество.

Однако молодому, только начинающему сознательную жизнь Иэмоти такие маневры Ёсинобу показались подозрительными:

– Но ведь это будет форменное предательство! – слегка покраснев, проговорил он.

Ёсинобу это не остановило, и он продолжал убеждать правителя отменить визит. В конце концов ему удалось внушить чиновникам бакуфу, что они должны сослаться на простуду и жар у правителя и ни в коем случае не выпускать его в этот день из замка.

Однако против этого контрплана неожиданно резко выступил Генерал-губернатор Киото Мацудайра Катамори. Прибыв в замок Нидзёдзё, он с порога заявил:

– Каковы бы не были слухи и домыслы, лично я, ничтожный, не пощажу живота своего для того, чтобы уберечь от любых напастей Его Императорское Величество и Его Высокопревосходительство сёгуна. Вы ведь, уважаемые, как-никак, опора воинского сословия. И что же? Верите всяким сплетням, собираетесь отсидеться в замке! Да вся страна позором и презрением должна покрыть такое правительство!

Наконец, наступил урочный день – одиннадцатое число четвертого месяца третьего года Бункю (28 мая 1863 года). В шесть часов утра «колесница феникса» – императорская карета – выехала из Сакаимати Гомон, южных ворот дворца.

Во главе процессии верхом на коне двигался Ёкояма Тикара, главный вассал клана Аидзу, замыкал ее главный вассал клана Сэндай по имени Катакура Сёдзюро. В шествии участвовало более десяти тысяч человек: императорская семья, канцлер, двор, аристократы, сановники… Воинское сословие олицетворяли многие знатные даймё. Сам сёгун и глава ветви Овари сёгунской фамилии Токугава Ёсикацу по причине простуды и жара в паломничестве участия не принимали; их на церемонии представлял Ёсинобу. Пройдя по тракту Тоба и мосту Ёдо Охаси, процессия вскоре после восьми вечера достигла, наконец, Ивасимидзу.

Здесь император остановился на ночлег в доме настоятеля местного монастыря, который стоял у подножия горы. Неподалеку, в доме другого священника, нашел пристанище и Ёсинобу, который наконец смог позволить себе, как говорится, «расслабить пояс на парадном платье». Планировалось отдохнуть два-три часа, а затем в половине первого ночи при свете факелов начать подъем на священную гору. Там, на вершине, император и передаст Ёсинобу церемониальный меч.

Еще несколько часов – и это свершится! Это был тот самый меч, который военачальники принимали из рук Сына Неба, отправляясь на сечу, и возвращали ему, когда с победой въезжали обратно в столицу. Так исстари поступали в Древнем Китае, и японские императоры с самого начала своей династии тоже следовали этому обычаю. Приняв сейчас священный меч, бакуфу неизбежно придется применить военную силу против европейцев и американцев, проживающих в открытых портах. И нет сомнения в том, что в ответ западные державы объединенными силами вторгнутся на территорию Японии.

Это – война!

Ёсинобу вскочил с постели.

– Тёдзюро! – позвал он одного из лидеров клана и по совместительству своего телохранителя; Наканэ Тёдзюро служил еще предыдущему главе дома Хитоцубаси. – Тёдзюро! У меня жар! Сильно болит голова!

Вызвали лекаря. Больного тошнило. Нельзя было и думать о том, чтобы в таком состоянии подниматься в главный храм, на вершину священной горы. Ёсинобу приказал Тёдзюро немедля сообщить о своей болезни всем высокопоставленным царедворцам. Внимательно выслушав господина, тот без лишних слов склонил голову – слушаюсь, Ваша милость! – и бросился выполнять указания.

Известие о болезни Ёсинобу вызвало у всех сановных паломников, заночевавших у подножия горы, небывалую панику. Как можно заболеть в такой ответственный момент! Это было выше их понимания. Ведь независимо от того, реальная это болезнь или мнимая, она будет рассматриваться как политический акт.

Радикалы из числа придворных аристократов немедля отправили к Ёсинобу посланника, который передал, что «получено распоряжение срочно прибыть к Его Императорскому Величеству». Переданный через Наканэ ответ Ёсинобу гласил: «Я сейчас настолько слаб, что не могу двинуться с места даже в ответ на Ваше высокочтимое приглашение». Однако буквально вслед за первым прибыл второй гонец с тем же указанием – и отправился назад с тем же ответом.

– Господин, давайте отсюда уходить! – предложил Наканэ Тёдзюро. – Если промедлить, то они силой заставят Вас подняться на гору!

Быстро приготовили паланкин, но внезапно оказалось, что Ёсинобу некому должным образом сопровождать и охранять. В конце концов решили выходить как есть, с небольшим числом домашних слуг. Скоро группа людей вынесла паланкин из дома священника и мгновенно скрылась с ним в придорожном мраке…

По мере продвижения к столице свита Ёсинобу понемногу пополнялась его сторонниками, и когда регент добрался до святилища Дзёнангу[76], с ним было уже около двухсот воинов. В Дзёнангу и провели остаток ночи…

Бегство Ёсинобу из Ивасимидзу вызвало взрыв ярости у киотосских сторонников изгнания варваров. Спустя шесть дней после описываемых событий, 17 числа (4 июня), у въезда на мост Сандзё Охаси[77] кто-то приклеил листовку, в которой говорилось:

«Во время августейшего паломничества в святилище Хатимана в Ивасимидзу сёгун сказался больным, а Средний советник Хитоцубаси трусливо сбежал. И тот, и другой – беспримерные наглецы! Однако настанет день, когда их обоих настигнет справедливое возмездие!»

Жители центра Киото не верили своим глазам. В последнее время в столице появилось неисчислимое множество обличительных прокламаций, но впервые в листовке открыто поносили сёгуна и Ёсинобу. Кто вывесил листовку – осталось неизвестным, однако сразу после ее появления из Киото отбыл к себе на родину глава Тёсю, так что вполне вероятно, что это было делом рук самураев его клана.

Ёсинобу был взбешен. Листовка пестрела такими словами, которых ему до сих пор о себе слышать не доводилось: «стезя порока», «шантаж», «нерешительность», «нагло лжет Его Императорскому Величеству»…

– Ну что же, раз господа царедворцы так сильно жаждут изгнания варваров – сделаем по их слову! – отчетливо, словно отрезая, прошептал Ёсинобу. – Пусть безответственные вельможи своими глазами увидят, что это будет значить для Японии. Никакого самолюбия не хватит, чтобы терпеть такие унижения дальше! Вот когда страна окажется на грани войны, тогда увидим, кто здесь шантажист!

Через несколько дней из императорского дворца пришло сухое требование сообщить, когда наконец будут изгоняться из страны варвары и определить точную дату начала этой операции.

«С очевидностью, это произойдет на десятый день пятой луны», – быстро написал в ответ Ёсинобу, а сам задумался о том, что сейчас двадцать девятый день четвертого лунного месяца, и, значит, всего лишь через три недели – война…

Императорский посланник повез ответ во дворец, а находившиеся тогда в Киото видные деятели бакуфу собрались у Ёсинобу.

– И что же нам теперь делать? – все, затаив дыхание, глядели на господина.

– Изгонять сейчас варваров – пустое дело! – усмехнулся Ёсинобу. – И чтобы до этого не дошло, нужно назначить срок, за который никто ничего не успеет подготовить.

– Но при дворе его воспримут всерьез!

– Ну и пусть!

Вскоре снова прибыл императорский гонец:

– Прекрасно, что срок, наконец, определен. А кто отдаст приказ всем даймё – правительство или непосредственно Его Императорское Величество?

– Будет лучше, если они получат приказ прямо от императора, – ответил Ёсинобу. На изгнании варваров настаивал именно императорский двор, так что пусть уж лучше приказ исходит оттуда. Тогда, естественно, на придворных ляжет и ответственность за поражение и распад страны.

– А раз так, – продолжал Ёсинобу, – то я тоже со всей поспешностью возвращаюсь в Канто[78] для того, чтобы провести необходимые приготовления.

Посланцу было велено передать канцлеру и всем придворным, что Ёсинобу немедля покидает императорскую столицу.

Итак, Ёсинобу выезжает в Эдо, оставляя сёгуна в Киото. Это известие вызвало среди обитателей замка Нидзёдзё ропот недовольства. Почему опекун бросает восемнадцатилетнего Иэмоти? В конце концов, разве правильно возлагать на юношу такую ответственность?

На это Ёсинобу открыто заявил:

– Да, сёгун остается в столице, а я возвращаюсь в Эдо. Но возвращаюсь-то именно для того, чтобы руководить изгнанием варваров!

Ведь если дело дойдет до вооруженных столкновений, то именно Ёсинобу будет возглавлять японскую армию. А место главнокомандующего – в замке Эдо, военном и политическом сердце Японии, где и нужно как можно быстрее начинать подготовку к войне.

– Так, значит, Ваше Превосходительство действительно собирается воевать с иностранцами? – допытывался у Ёсинобу Верховный старейшина бакуфу (премьер-министр) Итакура Кацукиё (он сам, кстати говоря, постоянно проживал в Киото).

Многие в свете утвердились в мнении, что на этот раз Ёсинобу, похоже, всерьез взялся за выдворение иноземцев. Ведь не случайно, возвращаясь на Восток, он взял с собой правителя Ига и одного из главных вассалов Мито господина Такэда[79]. В Мито Такэда возглавлял самых ярых сторонников изгнания варваров, самонадеянно полагая, что только он, единственный, остался верен заветам покойного Нариаки. Кто может сомневаться в искренности намерений Ёсинобу, если в походе его сопровождает столь известный ненавистник иностранцев?

Начало пути в Эдо шли посуху. Двадцать второго числа (6 июня) покинули Киото, двадцать третьего остановились на ночлег в Оми, в гостинице «Цутияма», которая стояла у тракта Токайдо[80]. Эта гостиница специально предназначалась для постоя даймё, поэтому сопровождавший Ёсинобу Главный правительственный инспектор Окабэ, правитель провинции Суруга, заночевал на другом, обычном постоялом дворе.

Той же ночью на этот постоялый двор проник десяток хорошо вооруженных людей, которые выбили камни из-под опор здания, порушили ставни, ворвались внутрь дома и с криками «Где этот бандит Окабэ из Суруга?» перевернули все вверх дном. Пока его слуги насмерть рубились с нападавшими, правитель Суруга ускользнул через черный ход и тем только и спас свою жизнь.

Позднее прошел слух, что покушавшихся подослал Анэгакодзи Кинтомо…

От Кувана шли морем; двадцать шестого числа (10 июня) заночевали в Ацута, в провинции Овари.

В ту ночь Ёсинобу совершил странный и на первый взгляд необъяснимый поступок. Запершись в дальнем кабинете гостиницы для даймё, он вынул свою тушечницу и написал два письма – одно длинное, другое короткое. Первое было адресовано в Эдо, министрам бакуфу. Оно начиналось с обычного для японских писем приветствия, в котором следовало обязательно упомянуть нынешнее время года. «Дни проходят за днями, становится все теплее, – писал Ёсинобу. – Прежде всего позвольте выразить глубочайшую радость в связи с тем, что Вы все находитесь в добром здравии»… – Далее в письме Ёсинобу во всех подробностях рассказывал о том, как был получен указ императора об изгнании варваров и сообщал, какие именно приготовления должно провести в связи с этим военное правительство.

Второе, короткое, письмо было адресовано в Киото канцлеру Такацукаса. Это было заявление об отставке, в котором Ёсинобу сухо сообщал, что не может выполнять обязанности сёгунского опекуна и уходит со своего поста.

Таким образом, направив в Эдо приказ об изгнании иностранцев, он фактически сам себя за это уволил.

«Да, иного выхода нет», – размышлял хитроумный Ёсинобу. Он задумал этот план еще тогда, когда с императорским указом на руках выезжал из Киото, и с тех пор неукоснительно ему следовал.

Отправив письма, Ёсинобу начал двигаться по тракту Токайдо нарочито медленно. Это тоже было частью его плана: потратить на переход из Киото в Эдо (а это 120 ри[81]) дней так шестнадцать-семнадцать. В результате он прибыл в Эдо вечером восьмого дня пятой луны (23 июня), и только на следующий день вернулся в сёгунский замок. Начало решительных мер по выдворению иностранцев – то есть фактическое объявление войны западным державам – было намечено на десятое число пятого лунного месяца (25 июня), то есть на следующий день.

Иными словами, ни о какой подготовке к войне не могло идти и речи. Тем не менее Ёсинобу вызвал к себе всех министров бакуфу, советников, казначеев, самураев Посольского приказа и прочих и передал им содержание императорского указа. В заключении он сказал:

– Такова воля Его Императорского Величества. Пусть же каждый со всей ответственностью сделает все от него зависящее для изгнания варваров!

Ёсинобу говорил отчетливо, словно отдавая приказания, но не вдавался ни в какие подробности. Закончив свою речь, он тотчас же поднялся и уехал в особняк клана Мито, где проживала его супруга.

Члены правительства остались в полнейшем недоумении. Лишь спустя некоторое время они начали смутно осознавать, что Ёсинобу мастерски разыграл перед ними целый спектакль. И чем больше они раздумывали над смыслом этого представления под названием «Ёсинобу уклоняется от изгнания варваров», тем больше понимали, что пока в нем сыгран только первый акт.

И продолжение последовало. Через четыре дня Ёсинобу возвратился в сёгунский замок и снова собрал главных лиц правительства:

– Тщательно все взвесив, я принял решение уйти в отставку с поста опекуна сёгуна. Прошу Вас выполнить необходимые формальности.

Такая отставка в разгар кампании по изгнанию варваров оказалась совершенно неожиданной. Все растерянно молчали.

«Так вот что он задумал!» – Часть зрителей, кажется, начинала понимать, в чем состояла цель этого спектакля одного актера, и они уже мысленно одобрительно закивали. А спектакль-то весьма рискованный! В ответ на поступивший из Киото указ Ёсинобу издает собственное распоряжение об изгнании варваров, однако ни слова не говорит о том, как именно их следует изгонять. Поэтому даже те лидеры бакуфу, которые всерьез собираются начать войну с иностранцами, лишены возможности это сделать. Пока все остальные персонажи замерли от неожиданности, автор распоряжения под одобрительный гул зрительного зала эффектно удаляется со сцены по ханамити[82].

«Блестяще сыграно!» – думали, наверное, министры бакуфу и женщины из окружения сёгуна, оценивая игру исполнителя по имени Ёсинобу. Они-то полагали, что уж теперь вот-вот дадут занавес.

Но задуманный Ёсинобу спектакль на этом не заканчивался. Написав формальное прошение об отставке, он уединился в небольшой комнате и вызвал к себе замкового «монаха», велев тому подготовить тушь и кисти для письма. Однако когда «монах» начал медленно растирать тушь[83], Ёсинобу не выдержал и со словами «Дай-ка я!» отобрал у слуги тушечницу и принялся растирать тушь сам. Это было типично для Ёсинобу – он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, если что-то за него делали другие, и даже собственноручно растертая тушь казалась ему намного гуще!

Наконец, он взял в руки кисть. Письмо было адресовано в Киото, канцлеру Такацукаса. В нем излагалась причина внезапной отставки. Одно такое письмо Ёсинобу уже послал канцлеру из Ацута, провинция Овари, однако теперь для большей ясности он решил подробнее изложить причины, по которым он решил разыграть свой спектакль.

«Ваш покорнейший слуга, осчастливленный августейшим указом об изгнании варваров, немедля направился в Эдо, однако оказалось, что здесь нет никакой возможности рассчитывать на победу в этом деле, – начал свое письмо Ёсинобу. – Но, как говорится, „слово государя подобно поту“[84], и посему Ваш покорнейший слуга был исполнен самых искренних помыслов не щадя живота своего сражаться здесь с варварами рука об руку со всеми другими сановниками из Канто. Однако никто из министров или советников правительства, ни старших, ни младших, не разделил моих мыслей об изгнании иноземцев. Напротив, они полностью извратили мои чистые помыслы и побуждения своими подозрениями, посчитав, что я воспользуюсь смятением, которое возникнет при изгнании варваров, для того, чтобы овладеть страной. По этой причине я полностью лишен возможности исполнить августейшую волю и посему, принося мои самые искренние извинения Его Императорскому Величеству, не имею иного выхода, кроме как оставить указанную мне стезю. Нижайше Вас прошу передать мою просьбу государю».

Всё!

Вернувшись в свой особняк в Коисикава, Ёсинобу вызвал к себе Наканэ Тёдзюро, Хираока Энсиро, Курокава Кибэй и обратился к ним за помощью и поддержкой.

Глава VIII

Разыгранный Ёсинобу спектакль больше всего неприятностей принес Хираока Энсиро и другим его вассалам. До крайности озлобленные, готовые обнажить мечи «люди долга» – фанатичные сторонники императора – со всего Эдо теперь постоянно осаждали их дома с криками: «Вы что, против императорского указа об изгнании варваров?» Среди них был и Сибусава Эйдзиро, которому, впрочем, это не помешало очень сблизиться с Хираока.

– В городе все наши просто в бешенстве, – сообщил Сибусава.

– Из-за господина Среднего советника? – уточнил Хираока.

– Да нет, из-за Вас, господин Хираока, и Ваших сообщников! – ответил Сибусава и рассказал, что сторонники изгнания варваров по-прежнему свято верят в непогрешимость Ёсинобу и считают, что он не мог совершить такого рода проступок. Более того, в обществе сложилось мнение, что именно его ближайшие прислужники своими колебаниями и нерешительными действиями наводят тень на сиятельный лик господина Хитоцубаси. – А некоторые уже требуют Ваших голов, – заключил Сибусава. Нет, он не выдавал своих соратников, скорее просто хотел довести до сведения Хираока общее мнение и тем заставить его изменить свое слабодушное отношение к иностранцам.

В прежние времена, когда Хираока еще не вращался в государственных сферах, он, как и многие другие патриоты, был ярым шовинистом. Однако теперь, когда он вошел в могущественный дом Хитоцубаси и оказался в высшем эшелоне государственного управления, его позиция заметно смягчилась. С точки зрения Сибусава его друг Хираока вообще отказался от чистого лозунга «закрытие страны, изгнание варваров» и стал склоняться к идее, которую можно было бы выразить словами «открытие страны, уважение иностранцев». Это было опасно, и Сибусава в конце разговора счел своим долгом честно предупредить Хираока о грозящей ему опасности.

Хираока действительно стал очень осторожен: вечерами из дома не выходил, встреч с незнакомыми людьми избегал, однако со старыми друзьями-товарищами порвать не смог, наоборот, принимал их дома чаще прежнего. Гости все время требовали от Хираока объяснений, и однажды загнанный в тупик постоянными расспросами самурай сам набросился на них:

– Да у меня и в мыслях не было вилять! Я по-прежнему за выдворение иноземцев! Дух покойного Нариаки живет в моем сердце! Это в окружении господина Среднего советника есть люди, которые мутят воду! – А когда на него снова начали наседать с расспросами, не выдержал и, в конце концов, нехотя назвал имя своего соратника Наканэ Тёдзюро.

Естественно, это была неправда. У Наканэ Тёдзюро и в мыслях ничего такого не было; он честно нес службу в доме Хитоцубаси в качестве управляющего канцелярией, занимаясь финансами и жалованьем воинов, и, кстати говоря, уже поднялся по служебной лестнице выше Энсиро. Конечно, Хираока назвал имя угрюмого, замкнутого Наканэ просто так, в минуту слабости, вовсе не желая ему зла. Однако для Наканэ его слова стали роковыми.

Несколько дней спустя в Эдо шел дождь. Возвращаясь вечером домой, Наканэ вышел из ворот Кидзибаси на прилегающий пустырь. Внезапно кто-то сзади дернул его за зонтик, а когда Наканэ подался вперед – на голову, руки, плечи самурая посыпались удары мечей… Получив более двадцати ран, он тут же испустил дух.

Узнав о том, что случилось, Ёсинобу немедля приказал начать розыск негодяев, но никого найти не удалось. Только после этого Хираока пришел к Ёсинобу, попросил его выслушать и рассказал все, как было.

– Во всем виноват только я, Энсиро! – признался он.

Ёсинобу слушал слугу, по своему обыкновению слегка склонив голову набок, глядя прямо в глаза Хираока. Наконец, после долгого молчания, он произнес:

– Нет, это время виновато! – Хотя, может быть, в этом конкретном случае дело было, скорее всего, в самом Ёсинобу с его излишне тонкими политическими маневрами. Строго говоря, Наканэ просто пал жертвой запутанной политической игры, которую вел Ёсинобу. Это смутно чувствовал и сам Хираока, которого-то и должны были убить вместо Наканэ. Впрочем, Ёсинобу, как настоящий аристократ, в такие тонкости отношений своих вассалов не входил…

Между тем спектакль в этом театре одного актера по пьесе, написанным самим Ёсинобу, всё еще продолжался. Заявив о своей отставке, Ёсинобу, естественно, вызвал в Киото настоящий переполох. И императорский двор, и сановники бакуфу в замке Нидзёдзё резонно полагали, что выдворение из страны иностранцев немыслимо без участия Ёсинобу. В стране просто не было другого военачальника, который по своему положению и по возлагавшимся на него надеждам мог бы сравниться с Ёсинобу, мог возглавить объединенные японские войска и противостоять иностранным державам. Из Киото спешно слали одного посланника за другим, пытаясь удержать Ёсинобу на его посту. По приказу бакуфу в Эдо примчался из Мито старший брат Ёсинобу, занимавший пост Среднего советника, и попытался убедить его изменить свое решение. Даже многочисленные недоброжелатели Ёсинобу из числа правительственных чиновников находились в видимом расстройстве.

В конце концов, из столицы через канцлера Такацукаса было передано и высочайшее мнение, которое мгновенно стало известно в Эдо. По словам Такацукаса, после того, как Ёсинобу подал прошение об отставке, «Его Величество потеряли сон и аппетит». «Однако в том, что касается изгнания варваров, – продолжал канцлер, – августейшая мнение ни на йоту не переменилось. Воля государя неколебима. Пусть даже империя превратится в пепелище – это не отвратит монарха от задуманного».

Ёсинобу был в отчаянии. Он догадывался, что император, в отличие от многих прочих, обладает незаурядным мужеством, умом и решительностью, однако из-за того, что придворные совершенно не доводят до него реальные сведения об иностранных державах, в политических вопросах государь наивен, как дитя. Как же мало знает он об окружающем мире! Трудно в это поверить, но все, с чем императора познакомили после прихода Перри – это портрет коммодора, созданный фантазией одного мастера укиё-э[85] из Эдо. На нем Перри обличьем напоминал бычьего дьявола из Иё[86], да и вообще был больше похож не на человека, а на какую-то зловредную скотину.

И вот эдакие-то чудища посмели приблизиться к владениям государя-императора, собираются осквернить память предков наших и Землю Богов – Японию! Разумеется, императору ничего другого не остается, как отдать высочайший приказ своим доблестным воинам вышвырнуть этих тварей прочь! – Такова была единственная и неповторимая политическая концепция реагирования на появление иностранцев, которую сумели выработать при императорском дворе.

Кстати говоря, император, в отличии от его радикальных приближенных, не был оппонентом, а тем более непримиримым противником бакуфу; он видел в военном правительстве свою опору и считал, что только благодаря бакуфу и обеспечивается безопасность двора. Так что в этом смысле он был гораздо более консервативен, чем многие министры военного правительства.

Поняв, что позицию императора поколебать не удастся, Ёсинобу, с одной стороны, очень расстроился, а, с другой, испытал чувство огромного удовлетворения. Теперь, когда двор понял, сколь доверяет ему император, наверное, станет намного легче работать. То же самое можно сказать и о правительственном кабинете, и о министрах, которые буквально вцепились в его рукава и со слезами умоляют Ёсинобу остаться на своем посту. Если дело пошло таким образом, то теперь ему будет легче производить изменения и в самом правительстве. Цель затеянного Ёсинобу представления была достигнута.

– После этого медлить было бы уже непростительно! – жестко заявил Ёсинобу и разослал во все концы страны сообщения о том, что он возвращается в Киото…

Его главная цель была достигнута, но Ёсинобу и сейчас продолжал свою тонкую игру. Так, он заявил, что наверняка погибнет на войне с варварами, и потому поспешил выбрать себе наследника; им стал его младший брат Ёкумаро. Более того, Ёсинобу сделал попытку вывезти Микако, свою жену, и Токусюин, вдову своего предшественника на посту главы клана, из особняка Хитоцубаси в Коисикава в более безопасные места в провинциях Мусаси или Симоцукэ, чтобы уберечь их от ужасов войны. Он даже предложил эвакуировать не только свою семью, но и жен и детей всех вассалов клана, отправив их в Мито.

Многих в это время охватывал страх. Но не Ёсинобу: он при всех обстоятельствах сохранял присутствие духа:

– Эдо скоро станет полем битвы! – бесстрашно говорил он, и слова его бальзамом лились на души сторонников изгнания варваров, которые, в свою очередь, повторяли, что вся надежда теперь – на Хитоцубаси, что их ожидания, наконец, начинают оправдываться (на самом же деле ни до какой эвакуации семей дело так и не дошло из-за того, что в провинции не нашлось «подходящих особняков»).

Если даже теперь Хитоцубаси не удастся довести до конца дело изгнания варваров – вся вина за это, несомненно, ляжет на его коварных приближенных.

Глава IX

Двадцать шестого дня десятой луны (6 декабря 1863 года) из Цукидзи вышел в открытое море и взял курс на запад принадлежавший бакуфу пароход «Банрю-мару» («Свернувшийся дракон»). Ёсинобу снова направлялся в Киото. Казалось, судьба к нему благоволила: в восьмом лунном месяце, пока он был в Эдо, в результате разнообразных политических интриг удалось вытеснить из Киото войска Тёсю и семерых наиболее радикальных сторонников этого клана из числа придворных аристократов, и при дворе практически не осталось сторонников «изгнания варваров».

Но Ёсинобу ждала другая напасть – самураи клана Сацума. Сражаясь рука об руку с воинами из Аидзу, сацумцы изгнали из Киото войска Тёсю, но затем именно их лидеры заняли в Киото все важнейшие посты. Казалось, что в Японию вернулись старинные времена вражды Тайра и Минамото![87]

Практически сразу после того, как Ёсинобу выехал в Киото, в эдосский дом Хираока Энсиро в отсутствие хозяина пришли Сибусава Эйдзиро и его двоюродный брат Кисаку. Потерпев неудачу со своей затеей поднять армию на борьбу за изгнание варваров, братья хотели теперь добраться до Киото и там, в столице, понять, что им делать дальше.

В пути им бы очень не помешало свидетельство о том, что они временно служат у Хираока Энсиро. Хираока согласился дать такую бумагу, причем предупредил, что за ней можно будет прийти и в том случае, если сам он будет в отъезде. Друзья так и поступили, получили документы и отправились в Киото. Добравшись до столицы, они поселились на постоялом дворе в квартале Дзюдзуя, по соседству с храмом Хигаси Хонгандзи, в котором жили многие самураи из дома Хитоцубаси, и сразу же дали о себе знать Хираока.

С этого дня они могли свободно заходить в Хигаси Хонгандзи как обычные воины дома Хитоцубаси. Хираока изо всех сил стремился увеличить число самураев этого дома, поскольку, как известно, глава Хитоцубаси не был настоящим даймё, потому что у него не было ни одного настоящего вассала. Несколько самураев из Эдо, две сотни человек охраны, предоставленных бакуфу, да десяток ратников из дома Мито – вот и вся людская сила дома Хитоцубаси. Как говорил Хираока, «нет у нас ни солдат, ни людей».

«Да, шаткие времена настали», – размышлял, в свою очередь, Сибусава. Совсем непростые времена, если на службу с радостью берут таких, как он, бывших крестьян, которые к тому же замышляют поднять вооруженное восстание против бакуфу и вышвырнуть из страны иностранцев!..

Хираока много рассказывал Сибусава о привычках своего хозяина. Любимым блюдом Ёсинобу была свинина. И как же может человек, которому из открытого порта Иокогама специально присылают эту свинину, говорить о том, что он твердый сторонник изгнания варваров, оскверняющих Землю Богов – Японию?[88]

– А что тебя удивляет? – отвечал на это молодому человеку Хираока Энсиро, который вслед за Ёсинобу тоже приобщился к новым веяниям. – Он и ездить верхом обожает!

Действительно, Ёсинобу каждое утро еще затемно седлал европейским седлом своего коня по кличке «Хидэн» («Вспышка молнии») и два-три часа скакал верхом. Ёсинобу настолько понравилась европейская техника верховой езды, что он даже попросил проживавшего в Киото господина Киси, командующего кавалерией бакуфу и правителя Осуми, поделиться с ним секретами этого искусства, и, как говорили, быстро превзошел мастерством своего наставника.

Словом, в том, что касается кухни или верховой езды, Ёсинобу склонялся к западным веяниям – что, конечно, никак не радовало сторонников изгнания варваров.

Любил Ёсинобу и фотографироваться. Так, на память о въезде в Киото он заснялся в официальной позе на фоне десятка европейских винтовок. Разглядывая эту фотографию, Хираока заметил:

– Да, если бы эту картинку увидели наши «борцы с варварами», то подняли бы бо-о-льшой шум! Но ведь только четырехфунтовыми орудиями горной артиллерии да винтовками и можно спасти империю![89] – И, продолжая рассматривать фотографию, не смог удержаться от похвалы обожаемому Ёсинобу: – Нет, ну разве не орел наш хозяин?!

Сибусава много размышлял о том двойственном положении, в котором он оказался. С одной стороны, бывший крестьянин собирался, что называется, «изгонять варваров, бороться с бакуфу». С другой – он же идет на службу в дом Хитоцубаси! Впрочем, под влиянием рассказов Хираока Сибусава все более склонялся к мысли просто отдать все свои силы служению конкретному человеку – Среднему советнику Хитоцубаси. «Откроют страну, закроют страну – все равно, наверное, никто, кроме Ёсинобу не сможет спасти Японию и вывести ее из нынешней неразберихи», – полагал Сибусава. Было у него и еще одно простое соображение. Став самураем дома Хитоцубаси, на который сейчас смотрит, без преувеличения, вся Япония, ему будет гораздо легче прославиться на всю страну! И Сибусава решил принять предложение Хираока – стать самураем этого дома.

Однако оставалась еще одна сложность: как крестьянина его нельзя было формально представить хозяину – Ёсинобу. Но хитрый Хираока и тут нашел выход. Сначала он, Хираока, сам переговорит с господином о Сибусава. А потом можно будет воспользоваться тем, что Ёсинобу каждое утро совершает конные прогулки, дождаться хозяина в Мацугасаки и, выбежав навстречу, упасть ему в ноги.

«Ну прямо „Тайкоки“![90]– подумал Сибусава, но уже на следующее утро решил этот план осуществить.

Местность под названием Мацугасаки («Сосновый мыс») находилась к северу от столицы, примерно в половине ри севернее Симогамо[91]; она получила свое название оттого, что здесь на холмах зеленел хвоей сосновый бор. Каждое утро Ёсинобу проделывал верхом немалый путь из южной части столицы через центр до этого пригорода. Его свита состояла из полусотни всадников и двадцати пеших воинов. Кавалеристы, вооруженные винтовками, были лучшими преподавателями и ассистентами Школы воинских искусств Кобусё[92] – своего рода военной академии правительства. Сейчас, наверное, это были самые надежные телохранители во всей кавалерии бакуфу, а, может быть, во всех правительственных войсках вообще, исключая, разве что, отряды Новой Гвардии.

Сибусава и Кисаку еще до рассвета укрылись в зарослях бамбука и стали ждать появления Ёсинобу и его спутников. Наконец, когда небо на востоке посерело, они услышали топот копыт, который, казалось, сотрясал всю землю. Сибусава с братом выбежали из укрытия, но было уже поздно: кавалькада успела проскакать мимо.

«Ну и резвые же кони у господина!» – подумал Сибусава и стал ждать нового появления хозяина. Впрочем, и во второй раз им тоже не повезло, и тогда на третьей попытке Сибусава изо всех сил устремился вдогонку за всадниками, крича и размахивая руками. Всполошившаяся охрана споро вернулась и окружила братьев плотным кольцом. Вытащив меч из ножен, Сибусава бросил его на землю, упал на колени и совершил глубокий поклон в сторону Ёсинобу. Тот, натянув поводья, с размаху ударил юношу плеткой. Сибусава показалось, что от господина исходит какое-то сияние; мелькнула мысль, что перед ним буквально исторического значения личность. Словно во сне, Сибусава приблизился к Ёсинобу, словно во сне, обратился к нему со словами приветствия. Ему изо всех сил хотелось сказать что-то очень важное, что-то отвечавшее всей значимости момента. Он и проговорил какие-то слова, но потом не мог вспомнить из них ни единого… Когда он умолк, Ёсинобу кивнул в знак согласия, сказал, что переговорит с Хираока, повернул коня и ускакал прочь. Все произошло очень быстро, но именно в этот момент Сибусава понял, что он готов отдать жизнь за этого человека.

Зайдя на следующий день к Хираока, Сибусава обнаружил, что пунктуальный Ёсинобу уже все решил. Юноша был принят на службу во внутреннюю стражу с двойным окладом жалованья – четыре коку. Кроме того, на время постоя в Киото ему положили еще и денежное довольствие в размере четырех рё одного бу в месяц[93].

Кстати сказать, в начале следующего года, первого года Кэйо (1865), Сибусава получил повышение и право передвигаться в паланкине с длинными ручками в сопровождении копьеносцев…

В целом ситуация в стране все больше и больше напоминала грозовые времена «периода сражающихся провинций».

Прибыв вторично в Киото, Ёсинобу решил поставить под свой единоличный контроль все высшее общество: двор, знать, даймё. Другого способа справиться с нараставшим хаосом, по-видимому, уже не было.

Почти сразу же по возвращению в столицу он переехал из храма Хигаси Хонгандзи в пустовавший особняк Сакаи из Вакаса, который находился у пруда Сада Священного Источника[94]. Ёсинобу часто приглашал к себе Мацудайра Сюнгаку из Этидзэн, Датэ Мунэнари из Иё, Симадзу Хисамицу из Сацума и проводил своего рода совещания, на которых обсуждались самые разные вопросы.

Идейно к ним примыкал также Яманоути Ёдо из клана Тоса, но, как человек исключительно капризный, он на эти собрания почти не ходил.

Ёсинобу предложил назвать эти встречи «собраниями в доме сёгунского регента». Каждый из их участников возглавлял крупный самурайский клан, и, наверное, не было сейчас в Японии других лидеров знатных феодальных домов, которые лучше них разбирались бы в делах страны. В идеале Ёсинобу надеялся превратить участников «регентских собраний» во влиятельную политическую группировку, которая бы взаимодействовала как с бакуфу, так и с императорским двором.

Однако у регента собирались уж слишком разные и своенравные люди. Сразу же начались распри. Даже самый горячий сторонник Ёсинобу, Сюнгаку, и тот начал сомневаться в искренности его намерений:

– Уж не думает ли этот господин, что какими-то вывертами можно изменить положение в стране? – вопрошал Сюнгаку. – Уловок у него много, но ни одному его слову верить нельзя!

В свою очередь, Ёсинобу с большим недоверием относился к Симадзу Хисамицу, подозревая, что тот хочет воспользоваться влиянием императорского двора для того, чтобы сбросить Токугава и самому возглавить бакуфу. Собственно, эти подозрения разделяли все члены правительства; если посмотреть с этой точки зрения, то вся политическая активность этого клана сразу же становилась совершенно прозрачной. Недаром говорили, что три человека, которым император доверяет более других – лидер умеренного дворянского крыла принц Накагава, бывший канцлер Коноэ Тадахиро и нынешний канцлер Нидзё Нариюки – это люди Сацума. Клан Сацума оплачивал большую часть их постоянно нараставших расходов, клан вообще выплескивал на Киото гигантские потоки энергии и денег, что было достаточно странно.

Вскоре коалиция участников «регентских собраний» окончательно рассыпалась, после чего закулисная деятельность клана Сацума стала едва ли не бить в глаза. Симадзу Хисамицу и его люди почти в открытую убеждали принцев и придворных изменить свою позицию и пойти на открытие страны.

Ёсинобу поначалу не придавал этому особого значения. Однажды он даже нарочно обратился к собравшимся в замке Нидзёдзё высшим чинам бакуфу во главе с советником правительства, начальником департамента церемониальной музыки господином Сакаи Тадасигэ с такими словами:

– Сейчас изгонять варваров – дело трудное. Чем выдворять иностранцев и тем вбивать клин между императором и бакуфу, может быть, лучше, наконец, ясно сказать, что мы за открытие страны?

Чиновники замерли.

– Что же вы молчите? – недоуменно спросил Ёсинобу. Он полагал, что министры бакуфу, уставшие от постоянного давления иностранных держав, с радостью примут его план.

– Ваше Превосходительство, а Вы осведомлены о последних действиях клана Сацума? – заговорил, наконец, после долгого молчания Сакаи. Слушая советника, Ёсинобу думал о том, что сацумцы, наверное, весьма преуспели в своих закулисных маневрах, раз уже ближайшее окружение императора вдруг и сразу стало под знамена сторонников открытия страны.

– Вчера Тёсю были за изгнание варваров, – продолжал Сакаи. – Сегодня Сацума позволяют себе выступать за открытие страны. А где же достойное слово самого бакуфу? Нет, если сейчас сменить курс на открытие страны, то авторитет Сацума взмоет вверх, как радуга после дождя, а мы окончательно выпустим из рук власть. Так что если Вы, Ваше Превосходительство, будете следовать своим словам, то нам всем не останется ничего иного, как подать прошения об отставке и вернуться к себе на родину…

Услышав эти слова, Ёсинобу выронил веер и буквально потерял дар речи. В другое время он, наверное, просто бы высмеял глупость и ограниченность чиновников, сказав что-нибудь типа: «Ну что за тупость? Вот потому-то власть бакуфу и дряхлеет!»

Однако сейчас было не время упражняться в уничижительных оценках. Ёсинобу внезапно понял, что ему предстоит исключительно важный выбор. Ведь если он будет ратовать за открытие Японии, то окажется в одном стане с Сацума, что только укрепит подозрения членов бакуфу – в правительстве и так уже давно множились слухи о том, что Ёсинобу вместе с Сацума собирается захватить власть в стране. Иными словами, он предстанет обыкновенным заговорщиком, с которым вообще нельзя иметь дело.

С другой стороны, если он будет противодействовать людям Сацума в их попытках открыть страну, то окажется, в конце концов, под стягами сторонников изгнания иностранцев. Это укрепит доверие к нему в бакуфу и позволит с меньшими усилиями завоевать симпатии членов правительства.

Поскольку Ёсинобу сейчас фактически возглавлял правительство, то остальные члены бакуфу относились к нему со вполне понятным холодком. Ёсинобу же, как и всякий настоящий политик, строил свои отношения с чиновниками, исходя не из каких-то общих принципов, а из особенностей своего положения в данный момент. А сейчас положение было таково, что он как регент продолжал терять доверие бакуфу – и терять очень и очень не вовремя!

Для того, чтобы спасти ситуацию, был нужен какой-то нестандартный ход. «Ну а что, если взять и закрыть Иокогама?» – мелькнула у Ёсинобу мысль. Это требование было излюбленным лозунгом дворцовых экстремистов с тех пор, как в Киото стал хозяйничать клан Тёсю. Но такое решение связывало бакуфу по рукам и ногам. Закрыть открытый порт – значит фактически сбросить в море иностранные консульства и торговые дома, что, несомненно, спровоцирует зарубежные государства на военные действия…

«Да, похоже, войны не избежать! – продолжал размышлять Ёсинобу. – Но противником в ней будет клан Сацума!»

Для решения этой задачи необходимо было заручиться поддержкой императорского двора. Ёсинобу подумал было согласовать свою позицию с Мацудайра Сюнгаку и Датэ Мунэнари, но с удивлением обнаружил, что и до них дотянулись уже руки сацумцев, и оба бывших соратника фактически обращены в клановую веру. Здесь ему тоже нанесли чувствительное поражение…

Тогда Ёсинобу попросил Хираока Энсиро и выходца из Мито по имени Хара Итиносин выяснить детали позиций принца Накагава и других аристократов. Однако, как оказалось, в Киото дело дошло уже до выхода соответствующего императорского указа. От императорского двора его тоже, можно сказать, оттеснили.

«Дожили! Сначала в Тёсю, а вот теперь и в Сацума уже издают собственные императорские указы! – Ёсинобу попытался заглушить горечь поражения, выплеснув свой гнев на даймё „сторонних“ кланов. – Теперь можно прямо сказать – никакого законного правительства в Японии нет!»

Спохватившись, Ёсинобу начал принимать контрмеры против действий императорского двора. Прежде всего, он переманил на свою сторону ярого сторонника клана Сацума принца Накагава и начал с его помощью постепенно создавать такую ситуацию, в которой мог бы выйти указ о закрытии порта Иокогама. Однако против него жестко выступили Мацудайра Сюнгаку, Датэ Мунэнари и, конечно, Симадзу Хисамицу. Сюнгаку в частном разговоре даже предположил, что Ёсинобу тронулся умом. Кончилось дело тем, что все трое – Хисамицу, Сюнгаку и Мунэнари – пришли к Ёсинобу и потребовали объяснений, но неожиданно для себя сами оказались под огнем его красноречия.

– Господа, вы ошибаетесь! Не Вы ли, господин Сюнгаку, еще недавно в Административном совете ратовали за полное закрытие портов и изгнание иностранцев? Ну да что было, то прошло… Поговорим о нынешней ситуации. После открытия трех портов и, прежде всего, Иокогама, цены на все товары резко взлетели вверх, что поставило наших людей в очень трудное положение. Поэтому вред от открытия портов очевиден. И что в том такого, если из трех открытых портов закрыть один – Иокогама? – Ёсинобу пользовался теми же аргументами, которые не далее, как в прошлом году применяли радикальные сторонники выдворения иностранцев – самураи клана Тёсю.

Трое гостей, пораженные полной переменой позиции Ёсинобу, покинули его кабинет в тягостном молчании. Однако Симадзу Хисамицу тут же разработал новый план действий императорского двора, который должен был порушить любые замыслы Ёсинобу. Главная его идея состояла в том, чтобы, пользуясь влиянием принца Накагава, отозвать невыгодный бакуфу указ о закрытии порта Иокогама. Маневры сацумцев удались и на этот раз: принц вторично изменил свою позицию, показав полную беспринципность.

В это время в Киото снова прибыл сёгун Иэмоти, который остановился в замке Нидзёдзё. Ёсинобу разместился в соседних апартаментах. Как-то правитель зашел к Ёсинобу и предложил выпить сакэ. Были приглашены также Мацудайра Сюнгаку, Датэ Мунэнари и Симадзу Хисамицу. Сёгун сам подливал гостям в рюмки вино.

После того, как правитель удалился к себе, Симадзу подсел к Ёсинобу и стал заговорщицким тоном нашептывать ему, что не далее, как сегодня его вассал Такасаки Итиро был у принца Накагава, во время беседы с которым выяснилось, что пресловутый указ о закрытии порта Иокогама не соответствует замыслам Его Императорского Величества и был издан ошибочно.

– Так что можно считать его недействующим, – заключил Хисамицу и добавил: – Я хотел бы, чтобы Вы тоже об этом знали.

– Как?! – уставился Ёсинобу на трех даймё. Такого удара он не получал никогда. И это удар не только по нему, это серьезный удар по всему правительству. Значит, выходит, что полученный при посредничестве бакуфу документ для людей Сацума – действующий, а для бакуфу – недействующий?!

«Нет, с этим пора кончать!» – рассвирепел Ёсинобу. Нужно сейчас же прекратить вмешательство этих «благородных семейств» в дела государства! Прекратить! Пока он, Ёсинобу, не будет нести личную ответственность за все распоряжения, которые император направляет военному правительству, конца у нынешней болезни не будет!

– Я сейчас же еду к принцу! – вскочил Ёсинобу. – Едем вместе! Устроим ему очную ставку!

Остальные тоже заполошенно повскакали с мест и вместе с Ёсинобу устремились из замка Нидзёдзё.

Принц Накагава в юности был рьяным сторонником изгнания варваров, после репрессий годов Ансэй поддерживал бакуфу, а в последнее время возглавлял при дворе просацумскую группировку.

Опытный царедворец, Накагава быстро оценил значимость визита Ёсинобу и его спутников. Увидев, что необходимо спешно разрядить обстановку, принц приказал побыстрее принести напитки и закуски и предложил гостям угощаться. Ёсинобу заметил его суетливость и решил ее использовать:

– Что-то рюмки у Вас, хозяин, маловаты! – развязно заявил он и протянул прислуживавшему за столом самураю крышку от чашки с супом. В то время Ёсинобу не был большим любителем спиртного, однако, к удивлению принца и трех даймё, в этот раз пил невиданно много. Скоро у него покраснели даже руки и ноги, так что Ёсинобу стал походить на законченного пьянчугу. Внезапно он поднял голову и оглядел собравшихся мутными, выпученными глазами:

– И что, это правда? – пробормотал Ёсинобу, имея в виду отзыв указа. Принц начал было говорить о том, что не припоминает, чтобы у него был разговор на эту тему с людьми из Сацума, однако в присутствии Симадзу Хисамицу эта версия выглядела настолько жалкой, что он смешался и что-то невнятно забормотал, подыскивая другие, более правдоподобные и подходящие слова.

– Это непростительно! – перебил его Ёсинобу, переходя почти на крик. – Что, Вашему Высочеству вздумалось поиграть судьбами Японии? – Похоже, Ёсинобу был готов выплеснуть на принца весь запас своего непревзойденного красноречия. Его голос обладал исключительно тонкими обертонами, но одновременно громыхал так, что, казалось, будто от его раскатов вот-вот посыплется пыль с потолочных балок. Все вместе это давало замечательный драматический эффект – Ёсинобу действительно был прирожденным актером.

Подняв голос еще выше, он торжественно произнес:

– Сегодня, когда вся страна уже знает о тайных замыслах клана Сацума… – Все сидевшие за столом как-то сразу посерели. Симадзу Хисамицу так сильно сжал на коленях свои хакама, что на руках у него вздулись и начали учащенно пульсировать вены. Сюнгаку и Мунэнари тоже приняли бранные слова Ёсинобу близко к сердцу – ведь ни кто иной, как они сами вместе с Хисамицу и вынашивали эти «тайные замыслы». Сюнгаку, как всегда в состоянии крайнего возбуждения, периодически прикусывал верхними зубами нижнюю губу. Датэ Мунэнари, весь седой, несмотря на свои тридцать восемь лет, видимо, совершенно не представлял, как нужно реагировать на слова Ёсинобу (который, кстати говоря, был моложе его на десять лет), и потому, отставив в сторону рюмку, сосредоточился на тщательном изучении потайных гвоздей, черневших на боковых стойках ниши токонома. Шляпки гвоздей украшали изображения хризантемы о шестнадцати лепестках[95].

Ёсинобу, казалось, даже не заметил, сколь сильный удар нанес он по присутствующим, и продолжал:

– А Вы, Ваше Высочество, мало того, что верите словам этих лиходеев из Сацума, так еще и двурушничаете, по их наущению берете свои слова обратно! Будете доверять сацумским прислужникам и не считаться с сёгунским опекуном – не выстоять Японии! Думал я было во благо страны нашей зарубить лицемерного принца, да здесь же и себя порешить, даже меч для этих дел припас… Нет, но каков принц! Так юлить, да и якшаться с каким-то Такасаки Итиро из Сацума! Ну да ладно, мараться не буду! Но запомните: пока императорские указы, высочайшие решения, послания Его Величества и тому подобные документы каждый придворный будет перекраивать по своему усмотрению, да еще и походя рассказывать о них какому-то вассалу какого-то даймё – не выстоять Японии! Запомните: с этого момента бакуфу будет строить свою собственную политику, не дожидаясь издания по любому поводу императорских указов и постановлений! Хватит!

Ёсинобу ненадолго остановился. Принц сидел молча, сгорбившись, опустив голову. Ёсинобу пристально посмотрел на него, а затем перевел взгляд на сидевших поодаль Сюнгаку, Мунэнари и Хисамицу.

– А вы трое, – зло выдохнул он, – самые большие дураки и плуты во всей Японии!

Князья встрепенулись. Наверное, никогда за последние триста лет ни одного даймё не поносили так, как эту злосчастную троицу. Причем Ёсинобу не иронизировал и не умничал, а говорил вполне искренне. Говорил о том, что три даймё считают себя грамотными людьми и патриотами, и, к слову сказать, несомненно, могут испытывать подлинные патриотические чувства. Однако они делают совершенно неверный шаг, когда нарушают основной постулат: сейчас именно бакуфу, которое имеет всю полноту власти, отвечает за то, что происходит в стране. А они? Связываются с пустоголовыми придворными аристократами, пытаются с их помощью проводить в жизнь свои идеи, а в результате только впустую колеблют государственный курс. Вся их хваленая мудрость уходит на интриги. Да, в открытую они против бакуфу не выступают. Но их действия серьезно подрывают его изнутри! И самая большая глупость – то, что они всего этого еще и не понимают. По Ёсинобу, сейчас не было другого способа спасти страну, кроме как соединить теорию японского государства с нынешними политическими реалиями. А в этом смысле трое наших «мудрецов» приносят стране больше вреда, чем любые радикалы из Тёсю. Но дело не только в этом…

Ёсинобу поднял взгляд на принца Накагава. Это должно было показать, что именно любимец императора и есть самая главная помеха на пути страны. Ёсинобу готов был и его обругать последними словами и с трудом сдерживался:

– Ваше Высочество, – саркастически проговорил он, – ну почему вы доверяете этой троице? А?.. Ах да, ведь на этой кухне заправляет господин Симадзу… – Иными словами, принцем можно вертеть как угодно, потому что он получает деньги от клана Сацума. – Не потому ли Вы так подыгрываете сацумцам?

– Нет, это…

– Да полно оправдываться! А если завтра я начну подкармливать Вас со своей кухни, пойдете ко мне служить? – с иронией продолжал Ёсинобу, ясно давая понять, что принцем движет исключительно денежный интерес.

– Отныне не вздумайте и пытаться одурачить сёгунского опекуна! – Ёсинобу почему-то стал говорить о себе в третьем лице. – И попрошу не ставить меня в один ряд с этими дурнями! Зарубите это себе на носу! – крикнул он и внезапно рухнул вниз лицом на низкий обеденный столик, круша посуду, разбрызгивая соевый соус и опрокидывая бутылочки сакэ. Долгое время Ёсинобу лежал неподвижно, показывая, что он совершенно пьян. У него не было иного выхода: если сегодняшняя болтливость выйдет ему боком, то всегда можно отговориться тем, что это был пьяный бред.

Четверо сидевших за столом людей озабоченно глядели на упившегося Ёсинобу.

– Ну, что делать будем? – спросил, наконец, сдавленным голосом Сюнгаку. Похоже, придется тащить его до порога дома. Можно, конечно, позвать на помощь сопровождавших каждого даймё слуг… Но Ёсинобу слишком знатная персона, чтобы к нему могли прикасаться какие-то безродные самураи…

В конце концов, его вывели из дома те же самые даймё, которых он только что назвал дураками. Правда, только двое: Симадзу Хисамицу из Сацума, на лице которого отчетливо читалась брезгливость, заявил, что он в этом деле участвовать не будет. Не очень сильному Сюнгаку пришлось подставить своему обидчику плечо и идти рядом с Ёсинобу, перекинув его руку за головой и придерживая ее за запястье. Датэ Мунэнари изо всех сил пытался удержать шатавшегося Ёсинобу за поясницу, отчего его унылое лицо казалось еще более вытянутым…

После этого случая Ёсинобу совсем отдалился от своих соратников. Но он с рождения не боялся одиночества. Не обращая внимания на переживания окружающих, сёгунский регент с головой ушел в работу по упрочению своих политических позиций в Киото.

Вскоре он случайно узнал, что даймё клана Сацума Симадзу Хисамицу собирается выступить перед канцлером по особо важному вопросу: Хисамицу хотел, чтобы ему поручили разработать план обороны Осакского залива. Предлагалось соорудить здесь береговые батареи и развернуть достаточно многочисленный гарнизон для того, чтобы противостоять военным кораблям, на которых иностранцы попытаются подобраться к Киото. Для отражения возможной атаки противника и ведения оборонительных боев планировалось ввести на побережье Осакского залива части клана Сацума. Однако бакуфу и главы кланов быстро разгадали подлинный замысел сацумцев: расквартировав свои соединения в Осака, неподалеку от Киото, они хотели дождаться удобного момента, войти в столицу, взять под контроль императорский дворец и, таким образом, совершить государственный переворот.

Слухи об их тайных планах ввергли обитателей замка Нидзёдзё в состояние сильнейшей паники.

Ёсинобу тоже считал, что за сацумским планом таится злой умысел. И чтобы разрушить этот план и вообще дать сацумцам по рукам, он решил взять ответственность за оборону Осакского залива на себя. В императорский дворец был направлен верный Хираока Энсиро, который провел переговоры с принцем Накагава (вскоре после того, как Ёсинобу обругал принца и заявил, что тот мог бы кормиться и от кухни Хитоцубаси, Накагава согласился сотрудничать с Ёсинобу). Одновременно близкий к императору принц получил от монарха некий приказ, о котором не знал даже канцлер двора.

Для того, чтобы воспрепятствовать сацумским планам переворота, Ёсинобу примерно в это же время испросил себе новый пост начальника охраны императорского дворца, который пышно назывался «Генерал-губернатор и хранитель Запретного города»[96]. Пост, введенный императорским указом, фактически совмещал в себе посты начальника охраны императорского дворца и командующего береговой обороной Осакского залива. Назначение должно было упрочить влияние Ёсинобу в важном районе Киото-Осака.

Однако не всем в стране это назначение пришлось по душе. Некоторые говорили, что августейший поступок не совсем понятен; ведь в Киото уже есть пост Генерал-губернатора, который занимает Мацудайра Катамори, правитель Аидзу. В самом бакуфу тоже были сильны голоса тех, кто порицал Ёсинобу за это самовыдвижение. А когда эти сведения дошли до кабинета министров в Эдо, то там в открытую заговорили о том, что Ёсинобу готовит антиправительственный заговор.

Неприязнь к нему была настолько сильна, что практически никто не называл его «господин Хитоцубаси» – в ходу было обидное прозвище «Двурушник», поскольку считалось, что он собирается сбросить сёгуна и править страной вместо него.

В бакуфу Ёсинобу называли также «Его Свинейшество». Эта кличка была особенно грязной. Она не только указывала на то, что ее обладатель имеет омерзительную склонность к поеданию свинины – плоти убиенных четвероногих. Прозвище как бы говорило, что от человека с такими противоестественными замашками можно ожидать чего угодно, словно от мерзкого животного.

По существу, во всем правительстве лишь один человек испытывал к Ёсинобу теплые чувства. Это был советник Итакура Кацукиё. Все остальные члены бакуфу теперь видели в Ёсинобу только заклятого врага. Люди из Сацума тоже распространяли о нем самые разные слухи, на все лады повторяя, что Ёсинобу вечно чем-то недоволен, что это человек с огромными амбициями, что это интриган, каких свет не видел и т.п. Впрочем, многие сацумцы были свято уверены в том, что никакие это не слухи, а голая правда. К примеру, именно так думал Окубо Итидзо, командующий войсками клана, расквартированными в Киото. Однофамилец командующего, губернатор Эттю Окубо Тадахиро, или, как все его называли, «старик Окубо», тоже сразу заподозрил что-то неладное, когда в Нидзёдзё прибыл «хитрый Хираока со товарищи». Горячий Окубо неустанно нашептывал обитателям сёгунских покоев замка, что «если не остановить интриги этого Хираока и его подчиненных, то для сёгунского дома это ничем хорошим не кончится».

Кстати сказать, Хираока Энсиро снова стал вассалом дома Хитоцубаси: сначала он наследовал место того самого Наканэ Тёдзюро, которого убили в Эдо у ворот Кидзибаси, а затем получил повышение и занял следующую после губернаторской должности Ёсинобу должность хранителя провинции Оми. Его влияние возрастало вместе с властью Ёсинобу, и скоро Хираока фактически поставил под свой контроль всю центральную часть Киото.

Получив новую должность, Ёсинобу прежде всего вызвал к себе Хираока и приказал ему спешно заняться набором и подготовкой собственных воинских частей. Конечно, у дома Хитоцубаси были свои отряды самураев, однако Ёсинобу на его новом посту нужны были не отряды, а настоящие вооруженные силы, которые по численности превышали бы войска основных кланов, расквартированные в Киото. Иными словами, рано или поздно предстояла крупномасштабная мобилизация. Однако Хираока, не дожидаясь формального решения о ее начале, немедленно перебросил в Киото две сотни солдат из Мито, что еще более углубило в обществе подозрения в заговоре: уж не собирается ли Ёсинобу с помощью клана Мито – цитадели движения за изгнание варваров – оккупировать Киото и провозгласить себя сёгуном? Даже принц Накагава, который был теперь на стороне Ёсинобу, предостерегал двор: «Если в Киото войдут в большом числе самураи из Мито, резко настроенные против „варваров“, то это только усугубит общее неспокойствие в обществе».

Между тем пребывавшие в Киото представители знатных самурайских домов по разным причинам один за другим покидали город. К началу пятого лунного месяца вернулись в свои провинции Сюнгаку, Мунэнари, Хисамицу… Постепенно начинало спадать напряжение, которое столица испытывала все годы Бункю (февраль 1861 – февраль 1864). К лету первого года Гэндзи (1864) Киото уже казался тихим и пустынным. Именно этого и добивался Ёсинобу. Однако неугомонные сацумцы поговаривали, что и это не к добру: «Столица прямо вымерла. А не этого ли хотели в Тёсю?»

Самураи из Тёсю, которые в результате прошлогодних политических интриг потеряли значительную часть своего влияния на государственные дела, сейчас снова пытались обосноваться в оставленной ими было столице. Под видом ронинов, торговцев и прислуги они в большом числе начали тайно проникать в город и постепенно развернули там бурную деятельность. В начале пятого месяца в Киото было совершено несколько кровавых преступлений, которые молва приписывала Тёсю. Неизвестно кем и за что были убиты такие крупные деятели, как Мацуда Канаэ из клана Аидзу и Такахаси Кэннодзё, помощник принца Накагава.

В ходе расследования этих преступлений, которое проводилось силами бакуфу, выяснилось, что пятого числа шестого лунного месяца лазутчики из числа ронинов планируют собраться на сходку на постоялом дворе Икэдая, что у моста Сандзё Охаси. В Икэдая был направлен отряд Новой Гвардии, которому в результате внезапного налета удалось уничтожить множество заговорщиков (так называемый «инцидент Икэдая»). Это событие всколыхнуло радикальных «патриотов» по всей стране; для них было совершенно ясно, что за налетом стоит Ёсинобу, и именно на него обрушилась вся ненависть сторонников изгнания варваров. В самых людных местах столицы появились листовки, которые пестрели прямыми обвинениями: «Средний советник Хитоцубаси вынашивает коварные замыслы, хочет истребить верных поборников государя и справедливости. Да за такие преступления мало сжечь его вместе с тем постоялым двором!» В другой листовке говорилось: «Знайте: последние события – дело рук Хитоцубаси, и теперь именно он стал злейшим врагом империи. Да свершится справедливое возмездие!»

Прошло десять дней после событий в Икэдая.

Вечером шестнадцатого числа из ворот усадьбы клана Вакаса, в которой жил Ёсинобу, вышел Хираока Энсиро. Свернув в переулок Анэгакодзи, он пошел в восточном направлении. Несмотря на удушающую жару, Хираока был одет по всей форме: воротник кимоно поднят, веер закрыт[97]. Его сопровождали двое слуг и телохранитель по имени Кавамура Кэйдзюро. Кавамура был сыном самурая невысокого ранга из Кофу. Он пошел на службу к Хираока, когда тот находился в ссылке в этих местах, а затем, когда хозяин с вернулся к власти, был взят по его рекомендации в дом Хитоцубаси. Кавамура лучше владел мечом, чем словом, и потому повсюду сопровождал Хираока в качестве охранника.

Когда они вышли к мосту Хорикава, слева кто-то крикнул:

– Хираока!

Хираока непроизвольно взглянул влево. В тот же миг справа, из кустов, перекрывая дорогу, выскочили какие-то люди. Один из них ударом меча мгновенно раскроил его грудь от правого плеча до левого бока, словно набросив на жертву накидку кэса[98]. Густо-алая кровь фонтаном брызнула влево от жертвы, на дощатую ограду храма. Удар оказался смертельным.

Кавамура Кэйдзюро молниеносным выпадом в живот смел с пути убийцу господина и ударом сверху успел раскроить голову еще одному нападавшему, однако за эти мгновения остальные зарубили двух слуг Хираока и бросились врассыпную. Раненый Кавамура кинулся по темным улицам за двумя головорезами, но догнать их не смог. Нападавшие пробежали по улицам Хорикава и Сэмбон и остановились без сил у цветочной лавки «Сибадзю». Здесь, на улице, они и остались лежать, одновременно сведя счеты с жизнью: один из них мечом вспорол себе живот, другой – перерезал горло. Для убийц это была просто великолепная смерть, и ее подробности еще долго обсуждали в городе.

Ёсинобу узнал о случившемся той же ночью, в час Крысы[99].

В ту ночь в спальне его услаждала черноглазая эдосская девушка по имени О-Ёси. Услышав шум и голоса, Ёсинобу прямо под москитной сеткой быстро накинул одежду и схватил меч. Он быстро сообразил, что такой шум вряд ли могли поднять его приближенные.

– Самми-сама! – окликнула его О-Ёси. Так называли Ёсинобу все подобные женщины. – Что случилось? – Она тоже вскочила и теперь торопливо завязывала пояс.

Ёсинобу промолчал. Содержание листовок, сулившее ему все кары небесные, легко позволяло себе представить, что именно должно было случиться. В первый момент он подумал, что в особняк ворвалась банда убийц, и только выбежав в соседнюю комнату, понял, что произошло.

Убили Хираока Энсиро.

– Кто эти подлецы?! – закричал Ёсинобу. Но пока никто ничего не знал. Что-то определенное можно будет сказать только поутру, после осмотра трупов.

Ёсинобу вернулся в спальню. Он все еще тяжело дышал, и чтобы успокоиться, зажег две свечи. Боясь помешать хозяину, О-Ёси собралась уходить.

– Останься! Побудь со мной! – Он не скрывал растерянности, которую дочь эдосского мещанина никогда бы не увидела на его лице при свете дня. – На месте Хираока должен был быть я! – Ёсинобу закрыл лицо руками и разрыдался.

Но уже следующие слова Ёсинобу были словами аристократа:

– Наверное, именно так он и хотел умереть! – сказал он, свято уверенный в том, что самое большое желание самурая – погибнуть за своего господина.

«Да, но чьи же это были люди?» – продолжал размышлять Ёсинобу. В обеих киотосских группировках было немало самураев, люто ненавидевших Ёсинобу и Хираока. Среди них были и хатамото, которые считали, что Ёсинобу плетет заговор против правительства, и сацумцы – политические противники этого правительства, и люди из Тёсю – главные военные противники бакуфу.

А «своих» во всей стране можно было пересчитать по пальцам. Слепо, безрассудно следовать за Ёсинобу, не думая ни секунды о том, кто прав, кто виноват, могла, наверное, одна лишь О-Ёси, да, может быть, ее отец, старый добрый эдосский пожарный по имени Симмон Тацугоро…

Перед отъездом из Эдо Ёсинобу приказал Хираока Энсиро и другому своему помощнику, Курокава Кахэй, «подобрать такую женщину, чтобы не скучать по Эдо». Конечно, направлять подчиненных на поиск подруги для «постельных дел» было вне обычных правил, но у Ёсинобу не было иного выбора: его законная жена Микако была до крайности ревнива, и если бы его выбор пал на кого-то из домашней прислуги, то она обязательно бы об этом прознала, а чем бы это все закончилось – один бог ведает. Курокава Кахэй знал, что Ёсинобу без женщины ночью глаз не может сомкнуть; очевидно, он унаследовал эту особенность от своего отца Нариаки. При том хозяин был страшно разборчив, в частности, терпеть не мог женщин из Киото, может быть, потому что оттуда родом была его супруга, и он столичными дамами уже пресытился. Так или иначе, когда Ёсинобу сказал «пусть лучше это будет простая горожанка из Эдо», то Курокава обратился к своему старому знакомому по имени Симмон Тацугоро. Этот случай навсегда связал судьбу эдосского пожарного с Ёсинобу: когда даймё прибыл в Киото и ему потребовалась собственная пожарная команда, он приказал вызвать в столицу Тацугоро. Выразив готовность служить господину до гробовой доски, тот быстро набрал команду человек в двести, погрузил на принадлежавший бакуфу пароход и вывез в Киото. Теперь люди Тацугоро охраняли резиденцию Ёсинобу, занимались снабжением, а два десятка наиболее способных уже обучались в отряде пехоты европейского образца…

На рассвете с места происшествия прибыл дознаватель со сведениями о нападавших. Как ни странно, ими оказались самураи из Мито – Хаяси Тюгоро и Эбата Тэйситиро, известные в клане как ярые сторонники изгнания варваров.

Ёсинобу растерялся. Неужели они действительно из Мито? Если уж от него отвернулись люди из его родного клана, тогда пиши пропало – во всей Японии не найдется ни единого человека, на которого он мог бы положиться!

После убийства Хираока Энсиро среди самураев дома Хитоцубаси пошли толки о том, что эти события – проявление кармы.

Все пошло с того, что группа особо рьяных противников иноземцев начала искать предателя в доме Хитоцубаси. В его поисках они прежде всего пришли в особняк Хара Итиносин. Хара в бытность свою начальником канцелярии дома Мито находился под сильным влиянием Такэда Коунсай и (руку можно было давать на отсечение!) сам тогда был радикальным сторонником изгнания варваров. Ёсинобу понравились твердый характер и ясный ум Хара, и он обратился в дом Мито за разрешением сделать этого самурая своим личным советником, что в данном случае значило просто то, что Ёсинобу сам становился его наставником.

Хара Итиносин не был простым исполнителем и не перенимал взгляды Ёсинобу. Напротив, уже на десятый день своего пребывания в новой должности он ясно продемонстрировал, что остается твердым сторонником выдворения из страны иноземцев. Но чистая теория «изгнания варваров», несмотря на всю свою эстетичность, не годилась для управления государством, и Хара мало-помалу переходил к признанию необходимости открыть страну. Об этом быстро пронюхали находившиеся в Киото «патриоты», которые тут же решили, что «хитрый лис Итиносин собирается переметнуться к Ёсинобу»; по другому непредсказуемые повороты и извивы политики Среднего советника им было понять не дано. Поэтому бывшие соратники явились в дом Хара и обрушились на него с нападками. Припертый к стенке Итиносин неосторожно обронил:

– Да ведь лис-то вовсе не я!

– А кто же? – продолжали наседать фанатичные последователи Рэцуко Нариаки, пригрозив снести Хара голову, если он не назовет имена предателей. Хара долго отпирался, но в конце концов почти прокричал:

– Хираока Энсиро!..

На следующий день после убийства Хираока Энсиро на одном из деревьев в саду усадьбы Вакаса, где жил Ёсинобу, появился листок бумаги, на котором женской рукой было написано древнее стихотворение:

Ё но нака ва

Фумай инга но

Огурума я

Ёсиаси томо ни

Мэгури хатэнуру[100]

Когда-то из-за оговора Хираока Энсиро погиб у ворот Кидзибаси замка Эдо самурай Наканэ Тёдзюро. Сегодня та же карма настигла Хираока. Как Хираока пошел в гору после смерти Наканэ, так, и Хара, скорее всего, выдвинется после убийства Хираока. Но старинное стихотворение, написанное женской рукой на клочке бумаги, ясно предупреждало, что и Хара Итиносин никогда не будет застрахован от такого же удара неумолимой Судьбы.

«Неужели это действительно судьба?» – Ёсинобу разглядывал листок и размышлял о том, не несет ли он предупреждение и ему самому. Но, в конце концов, он отбросил эту мысль. Такой властитель, как он, не должен испытывать никаких сомнений. Во всех поражениях и провалах виноваты подчиненные – это главный принцип отношений господина с вассалами, и феодализм расцвел только благодаря тому, что люди этому принципу неукоснительно следовали. Родившийся и выросший в этой системе, Ёсинобу, несмотря на всю свою проницательность, так и не смог разгадать одной простой загадки. Он так никогда и не понял, почему на обочинах его извилистого жизненного пути осталось столько трупов верных соратников.

Глава X

Если продолжить сравнение Ёсинобу с актером (а он действительно был актером, причем очень талантливым), то надо подчеркнуть, что ему приходилось играть без антрактов. Занавес на сцене его жизни не опускался никогда.

Бойня в Икэдая и убийство Хираока Энсиро у моста Хорикава случились в один месяц 1864 года. В конце этого же злосчастного месяца произошло еще одно событие: войска Тёсю покинули провинции Суо и Нагато и, соединившись, высадились на берегу Осакского залива. Выдвинувшись к Киото, они перекрыли три главные дороги, ведущие в столицу; свободным остался только тракт, уходящий из Киото на север. В городе начался невообразимый хаос: поползли самые нелепые слухи, по дворцу беспорядочно заметались придворные и служанки, всерьез обсуждался вопрос о том, не лучше ли Его Императорскому Величеству уйти из города по единственной свободной дороге к северу, на гору Хиэйдзан[101].

Ёсинобу уже получил новое назначение и стал Генерал-губернатором и хранителем Запретного города. Как командующий обороной Киото, он должен был в случае возникновения беспорядков возглавить объединенные вооруженные силы различных кланов. Фигурально выражаясь, сейчас он больше стремился походить не на Джорджа Вашингтона, гражданского основателя Соединенных Штатов, а на Наполеона I, человека военного, который навел порядок во Франции, одержал множество побед над иностранными державами и стал императором.

Впрочем, в данный момент Ёсинобу приказал войскам разных кланов окружить оборонительным кольцом императорский дворец и более никаких действий не предпринимать: он все еще надеялся убедить лидеров Тёсю отвести свои части из города. Противостояние продолжалось почти двадцать дней. По ночам на пустошах в западной и южной частях столицы были ясно видны огни сигнальных костров, которые жгли самураи Тёсю. Царедворцев от этих огней бросало в дрожь.

Между тем многие люди при дворе, в правительстве, а также в кланах Аидзу и Сацума понимали эти события так, что интриган Ёсинобу вступил в тайные переговоры с противником и теперь надеется руками людей из Тёсю получить власть над всей империей. В конце концов, не следовало забывать, что лозунг «почитайте императора, изгоняйте варваров» родился именно в Мито. А люди из Тёсю просто пытаются осуществить его на практике. Так за что же Ёсинобу их ненавидеть? Именно так казалось многим сторонним наблюдателям.

В действительности же у Ёсинобу не было ни малейших причин питать какое-то особое расположение к Сацума или к Тёсю. К сацумцам он действительно вплоть до прошлого года относился отрицательно, а к Тёсю был попросту безразличен. А в прошлом году по поводу известных событий высказывался уже следующим образом:

– Тёсю в общем-то наивно-простодушны. Как с самого начала выступили под антисёгунскими знаменами, так и до сих пор считают сёгунат своим главным противником. И это постоянство мне в них нравится. А Сацума – не-е-т… До самого последнего момента были якобы за примирение двора и военного правительства, маскировались чуть ли не под союзников, демонстрировали полную готовность в согласию, а затем вмиг – поворот, блеск кинжала и удар в самое сердце бакуфу! Вот за это лицемерие я их и ненавижу!

То же самое было и на этот раз. Увидев, что представился счастливый случай разбить войска Тёсю, сацумцы стали столь рьяно предлагать немедленно атаковать противника, что иногда казалось, будто они готовы сделать это самостоятельно. По крайней мере, их рвение было сильнее, нежели у старинного союзника бакуфу – клана Аидзу. Именно в это время лидер сацумцев Сайго Ёсиносукэ[102] направил на родину депешу, в которой, в частности, сообщал, что «… Хитоцубаси имеет тайные сношения с Тёсю…»

У людей из Сацума были основания беспокоиться. Глядя на огни в стане войск Тёсю, окруживших Киото, такие сторонники Сацума, как принц Накагава и канцлер Коноэ вполне могут испугаться и при случае переметнуться к Тёсю. И если – в страхе или растерянности – они это сделают, то влияние Сацума при дворе за одну ночь упадет до нуля. А уж если Тёсю стакнется с Ёсинобу, у которого в руках вся армия бакуфу, то придворные заведомо так и поступят! И тогда Сацума придется иметь дело с военной коалицией Хитоцубаси и Тёсю, а это – верное поражение!

– А Ваше Превосходительство осведомлены о том, почему так забеспокоились сацумцы? – спросил у Ёсинобу при встрече Хара Итиносин. Тот утвердительно кивнул. Конечно, Ёсинобу предвидел, что в лагере сацумцев возникнет беспокойство. А чтобы еще больше подогреть их нервозность, он все оттягивал и оттягивал начало военных действий. Иными словами, и в этой партии Ёсинобу переигрывал сацумцев наголову.

– Так что, в конце концов, Вы собираетесь делать? – спросил заинтригованный Итиносин.

– Как что? Ударить по ним! – бросил Ёсинобу.

– Верно! – хлопнул себя по колену Хара: мысли Ёсинобу полностью совпали с его собственными. Атака на силы Тёсю теперь нужна, как дождь в засуху. Сейчас, до начала военных действий, Ёсинобу со всех сторон окружен врагами и настолько одинок, что иногда кажется, будто ему самому нужна помощь. Но если все силы, пусть и временно, объединятся против общего врага под названием «Тёсю», а Ёсинобу возглавит эту коалицию, то дворцовые круги сразу попадут под его влияние. Да, собственно, и в лагере Тёсю самого Ёсинобу как человека за врага не считают. Враги у них другие. Ведь какова цель военной кампании Тёсю, что, так сказать, начертано крупными буквами на знаменах их авангарда? «Долой Сацума, покончим с Аидзу!» А какие лозунги на других их стягах? «Почитать императора, изгнать варваров!» Иными словами, разбить Тоса и Аидзу и тем самым окончательно разогнать зловещие тучи, окутывающие чистейшую идею почитания императора и изгнания чужеземцев. Простота Тёсю и их преданность этой идее Ёсинобу буквально умиляли.

– И какие же у нас перспективы?

– Думаю, что неплохие. Я, по крайней мере, надеюсь покончить с Тёсю одним ударом.

Да, что ни говори, а так оно и есть. На стороне начальника охраны дворца, то бишь Генерал-губернатора и хранителя Запретного города, объединенная армия из отрядов двадцати пяти кланов, находящихся сейчас в Киото. Ядро этих сил составляют войска Тоса и Аидзу, которые сейчас, наверное, самые боеспособные в стране. Похоже, Тёсю действительно ввязываются в битву, в которой у них очень мало шансов на победу.

– Бедные Тёсю! – сокрушенно сказал Хара Итиносин, обращаясь теперь уже к Курокава Кихэй и Сибусава Эйдзиро, с которыми он встретился в своем кабинете по завершению аудиенции у Ёсинобу.

Хара обычно называл сацумцев «бататы»[103]:

– Тёсю хотели использовать с своих целях уловки «бататов». И что же? Уже четыре раза им посылали требования отвести войска, но они тупо отказывались. И если они сейчас все-таки отведут войска, то теперь, когда сацумцам это надоело, все эти хитроумные маневры Тёсю кончатся ничем. Если же Тёсю вообще не прислушаются к голосу разума и начнут военные действия, то в выигрыше опять-таки окажутся все те же «бататы», – рассуждал Хара.

Между тем Ёсинобу очень не хотелось, чтобы объединенные войска двадцати пяти кланов, которые сейчас размещались в Киото, помогали бы укреплению военной мощи Сацума. Именно поэтому он до последнего момента медлил с приказом о начале военных действий. Но девятнадцатого числа седьмого лунного месяца (20 августа) окружившие столицу войска Тёсю вдруг сами двинулись в наступление. Часть их формирований уже к пяти часам утра вышла в район императорского дворца, а в шесть часов при поддержке артиллерии начала штурм дворцовых ворот, которые обороняли войска нескольких самурайских кланов. Город охватила паника.

О том, что авангард войск Тёсю двинулся на столицу, Ёсинобу узнал примерно в половине пятого утра. Эту ночь он тоже проводил с О-Ёси. Когда прислужники из-за кипарисовых дверей доложили о том, что противник начал наступление, Ёсинобу быстро вскочил:

– Неужели пошли?! – Однако мгновение спустя он уже овладел собой и спокойно сказал в глубину темной комнаты:

– О-Ёси, ты готова?

– Точно так! – то ли спросонья, то ли в панике она ответила ему, как настоящая дочь пожарника. Ёсинобу расхохотался. Он-то спрашивал девушку о том, готова ли она умереть за него, как подобает слуге самурайского дома!

Перейдя в соседнюю комнату, Ёсинобу начал облачаться в парадную форму, одновременно отдавая один приказ за другим. Четкость, с которой сыпались указания, производила большое впечатление на приближенных, невольно заставляя их вызывая мысли о том, что если бы их господин родился в «период воюющих провинций», то он наверняка был бы уже властелином державы.

Вскочив на боевого коня, Ёсинобу сразу пустил его в галоп. Для аристократов периода Эдо это тоже было крайне необычно – выступить вот так, практически в одиночку, лишь с четырьмя-пятью всадниками сопровождения…

Было все еще темно. Добравшись до квартала Такэя, Ёсинобу едва не сшиб двух пехотинцев с белыми повязками на головах, которые во весь дух бежали по узкой улочке. Они были в легких кольчугах, с пиками для рукопашного боя. Спустя некоторое время он увидел другую пару ратников в такой же форме, которые столь же целеустремленно продвигались вперед.

«Наверное, разведчики из Аидзу, – подумал Ёсинобу, проводив их взглядом. – Молодцы, споро работают!» – Только потом он сообразил, что это, точно, были разведчики, но – из передовых частей Тёсю. В свою очередь, солдаты из Тёсю, увидев одетого в полную парадную форму Ёсинобу, приняли его за какого-то придворного аристократа и потому не обратили на всадника никакого внимания.

Прибыв в императорский дворец, Ёсинобу быстро переговорил с канцлером, а затем был допущен к занавесу в тронном зале, из-за которой прозвучал неожиданно естественный голос Его Императорского Величества:

– Повелеваю немедля усмирить мятеж!

Голос был хрипловатый, низкий, почти неслышимый. Ёсинобу впервые внимал «подлинным речениям» императора; до сих пор его приказы передавали ему через придворных, которые либо искажали «божественные откровения», либо попросту лгали. И вот теперь живой бог изволит говорить с ним сам, без посредников-придворных! Уже одно это свидетельствовало о том, какая растерянность воцарилась при дворе.

Возвращаясь с высочайшей аудиенции, Ёсинобу быстро шел по галерее мимо Малого дворца, когда его нагнал канцлер в сопровождении нескольких молодых придворных и, заглядывая Ёсинобу в лицо, стал сыпать вопросами:

– Господин Хитоцубаси! Господин Хитоцубаси! А какова сейчас военная обстановка? Есть ли необходимость в переносе трона (подразумевался переезд императора на гору Хиэйдзан)?

Как обратил внимание Ёсинобу, у двух молодых придворных, одетых в остальном по полной официальной форме, рукава были подвязаны полосками тасуки[104], что придавало им весьма забавный вид. Он внезапно замедлил шаг:

– До тех пор, пока я, Ёсинобу, нахожусь здесь, пока мне поручена охрана августейшей особы, у Вас нет никаких причин для беспокойства! – По привычке Ёсинобу говорил как по писаному, как будто произносил реплики на сцене. Однако именно этот тон, в котором мужественность сочеталась с несколько театральными, но столь уместными в этих обстоятельствах модуляциями голоса, подействовал на придворных успокаивающе.

Выйдя из Запретного города, Ёсинобу направился в особняк Хризантемы у ворот Накататиури, который уже давно служил Ёсинобу чем-то вроде гардеробной. Здесь он облачился в парадные воинские доспехи.

Теперь на его голове красовалась шапочка эбоси[105], увитая узорной лиловой лентой. Поверх широкого пояса, блекло-лилового сверху и постепенно темнеющего книзу, была надета накидка хаори[106], на белом сукне которой отчетливо выделялся черный герб размером около четырех сун – знаменитая мальва[107]. На поясе всадника висел украшенный золотой чеканкой меч в ножнах из медвежьей шкуры, в руке у Ёсинобу блистал золотой жезл главнокомандующего.

В этом облачении верхом на коне по кличке «Вспышка Молнии» он и прошествовал от ворот Кугэмон до ворот Хамагури. Перед конем несли боевой штандарт полководца, украшенный серебристыми полосками нуса[108].

Ёсинобу сопровождали десять его ближайших соратников во главе с Хара Итиносин, сотня гвардейцев, пятьдесят курсантов военной школы Кобусё, вооруженных аркебузами, отряд рейдовых войск в составе 150 человек, отряд специального назначения – 100 человек, сотня пехотинцев, две сотни простолюдинов и с десяток артиллеристов…

Сражение началось вскоре после шести часов утра. У ворот Хамагури войска Тёсю некоторое время успешно продвигались вперед, но после обмена артиллерийскими ударами остановились. Сразу в нескольких местах, как снаружи, так и внутри императорского дворца, противники сошлись врукопашную; после одной из таких схваток солдаты Аидзу обратились в бегство. Войска клана Фукуока из провинции Тикудзэн также оставили ворота Накататиури, которые они обороняли, и в панике отступили в глубь территории императорского дворца, к его парадному подъезду. Только Ёсинобу, обругавшему трусов последними словами, удалось их остановить и вернуть в бой. Войска Хитоцубаси тоже особой доблести не проявили. В целом никаких согласованных действий правительственные части противопоставить Тёсю не смогли; напротив, в бою войска бакуфу лишь беспорядочно метались, словно бобы на сковородке.

Самыми боеспособными показали себя части клана Сацума под командованием Сайго Ёсиносукэ. Выверенные, рассчитанные удары и маневры резко отличали сацумцев от войск других кланов. Уже к середине сражения они заметно продвинулись вперед, а затем самостоятельно нанесли по Тёсю решающий удар такой силы, что те не выдержали и побежали.

К полудню все было кончено, лишь кое-где в городе продолжались отдельные стычки с остатками соединений противника.

Ёсинобу расположился на отдых перед Малым дворцом, где принял первые рапорты. Хара Итиносин доложил о том, что говорят о последних событиях в городе. Более всего говорили о ратных талантах Ёсинобу и о доблести войск Сацума. Если такой расклад мнений сохранится и в дальнейшем, то славу этой победы навсегда поделят между собой войска клана Сацума и хозяин Хара, господин Хитоцубаси Ёсинобу.

Глава XI

Сёгун Иэмоти, которому в этом году исполнялось девятнадцать лет, по-прежнему находился в Эдо. Когда советники рассказали ему о победе Ёсинобу в Киото, то Иэмоти, по доброте своей душевной, очень обрадовался и даже изволил воскликнуть: «Чудесно!»

Впрочем, едва властитель дал понять, что он весьма удовлетворен действиями господина Хитоцубаси, как его советники – Абэ Масато, правитель Бунго, Сува, правитель Инаба, и Мацудайра, правитель Хоки – тут же принялись принижать значимость успеха Ёсинобу, в один голос уверяя господина в том, что «более всего победа эта озарена авторитетом Вашего Высокопревосходительства».

Популярность, которую Ёсинобу благодаря своей победе приобрел в Киото, полностью подорвала доверие к нему со стороны министров бакуфу в Эдо. Впрочем, и в Киото многие подозревали, что Ёсинобу собирается просто воспользоваться своей известностью и военными победами для того, чтобы поставить под контроль императорский двор, объединить западные кланы и сбросить сёгуна. В Эдо эти подозрения перерастали во всеобщую уверенность. Косвенных доказательств этому, как и толкований событий, приводящих к такому выводу, можно было найти сколько угодно: «Уж такой это дом – Мито! Все сёгунские вассалы знают, что он всегда был гнездом бунтовщиков и заговорщиков. Всем известно, что именно противодействие сёгунской власти – одна из неотъемлемых частей тайного учения школы Мито. А как прикажете понимать то огромное влияние, которое Ёсинобу приобрел в последнее время? Ведь все китайские и японские исторические книги недаром твердят, что „сотрясающий трон доблестного государя замышляет занять его место“. Это почти что закон природы! Тем более, что именно Ёсинобу, а не Иэмоти, должен был стать четырнадцатым сёгуном Японии…»

Такого рода сомнения, возникшие в Эдо, за сто двадцать ри от императорской столицы, вскоре расцвели буйным цветом по всей стране. Подозрения еще более усилились, когда сразу после сражения в Киото между частями Тёсю и объединенными силами самурайских кланов Ёсинобу направил рапорт с предложением развить достигнутый успех, вступить на территорию клана Тёсю, взять замок Хаги и тем самым закрепить достигнутую победу.

Строго говоря, план этот принадлежал вовсе не Ёсинобу, а главному вассалу клана Сацума по имени Комацу Татэваки. И хотя документ представлял собой не более чем развернутую докладную записку о ситуации в столице, многие расценили его совершенно иначе:

«Опять козни Двурушника! Наверное, задумал прибрать к рукам западные провинции, вот и хочет узнать, что скажут на это в Эдо. А подается все как предложение Сацума!»

Советники снабдили доклад множеством комментариев такого рода и только потом показали Иэмоти. Нет, министры бакуфу никогда не опускались до клеветы! Доводя до сёгуна свои соображения, они всего лишь пытались защитить наивного Иэмоти от козней Ёсинобу, который, как известно, родом из того самого самурайского дома, который во все времена был буквально одержим страстью к заговорам и крамоле…

Подчиненные любили Иэмоти за его мягкость и доброту, любили гораздо сильнее, чем это принято у вассалов, и чем сильнее они любили Иэмоти, тем сильнее ненавидели Ёсинобу. «Главная опасность для сёгуна исходит вовсе не от клана Тёсю или от клана Сацума, – нашептывали сёгуну эти советчики. – Главная опасность – это Ёсинобу! В Ивовом лагере это знают даже слуги, подающие чай. Даже в самых невинных предложениях Ёсинобу обязательно нужно искать второе дно!»

Как это делалось? Вот пример. После сражения у ворот Хамагури Ёсинобу попросил Иэмоти лично прибыть в Киото и возглавить экспедицию против Тёсю, подчеркивая в конце своего письма, что «таково общее желание Его Величества и всех высших сановников».

Однако чиновники бакуфу и в этом простом обращении усмотрели некий скрытый смысл и убедили Иэмоти, что «никакое это не повеление императора, а личное мнение господина Хитоцубаси». Письмо Ёсинобу осталось без ответа.

Наступил Новый год, первый год Кэйо (1865 год). Проблема Тёсю все более осложнялась и запутывалась. Стало ясно, что Тёсю ведут себя подобно тому, как во времена «периода воюющих провинций» действовал дом Мори: получив влияние, достаточное для того, чтобы закрепиться и хозяйничать в провинциях Суо и Нагато, они, с одной стороны, всячески демонстрировали верность правительству, а, с другой стороны, спешно готовились к войне. У бакуфу не было другого способа восстановить свой авторитет, кроме как подавить мятежный клан военной силой. Однако у прочих самурайских домов сейчас не было никакого желания ввязываться в бессмысленную, с их точки зрения, гражданскую войну. К тому же во многих землях сочувствовали печальной судьбе Тёсю, и потому исключительно прохладно откликнулись на правительственный указ о мобилизации. Даже близкий союзник бакуфу, клан Тоса, заявил, что новая кампания сейчас несвоевременна, «… и даже если Военный совет примет подобное решение, то наш клан своих войск все равно не даст».

В этих условиях сёгуну Иэмоти проходилось начинать новую экспедицию, опираясь исключительно на собственные силы. Впрочем, в далеком от Киото замке Эдо министры бакуфу убеждали правителя, что стоит только ему выступить в поход, как многие даймё присоединятся к сёгуну.

Однако Ёсинобу, который все еще находился в Киото и потому располагал более надежными сведениями, пришел к совершенно другому выводу: «Ничего они делать не будут!» Впрочем, в Эдо он об этом не сообщил, справедливо полагая, что каждое слово, сказанное им об экспедиции против Тёсю, только углубляет подозрения относительно него самого.

Двадцать второго числа високосного пятого месяца по лунному календарю (14 июня) сёгун Иэмоти прибыл в Киото, а затем переехал в Осака и остановился в Осакском замке, который его советники планировали превратить в ставку правительственных войск, призванных выступить в экспедицию против Тёсю. Однако у бакуфу совершенно не было средств на ведение войны. К тому же правительство так и не сумело договориться с даймё, и в результате еще до начала военных действий потерпело полное фиаско: в течение года против Тёсю не выступил не один самурай!

Зато за это время произошел один примечательный случай. Как-то в замок прибыл засвидетельствовать сёгуну свое почтение Мацудайра Катамори из семейства Аидзу. Аудиенция шла как обычно, но вдруг Иэмоти прервал разговор и неожиданно спросил собеседника:

– А правда ли, будто поговаривают, что господин Хитоцубаси замышляет мятеж? – Иными словами, сёгун впервые высказал сомнения в лояльности Ёсинобу! Это было невиданное по своей важности и неожиданности политическое заявление.

Ошарашенный Катамори ответил, что ничего подобного никогда не было, что в таких слухах нет ни грана правды, и даже привел несколько примеров, которые должны были показать, что Ёсинобу совершенно чист перед сёгунским семейством. При этом Катамори не пытался обелить Ёсинобу; он действительно считал, что тот беспредельно предан дому Токугава. К тому же даймё очень хорошо знал, что одаренный многими талантами Ёсинобу всегда полон новых замыслов, мыслит намного быстрее прочих, все рассчитывает на много ходов вперед, да притом часто ведет себя подчеркнуто театрально – для недалеких людей всё это верные признаки того, что они имеют дело с коварным злоумышленником. Пылкая речь Катамори немного рассеяла подозрения сёгуна, и ему даже стало стыдно. Слегка покраснев, он тихо сказал, что берет свои слова обратно.

Узнав об этом разговоре, Ёсинобу, который все еще находился в Киото, впервые всерьез задумался о том, как в действительности относится к нему юный и простодушный сёгун, и почувствовал не раздражение, чего можно было бы ожидать, а благодарность к правителю и стыд за собственные упущения. Такая реакция была, скорее всего, обусловлена его конфуцианским воспитанием, неотъемлемой чертой которого было преклонение перед старшими. Однако в этом воспитании крылись и истоки определенных слабостей Ёсинобу, и, кстати говоря, Мацудайра Катамори это тонко чувствовал.

Однако остальные министры и чиновники судили о Ёсинобу со своей точки зрения и приписывали ему типичные для других лидеров честолюбивые замыслы, которые обычно густо замешаны на крови. Как следствие, популярность Ёсинобу в глазах чиновников бакуфу продолжала падать…

В это время произошло еще одно событие, которое заметно осложнило и без того тяжелое положение сёгуна: западные державы, угрожая эскадрой военных кораблей, потребовали открыть для торговли порт Хёго[109]. Императорский двор в Киото изо всех сил этому противился. Оказавшись между двух огней, сёгун растерялся. Вскоре он собрал в главном зале Осакского замка советников бакуфу и других чиновников и обратился к ним с речью:

– Я принял решение сложить с себя обязанности «великого полководца, покорителя варваров» и намерен тотчас же поставить об этом в известность императорский двор. Вероятно, должность сёгуна наследует господин Хитоцубаси, – заявил он и попросил приближенных составить проект документа о его отставке.

Этот случай нанес столь серьезный удар по позициям сторонников бакуфу в Осака, Киото и Эдо, что один из современников даже записал в своем дневнике: «Похоже, все они там, в замке, умом тронулись!»

Ёсинобу, который по-прежнему находился в Киото, вообще был не в курсе этих событий, но хатамото, находившиеся в Осакском замке, посчитали, что сёгун уходит именно в результате козней Ёсинобу, и потому пришли в неистовство и снова обрушились на него с нападками. Объявилась группа самураев, которая собиралась немедля отправиться в Киото, ворваться в особняк клана Вакаса и «расправиться с изменником Ёсинобу», а командир отряда Великих стражей (то есть личной охраны сёгуна), правитель Дэва господин Мурога направил на имя начальника Ближней охраны, советника Мацудайра Ясунао рапорт, в котором говорилось: «Дело идет к тому, что скоро нам прикажут охранять нового сёгуна. Однако боюсь, что на этот раз мы не сможем этого сделать. А ежели мы все же получим такой приказ, то все, как один, пойдем на штурм усадьбы Хитоцубаси и сложим там свои головы. Настоятельно просим Вас учесть вышесказанное…»

Рассказывали, что узнав о таких заявлениях, сёгун Иэмоти изволил нахмурить брови, но лицо его выразило неподдельную радость.

Когда слухи об этих событиях достигли замка Эдо, все его обитатели ударились в панику. Многие дамы из окружения сёгуна метались по длинным коридорам цитадели, а одна из них, с криком «Что толку в жизни, раз в Ивовый дворец въезжает мерзкий заговорщик, сын какого-то Рэцуко!» ударила себя по горлу кинжалом и бросилась в колодец.

Известие о предполагаемой отставке сёгуна в связи с ситуацией вокруг порта Хёго несказанно удивило Ёсинобу, но он быстро взял себя в руки и сделал все, чтобы разрядить обстановку. Для этого пришлось встречаться с самыми разными людьми – вплоть до канцлера – и применять самые разные методы убеждения – вплоть до угрозы получить на открытие порта разрешение самого императора. Во время одной из бесед он даже заявил собравшимся у него придворным:

– Если после всего, что я предлагал и делал, вы все еще мне не доверяете, то мне не остается ничего иного, кроме как взять всю вину на себя и здесь же свести счеты с жизнью, чтобы хоть так показать сёгуну чистоту моих помыслов! Но кто из вас может предугадать, как будут мстить придворным за эту смерть мои вассалы?! Вы готовы к такому повороту событий? Тогда – вперед, не буду вам мешать! – С этими словами он попытался было встать и выйти из зала, но придворные в страхе кинулись его удерживать и, в конце концов, согласились принять условия договора.

Только после случая с несостоявшейся отставкой сёгуна Ёсинобу понял, сколь глубока в бакуфу ненависть к нему как человеку из Мито. Из писем, отправленных из особняка клана Мито в Коисикава, он узнал и о панике в женском окружении правителя, и расстроился еще больше. Стало ясно: даже если сейчас ему и представится случай стать следующим сёгуном, то все равно он вряд ли сможет реально возглавить бакуфу и дом Токугава.

Ёсинобу глубоко задумался о тех последствиях, к которым могут привести последние происшествия. Стоит ли вообще продолжать работать на бакуфу, когда все правительство относится к нему с таким подозрением?..

У него были причины возмущаться. Однако (и это всегда поражало его приближенных, даже Хара Итиносин) копившееся в душе раздражение Ёсинобу никогда не выплескивал наружу. Вот и в этом случае он, по своему обыкновению, сказал всего несколько слов:

– Да, страшно все это! – Имелось в виду, что ему страшно самим своим существованием причинять сёгуну нестерпимую боль. Хара не мог в это поверить, но Ёсинобу не лукавил, он действительно совершенно искренне так думал. С другой стороны, он испытывал необъяснимо сладостное чувство, когда ему удавалось перевести свое раздражение в то, что он называл «страх». Насколько мог объяснить себе Хара, эта черта характера Ёсинобу была связана с его аристократическим происхождением; по-видимому, у воспитанного как даймё Ёсинобу умение превращать гнев в страх за господина стало неотъемлемой чертой поведения…

Ёсинобу подал сёгуну прошение об отставке с поста Генерал-губернатора и хранителя Запретного города. Однако Иэмоти прошение предусмотрительно отклонил. Тогда Ёсинобу отправил ему прошение об отставке с поста советника правительства по административным делам. Сёгун отклонил и эту просьбу…

Иэмоти по-прежнему находился в Осакском замке. Год заканчивался, наступал новый, второй год Кэйо (1866 год), но военная экспедиция против Тёсю, несмотря на все призывы, так и не началась. Первые правительственные отряды направились на запад только в шестом лунном месяце нового года (июль 1866 года). В начале следующего месяца войска бакуфу вышли к границам клана и несколько раз вступили в стычки с армией Тёсю. Тёсю оказались сильнее: во всех случаях победа была на их стороне.

От сёгуна, который так и не выехал из Осакского замка, эти безрадостные новости тщательно скрывали, ибо его здоровье и без того пошатнулось: хрупкий, словно речная ива, правитель серьезно заболел еще в конце июля. В начале августа его состояние резко ухудшилось; военный лекарь поставил диагноз «обострение бери-бери». Впрочем, посторонним об этом диагнозе ничего не говорили. Не сообщили о нем и Ёсинобу в Киото.

Однако Ёсинобу все же удалось навести справки и выяснить, что сёгун слег «от легкого переутомления». О том, что болезнь серьезная, Ёсинобу узнал лишь семнадцатого числа седьмого лунного месяца (26 августа). Как оказалось, уже примерно неделю сёгун не мог ничего есть из-за постоянной рвоты, а последние пять дней мучился от бессонницы, судорог и нервных припадков, так что его страдания становились просто непереносимыми.

Ёсинобу спешно выехал в Осака, попросил аудиенции у сёгуна и вскоре уже был у постели больного. Обессиленный Иэмоти неподвижно лежал на спине. Он выглядел изможденным, но в целом лучше, чем ожидал Ёсинобу. В ответ на приветствие гостя сёгун лишь слабо улыбнулся и произнес тихим, едва слышным голосом:

– Еще недавно я, хоть и с посторонней помощью, мог сесть в постели. А теперь и этого не могу… Впрочем, о болезни Вам, верно, рассказывал Исэнъин (лечащий врач)… Как там в Киото? – превозмогая слабость, продолжал он.

– Все тихо, – успокаивающе ответил Ёсинобу. – Именно поэтому я и смог приехать к Вам в Осака… – Приподняв край одеяла, Ёсинобу обеими руками принялся разминать ноги Иэмоти. Ноги чудовищно отекли. Помассировав их минут тридцать, Ёсинобу заметил, что Иэмоти задремал, тихо вышел из комнаты и тотчас же вернулся обратно в Киото.

На следующую ночь состояние Иэмоти резко ухудшилось, и вскоре он скончался. Сёгуну был двадцать один год…

Детей он не оставил, однако распоряжение о наследнике сделать успел. Еще уезжая из Эдо, он сказал, обращаясь к своим приближенным:

– Я отправляюсь в поход, где трудно уберечься от болезни или смерти на поле боя. Если со мной что-нибудь случится, пусть возвысится Таясу Камэносукэ!

Камэносукэ был сыном Ёситори, главы дома Таясу, который, как и дом Хитоцубаси, принадлежал к «трем благородным домам». В тот день, когда Иэмоти выехал из Эдо, одна из женщин сёгунского окружения, дама по имени Такияма, сообщила о воле правителя его супруге, госпожи Кадзуномия.

Когда в женском круге узнали, что наследником объявлен не Ёсинобу, всех охватило настоящее ликование. Ликовал и кабинет министров.

Но «господину Таясу Камэносукэ» едва исполнилось три года, и, конечно, этот младенец никак не мог спасти сёгунат в страшное время, когда одна за другой приходили вести о поражениях армии бакуфу в боях с войсками клана Тёсю.

Не желая выставлять себя на всеобщее посмешище, кабинет решил поддержать предложение императорского двора и ведущих даймё и сделать сёгуном Хитоцубаси Ёсинобу. Для выполнения необходимых формальностей в Киото был спешно направлен советник правительства Итакура Кацукиё.

Но Ёсинобу с порога отверг это предложение! Итакура попытался было найти какие-то новые доводы, но Ёсинобу его остановил:

– И не трудитесь! Бесполезно. У меня просто нет ни малейшего желания занимать этот пост. – Ёсинобу говорил совершенно искренне. Даже если он и примет это предложение, то нечего и думать о том, чтобы побороть такое скопище людей, пылающих к нему самой настоящей ненавистью. – Пусть следующим сёгуном станет Камэносукэ! – продолжал Ёсинобу. – А я с удовольствием буду при нем опекуном!

Но Итакура не сдавался. Оставшись в Киото, он каждый день приходил к Ёсинобу в особняк клана Вакаса и упрямо гнул свою линию. В конце концов Ёсинобу это надоело, и он приказал Итакура больше не принимать.

Бакуфу всеми силами стремилось сохранить смерть сёгуна в тайне, но среди горожан уже поползли слухи о его кончине. Между тем упрямый Ёсинобу все никак не соглашался.

– Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно, – одному богу известно, сколько раз за последнее время произносил Ёсинобу это слово. Он хорошо знал, что многократно повторенный отказ создает вокруг политика своего рода мощное магнитное поле.

Глава XII

Итак, Ёсинобу не хотел становиться сёгуном.

Календарь показывал двадцатое число седьмого месяца второго года Кэйо (29 августа 1866 года).

Предыдущий сёгун скончался в Осака. Кабинет министров находился в смятении, стараясь сохранить в тайне смерть Иэмоти. Одновременно в бакуфу пытались уговорить Ёсинобу стать следующим сёгуном. Императорский двор также считал этот выбор вполне естественным. Кандидатуру Ёсинобу с готовностью поддержали крупные даймё во главе с Мацудайра Сюнгаку. И все изо всех сил продолжали уговаривать Ёсинобу, но тот упорно отказывался.

День за днем проходили в бесплодных прениях.

Формально сёгуном оставался Иэмоти. Правительственные документы подписывались именем человека, чье тело покоилось где-то в глубине Осакского замка. Сёгунатом руководил труп.

Не мог найти выхода из создавшегося положения и император Комэй. Болезненно консервативный монарх горячо поддерживал существовавшую систему и вообще считал, что именно наличие сёгуна делает Японию Японией. В этом смысле не было в стране более рьяного сторонника бакуфу. С августейшей точки зрения клан Тёсю был врагом трона, который просто окопался на своей территории и сеет смуту по всей стране. А извне… Извне западные державы внимательно наблюдают за ситуацией и только и ждут удобного момента для того, чтобы начать агрессию против Японии… И в это время страна остается без «великого полководца, покорителя варваров»!

Но Ёсинобу, непонятно почему, по-прежнему никак не соглашался стать сёгуном.

А в бакуфу просто не могли назвать никаких других кандидатов. Конечно, было несколько человек, которые более других могли претендовать на этот пост, но ни один из них при ближайшем рассмотрении не годился. Камэносукэ из дома Таясу, которого так хотели видеть сёгуном эдосские дамы, был совсем дитя. Ёсинори, нынешний глава дома Таясу, был полным идиотом. Токугава Ёсикацу из Овари уже стал даймё и упустил свое время… Оставался Ёсинобу, который с его проницательностью и умением разбираться в людях и сам хорошо понимал, что другой кандидатуры быть не может, но тем не менее на все предложения продолжал отвечать отказами:

– Нет, не пойду! – раз за разом повторял он. – И вы знаете, что мое слово нерушимо! – Последнее было чистой правдой; недаром даймё прозвали Ёсинобу «Твердолобый».

Собственно, у него было несколько прозвищ, которые так или иначе указывали на твердый характер феодала. «Твердолобый» было, наверное, самым мягким из них. Как известно, недолюбливавшие Киото эдосские хатамото дали Ёсинобу прозвище «Двурушник», считая, что он готов продать на корню весь дом Токугава. Дамы из сёгунского замка в разговорах между собой вообще никогда не называли его «господин Хитоцубаси» или «господин Средний советник» – только «Двурушник». Конечно, в этом прозвище отразилось не только происхождение Ёсинобу, который родился в «извечно мятежном» доме Мито, цитадели движения за почитание императора, но и впечатление от него самого как от закоренелого заговорщика и интригана.

Еще одно прозвище Ёсинобу – «Его Свинейшество» – возникло, по-видимому, либо у прислужников в «Ивовом лагере», либо среди простолюдинов Эдо. В отличии от Нариаки, который считал свою страну Землей Богов и свято придерживался традиционных обычаев, его сын Ёсинобу следовал западным веяниям – вплоть до того, что обожал блюда европейской кухни и заказывал себе в Иокогама говядину и свинину. Наверное, отсюда и пошло это прозвище, намекавшее на то, что он, вопреки традициям, поедает плоть убиенных четвероногих тварей…

Как бы то ни было, со времен Иэясу ни один представитель дома Токугава не удостаивался такого числа обидных кличек, как Ёсинобу.

Еще одну кличку придумал ему Мацудайра Сюнгаку, который продолжал прилагать все усилия к тому, чтобы Ёсинобу стал сёгуном.

– Да он у нас обыкновенный «шуруп», – сказал как-то Сюнгаку.

«Шурупом» обычно называли человека, который в подпитии под разными предлогами пристает к людям и вообще «ввинчивается» в незнакомую компанию. Но было у этого слова и еще одно, совершенно иное значение: так на вечеринках называли гостя, который постоянно приговаривал, что больше не пьет, но если на него «нажимали» и наливали, то «шуруп» с удовольствием выпивал. Очевидно, Сюнгаку имел в виду именно второй вариант.

Кличка пришла ему на ум при следующих обстоятельствах. Через неделю после смерти Иэмоти Сюнгаку решил сам поговорить с Ёсинобу и в десять часов утра двадцать седьмого числа прибыл в его резиденцию – особняк клана Вакаса в Саду Священного Источника, рядом к замком Нидзёдзё.

Собственно, это был не особняк, а совсем небольшой дом. В его прихожей Сюнгаку столкнулся с советником бакуфу Итакура Кацукиё, который тоже пришел уговаривать Ёсинобу.

В тот день с самого утра стояла невиданная жара. Утомившийся от бесплодных разговоров с Ёсинобу Итакура сидел, слегка расслабив ворот кимоно, что для даймё было неслыханным нарушением этикета. Слуга обмахивал его веером. Увидев входящего Сюнгаку, Итакура заметно растерялся и попытался было привести в порядок одежду, но тот его остановил: – «Ничего-ничего, не беспокойтесь!» – и, присев, распахнул ворот собственного кимоно, как бы говоря о том, что сегодня действительно стоит просто удушающая жара. Сюнгаку потрясающе умел подстраиваться под ситуацию.

– Ну, что? – спросил он после недолгого молчания, имея в виду – удалось ли уговорить Ёсинобу или нет. На это Верховный советник Итакура (что в Европе соответствовало бы посту премьер-министра) в ответ только печально покачал головой:

– Да ничего! Похоже, что господин Хитоцубаси вообще забыл слово «да»…

Сюнгаку долго выяснял детали и, наконец, едва заметно улыбнулся:

– Судя по тому, что рассказывает Ваше Превосходительство, мне, ничтожному, кажется, что надежда есть!

– Неужели?

– Я не шучу. Думаю, что он ведет себя, как «шуруп» – тот пьяница, что отказывается пить дальше, но если настоять на своем – он выпьет!..

Обычно пьяницы-«шурупы» не подозревают о своих привычках. Так и Ёсинобу: он вовсе не хотел разыгрывать весь этот спектакль с отказом и вполне искренне полагал, что отказаться от поста сёгуна – его прямой долг. Ему казалось, что он во всех деталях видит сложившуюся ситуацию. Ведь что произойдет, если он сейчас станет сёгуном?

Во-первых, хорошо известно, что ни один человек из тех, кем он должен будет руководить – будь то члены бакуфу или замковые дамы – не имеет к нему ни грана доверия. Напротив, все они настроены против Ёсинобу, и, значит, скорее всего, просто пойдут на открытый саботаж. Даже в его родном доме Мито нашлись представители так называемого «течения Итикава»[110], которые заявили, что «если господин Хитоцубаси станет сёгуном, то наши жизни окажутся в опасности, и тогда ничто не удержит нас от применения военной силы».

Во-вторых, опасная ситуация складывается в Киото. Недавно были уволены с должностей советников двора Абэ, правитель Бунго (он выходец из семейства Сирокава в провинции Муцу), и Мацумаэ, правитель Идзу (семейство Мацумаэ). Самураи обоих семейств решили, что это дело рук Ёсинобу, и на собрании представителей кланов в Киото открыто заявили, что «если сёгуном станет господин Хитоцубаси, а нас попытаются заставить ему подчиниться, то мы, воины, не станем более жить и дня! Коль случится так – пойдем на штурм его особняка!»

Наверное, никогда в истории Японии назначение сёгуна не сопровождалось такими протестами…

– Ну не лежит у меня душа к этому посту, – не раз говорил Ёсинобу своему помощнику Хара Итиносин. Но даже Хара сомневался в том, что его господин до конца искренен.

В то утро, перед встречей с Сюнгаку, Ёсинобу долго беседовал с Хара:

– Нет, не должно так поступать,.. – говорил Ёсинобу. – Ведь сёгунат Токугава на краю гибели, в этом нет никакого сомнения. Думаю, жить ему осталось год, ну, от силы – два. И стать сейчас сёгуном – это все равно, что брать на себя смелость тушить пожар в пороховом погребе! Ну что я сейчас успею сделать, даже если стану сёгуном?! – К несчастью, Ёсинобу был хорошим прорицателем.

Хара это понимал. Для всех трезвомыслящих людей было очевидно, что сёгунат больше страной управлять не может. Императорский двор, напротив, после шестого года Каэй (1853 год) стал набирать все больший вес. Если до этого он играл чисто декоративную роль, то теперь приобрел право вето во многих государственных делах. О внешних связях и говорить нечего – здесь бакуфу уже не может принять ни одного самостоятельного решения. Возникло самое опасное для страны состояние – двоевластие…

Интересно, что британские дипломаты, которые внимательно наблюдали за развитием этой ситуации, применив европейские методы политического анализа к японской государственной системе, пришли к выводу, что верховная власть в стране формально принадлежит императору и его двору в Киото, а сёгуну она всего лишь вверена императором и, таким образом, неправомерна точка зрения французских дипломатов, которые считают, что именно сёгун – коронованный глава Японии.

Эти выводы, которые были опубликованы в газете для иностранцев, издававшейся в Иокогама, с радостью повторяли сторонники императора из кланов Сацума и Тёсю, добавляя от себя при этом, что «сёгун даже не глава всех даймё».

Сам Ёсинобу был очень хорошо подготовлен к пониманию европейских методов правового анализа.

«Действительно, – размышлял он, – и Тоётоми Хидэёси, и Токугава Иэясу не были главами всех даймё; они возглавляли не более, чем союзы феодалов, состоявшие из их непосредственных вассалов. Именно благодаря поддержке этих союзов они и оказались на вершине феодальной пирамиды: Тоётоми стал регентом-кампаку, а Иэясу – сёгуном. И пока они были в силе, все остальные знатные феодальные семейства признавали в них своего рода верховных властителей. Сегодня же, когда силы Токугава истощились, а контроль над другими кланами ослаб, стал очевиден подлинный характер их взаимоотношений. В конце концов, снова оказалось, что сёгун не более, чем лидер союза кланов.

Об этом же говорит и ход нынешней второй карательной экспедиции против Тёсю. Вот, например, клан Сацума полностью игнорирует приказ бакуфу о мобилизации и не дает ни единого солдата. Таким образом, рассуждая с юридической точки зрения, для сацумцев этот приказ – вовсе не приказ верховного правителя. А самое страшное в том, что клан Сацума не считает неповиновение этому приказу актом предательства! То есть они действительно считают сёгуна не более чем главой некоей группировки кланов.

Но даже вождю отдельной группы кланов нужно обладать определенной военной силой, – продолжал размышлять Ёсинобу. – Как-никак, именно это отличает лидера; только силой дом Токугава и удерживал в повиновении три сотни кланов. Все они, в конечном счете, гнутся только перед военной мощью. А сейчас, к несчастью, сил нет. Взять опять-таки ту же карательную экспедицию против Тёсю: армия сёгуната терпит жестокое поражение от одного-единственного «стороннего» клана с доходом всего в каких-то 370 тысяч коку! А траурные донесения с полей сражений все идут и идут… Судя по всему, скоро сёгун перестанет быть даже главой кланового союза».

Ёсинобу слишком хорошо понимал, что значит в такое время стать «великим полководцем, покорителем варваров»…

– Боюсь, что в истории я останусь только как мятежник, – сказал он как-то Хара Итиносин. Ёсинобу чувствовал, что сёгунат Токугава скоро падет. Но падет не естественным образом, как падает старое, пожившее дерево под порывом ветра. Это было бы нормально… Тогда бы он с удовольствием хотя бы на один день стал сёгуном для того, чтобы блеснуть в лучах славы династии Токугава. Но история учит, что власть никогда не падает, словно прогнившее дерево!

Ёсинобу вообще был присущ некий исторический подход к повседневным событиям. К тому же он родился в самурайском доме Мито, который дал Японии учение, проникнутое уважительным отношением к собственной истории, и это только укрепляло Ёсинобу в его выводах. Хотя взгляд на историю, который проповедовали в Мито, несколько противоречил рациональному складу ума Ёсинобу, но все же и его образ мыслей, и его понимание событий были в определенной степени основаны на своеобразном местном историзме.

А история учит, что одряхлевшая власть никогда не подходит к своему концу естественным путем. Откуда-то из-за горизонта вдруг появляются новые люди, которые втираются в доверие к императору, называют сторонников прежних порядков предателями, собирают по всей стране своих сторонников и обязательно развязывают войну. Согласившись стать сёгуном, Ёсинобу станет для них главной мишенью.

– Нет уж, пусть за это дело берется кто-нибудь другой! – заключил Ёсинобу.

Хара Итиносин, который очень ценил ум Ёсинобу, в знак согласия низко поклонился, не переставая, однако, размышлять о том, что Ёсинобу не так уж далек от того, чтобы согласиться стать сёгуном, и что он, несомненно, будет разочарован, если сёгуном станет кто-то другой (правда, подходящих кандидатов практически не было).

В действительности ни кто иной, как Хара сейчас тайно развернул бурную деятельность по выдвижению Ёсинобу в сёгуны и неоднократно беседовал об этом и с принцем Накагава, и с Сюнгаку. Удивительный человек был этот Хара: в Мито он слыл самым ярым сторонником «изгнания варваров», а, став помощником Ёсинобу, начал поддерживать открытие страны. Он долго убеждал Ёсинобу решительно расправиться в замке Цуруга провинции Этидзэн с самураем Такэда Коунсай и его соратниками (кстати говоря, бывшими своими товарищами) и его мнение оказалось решающим: их обезглавили. Наконец, в последнее время он вообще перестал следовать теории «почитания императора», считая ее принципы «более духовными, нежели политическими», и даже хвастливо заявлял: «Как бы не пыжились эти дворцовые щеголи, пока я жив – не позволю никому и пальцем тронуть бакуфу!»

Хара просто-таки переполняли таланты и способности. А что касается действий, то действовал он, исходя не из каких-то принципов и теорий, а из желания проверить, до каких пределов простираются его способности. Еще он обладал совершенно беспредельным честолюбием. Не удивительно, что сейчас именно Хара все свои силы бросил на то, чтобы сделать Ёсинобу сёгуном. Ведь если это произойдет, то он как министр бакуфу получит в управление всю страну! А Ёсинобу все сомневается, все думает, есть фугу[111] или не есть! Все яда боится! Хара считал, что он вполне мог бы оградить сёгунское место от ядовитых флюидов, хотя, конечно, это трудная задача, и ее решение потребует напряжения всех физических и духовных сил.

Иногда Хара казалось, что Ёсинобу тоже бьется над этой проблемой, что он озабочен ею не меньше, чем его вассал. Вот и сегодня после завтрака господин вызвал Итиносин и спросил его:

– А что если все-таки покончить с этим делом? – Он имел в виду «взять власть в свои руки». Этот вопрос не был окончательным итогом длительных размышлений. Скорее наоборот, он непроизвольно вырвался в ходе обдумывания нынешней ситуации (была у Ёсинобу такая манера, правда, только в беседах с самыми верными людьми).

– Да, похоже, другого пути нет! – спустя некоторое время произнес он таким тоном, как будто, наконец, принято окончательное решение.

Если представить себе власть дома Токугава в виде тигра, то этот грозный с виду зверь на самом деле уже мертв. Ну, пусть не совсем мертв, пусть пульс у него еще слышен, но восемь из десяти внутренних органов уже не работают… Оживить такого тигра – неимоверно трудная задача. Лучше уйти с дороги. Пусть власть подбирает императорский двор, клан Сацума – кто угодно… Да, загнанному в тупик не остается ничего иного, как думать быстрее… Где же выход?.. Пока кажется, что самое лучшее для Токугава – стать обыкновенными даймё…

– Хара, а Вы как думаете? – прервал свои размышления Ёсинобу.

– Мне кажется, что… – начал Итиносин и осекся. Несколько секунд он молча, затаив дыхание, смотрел на Ёсинобу, так что на лице вассала даже выступили капельки пота. – Осмелюсь заметить, что Ваше Превосходительство иногда изволит смотреть весьма далеко… – снова начал Итиносин, тщательно подыскивая нужные выражения. Иными словами, вассал указывал господину на то, что в политике в цене определенная близорукость. – Ведь Вы сами принадлежите с досточтимому дому Токугава, – продолжал вассал, – а изволите смотреть на будущность власти токугавской отстраненно и холодно, словно лежит она на кухонной доске истории, словно Вы – неумеха-повар какой, либо ученый мудрец, которому положено смотреть на вещи безучастно. Разве так можно? Ныне ли, когда Вашему Превосходительству представилась возможность стать сёгуном, произносить слова о том, что это Вас не касается?

И, как подлинный самурай из Мито, с чувством добавил:

– И потом недаром говорят, что несчастья должны оставаться за ширмой! – Под ширмой в данном случае имелся в виду занавес, из-за которого говорил государь. Иными словами, всякий господин должен быть крайне осмотрительным и не рассуждать о своих бедах даже в присутствии самых близких вассалов, иначе слова его посеют смуту. – Поэтому с посторонними о таких вещах лучше не говорить! – заключил Итиносин.

– Вот как? – Ёсинобу провел рукой по лицу и рассеянно кивнул. Его самого начинали беспокоить такие оплошности. Наверное, для политика он действительно был слишком откровенен. Сколько раз говорил себе: «Держи рот на замке!» – и все равно при встрече с какой-нибудь бестолочью все выбалтывал. А потом его слова разносились по всей стране, плодя недоразумения и создавая ему новых врагов…

Ёсинобу встал и, шурша шелковыми хакама, перешел в другой кабинет, где его все еще ждал Сюнгаку. Он хорошо знал, зачем пришел Мацудайра: будет и в третий, и в четвертый раз предлагать ему стать сёгуном.

Ёсинобу разместился на почетном месте, гость – поодаль. Повисло долгое молчание. Наконец, Сюнгаку слегка придвинулся к Ёсинобу, затем своим высоким, «птичьим» голосом извинился за то, что он, вопреки приличиям, сразу переходит к делу и осведомился, не принял ли господин окончательного решения.

– Бесполезно! – отрезал Ёсинобу, подразумевая, что кто бы сегодня ни стал сёгуном – бакуфу это уже все равно не спасет.

– Что бесполезно? – не понял Сюнгаку.

– Ну подумайте сами: режим ведь так одряхлел, что его уже никто и ничто не оживит. В самом деле, в стране все еще действует система, которую ввел Токугава Иэясу для того, чтобы положить конец междоусобным схваткам времен «воюющих провинций». Этой древности уже скоро триста лет! И сегодня она не в силах ни противостоять иностранным державам, ни бороться с хлынувшими из-за моря новшествами. Бесполезно! Новой ситуации должна отвечать новая система управления!

Сюнгаку умел слушать. Вот и сейчас он говорил мало и только с готовностью кивал в нужных местах в знак одобрения. Ободренный, Ёсинобу буквально заблистал красноречием:

– Ведь что такое хатамото? – Ёсинобу коснулся очень скользкой темы. – За триста лет они превратились в бездельников и тунеядцев, и ныне не играют той роли, к которой были изначально предназначены – роли защитников бакуфу. Сегодня военным нужно уметь владеть винтовкой, стрелять из пушки… А высокородные хатамото считают, что им это не по чину, что это дело простых солдат, поэтому сами западных винтовок в руки не берут, боевой подготовкой себя не утруждают. И что же? В конце концов, пришлось пехоту набирать заново из простолюдинов! Как известно, так были образованы и артиллерийские части, и пехотный батальон бакуфу, построенный по французскому образцу. Эти войска хорошо показали себя в экспедиции против Тёсю. А где в это время были хатамото? Пребывали в Эдо, в этом своем призрачном раю, причем, заметьте, регулярно получая жалованье. Разве не так? Не только бакуфу, наверное, ни одно правительство в мире не может позволить себе кормить несколько десятков тысяч бездельников, да при том еще содержать тысячи новобранцев! Конечно, на это никаких денег не хватит! Уже только поэтому бакуфу не выжить – съедят его эти хатамото!

– Действительно! – рассеянно поддакнул хитрый Сюнгаку. Впрочем, как старый соратник Ёсинобу, он хорошо понимал, что тот имеет в виду. Наверное, действительно не было иного способа спасти дом Токугава, кроме как реформировать сам сёгунат, разрушить феодальную систему и создать в стране сильную централизованную власть по европейскому образцу, например, такую, как бонапартизм при Наполеоне III. Правда, для этого понадобится как-то ликвидировать триста самурайских кланов…

«Хорошо ему так рассуждать…» – подумал Сюнгаку, который сам как даймё клана Фукуи в провинции Этидзэн имел доход в 320 тысяч коку. Сюнгаку хорошо знал и то, что мысли, которые сейчас излагал Ёсинобу, уже получили широкое хождение в кланах западной Японии и, прежде всего, в Сацума. Некоторые поговаривали, что эти идеи восходят к взглядам «последнего гения бакуфу», самурая Огури Кодзукэносукэ, которые сложились у него во время зарубежной поездки. Другие утверждали, что на Огури повлиял Куримото Дзёун. А были и такие, кто считал автором такого подхода французского посланника Леона Роша.

Ходили неясные слухи о том, что Ёсинобу тоже склоняется к этой точке зрения, но Сюнгаку им не очень верил, поскольку хорошо знал, что Ёсинобу был невысокого мнения об Огури и потому, казалось бы, не должен был поддерживать его теорию. Однако сейчас он излагал именно ее.

«Ну, теперь все стало ясно», – решил Сюнгаку. «Западник» Ёсинобу был крайне неравнодушен ко Франции и даже начинал было учить французский язык (правда, вскоре бросил). Ему нравилось французское оружие, французская армейская подготовка, он любил слушать рассказы о государственном устройстве и истории Франции. К тому же французский посланник Рош настолько хорошо прижился в Японии, что стал чуть ли не консультантом бакуфу. В отличии от английского и других послов, которые называли сёгуна «Его Высочество», Рош всегда говорил «Его Величество», показывая, что именно потомки Токугава Иэясу являются коронованными правителями страны. Наверное, Рош и навел его на мысли о необходимости перестройки японской государственной системы…

С другой стороны (хотя Сюнгаку таких деталей не знал), Рош психологически был как нельзя лучше подготовлен к таким преобразованиям, поскольку служил у Наполеона III. А Шарль Луи Наполеон Бонапарт чем-то очень напоминал Ёсинобу. Племянник знаменитого Наполеона I, Луи Бонапарт законным образом возглавил дом Наполеонов (или, как называли его японцы, Напо), поскольку и его старший брат, и сын Наполеона I герцог Рейхштадтский умерли молодыми. Несмотря на то, что во Франции эпоха правления Наполеонов уже закончилась, Луи с помощью армии провозгласил себя императором, за что был арестован и выслан в Америку, но в результате революции в феврале 1848 года вернулся в страну, был избран сенатором, затем стал президентом с ограниченными полномочиями, и, наконец, в пятом году Каэй по японскому летоисчислению (1852 год) путем всенародного голосования избран императором. Он питал к Японии больший интерес, чем того требовала дипломатическая необходимость, и симпатизировал бакуфу. Конечно, дело не доходило до того, чтобы советовать сёгуну поступить так же, как поступил он, но Рош, тем не менее, вполне мог намекнуть Ёсинобу, чтобы тот действовал в этом ключе.

Все это очень хорошо. Однако Ёсинобу сейчас более всего беспокоило то, что маневры Огури и его сторонников могут вынудить западные державы пойти на резкие ответные меры. Ведь для того, чтобы снова сосредоточить всю власть в руках дома Токугава, нужно было фактически выиграть еще одну битву при Сэкигахара – и это явно следовало из плана Огури. Судя по тем отрывкам, которые активно обсуждали знающие люди, в плане предусматривалось значительно укрепить военные части бакуфу, построенные по французскому образцу, и именно с их помощью разбить всех противников правительства, будь то Тёсю, Сацума, Тоса или руководимый Сюнгаку клан Фукуи из провинции Этидзэн. Иными словами, планировалось одним ударом разрушить всю старую клановую систему и создать новый режим Токугава. Узнав об этом плане, даже такой сторонник бакуфу, как Яманоути Ёдо из клана Тоса не удержался и с досады грохнул кулаком по татами[112] – Сюнгаку сам это видел. Даже Ёдо был против! И не мудрено, что с тех пор, как пошли слухи о плане Огури, клан Сацума стал относиться к бакуфу очень настороженно (что, с другой стороны, для «стороннего» клана было довольно естественно).

«А теперь, – продолжал размышлять Сюнгаку, – те же опасные мысли мало-помалу начинает излагать и сам Ёсинобу. Ну хорошо, я-то даймё токугавского дома, а если бы такие речи услышали другие, например, „сторонние“ даймё?» – подумал Сюнгаку и собрался было перебить Ёсинобу. Но проницательный Ёсинобу уже понял, что у Сюнгаку на уме, и взглядом его остановил: «Нет-нет, господин Сюнгаку, уж дослушайте до конца!». Верный вассал опустил глаза и промолчал. А Ёсинобу продолжал, глядя куда-то поверх его головы:

– А раз сёгунат Токугава находится на грани краха, то сёгуна должны выбирать не мы! – Под «мы» имелся в виду дом Токугава. До конца своих дней Сюнгаку не мог вспоминать эти слова без внутренней дрожи. Ёсинобу дал настолько четкий правовой анализ ситуации в стране, как будто в течение многих лет изучал юриспруденцию. Ведь действительно: строго говоря, само появление на свет фигуры сёгуна было обусловлено военной силой, а его главенствующее положение связано с тем, что он добился и формальной, и фактической поддержки со стороны сообщества феодалов. Именно так обстояло дело во времена Иэясу. С течением времени военное могущество сёгунов убывало, и даймё иногда переставали считать себя обязанными рассматривать сёгуна как главу своего сообщества. Об этом говорит и пример Ода Нобунага[113], который в свое время сбросил сёгуна Асикага. Значит, формально главу своего союза должны выбирать сами даймё.

– Что?! – опешил Сюнгаку. – Даймё? Выбирать сёгуна?

– Да, пусть выбирают, – кивнул теоретик Ёсинобу. Сюнгаку замолчал. Он как-то разом и полностью потерял присутствие духа и не находил слов для того, чтобы возразить господину. Жесткий, временами даже устрашающий тон Ёсинобу, сам язык изложения, местами, может быть, отдающий мертвечиной, но в существе своем отличающийся безупречной логикой – все это удержало Сюнгаку от возражений. Он только беспомощно спросил:

– Так Вы что же, будете собирать всех даймё?

Ёсинобу снова кивнул. Да, нужно собрать их всех – триста человек. Пусть детально все обсудят и сделают свой выбор.

При этих словах Ёсинобу Сюнгаку показалось, что ему тоже есть, что сказать. Разве не выльется эта затея в бесполезную толчею и сумятицу? Ведь среди даймё много умственно отсталых, есть и полные идиоты…

– Пусть даймё сами решают, кто из них достоин участвовать в этом деле, а кто – нет! – отрезал в ответ Ёсинобу.

Итак, полноправные выборщики сами решают, кому из них участвовать в выборах. Сёгун, избранный таким образом, не будет уже одним из тех «великих полководцев», что правили вплоть до Иэмоти; скорее, он будет напоминать президента… Наполеон III в 1852 году совершил государственный переворот, а потом был избран главой государства на десятилетний срок, получив семь миллионов голосов… Не такие ли замыслы мелькают в голове Ёсинобу?

А тот продолжал:

– Как Вы верно заметили, господин Сюнгаку, среди даймё есть и умные, и глупые. Давайте отошлем глупых по домам, оставим только умных, и пусть они выберут сёгуна. А потом обсудят и другие государственные дела, поделят между собой посты в правительстве и, наконец, используют все свое влияние для того, чтобы реформировать сёгунат. Они могут уволить половину нынешних чиновников бакуфу или вообще уменьшить их число, вооружить хатамото винтовками, мобилизовать всех, вплоть до замковых слуг…

При этих словах Сюнгаку чуть не вскрикнул. Это был совсем не план Огури! Позиции даймё сохраняются! Более того, именно они теперь будут избирать сёгуна и совет ведущих самурайских домов.

– Да, – снова кивнул Ёсинобу, – наверное, сейчас нет иного способа спасти дом Токугава, да и всю Японию. Только выборы!

– А если… – подался вперед Сюнгаку, – если этот совет Вас изберет, Вы что, тоже будете отказываться?

– Нет, почему же? – На лице Ёсинобу мелькнула едва заметная улыбка. – В конце концов, я ведь тоже иногда следую голосу разума… В этом случае – с удовольствием соглашусь!

– Ну, тогда я спокоен, – облегченно вздохнул Сюнгаку и перешел к следующему вопросу: о наследнике дома Токугава.

Он слышал, что Ёсинобу озадачил советника бакуфу Итакура Кацукиё загадочной теорией о том, что «наследник дома Токугава не обязан наследовать должность сёгуна». По этой теории получалось, что должность главы дома Токугава – сугубо частное дело этого дома, тогда как сёгунат Токугава – это нечто иное, понятие более широкое, связанное со взаимодействием между разными кланами. Конечно, установленные в каждой самурайской семье порядки должны сохраняться, но это – личное дело той или иной фамилии. Исполнение же обязанностей сёгуна – дело общественное. Иными словами, быть главой дома Токугава и быть главой сообщества кланов – это две совершенно разные вещи.

С точки зрения Сюнгаку, да и вообще с общепринятой точки зрения, это была какая-то очень странная теория. Глава дома Токугава и сёгун всегда были единым целым, и со времен Токугава Иэясу не было в стране человека, который думал бы иначе. Однако Сюнгаку почему-то не имел ни малейшего желания обсуждать эту теорию с ее автором, одним из сильнейших полемистов Японии. Он просто хотел донести до него свою точку зрения.

– Значит, Ваше превосходительство будет наследовать пост главы дома Токугава и никогда не откажется от этой мысли?

– Да, ибо отказаться от этого – значит выказать полное неуважение к моим предкам. А я этого допустить не могу. Так что дом Токугава наследовать буду…

– Заведомо?

– Заведомо! – уверил Ёсинобу.

Не успел он произнести это слово, как Сюнгаку изо всех сил закивал головой и со словами «Как я рад! Как я рад! Поспешу поделиться своей радостью!» вскочил и выбежал в другую комнату, где его ожидал не только Итакура Кацукиё, но и Генерал-губернатор Киото Мацудайра Катамори, который в большом беспокойстве прибыл к Ёсинобу, забыв о своей болезни. Был здесь и младший брат Катамори, командующий киотосским гарнизоном Мацудайра Садааки.

Сюнгаку быстро пересказал собравшимся свой разговор. Все переглянулись и облегченно вздохнули. Несмотря на то, что аргументы Ёсинобу во многом оставались непонятными, было ясно одно: окончательно от поста сёгуна он не отказывается. По крайней мере, именно таково было общее мнение присутствующих.

– А, может быть,.. – пробормотал простоватый Мацудайра Катамори, – может быть, господин Сюнгаку прав, и он действительно этот… как его… «шуруп»?

Глава XIII

Итак, Ёсинобу обещал стать главой дома Токугава – но и только.

Положение запутывалось. Со дня смерти Иэмоти прошло уже семь дней. Ёсинобу не был сёгуном и потому возглавить дом Токугава не мог. Точнее, формально мог, но прецедентов тому не было. К тому же он все еще находился в Киото, и не было никакой возможности провести соответствующую церемонию, каковая по правилам могла проходить только в сёгунском замке в Эдо. А в силу сложившихся обстоятельств церемонию нужно было проводить в усеченном виде…

Измученный всеми этими сложностями, Итакура Кацукиё, самый крупный из оставшихся у власти чиновников бакуфу, обратился за советом к Ёсинобу. Тот, как ни в чем ни бывало, разъяснил, как нужно поступать в каждом из этих случаев, причем таким тоном, словно он уже сотню лет занимается подобными делами.

Обрадованный Итакура поступил строго согласно рекомендациям Ёсинобу. Во-первых, он от имени «занемогшего» сёгуна Иэмоти направил прошение на имя императора, в котором говорилось: «Я, Иэмоти, с начала лета сего года подвержен тяжкому недугу, который дошел уже до такой стадии, что я с трудом выполняю обязанности сёгуна. В случае дальнейшего ухудшения моего состояния хотел бы видеть Ёсинобу главой дома Токугава». От командующего киотосским гарнизоном Мацудайра Садааки при посредничестве Асукаи Масанори, который при дворе занимался петициями представителей воинского сословия на высочайшее имя, документ был направлен на рассмотрение императору, после чего немедля вышел августейший указ – вот и все формальности!

Таким образом, Ёсинобу по-прежнему имел ранг Среднего советника, а сёгуном все еще оставался покойный Токугава Иэмоти.

Августейший указ о наследовании вышел 29 числа (7 сентября 1866 года). Для доведения его до сведения Ёсинобу советник Итакура и сопровождавший его Мацудайра Садааки прибыли прямо в особняк клана Вакаса, что лишний раз свидетельствовало об упрощенном характере процедуры.

Ёсинобу слушал Итакура, сидя на возвышении в формально-вежливой позе. Уже отзвучали последние слова указа, но он продолжал хранить молчание. Скоро оно стало настолько тягостным, что Итакура даже на некоторое время поднял взгляд на Ёсинобу: «Может быть, что-то не так?» Ему показалось, что его окружает оболочка из какого-то другого, более плотного воздуха. Ёсинобу продолжал молчать.

– Да скажите же что-нибудь! – зашептал Итакура новому главе дома Токугава сначала тихо, не поднимая головы, а потом почти открыто, обратив к нему искаженное страхом и непониманием лицо.

Но Ёсинобу по-прежнему молчал, отрешенно глядя поверх головы Итакура на перегородку, расписанную листьями бамбука. Он сам от себя такого не ожидал и время от времени пытался заговорить, но горло перехватывало, а голосовые связки отказывались ему повиноваться.

Почему он так волнуется? Потому что, хотя и не стал сёгуном, но удостоился чести продолжить династию великих предков, стал пятнадцатым главой дома Токугава. Он знал, что сейчас за ним незримо стоят несколько столетий истории дома, традиции дома, имя дома, но никак не ожидал, что этот груз будет давить на него с такой огромной силой. Это не была темная, мрачная масса, чего можно было ожидать по логике вещей. Напротив, вопреки ожиданиям, душа Ёсинобу наполнилась ликованием, окрашенным в яркие и светлые тона, и у него в буквальном смысле слова захватило дух. Впрочем, даже если бы он сейчас напрягся и открыл рот, оттуда все равно не вырвалось бы ничего, кроме восторженных криков. Поэтому он сжал губы, чтобы не произнести чего-то неподобающего торжественности момента, и продолжал хранить молчание.

Наконец, снова заработал и быстро вернулся в свою обычную форму мозг Ёсинобу. Теперь нужно было срочно во что-то переплавить переполнявшую его радость (в глубине души он себя за эту радость уже возненавидел), срочно перевести ее в какую-нибудь другую форму, придать ей иной облик, выкрикнуть ее – словом, сделать что-нибудь, иначе он немедленно зальется криками какого-то первобытного восторга. Мозг лихорадочно искал замену этой радости, и вскоре она была найдена: Тёсю.

Да, война. Экспедиция против Тёсю, которая началась в шестой луне этого года (середина июля), вопреки ожиданиям, завершилась поражениями армии бакуфу во всех сражениях с войсками небольшого «стороннего» клана с доходом всего-то в 370 тысяч коку – об этом тоже вспомнил Ёсинобу. Вот о чем нужно кричать! Теперь, когда он стал главнокомандующим, войну нужно будет вести совершенно по-новому: сразу бросать в бой большие силы, проводить массированные наступления, разносить этих Тёсю вдребезги артиллерийским огнем… Только так можно будет поднять престиж правительства как внутри страны, так и за рубежом, и разом восстановить доверие к бакуфу, которое сейчас упало до чудовищно низкого уровня… А для этого Ёсинобу нужно самому выезжать на передовую поднимать боевой дух солдат, как это некогда делал основатель династии и сёгуната Токугава Иэясу, который в битве при Сэкигахара лично повел войска вперед… А иначе – стоило ли становиться главой дома Токугава?

– Ига! Ига! – вдруг закричал Ёсинобу страшным голосом, хотя Итакура Кацукиё, правитель провинции Ига, сидел прямо перед ним. – Генеральный удар – по Тёсю!

Итакура оторопел. Ёсинобу пришлось трижды терзать криком его барабанные перепонки, прежде чем тот понял, о чем идет речь. И, кстати говоря, термин «генеральный удар», самопроизвольно вырвавшийся у Ёсинобу, потом очень быстро вошел в моду и бесконечное число раз повторялся как в бакуфу, так и при дворе. Он значил то же, что и главный, основной удар, но на слух воспринимался куда более эффектно.

– За мной! Вперед! – снова выкрикнул Ёсинобу. А его блестящий, может быть, чересчур быстрый ум уже обдумывал новую структуру армии. Нельзя, как сейчас, опираться на войска кланов: основу армии должны составлять регулярные части, подчиняющиеся непосредственно бакуфу. Все они должны быть построены по европейскому образцу, исключая, может быть, соединения самураев, вооруженных копьями и мечами. Сейчас в Эдо и Осака у нас уже есть тринадцать пехотных батальонов. Да у артиллеристов – восемьдесят орудий. Несколько дней на подготовку – и я сам возглавлю поход на Запад! А правитель Ига пусть ведет двадцать вспомогательных батальонов, составленных из новобранцев!

Все это Ёсинобу и выпалил Итакура единым духом, как будто прочитал давно выученный наизусть текст.

Потом заговорил о том, что лично он возьмет с собой в поход. Пора отказаться от этих идиотских процессий даймё, которые тащат с собой в дорогу, все, вплоть до банных шаек. Подобно европейскому генералу (а, может быть, подобно самому Наполеону) ему достаточно иметь три ранца: один с зимней формой, другой – со сменой белья, в том числе исподнего, а третий – с часами и другими личными вещами. Провиант? Как всякому солдату, ему полагается паек!

Слова выскакивали из Ёсинобу последовательно и регулярно, как будто внутри него работала какая-то машина, при том, что все его суждения были необычно новыми, но совершенно конкретными.

Советник Итакура по-прежнему ошарашено молчал. Ну и голова у нового главы дома Токугава!

Ёсинобу немедленно собрал своих помощников во главе с Хара Итиносин на военный совет. Было решено выступить в поход не позже, чем через десять дней, а до того обязательно приобрести два военных корабля. Иностранные купцы как раз предлагали два (один в Нагасаки, другой – в Иокогама), и Ёсинобу приказал немедленно их купить. Одновременно он распорядился повсюду раструбить о подготовке «генерального удара». Шум вокруг планов бакуфу, да и вообще их огласка в данном случае должны были не только оказать психологическое давление на Тёсю, но и поднять престиж правительства среди верных ему кланов. Пусть об этом говорят повсюду!

Больше всех удивился вспышке этих слухов Мацудайра Сюнгаку. Не откладывая дела в долгий ящик, он приказал подать паланкин и поспешил в особняк Вакаса в Саду Священного Источника, надеясь переговорить с Ёсинобу.

В тот день у Ёсинобу было много посетителей, и Сюнгаку пришлось достаточно долго ждать аудиенции в одной из комнат особняка за чашкой чая.

«Да, похоже на то, что он сам не знает, чего хочет. Совершенно непредсказуемый человек», – размышлял Сюнгаку, которого вся эта история со спешной экспедицией против Тёсю поставила в совершенный тупик. Он с самого начала был против этой идеи. И не только он. Все знакомые Сюнгаку, будь то Яманоути Ёдо из Тоса или Датэ Мунэнари из Иё и Увадзима тоже были против. Почему? Да, прежде всего, по той простой причине, что начать гражданскую войну в условиях, когда западные державы так внимательно наблюдают за развитием ситуации в Японии – значит создать дополнительную угрозу для страны, значит, в конечном счете, сократить время жизни, отпущенное бакуфу. К тому же на кланы, в которых будет проводиться мобилизация, снова ляжет непосильное бремя военных расходов… А цены из-за войны наверняка взлетят на такую высоту (хотя они после открытия страны они и так поднялись донельзя), что это неминуемо приведет к волнениям простолюдинов, мятежам и восстаниям крестьян по всей стране…

Все это так. Но главная проблема состояла в том, как именно объявил Ёсинобу о своем решении. Разве не он еще вчера уверял Сюнгаку, что высшим органом государственного управления теперь будет совет даймё? И что же? Еще не отзвучали эти слова, а он уже самовластно, не посоветовавшись ни с кем, принимает решение по такому важному вопросу. Разве это дело?

Наконец, Ёсинобу принял Сюнгаку, и тот, правда, в уже значительно более мягкой форме, рассказал Ёсинобу о своих сомнениях.

Но Ёсинобу с порога их отмел:

– Я говорил о том, что нужно будет сделать, если меня изберут сёгуном. А сейчас я всего лишь глава дома Токугава, и потому не имею никакого права собирать совет даймё!

Строго говоря, именно так оно и было, но и вопрос Сюнгаку был немного о другом: он всего лишь хотел удостовериться в искренности побуждений собеседника. Ведь если Ёсинобу будет так же жонглировать словами и дальше, то и в бакуфу, и в обществе в целом всегда будут неправильно истолковывать его намерения и сомневаться в их чистоте… Но в открытую спросить об этом Ёсинобу у Сюнгаку не хватило духа.

Однако Ёсинобу и сам посмотрел на Сюнгаку с таким выражением, как будто хотел сказать: «Господин Сюнгаку! Вы что, не понимаете, чего я на самом деле хочу?» А вслух сказал:

– Ударить! Ударить по ним!

И пояснил, что хочет одним «генеральным ударом» покончить с кланом Тёсю, тем самым восстановить честь и достоинство бакуфу и довести войну до победного конца.

– Что касается тактики действий, то я ударю со стороны Санъёдо, а господин Кисю (Токугава Мотицугу) – со стороны Санъиндо[114] с тем, чтобы нашим войскам соединиться у замка Ямагути, столицы Тёсю. Причем цель этой операции – ни в коем случае не военная, а политическая. Надеюсь, Вы, господин Сюнгаку, как человек незаурядный, это хорошо понимаете.

Падкий на лесть Сюнгаку при этих словах заметно подобрел…

К подготовке операции Ёсинобу надеялся привлечь и императорский двор. Сейчас, когда клан Тёсю объявлен «врагом трона», при подготовке «генерального удара» очень не помешал бы соответствующий императорский указ – это оказало бы на противника большое психологическое воздействие…

При дворе все предложения Ёсинобу были с готовностью приняты. Сейчас и члены императорской фамилии, и все сановники, стоявшие у кормила власти, полностью поддерживали бакуфу, а император Комэй буквально ненавидел Тёсю, так что смелый план Ёсинобу был встречен исключительно доброжелательно.

Скоро все приготовления к походу были завершены. Восьмого числа восьмого лунного месяца второго года Кэйо (16 сентября 1866 года) облаченный в парадную форму Среднего советника Ёсинобу как высший представитель реальной власти в стране от имени сёгуна нанес визит в императорский дворец.

Император ждал его у Малого дворца. Молча поприветствовав гостя, он прошел в его сопровождении в хранилище документов, где и был зачитан августейший указ о начале военных действий против Тёсю. Здесь же император вручил Ёсинобу священный меч.

Это был старинный обычай. Издавна и в Китае, и в Японии главнокомандующий, отправлявшийся по приказу императора в дальний военный поход, получал из его рук священный меч, что символизировало будущую победу над мятежниками. Так было заведено в эпохи Нара[115] и Хэйан[116], однако с приходом к власти дома Минамото и основанием Камакурского сёгуната военные походы стали считаться внутренним делом главного воинского дома и осуществлялись теперь безо всяких императорских указов. Церемония вручения священного меча, естественно, тоже ушла в прошлое и возобновилась только теперь, спустя 650 лет, когда такой меч получил Ёсинобу.

Естественно, идея процедуры принадлежала не императорскому двору, а самому Ёсинобу, двор только действовал по составленному им плану. Но возобновление церемонии вручения меча стало не просто возрождением старинного обряда, а и важным политическим событием. Получение меча из рук императора знаменовало собой – по крайней мере, в теории – конец системы военного правления, которая сформировалась еще во времена Минамото. И Ёсинобу, подобно полководцам хэйанских времен, принимал меч как верный вассал императора…

Так или иначе, в шумную подготовку «генерального удара» Ёсинобу по Тёсю оказалась втянутой даже августейшая особа. По примеру своих божественных предков император приказал отслужить молебны за победу в семи основных синтоистских и семи главных буддийских храмах страны.

Однако спустя всего лишь шесть дней после аудиенции у императора Ёсинобу внезапно приказал отменить подготовку «генерального удара»!

Высший свет Киото был потрясен.

«Почему?!!»

Никто ничего не понимал.

При этом обожавший во всем порядок Ёсинобу не просто отменил операцию, а обратился к императорскому двору с просьбой издать формальный указ о приостановке военных действий. Объявление о начале военных действий было сделано пятого числа восьмого лунного месяца (13 сентября), заявление об их прекращении – пятнадцатого числа того же месяца (23 сентября).

Император был вне себя от ярости…

Причина такого решения выяснилась очень скоро. В ходе военных действий против Тёсю фронт подошел к замку Кокура. Сначала успех здесь сопутствовал войскам бакуфу, но во второй день восьмой луны (10 сентября) ситуация резко изменилась. К замку прорвались штурмовые отряды клана Тёсю под командованием Такасуги Синсаку. Оборонявшие крепость части верного бакуфу клана Кокура яростно сопротивлялись, но не смогли сдержать натиск противника. Комендант цитадели Огасавара Тоётиёмару лично поджег замок и дал приказ отступать. Другой военачальник, советник бакуфу Огасавара Накамити бежал с поля боя, погрузился на военный корабль бакуфу, через Нагасаки добрался до порта Хёго, а затем до Киото, где и рассказал Ёсинобу о поражении правительственных войск. Было это 12 числа (20 августа). Каждое слово в рапорте покинувшего место сражения Огасавара дышало безысходностью: «Ряды правительственных войск полностью расстроены… Победить Тёсю невозможно…»

– Невозможно? – несколько раз переспрашивал его Ёсинобу. И Огасавара каждый раз отвечал:

– Нет, невозможно!

Мозг Ёсинобу снова лихорадочно заработал. Он обладал достаточно трезвым и проницательным умом для того, чтобы не посылать армию на войну, которую та заведомо не сумеет выиграть. В конце концов, он не Токугава Иэясу, у него не так много отваги и боевого опыта, чтобы обращать поражения в победы! И сразу после ухода Огасавара Ёсинобу дал команду «Отставить!»

Хара Итиносин и другие приближенные Ёсинобу встретили его решение с пониманием: лучше уж прослыть последними отступниками и ренегатами, чем вести войска к заведомому поражению. Однако большинство самураев разных кланов, находившихся в это время в Киото, посчитали, что Ёсинобу просто струсил. Даже сторонники бакуфу при дворе полагали, что Ёсинобу вряд ли сумеет когда-нибудь оправиться от такого фиаско. Генерал-губернатор Киото Мацудайра Катамори и другие сторонники жесткой линии в отношении Тёсю просто пылали возмущением. Мацудайра Сюнгаку, который с самого начала был против этого «генерального удара», не скрывал своего разочарования: «Какими же глазами люди будут смотреть на бакуфу после всех этих кульбитов? Ни один правитель за всю трехсотлетнюю историю сёгуната Токугава не совершал столь идиотского поступка!»

А ведь Ёсинобу отнюдь не был простаком! Наоборот, в истории Японии не было человека, который мог бы сравниться с ним по силе политической интуиции – ну, может быть, Иэясу или Ёсимунэ![117] А уж по образованности он наверняка превосходил и этих правителей. И межу тем постоянно допускал такие оплошности, которых не позволяли себе даже самые глупые из японских сёгунов… Почему?

«А потому, – отвечал себе на этот вопрос Сюнгаку, – что у человека этого, как говорится, „сотня способностей“, но храбрости нет ни на гран! А без нее и хитрость, и талант ведут только к дешевому трюкачеству, не более!»

Между тем Ёсинобу на обвинения в трусости и лицемерии не отвечал, на людях не краснел и, более того, в душе тоже никакого раскаяния не испытывал. Если уж говорить о мужестве и силе духа, то он их продемонстрировал в полной мере, пойдя один против всех. Конечно, заносчивый Ёсинобу привык всегда оправдывать свои решения. Но он всегда был готов и к тому, что никто эти решения не поддержит…

Хотя, наверное, все-таки в этом сказывалась не сила духа, а нечто другое – может быть, его природный аристократизм. С небольшой натяжкой такую душевную независимость от кого бы то ни было можно было бы назвать и твердостью характера или даже аристократической твердостью характера… Хотя нет, и твердости характера в строгом смысле этого слова здесь тоже не было…

Сразу после доклада императору о прекращении военных действий Ёсинобу направил в Тёсю своего представителя – начальника военно-морского департамента – для переговоров о заключении мира.

Глава XIV

Вскоре после этого в результате различных перипетий Ёсинобу все же стал сёгуном. Сам Ёсинобу продолжал придерживаться непонятной для прочих теории о том, что он не может занять этот пост, а наследует только должность главы дома Токугава, выступив, таким образом, в новой для японского общества роли. Однако ни императорский двор, ни бакуфу не захотели мириться с таким противоестественным, с их точки зрения, положением вещей.

В конечном счете они едва ли не вынудили Ёсинобу занять пост сёгуна, и не последнюю роль в таком решении Ёсинобу сыграла закулисная деятельность его вассала Хара Итиносин.

«Я не хочу быть сёгуном!» – Сколько раз за последнее время Ёсинобу повторял на публике эту реплику! Но он никогда не затевал новое дело до тех пор, пока не были готовы пути к отступлению в случае неудачи. Вот и в этом случае, создав в обществе впечатление, что его насильно принудили стать сёгуном, Ёсинобу в случае неблагоприятного развития событий мог с легкостью оставить этот пост и перепорхнуть на другое, более безопасное место. Острый глаз Ёсинобу отметил, что с сёгуном может случиться всякое, и он уже сейчас начал не только готовить на этот случай сценарий и текст новой пьесы, но и разучивать в ней свои реплики. Ну, а если это «всякое» не случится? «Тогда я и сотню лет пробуду этим сёгуном!» – цинично рассуждал Ёсинобу. Действительно, в характере этого человека странным образом переплетались решительность и малодушие.

Итак, Ёсинобу стал пятнадцатым сёгуном, «великим полководцем, покорителем варваров», а кроме того, Полномочным Главным советником, главой дома Минамото и по совместительству Правым главнокомандующим. Он вступил в должность пятого числа двенадцатого лунного месяца (10 января 1867 года), спустя целых 105 дней после кончины предыдущего сёгуна Иэмоти.

Долгое безвластие заметно подорвало влияние бакуфу. Но Ёсинобу и дом Токугава ждало еще одно испытание: не прошло и двадцати дней с момента, как Ёсинобу стал сёгуном, как занемог и почил в бозе император Комэй.

«Ну, теперь бакуфу уж точно конец!» – такова была первая мысль, которая мелькнула у Ёсинобу при этом известии. Сейчас, когда по стране, словно эпидемия, распространилась идея «почитания императора», именно император Комэй был самым активным сторонником бакуфу. Он искренне восхищался деятельностью клана Аидзу, который многое сделал для того, чтобы поднять в Киото авторитет военного правительства. Он испытывал редкую любовь и доверие к Мацудайра Катамори, главе этого клана и Генерал-губернатору Киото.

«С таким императором нам ничего не страшно!» – думали многие и многие сторонники бакуфу. Государь заложил идейные основы движения за примирение двора и бакуфу, кобу гаттай, справедливо полагая, что без поддержки военного правительства немыслимо и почитание императора… И вот теперь Его Императорское Величество приказали долго жить…

На престол восходил наследник[118].

Его мать Тосико принадлежала к дому бывшего Главного советника Накаяма, а ее отец, Накаяма Тадаясу, являлся официальным опекуном наследника. Одновременно этот пожилой царедворец был хранителем императорской печати, которой скреплялись августейшие указы. Так что если бы при дворе объявились заговорщики, которые захотели выпустить подложный «императорский» указ, объявляющий бакуфу врагом трона и повелевающий выступить на борьбу с ним, то сделать это было бы проще простого – достаточно лишь прельстить чем-нибудь старого придворного…

А такие заговорщики действительно были. Один из них – Ивакура Томоми, которого в свое время с позором изгнал из Киото покойный император, другой – такой же интриган Окубо Итидзо из клана Сацума. Именно личный секретарь Ивакура Томоми, Тамамацу Мисао, через десять месяцев после кончины императора Комэй, уже при сёгуне Ёсинобу, подготовил так называемый «Секретный августейший указ главам кланов Сацума и Тёсю о противодействии бакуфу», а престарелый Накаяма вложил в руку малолетнего императора печать и поставил на указе ее оттиск. Позднее тот же Окубо изготовил новые императорские стяги из парчи нисидзин[119], которая обычно шла на пояса для женских кимоно… Шли последние тайные приготовления к свержению правительства бакуфу, и революции как никогда были нужны великие конспираторы…

Ёсинобу перешел в оборону. Он был вынужден ежечасно отслеживать все маневры подобных конспираторов, искать их слабые места, предугадывать их действия. Вся история пребывания Ёсинобу на посту сёгуна напоминает непрерывный поединок на длинных самурайских мечах: выпад – отражение удара – укол – и снова выпад… Ёсинобу пробыл сёгуном чуть более года. Практически все это время он провел в киотосском замке Нидзёдзё в постоянной борьбе, не имея возможности ни на мгновение перевести дух. И для него, и для истории Японии этот год был исключительно трудным. И будь Ёсинобу даже сверхчеловеком, у него, наверное, вряд ли бы хватило душевных сил пробыть на этом посту дольше…

А в правящих кругах императорской столицы все продолжались споры об открытии порта Хёго. Более того, вопрос о том, открывать этот порт для иностранных судов или нет, в это время стал для правителей страны основным политическим вопросом.

Так, Окубо Итидзо из клана Сацума считал, что «выступить против открытия Хёго – это верный способ покончить с военным правительством». Окубо и его близкий друг, переводчик английского посольства Эрнст Сато полагали, что «для сацумских аристократов сейчас едва ли не самый благоприятный шанс для того, чтобы сбросить, наконец, бакуфу». Таким образом, даже иностранным дипломатам было ясно, что правительство находится в критическом положении.

Примерно год назад западные державы уже направляли бакуфу запрос о том, почему, вопреки достигнутой договоренности, порт Хёго до сих пор не открыт. Тогда поставленное в тупик правительство пообещало, что «порт будет открыт в самое ближайшее время». Теперь приходилось выполнять свое обещание – затягивать решение этого вопроса дальше не было уже никакой возможности.

Правда, у бакуфу была в запасе еще одна отговорка: «До сих пор не получен соответствующий императорский указ». Но западные представители на это с усмешкой отвечали что-то типа: «Мы-то полагали, что бакуфу – единственное законное правительство в Японии, а получается, что над ним есть еще одно?» Возразить на это было нечего: отношения с императорским двором оставались самым слабым местом внешней политики бакуфу, всякое прикосновение к которому причиняло нестерпимую боль. И западные послы этим пользовались, заявляя, что «до сих пор мы вели переговоры с правительством, которое, выходит, не обладает реальной властью. Так, может быть, лучше нам самим отправиться в Киото и добиться аудиенции у реального верховного правителя – у микадо? Как Вы полагаете?»

На Западе ожидали, что в этой ситуации бакуфу растеряется. И действительно, в правительстве началась паника. Ведь если иностранцы вступят в непосредственный контакт с императорским двором, то японское военное правительство своими руками обрушит свой престиж в глазах международного сообщества. Не говоря уже о такой мелочи, что это просто вызовет мгновенный распад всей системы государственного управления Японии.

Нужно было как-то разрядить обстановку. Императорский указ все не выходил, а Окубо тем временем продолжал подогревать антизападные настроения среди невежественных придворных: «Открыть Нагасаки или Иокогама – это еще куда ни шло, но создать поселение иноземцев в Хёго, рядом с Киото – это значит не испытывать никакого благоговения перед императором! К тому же и покойный государь был против открытия порта…» Под влиянием таких доводов почти весь двор скоро перешел на сторону Окубо.

А императорский указ по-прежнему не выходил, и влияние бакуфу продолжало падать. Подписать же договор об открытии порта без санкции императора, как это в свое время сделал Ии Наосукэ – значило сыграть на руку противникам бакуфу, которые могли бы тогда, что называется, ударить во все колокола, обвинить правительство во всех смертных грехах, объявить его врагом трона и с помощью своих сторонников из числа даймё развязать против бакуфу настоящую войну.

Не удивительно, что, став сёгуном, Ёсинобу прежде всего приступил к решению этой сложнейшей задачи. В последней декаде третьего лунного месяца третьего года Кэйо (конец апреля 1867 года) он пригласил в Осакский замок послов Англии, Франции, Голландии и США и заверил их в том, что «порт Хёго будет открыт». Такое поведение главы бакуфу несказанно удивило послов западных держав, которые посчитали, что в нынешней сложной внутриполитической ситуации в Японии слова Ёсинобу прозвучали излишне категорично. Хорошо знавший обстановку в стране Эрнст Сато через сёгунских советников даже с изрядной долей скепсиса осведомился:

– А нельзя ли опубликовать высказывание Вашего Высокопревосходительства в нашей газете, которая выходит в Иокогама?

– Это не вопрос! – ответил Ёсинобу.

Несмотря на свои дружеские связи с кланом Сацума, Эрнст Сато к Ёсинобу тоже относился доброжелательно, о чем остались свидетельства в мемуарах дипломата: «Из всех японцев, с которыми я встречался, он выглядел одним из самых аристократичных, – писал Сато, – Правильные черты лица, высокий лоб, тонко очерченный нос – все в нем изобличало подлинного джентльмена».

Ёсинобу решительно взялся за решение проблемы Хёго. Для начала он собрал Совет «четырех мудрых князей», состав которого к тому времени немного изменился: сейчас в него входили Яманоути Ёдо из клана Тёсю, Мацудайра Сюнгаку из клана Фукуи провинции Этидзэн, Датэ Мунэнари из Иё и Увадзима и Симадзу Хисамицу из Сацума.

Члены совета смотрели на эту проблему по-разному.

В частности, Симадзу Хисамицу (видимо, под влиянием своего советника Окубо) считал, что «прежде, чем разбираться с Хёго, нужно объявить амнистию Тёсю и, пока не поздно, отвести от границ клана войска бакуфу» – иными словами, навязывал Совету обсуждение совершенно другого вопроса и тем только ставил палки в колеса, задерживая решение проблемы Хёго.

В противоположность своим собеседникам, которые по большей части отмалчивались, Ёсинобу буквально блистал красноречием, пытаясь переубедить своего главного политического противника Симадзу Хисамицу (а он действительно уже стал его политическим противником). Однако косноязычный от природы Хисамицу только дергал головой, как кукла в руках кукловода, да время от времени выбегал в соседнюю комнату, чтобы переговорить со своим советником. Разговора не получилось, и заседание Совета, в конце концов, закончилось безрезультатно.

Через пять дней Ёсинобу снова пригласил «мудрецов» в замок Нидзёдзё. На этот раз Ёдо не смог прийти из-за болезни, и «мудрецов» осталось трое.

На встрече, которая продолжалась с полудня до шести часов вечера, первенство осталось за Ёсинобу. Снова и снова он брал слово и говорил, говорил, говорил… Интересно, что хотя Ёсинобу был сёгуном, он обращался к собеседникам как к равным, пользуясь самыми вежливыми выражениями. Это было сделано по просьбе отсутствовавшего Ёдо для того, чтобы задобрить Симадзу Хисамицу.

Хотя аудиенция у сёгуна и сама по себе была большой честью, Ёсинобу пошел еще дальше, разрешив гостям курить (перед каждым поставили пепельницу). Чтобы создать еще более непринужденную обстановку, Ёсинобу даже взялся собственноручно угощать гостей сладостями, которые полагались к чаю. Если бы эту идиллическую картину сумели увидеть с небес предыдущие четырнадцать сёгунов, то они не поверили бы собственным глазам. К тому же за время одной этой встречи Ёсинобу произнес, наверное, столько же слов, сколько все предыдущие четырнадцать сёгунов за все свои аудиенции!

Более того, видя, что собеседники утомились, Ёсинобу пригласил даймё пройти отдохнуть в замковый сад, а там неожиданно предложил сфотографироваться на память. Фотографию уже нельзя было считать модной новинкой, но в Японии первое профессиональное фотоателье появилось в Нагасаки всего каких-нибудь пять лет назад. Обожавший все экзотическое и иностранное, Ёсинобу быстро увлекся «светописью» и любил фотографироваться в самых разных позах, например, верхом на коне в подаренной французами парадной военной форме времен Империи.

Вот и сегодня, когда нужно было поднять настроение «трем мудрецам», он быстро соорудил фотостудию, растянув в саду большой белый занавес и усадив перед ним своих гостей. Сначала был заснят групповой портрет – все четверо, а затем поочередно сфотографирован каждый даймё в отдельности. Сюнгаку выглядел на снимке несколько расслабленным, руки безвольно лежат на коленях, но – похож, очень похож! Симадзу Хисамицу, широко расставив ноги и расправив плечи, с бравым видом смотрел куда-то мимо камеры; его бледное лицо было слегка перекошено. Глава клана Сацума горделиво приосанился. Лицо же Датэ Мунэнари казалось на снимке еще более вытянутым…

Однако для Ёсинобу и в этот день переговоры окончились неудачей; из-за безмолвного, но жесткого противодействия Симадзу Хисамицу соглашения достичь не удалось…

Ёсинобу устал.

Несмотря на все предпринимаемые усилия, он по-прежнему исполнял свой танец соло. В Эдо чиновники бакуфу полагали, что в Киото продолжаются гастроли театра одного актера – и не более того. Многолетние союзники Ёсинобу – Ёдо и Сюнгаку – были слишком озабочены сложным положением в своих кланах, чтобы ему подыгрывать. Даже Мацудайра Катамори из клана Аидзу, много лет верой и правдой служивший дому Токугава, теперь считал Ёсинобу интриганом, ни одному слову которого верить нельзя. Короче говоря, Ёсинобу был одинок; наверное, никогда в истории в Японии не было такого знающего, такого способного – и такого одинокого сёгуна…

Между тем в стране назревали бурные события.

Чем дольше исполнял Ёсинобу свой сольный танец, тем отчетливее становилось у него ощущение, что кто-то за его спиной посыпает сцену песком…

Ёсинобу по-прежнему каждую ночь проводил с женщиной. В Киото их было у него несколько. От природы большой любитель женской ласки, он, наверное, был самим собой только в спальне, где мастерски владел своим телом. Только здесь и только в этом смысле он хоть на какое-то время переставал чувствовать себя одиноким. Как известно, более других своих женщин он благоволил к привезенной из Эдо девушке по имени О-Ёси, дочери начальника пожарной команды по имени Симмон Тацугоро. Невысокого роста, смугловатая, с крепкими ручками и шейкой, эта бойкая толстушка с эдосским говором действительно была типичной дочерью пожарного. Только ее тело и спасало Ёсинобу от приступов ностальгии, которые постоянно накатывались на него в Киото. И только с ней, к большой растерянности девушки, он делился своими самыми сокровенными мыслями.

– Сто лучших планов и сотня лучших теорий – ничто против духа времени, – говорил девушке Ёсинобу… Ему вспомнилось темное круглое лицо Симадзу Хисамицу, который на все предложения отвечал молчанием и открывал рот только для того, чтобы сказать «нет». Именно перед Хисамицу развивал Ёсинобу свои планы и теории, а в ответ не приобрел ничего, кроме горечи поражения. А почему? Только потому, что время сейчас работает против сёгуна. Этот бесталанный человечек по имени Хисамицу (а по сравнению с Ёсинобу так оно и было) просто сидит перед огромной ширмой под названием «время», но сидит на нужном месте. И Ёсинобу может перед ним выделывать какие угодно танцевальные па, но Хисамицу, как капризный ребенок, даже не улыбнется!

Ёсинобу, который сам прекрасно умел ловить ускользающие моменты, неподдельно удивился, когда оказалось, что и другие тоже это могут. Строго говоря, по логике истории сегодня как раз Хисамицу должен был быть на месте сёгуна, а он, Ёсинобу – на месте чудовищно ограниченного и консервативного Хисамицу. Но случилось наоборот: именно Ёсинобу, к его величайшему сожалению (а он временами об этом действительно чрезвычайно сожалел) стал сёгуном…

Но как же все-таки быть с Хёго? У Ёсинобу родилась еще одна идея: собрать при дворе (именно при дворе, в логове противников открытия порта) совещание по этому вопросу, пригласить туда всех высокопоставленных придворных и могущественных даймё и единым махом разбить все их доводы.

Ёсинобу немедленно приступил к осуществлению этого плана. Однако из этого тоже ничего не вышло: правитель Сацума сказался больным, Хисамицу по совету Окубо на совещание не явился. Датэ Мунэнари из Увадзима, опасаясь, что именно он станет главной мишенью Ёсинобу, заметался, как флюгер на ветру, и тоже на встречу не пришел. Сюнгаку также поначалу отказался: он чувствовал, что если дело так пойдет и дальше, то с бакуфу надо будет порывать, и как можно скорее. Раньше он действительно искренне поддерживал Ёсинобу, но сейчас начинал опасаться, что если будет делать это и впредь, то неминуемо запачкается в той грязи, которой со всех сторон поливали господина. Короче говоря, Сюнгаку, хоть и с опозданием, но примкнул к руководителям других кланов, которые полагали, что пора потихоньку освобождаться от объятий дома Токугава и создавать новую систему, основанную на полной независимости кланов – только так можно было должным образом ответить на происходившие в стране перемены. Поэтому Сюнгаку пришел к выводу, что сейчас самое время отложиться от Ёсинобу, иначе его родной клан Фукуи в провинции Этидзэн с доходом в 320 тысяч коку постигнет весьма и весьма печальная участь.

Впрочем, на этот раз под напором Ёсинобу, который требовал немедленно явиться во дворец, слабовольный Сюнгаку в конце концов сломался и – единственный из крупных даймё – пришел на совещание. От императорского двора в нем принимали участие регент Нидзё, Правый и Левый министры, два бывших канцлера, пять Главных советников и еще двое придворных. Сама встреча проходила в Покое Тигра императорского дворца исключительно жарким днем двадцать третьего числа пятого лунного месяца (25 июня). Начавшись, согласно дворцовому протоколу, после захода солнца, в восемь часов вечера, совещание затянулось более чем на сутки, и закончилось лишь в одиннадцать часов вечера следующего дня. По ходу встречи было несколько перерывов, в том числе для сна, однако сверх того председательствовавший на совещании Ёсинобу не дал никому отдохнуть ни минуты, укоряя участников, которые пытались под разными предлогами улизнуть из дворца, в том, что они «не хотят пожертвовать своим отдыхом в столь опасное для империи время».

Ёсинобу давно понял, что единственный способ справиться с неуправляемыми придворными и даймё – это запереть всех в одной комнате и давить на них до победного конца. Эта тактика принесла успех и на этот раз. В течение более чем двадцати часов он говорил не переставая, не давая противникам ни мгновения передышки, так что, в конце концов, даже потерял голос. К завершению собрания все безмерно устали и не имели уже ни сил, ни желания спорить с Ёсинобу. В конце концов к одиннадцати часам вечера вторых суток совещания его участники полностью капитулировали перед Ёсинобу: порт Хёго было решено открыть.

Благодаря этому решению бакуфу удалось в последний момент ускользнуть от смертельной опасности и еще на некоторое время продлить свое существование. Естественно, такой исход встречи никак не мог порадовать противников сёгуната, которые продолжали вынашивать планы ликвидации военного правительства. Причем более, чем на объективные обстоятельства, они обозлились на Ёсинобу. Так, Сайго Ёсиносукэ из клана Сацума понял дело так, что «пока Ёсинобу жив, молодому императору угрожает смертельная опасность» и пронес это убеждение до конца своей жизни.

Были и более глубокие оценки. Один из лидеров клана Тёсю, Кидо Дзюнъитиро (он же Такаёси, он же Кацуракогоро) говорил своим советникам, что «судя по его смелости и коварству, Ёсинобу действительно новое воплощение Токугава Иэясу. Он наш явный враг, и если и Сацума, и Тёсю не бросят все свои силы на борьбу с этим врагом, то скоро непременно окажутся на краю пропасти». Впрочем, Кидо явно завышал возможности Ёсинобу, когда считал, что «он может обновить систему государственного управления в районе Канто, и тогда бакуфу не только не распадется, но и, напротив, обретет второе дыхание». Однако даже такая завышенная оценка лишний раз свидетельствовала о том, какие серьезные опасения испытывали противники Ёсинобу…

После открытия порта Хёго в Сацума и Тёсю в пожарном порядке началась разработка совместных планов борьбы против сёгуната. В это же самое время Ивакура Томоми с группой придворных приступил к подготовке проекта секретного императорского указа о запрете бакуфу; остановить бурный рост популярности Ёсинобу теперь могли только самые решительные меры.

Глава XV

Ёсинобу чувствовал, что окопавшиеся в столице сацумцы вынашивают тайные планы свержения бакуфу. Более того, он почти определенно это знал: политическая система сёгуната славилась своей мощной разведкой. Свои осведомители были и у охранявшего Киото клана Аидзу, и у частей Новой Гвардии; часто пользовался агентурной информацией и помощник Ёсинобу Хара Итиносин. Словом, казалось, что разведка сёгуната отслеживает любые, даже самые малые, действия сацумцев. Однако даже такая густая агентурная сеть не заметила, как при посредничестве Сакамото Рёма, самурая из Тоса, год назад сложилась тайная антисёгунская коалиция кланов Сацума и Тёсю. Впрочем, последующие маневры Сацума навели на мысль о существовании такого союза даже тех, кто не знал истинного положения вещей.

Уже для Яманоути Ёдо из Тоса, который после завершения переговоров о судьбе порта Хёго вернулся в свой клан, было очевидно, что «сацумцы втайне протянули руку Тёсю, и не исключено, что скоро в Киото начнется вооруженное восстание. А это значит, что дни бакуфу сочтены».

Надо признать, что Ёдо отличался немалым благородством и был предан бакуфу и Ёсинобу больше, нежели другие наследственные вассалы дома Токугава. Однако он понимал, что в данном случае, когда на борьбу с бакуфу поднялись и Сацума, и Тёсю, сражаться на стороне Ёсинобу – значит самому разделить печальную участь военного правительства. Лучше сейчас заняться делами собственного клана. В конце концов, если страна вернется в «период воюющих провинций», то он всегда сможет поднять свой голос в защиту бакуфу, даже сохраняя формальный нейтралитет. Более того, Ёдо знал, что и в его собственном клане уже есть активные сторонники Сайго Ёсиносукэ из Сацума – взять хотя бы командующего войсками клана Итагаки Тайсукэ. Словом, настали такие времена, что даже столь жесткие лидеры, как Яманоути Ёдо, уже не могли справляться с радикальными движениями в своих собственных кланах. Все чаще и чаще Ёдо с грустью размышлял о том, что бакуфу теперь уже ничто не спасет…

В начале седьмого месяца третьего года Кэйо (август 1867 года) в Киото прибыл из Нагасаки главный вассал клана Тоса по имени Гото Сёдзиро. Он радостно сообщил Ёдо, что нашел чудодейственное средство, которое не только спасет дом Токугава, но и усмирит Сацума и Тёсю. Таким средством был план передачи верховной власти в стране императору. Этот план разработал самурай из Тоса по имени Сакамото Рёма. Гото с энтузиазмом встретил предложение Сакамото, но в беседе с Яманоути его имя почему-то не упомянул и выдал план за результат своих собственных размышлений. Суть предложений состояла в том, что для преодоления нынешнего двоевластия Ёсинобу должен передать свою власть императору, однако сохранить за собой дом Токугава «за особые заслуги перед революцией».

– Молодец! Неплохо придумано! – хлопнул себя по колену Ёдо. План ему явно понравился. С помощью такого маневра клан Тоса, который сейчас оказался в тени Сацума и Тёсю, вполне сможет поставить на место как эти два клана, так и само правительство бакуфу, и одним прыжком снова занять в стране лидирующие позиции. «Вот это и будет правильная политика!» – заранее потирал руки Ёдо.

Дело было за малым – оставалось уговорить Ёсинобу. Ёдо приказал Гото немедленно отправляться в столицу. Не медля ни дня, тот погрузился на принадлежавший клану пароход и отбыл в Осака, откуда сразу же переехал в Киото. Здесь он и Сакамото встретились с представителями Сацума, Аки и других дружественных кланов, а также изложили свои соображения Главному инспектору бакуфу Нагаи Наомунэ и прочим высокопоставленным чиновникам из окружения Ёсинобу.

Сам Ёсинобу ничего об этом не знал, потому что в это время был перерезан его главный канал получения конфиденциальных сведений: четырнадцатого числа восьмого месяца (11 сентября) погиб главный советник сёгуна Хара Итиносин. Многие хатамото давно ненавидели Хара, считая, что именно многоумный советник запутывает Ёсинобу и толкает его на возмутительные поступки и заявления. Более того, они полагали, что конечная цель Хара как выходца из клана Мито – колыбели движения за почитание императора – состоит в том, чтобы заставить Ёсинобу предать и продать бакуфу…

Убийц было двое, оба – прямые вассалы дома Токугава. Утром того дня они зашли в служебный особняк Хара, где представились «людьми из Мито», а затем ворвались во внутренние покои, выхватили мечи и зарубили Итиносин, который в это время спокойно причесывался. Схватив отрубленную голову советника, преступники кинулись бежать. Один из молодых самураев семейства Хара бесстрашно бросился за ними в погоню, нагнал убийц и ударом меча уложил одного из них…

Узнав о том, что произошло, Ёсинобу закрыл лицо руками и забился в беззвучных рыданиях. Его первый советник Наканэ Тёдзюро убит у моста Кидзибаси в Эдо. Хираока Энсиро погиб в Киото. И вот убили Хара Итиносин… С очевидностью, все убийцы – противники Ёсинобу, но, не имея возможности разделаться с ним самим, они рубят головы его соратникам. Три смерти подряд – куда уж более ясное свидетельство того, что у немалого числа людей его политика оставляет по меньшей мере неоднозначное впечатление…

С уходом из жизни своего лучшего советника Ёсинобу как-то очень быстро перестал ориентироваться в ситуации. О планах передачи власти императору он узнал только тогда, когда Гото и его люди уже успели во всех деталях обсудить их с высокопоставленными чиновниками бакуфу и лидерами кланов. Самому Ёсинобу об этих планах рассказал Главный инспектор Нагаи Наомунэ, который долго набирался мужества для такого разговора, но, как оказалось, совершенно напрасно.

Нагаи не верил своим глазам: узнав о плане, Ёсинобу, вопреки ожиданиям, вовсе не разгневался и не расстроился. Напротив, его взгляд заметно просветлел. Все еще опасаясь неожиданной вспышки ярости сёгуна, Нагаи даже попятился в соседнюю комнату и там распростерся ниц в глубочайшем поклоне.

Но Ёсинобу произнес только одно слово:

– Понятно.

И замолчал.

Он не мог показать Нагаи, что сейчас наступил один из счастливейших моментов его жизни. С тех самых пор, как он стал пятнадцатым сёгуном династии Токугава (а занимать эту должность – это все равно, что балансировать на лезвии меча), Ёсинобу постоянно размышлял о том, как бы ему уйти в отставку с этого поста и в конце концов пришел к выводу, что в самом крайнем случае он всегда сможет перебросить бремя власти за ограду императорского дворца и вернуться в Канто. И пусть там они делают с этой властью все, что хотят! Правда, поделился он этим мыслями с единственным человеком – покойным Хара Итиносин. Больше о них ни знала ни одна живая душа.

«Выходит, Ёдо умнее, чем я думал!» – Ёсинобу поразился способности Яманоути читать его мысли, не предполагая, что идея плана принадлежит вовсе не Ёдо, а выходцу из его клана Сакамото Рёма, с которым Ёсинобу, кстати сказать, так никогда и не встретился.

Между тем Гото продолжал свою бурную деятельность как представитель Ёдо, и, в конце концов, добился сначала частичной поддержки плана кланом Сацума, а затем и выпуска специального документа, в котором бакуфу предлагалось передать власть императору. Было это третьего числа десятого лунного месяца третьего года Кэйо (29 октября 1867 года).

Между тем клан Сацума, который на словах, как и Тёсю, демонстрировал поддержку идее договора о передачи власти, на деле вел последние приготовления к вооруженному восстанию.

По случайному совпадению, в тот же день 29 октября офицер для особых поручений клана Тёсю по имени Синагава Ядзиро тайно прибыл в особняк клана Сацума в Киото.

В клан Аидзу и к руководству Новой Гвардии давно поступали многочисленные сигналы о бурной активности сацумцев. Благодаря своему новому помощнику Нагаи Наомунэ знал о них и сёгун. Впрочем, Ёсинобу уже не был сёгуном в полном смысле этого слова, он не руководил страной, а, скорее, ждал, как будут развиваться события. Ждал и собирал информацию. Множество его людей, вплоть до пожарников из эдосской команды Симмон Тацугоро, рыскали по веселым кварталам и другим бойким местам Киото и подслушивали разговоры самураев других кланов. Однако ничего существенного выведать не удалось.

Между тем Ёсинобу не покидало ощущение, что какие-то важные события определенно назревают…

Среди тех, кто высказывал сомнения в пользе плана передачи власти императору, был глава кабинета министров бакуфу Итакура Кацукиё. Ёсинобу ему возражал, считая, что только таким образом можно дать по рукам сацумцам и навсегда покончить с их амбициями.

Судя по словам Гото, ни один другой план не сулил дому Токугава таких выгод, как этот. Токугава избавлялись от обузы под названием «власть», но сохраняли за собой все свои земли и всех своих воинов.

Но самом деле Гото изъял из плана Сакамото самое существенное, и потчевал высших должностных лиц бакуфу и самого Ёсинобу, так сказать, диетическим блюдом. Все они почему-то даже не задумывались над тем, что же двор потом будет делать с этой самой властью. Естественно, императорский двор с его некомпетентными чиновниками и низким доходом (не более нескольких десятков тысяч коку в год) был бессилен сформировать правительство, которое смогло бы реально управлять Японией. Вообще где это видано: правительство, у которого нет ни единого военного корабля, ни единого солдата?

Правда, в плане Сакамото предполагалось, что в дополнение к правительству будет образована еще некая структура для управления государственными делами в виде двух палат, верхней и нижней, как в Соединенных Штатах. Гото собирался намекнуть Ёсинобу, что он вполне мог бы стать во главе этого двухпалатного образования и, таким образом, почти полностью сохранить свое политическое влияние. Ведь что может новое правительство, не имеющее ни территории, ни денег, ни людей, ни армии? Оно может только пойти на поклон к семейству Токугава, которое со своих земель в восточной Японии получает четыре миллиона коку риса, к семейству, у которого несколько десятков собственных военных кораблей и своя армия численностью до ста тысяч человек. Не так ли?

Ёсинобу же вообще считал, что передача власти создаст проблемы только самому императорскому двору. Он хорошо знал нравы двора и придворных, и уже предвкушал, как они будут копошиться в этом болоте. Конечно, Ёсинобу допускал, что в план Тоса в последний момент могут быть внесены какие-то поправки, но считал, что они уже не изменят общей картины. «Во всяком случае, – убеждал сёгун своего вассала Итакура, – сейчас самое время согласиться с этим планом и тем самым ослабить позиции Сацума». У Итакура уже не было сил возражать господину, и он принял его доводы.

Оставались чиновники бакуфу. Ёсинобу решил, что он сам с ними встретится, сам им все разъяснит и добьется их согласия. Собственно, Итакура и обратился заранее к Ёсинобу с «нижайшей просьбой заняться этим делом», поскольку прекрасно понимал, что самому его не осилить. Причина была проста: если бы вассал сёгуна начал предлагать отстранить сёгуна от власти, то его бы настигла быстрая и неминуемая смерть. Да и ораторскими способностями Итакура не блистал, так что ему просто не оставалось иного выхода, кроме как обратиться за помощью к лучшему оратору страны.

В ответ на его просьбу Ёсинобу поначалу удивленно вскинул брови, но согласился все объяснить сам. Все-таки удивительный это был человек! С одной стороны, своими руками собирался похоронить сёгунат с его трехсотлетней историей, с другой – не удосужился выразить в связи с этим печальным событием хоть малейшие проблески чувств. Сёгуном двигали отнюдь не сентиментальные чувства, а радостное возбуждение совсем другого рода: сейчас он сам, во всю силу своего красноречия, будет разъяснять своим вассалам свой план, будет подчинять их своей логике!

Ёсинобу, конечно, не знал, в каких словах отзывался об этой черте его характера Мацудайра Сюнгаку. А тот говорил: «У него только один недостаток – все делает сам. Остальных как будто и не существует!»

Двенадцатого числа десятого месяца (7 ноября 1867 года) Ёсинобу пригласил всех высокопоставленных чиновников бакуфу собраться в Большом зале замка Нидзёдзё в Киото. Теряясь в догадках о том, чтобы это все значило, чиновники, затаив дыхание, ждали, когда на отведенном для него возвышении появится правитель.

Ёсинобу сначала зачитал послание о возвращении власти императору, а потом попытался пустить в ход все свое красноречие. Однако на этот раз он говорил с трудом и исключительно витиевато:

– Без этого у нас нет никаких перспектив…

– Это единственный путь спасения славного дома Токугава…

– Есть сведения, что некие банды заговорщиков вынашивают планы восстания против бакуфу. Но нас не запугать! Мы готовы ко всему, у нас хватит сил их разбить. И мы не позволим беспорядкам выплеснуться на улицы императорской столицы!..

– Есть люди, которые хотят сохранить существующую ситуацию. Но это вряд ли получится. Даже для поддержания нынешнего положения вещей нужна гораздо более глубокая реформа, нежели простая передача власти… Но наши возможности ограничены. Так, например, умом я понимаю, что нужно уничтожить нынешнюю систему хатамото и даймё, но для меня они все равно, что мои собственные плоть и кости; могу ли я это сделать?

– Нынешнее состояние изобилует аномалиями в отношениях с иностранными державами. Сейчас в качестве посланников за границу едут вассалы сёгуната. С точки зрения императорского двора это вассалы вассалов, то есть чуть ли не челядь. И этих вассалов мы посылаем ко дворам коронованных особ, тогда как к нам едут вассалы первой руки. Это нарушение этикета, принятого в зарубежных странах! Все государственные решения должны исходить из одного источника, и тогда даже если послом поедет вассал Токугава, то он все равно направится за границу по императорскому указу, то есть как прямой вассал, и никакого нарушения этикета не будет…

– Сейчас в стране нашей даймё разобщены по кланам, как в эпоху воюющих провинций. Приказам бакуфу они не подчиняются, вызываешь – не идут. Если так будет продолжаться и дальше, то Япония рассыплется на триста больших и малых княжеств. Поэтому во имя единства страны Токугава должны передать власть императору… Этот план сохранит в стране мир и покой. Именно такую цель ставил перед собой Токугава Иэясу, когда триста лет назад создавал сёгунат. Сегодня, следуя заветам основателя нашей династии, во имя мира и спокойствия в стране я передаю власть императору…

Несколько часов говорил Ёсинобу в таком духе, возвращаясь в своих объяснениях назад и забегая вперед, и, наконец, спросил:

– Возражения есть? Если есть – прошу…

Никто не шелохнулся. Не то, чтобы все были безучастны к происходившему – скорее собравшиеся впали в какой-то гипнотический сон.

Описывая потом в своем дневнике необычную атмосферу этого события, один из его участников отметил, что «все были буквально заворожены его красноречием».

– Вопросов нет? Ну что же, тогда я возвращаю власть императору! – Ёсинобу наклонил голову, обвел взглядом присутствующих, встал и удалился во внутренние покои замка.

Собравшиеся освободились от заклятия Ёсинобу только минут через десять. Все зашумели, заговорили, обступили советников бакуфу и Главного инспектора…

Но было поздно – все уже свершилось. Ёсинобу ведь не случайно интересовался, нет ли у кого-нибудь возражений против этого плана… Однако никто из участников собрания так и не смог вырваться из состояния коллективного транса. И даже когда сёгун со словами «Вопросов нет?» встал и собрался уходить, никто так и не сумел выйти из оцепенения и схватить его за рукав…

– Назавтра соберите мне самураев изо всех кланов! – приказал Ёсинобу своим подчиненным. Чиновники бакуфу оторопели: ведь простым самураям, вассалам вассалов, не должно лицезреть сёгуна! Обычно в таких случаях собирают по всей стране даймё, которые единственные из воинского сословия и имеют право аудиенции у правителя. Но Ёсинобу в ответ на это напоминание только покачал головой:

– Да что они сейчас могут, эти даймё? – Он уже понял: теперь миром движут отнюдь не владетельные князья. Реальная сила находится в руках их подчиненных, простых самураев различных домов и кланов. Сейчас важно обратиться прямо к ним и одним ударом переломить настроения в обществе в пользу своего решения.

Чиновники обещали собрать самураев к завтрашнему дню…

Тринадцатого числа (8 ноября) в полдень в замке Нидзёдзё собрались около семидесяти самураев из сорока кланов, воинские части которых находились в это время в Киото. Ёсинобу обратился к ним с теми же заявлениями и разъяснениями, и только в заключении сказал:

– Если у кого-то остаются сомнения, то я готов переговорить с такими людьми отдельно.

Простые самураи были поражены доверием сёгуна едва ли не больше, чем самой невиданной дотоле аудиенцией. На предложение обсудить с сёгуном дела государственной важности откликнулись шестеро самураев из пяти провинций: Сацума, Аки, Тоса, Бидзэн и Увадзима, причем Сацума представлял Комацу Татэваки, а Тоса – Гото Сёдзиро.

На людей вроде неотесанного Гото встреча с сёгуном произвела очень сильное впечатление. Гото первый раз в своей жизни лицезрел властителя, и от напряжения по его лицу и шее непрерывно стекали струйки пота.

Естественно, у собравшихся не могло быть никаких возражений. Напротив, все сразу пали ниц и принялись изо всех сил славить мудрое решение сёгуна. Однако Ёсинобу не упустил случая выступить с блестящей речью и перед этими людьми…

Много лет спустя, уже в конце периода Мэйдзи (1868–1912), редактор его биографии спросил Ёсинобу, о чем он тогда говорил.

– Да говорил что-то, сейчас уж и не упомню, что, – ответил ему бывший сёгун…

А шестеро распростертых ниц самураев тогда только и делали, что повторяли: «Истинная правда, Ваше Высокопревосходительство! Искренне благодарны, Ваше Высокопревосходительство!»

Покинули замок они поздно вечером, поскольку предложивший план отречения сёгуна Гото зашел засвидетельствовать свое почтение регенту и засиделся у него дотемна.

А подлинный автор этого плана, Сакамото Рёма, все это время томился ожиданием у себя дома, гадая, чем закончится встреча в замке. В какой-то момент у него сдали нервы и он в панике стал кричать своим соратникам, что теперь кровавая развязка неизбежна, но потом снова взял себя в руки.

Наконец, прибыл гонец от Гото. Открыв письмо, Рёма не смог сдержать своих чувств и от радости несколько раз хлопнул себя по бокам. Потом Сакамото, в течение многих лет боровшийся против бакуфу, отдал должное Ёсинобу:

– Какая же буря чувств захлестывает сейчас сёгуна! – сказал он. – Сколько решимости! Какое мужество! Нет, я готов жизнь отдать за такого человека!

А ведь Сакамото не столь давно едва избежал смерти от рук подосланных бакуфу головорезов[120]…

Ёсинобу впервые узнал о том, что происходило в это время в городе, за стенами замка Нидзёдзё, только много лет спустя, когда читал материалы по истории реставрации Мэйдзи…

На следующий день, 15 числа (10 ноября) вышел императорский указ о передаче власти.

Дело было сделано.

А, может быть, лучше сказать, что с этого момента все только и началось.

Планы кровавого переворота, которые вынашивали в клане Сацума, были сорваны одним ударом, однако сами заговорщики выявлены не были. Они всего лишь отложили восстание и просто дожидались своего часа. Впрочем, не только дожидались. Стремясь побыстрее создать предлог для вооруженного выступления, они всячески провоцировали бакуфу. В Эдо – цитадель Токугава – засылались ронины, которые совершали поджоги, грабежи и вообще всячески вредили военному правительству. Более того, Сацума потребовали от императорского двора совершить над Ёсинобу такое действие, хуже которого для бывшего сёгуна ничего быть не могло. На языке того времени это называлось «лишение должности с конфискацией земель».

Глава XVI

Идею эту предложил Окубо Итидзо из клана Сацума. Если бы удалось отобрать у Ёсинобу и передать императору земли Токугава, которые стоят четыре миллиона коку, то бывший сёгун был бы низведен до уровня простолюдина, превратился бы не то, что в обычного даймё, а в нищего ронина!..

– Это такой человек: никогда не знаешь, чего от него ожидать! – говорил Окубо своему сообщнику Итакура. Они беседовали на базе заговорщиков – в обычном чайном домике, который Окубо Итидзо снял в центре города специально для этих целей. Перед встречами Итакура даже приходилось менять самурайское платье на монашеское одеяние: никто не должен был опознать в нем дворянина.

– Конечно, все может быть, – кивнул Итакура…

Даже такие матерые заговорщики, как Окубо и Итакура, опасались маневров Ёсинобу, который славился умением разгадывать чужие планы, разбивать их вдребезги и на обломках исполнять свои собственные танцы. Вот и сейчас он, скорее всего, смотрит далеко вперед, и потому не противостоит веяниям времени, а тонко учитывает настроения в обществе, чтобы тем самым по возможности уменьшить ущерб, который будет нанесен дому Токугава и ему лично. В основе всех его уловок всегда лежало не умение идти против течения, а скорее способность предугадывать извивы этого течения и плыть в его основном потоке. Иначе с чего бы ему месяц назад самому, безо всякого давления извне, взять да и отказаться от власти в пользу императора?

– Да, он хитер, как лис, – вступил в разговор Сайго Такамори.

– Но при всем при том… – Ивакура слегка наклонил голову. Ему сильно запала в душу идея лишить Ёсинобу всех постов, всех земель и враз превратить его в безродного ронина. – Но при всем при том вряд ли Ёсинобу додумается до того, что внезапно может выйти императорский указ, требующий от него именно этого…

Тем более что Ёсинобу только что совершил невиданное в истории благодеяние: собственноручно передал власть императору. У него и в мыслях нет, что его могут «отблагодарить» подобным образом.

– Есть у него еще одна особенность… – продолжал Окубо. Он мог бы сказать точнее: не «особенность», а «слабость». Речь шла о том, что Ёсинобу испытывал какой-то подсознательный страх перед императорским двором. Или, лучше сказать, никто в стране так не боялся, что его объявят «врагом трона», как боялся этого Ёсинобу. К тому же он во всем видел поступь истории и потому обычно преувеличивал историческую значимость происходивших с ним событий. А больше всего на свете ему не хотелось остаться в анналах истории обыкновенным мятежником… Откуда у сухого, логично мыслящего человека такая слабость? У Иэясу, основателя династии Токугава, эта черта отсутствовала напрочь, и потому в своих поступках и суждениях он был полностью свободен. Ёсинобу же, в отличии от Иэясу, родился в эпоху, когда люди слишком много времени уделяли книгам. Он был гораздо образованнее своего предшественника и потому постоянно думал о том, что будет написано о нем самом, был очень озабочен тем, что о нем скажут будущие историки. В этом смысле Ёсинобу был типичным человеком из Мито и последователем школы Мито, которая, как известно, имела свой собственный взгляд на историю Японии, в частности, считала феодала Асикага Такаудзи не более чем мятежником. А Ёсинобу, который все свои исторические познания почерпнул именно из учения этой школы, более всего не хотел стать вторым Асикага Такаудзи.

Знал это и Окубо Итидзо, человек того же круга. И потому он был уверен в том, что если эту труднейшую задачу – «лишение должности с конфискацией земель» – удастся решить с помощью императорского указа, то Ёсинобу безропотно подчинится этому решению, отдаст остатки своей власти и превратится в простолюдина.

Окубо продолжал рассуждать дальше. Хорошо, сам Ёсинобу, скорее всего, именно так и поступит… Но восемьдесят тысяч его вооруженных людей под началом хатамото вряд ли встретят подобное известие столь же спокойно. Как быть с ними? К тому же сёгунат сейчас владеет землями, которые оцениваются не то в четыре, не то в восемь миллионов коку. Это что же, все сёгунские вассалы, которые сейчас сидят на этих землях, по указу императора останутся без рисового пайка, на улице, в чем мать родила и будут как-то тихо-мирно доживать свой век? Сомнительно! Скорее всего, начнется бунт против императорской власти. Значит, придется объявить восставших врагами трона, объединиться с верными императору даймё и вместе выступить на борьбу с мятежниками. Иного не дано.

– Совершенно верно! – кивнул Ивакура, но добавил, что у него, придворного невысокого ранга, к сожалению, слишком мало сил для того, чтобы подготовить выход нужного императорского указа. Более того, при дворе у него вообще было не более трех сторонников, включая друга детства Накамикадо Цунэюки. Поэтому для начала необходимо сделать некоторые перестановки в придворных кругах. К счастью, среди знакомых Ивакура оказался и бывший Старший советник Накаяма Тадаясу, дед малолетнего императора по материнской линии. С его помощью заговорщики и решили сначала провести реформу императорского двора по замыслам Ивакура, а затем выпустить указ императора и довести до конца свой план в отношении Ёсинобу.

На несколько дней Ивакура с головой ушел в подготовку указа. Наконец, во дворце была сформирована новая бюрократическая структура, необходимая для его издания, а нужные люди расставлены в ней на нужные места. Всеми политическими вопросами при дворе ведал теперь принц Арисугава Соцу, человек бесталанный, но покладистый. Ему-то в подчинение и нужно было дать человека, который делал бы все, что говорит Ивакура Томоми. И такой человек был найден. Им стал тоже член императорской фамилии, который до этого был настоятелем монастыря Ниннадзи[121]; ради назначения на этот пост его снова сделали мирянином и нарекли принцем Ниннадзи. Кроме того, на важные должности были назначены бывший старший советник Накаяма Тадаясу, друг детства Ивакура Накамикадо Цунэюки, а также Сандзё Санэнару, Яманоути Ёдо из Тоса, Мацудайра Сюнгаку из Этидзэн и Симадзу Мотохиса из Сацума. Все они теперь действовали под диктовку Ивакура.

Как разъяснил Ивакура своему сообщнику Окубо, «в критический момент Сюнгаку наверняка спасует, а Яманоути Ёдо попытается поднять бучу. Но он останется в одиночестве – остальные его не поддержат. Так что, по большому счету, все должно пройти гладко».

Новая система заработала в день публикации декрета о восстановления императорской власти – девятого числа двенадцатого лунного месяца (3 января 1868 года)…

– Вы слышали новость? – за день до публикации указа узнавший о содержании документа советник Итакура поспешил рассказать о нем своему господину. Имя Ёсинобу в документе не упоминалось. Между тем прежде, рассуждая о передаче власти императору, Ёсинобу, к радости Итакура и других вассалов бакуфу, неоднократно повторял: «После передачи власти я обязательно войду в новое дворцовое правительство и вместе с другими даймё буду всячески помогать Его Императорскому Величеству. По существу, в стране мало что изменится…»

Однако теперь имени Ёсинобу в списке членов правительства не было.

– Ну что же, – лаконично сказал на это Ёсинобу. Он уже понял, что и здесь поработали заговорщики из клана Сацума. Опять они его переиграли! Быстрее нужно все продумывать! И не жалеть о том, что тебя провели, а скорее решать, как перегруппировать фигуры на доске и какие ходы делать дальше!

Итакура не понял хода мыслей Ёсинобу и решил, что тот просто не в силах выразить свою боль и печаль.

Наконец, Ёсинобу снова заговорил:

– На этот раз заговорщики из Сацума переиграли заговорщиков из Тоса, – такова была его оценка ситуации. Тоса ослаблены большими потерями – недавно погибли Сакамото Рёма и Накаока Синтаро. После их смерти связь между Сацума и Тёсю фактически оборвалась. Впрочем, вовсе не их имел в виду Ёсинобу, когда говорил о «заговорщиках». Сакамото и Накаока были фигурами скорее общеяпонского масштаба, нежели простыми выразителями интересов клана Тоса. Ёсинобу говорил о главном вассале клана – Гото Сёдзиро. По поручению Яманоути Ёдо Гото последние несколько недель вел активную закулисную деятельность с целью спасти дом Токугава, но у него было мало нужных связей при дворе, и Окубо его переиграл полностью. Ёсинобу стало очевидно, что императорский двор теперь находится под полным контролем Сацума.

Яманоути Ёдо, которого прочили на ключевой пост в императорском правительстве, прибыл в Киото за день до оглашения решения о создания новой системы и расположился в гостинице «Дайбуцу». Гото начал было рассказывать ему о ситуации в столице и слухах об отставке Ёсинобу, но Ёдо, не дослушав вассала, обрушился с бранью на Симадзу:

– Ну что за человек! Лицемер! И это называется «восстановление императорской власти!» Да он просто хочет подмять под себя всю страну! Если завтра пойти на это сборище – их там уйма, задавят… Нет, я в этом участвовать не буду! Даже по императорскому указу ни одного самурая не дам! – долго разорялся Ёдо, а потом приказал принести побольше сакэ и пил до глубокой ночи.

Наутро, несмотря на приказ спешно прибыть ко двору, попойка возобновилась с новой силой. С большим трудом приближенным удалось переубедить хозяина, посадить его на коня и отправить во дворец. Впрочем, по пути Ёдо пришлось пересесть в паланкин…

В соответствии с установленным порядком собрание началось поздно вечером в Малом дворце и продолжалось до рассвета нового дня. Все это время Ёдо отстаивал интересы Ёсинобу, и, в конце концов, просто рассвирепел:

– Это что ж такое получается?! Двое-трое придворных здесь просто обделывают свои темные делишки? Уж не хотят они дорваться до власти и править от имени малолетнего императора?

Один из аристократов, присутствовавших на собрании, даже оставил в своем дневнике такую запись: «Ёдо: возбужден и высокомерен. Дерзкий наглец!»

Впрочем, собрание все равно завершилось победой Ивакура и его сторонников: в конце концов Ёдо почувствовал, что он уже достаточно отблагодарил Токугава за трехсотлетние благодеяния, и, обессиленный, умолк. Это молчание означало, что Ёдо берет на себя свою долю ответственности за условия отставки Ёсинобу и конфискацию земель дома Токугава. Так же поступил и Мацудайра Сюнгаку. По решению собрания он должен был вместе с правителем Овари поехать в замок Нидзёдзё и там объявить обо всем Ёсинобу. Мацудайра согласился и на это. Почему-то в поворотные моменты жизни Ёсинобу именно Сюнгаку всякий раз выступал в обличье посланца судьбы…

Ёсинобу все еще находился в замке Нидзёдзё. Его окружали самураи кланов Аидзу и Кувана, готовые все как один отдать свои жизни за бакуфу. Одетый в повседневное, непарадное платье, Сюнгаку был вынужден продираться сквозь плотную толпу вооруженных людей, которые кричали в лицо даймё: «Хочешь с помощью Сацума и Тоса сбросить дом Токугава?! Не выйдет!»

Делая вид, что это к нему не относится, Сюнгаку, наконец, добрался до кабинета Ёсинобу. Тот внимательно выслушал визитера и в заключение спросил:

– Насколько я понимаю, речь идет об указе Его Императорского Величества? Тогда я должен переодеться в парадное платье! – С этими словами он удалился во внутренние покои замка, где и пробыл до позднего вечера. Более двух часов он в молчании размышлял о случившемся, потом проконсультировался с Итакура, что, впрочем, никакой пользы не принесло, ибо тот в ситуации разбирался слабо и никакими советами помочь не мог.

Наконец, Ёсинобу снова вышел к Сюнгаку и произнес:

– Из уважения к императорскому двору я согласен покинуть пост сёгуна. Что касается требований уйти с остальных постов и отказаться от земель, то это отдельная тема…

На вчерашнем совещании в Малом дворце Сюнгаку и некоторые другие его участники все же выторговали для Ёсинобу значительные послабления: речь уже шла о лишении его не всех должностей, а только должностей первого ранга, и о конфискации земель не на четыре, а только на два миллиона коку…

– В целом и против этого решения у меня возражений нет, – продолжал Ёсинобу, отметив, однако, что хотя все в стране считают, будто бакуфу имеет доход в четыре миллиона коку, в действительности он не превышает двух миллионов. Поэтому требование двух миллионов фактически означает отчуждение всех земель Токугава. Как и всякий императорский указ, это решение, безусловно, должно быть выполнено, однако сейчас люди слишком взбудоражены, чтобы уже на этой встрече можно было дать на этот вопрос положительный ответ. Он будет дан позднее, когда страсти немного улягутся.

Страсти, в самом деле, буквально кипели. В Эдо собрание наследственных вассалов сёгуната решило отказаться от всех званий, дарованных императором, «от всех этих титулов „правитель чего-то там“… Тем самым, – заявили даймё, – мы хотели бы окончательно порвать с императорским двором. Готовы умереть как верные вассалы бакуфу!»

Командование войск бакуфу, расквартированных в Эдо, также выразило крайнее беспокойство создавшейся ситуацией. Не дожидаясь приказа сёгунского правительства, оно начало выводить из города верные ему части и на кораблях перебрасывать их в район Киото-Осака. Численность этих соединений составляла, по разным оценкам, от пяти до десяти тысяч человек.

В Киото в прямом подчинении Токугава в это время находилось около пяти тысяч человек, включая соединения пехоты и другие части под командованием хатамото. Кроме того, три тысячи человек было у клана Аидзу, полторы – у Кавана. Таким образом, на стороне бакуфу могло выступить около десяти тысяч человек. У клана Сацума, напротив, сил было мало: едва-едва набиралось две тысячи самураев. Правда, восьмого числа – впервые с третьего года Бункю (1863 года) – к Киото открыто подошли и стали лагерем в пригороде столицы войска клана Тёсю, однако их численность не превышала тысячи человек. Иными словами, в сумме войска обоих кланов насчитывали примерно три тысячи человек. При желании Токугава, численно значительно превосходившие противника, могли разгромить коалицию Сацума и Тёсю за одну ночь…

В это время за стенами Нидзёдзё скопилось огромное число самураев, которые требовали немедленно начать военные действия. Дело в том, что Ёсинобу, опасаясь неуправляемого развития событий, велел вывести верные ему войска из казарм в черте города, собрать их на территории замка и крепко запереть ворота. Затем он вызвал к себе командиров самурайских отрядов с тем, чтобы предостеречь их от самовольных действий.

– Воины! – начал он уже слегка охрипшим голосом. – Когда вы узнаете, что я, Ёсинобу, сделал харакири и ушел из жизни, то можете поступать, как вам заблагорассудится. Но пока я жив – слушай мою команду: никакого самовольства!

Напряжение в этот момент было столь велико, что несколько человек заперлись в одной из комнат замка и сделали себе харакири. Их тела сразу оттащили прочь, но в неразберихе никто и не подумал вытереть кровь или хотя бы узнать имена погибших.

Проходя по коридору замка, Ёсинобу вдруг заметил лужи крови – все, что осталось от безымянных самураев – и понял, что катастрофа неминуема.

– Понимаете теперь, что я чувствую? – обернулся он к Мацудайра Катамори, главе клана Аидзу и теперь уже бывшему Генерал-губернатору Киото, который в последние дни всюду сопровождал Ёсинобу. А затем стал говорить вассалу, что взрыв сейчас неизбежен, что, конечно, можно было бы не передавать власть императору, а просто уничтожить войска Сацума, окопавшиеся в Киото. Для этого достаточно одним броском перебросить сюда из Эдо части, верные бакуфу и мгновенно занять императорскую столицу. Но тогда неизбежна всеобщая смута (не говоря уже о том, что его самого объявят мятежником). А в гражданской войне дом Токугава, конечно же, потерпит поражение. Именно поэтому он, Ёсинобу, всеми силами старается не допустить этого безумия и не отвечает на провокации Сацума.

– Это единственный способ им противостоять, – закончил Ёсинобу. Катамори тоже надеялся погасить провокации Сацума, и потому только молча кивнул, но тут Ёсинобу неожиданно сказал:

– А, может быть, уйти в Осака? – имелось в виду, что до тех пор, пока такая огромная масса вооруженных людей остается в Киото, сохраняется и опасность неконтролируемого развития событий. – Да, лучше уйти!

– Так что же, оставить столицу? – Катамори на мгновение побледнел, но затем быстро взял себя в руки и жестко сказал, что его воины никогда не подчинятся такому приказу. Он хорошо знал, что некоторые из токугавских вассалов прямо предлагали расправиться с Ёсинобу, считая, что выходец из Мито продал дом Токугава врагам и потому в память о благодеяниях предыдущих сёгунов злодея этого нужно немедленно уничтожить. Доводы, конечно, были странноватыми, но в тогдашней необычной ситуации к ним прислушивались очень многие – именно поэтому верные люди из Аидзу ни на шаг не отходили от Ёсинобу. Если непокорные вассалы Токугава поднимут мятеж, то Катамори сам возглавит войска Аидзу и будет до конца биться с мятежниками…

Ёсинобу, естественно, ничего об этом не знал. Он только предполагал, что больше других против ухода из Киото будут возражать именно самураи из Аидзу, и оказался в этом совершенно прав. Из всех сторонников бакуфу, которые собрались в замке Нидзёдзё, Аидзу более других ненавидели врага и были готовы умереть за сёгуна на поле боя. Сейчас они скорее умрут от злости и гнева, нежели отойдут в Осакский замок.

Но как же все-таки уговорить их уйти из Киото? У Ёсинобу, как всегда, был на этот счет свой собственный план. Он вообще полагался теперь только на собственные планы, потому что в глубине души уже не доверял никому – ни вассалам Токугава, ни самураям из Аидзу…

Ёсинобу сказал Катамори, что хотел бы лично встретиться с главным вассалом его клана. Этим вассалом был Танака Тоса, командующий объединенными силами всех кланов в Киото. Вызвали Танака. Придвинувшись к нему почти вплотную, Ёсинобу тихо произнес: «Буду с Вами совершенно откровенен» и рассказал во всех деталях о своем плане отхода в Осака. Танака с планом согласился. Вернувшись в лагерь, он поделился этими сведениями с другими командирами. Однако командующие боевыми отрядами клана Сагава Камбэй и Хаяси Гонсукэ решительно выступили против ухода; они рвались в бой и жаждали крови противника.

Когда об этом доложили Ёсинобу, он вызвал к себе Сагава и Хаяси и, прежде всего, похвалил их за отвагу:

– Люблю бравых солдат! – сказал он. Однако потом понизил голос и заговорил по-другому: – Воины, у меня есть совершенно секретный план передислокации в Осака… Поймите, я не вправе сейчас все вам рассказывать… Только сохранив все в строжайшей тайне, мы сможем одержать победу… Не беспокойтесь понапрасну, положитесь на меня…

У самураев захватило дух от сознания собственной исключительности. Они решили, что секретный план состоит в том, чтобы окопаться в гигантском Осакском замке – крупнейшей крепости западной Японии – и насмерть биться с киотосцами. Вернувшись в казармы, они именно так и разъяснили его рядовым самураям. Вскоре брожение в войсках Аидзу полностью утихло, и все стали в один голос уверять друг друга, что нужно как можно быстрее уходить из Киото.

Когда и об этом доложили Ёсинобу, то он сначала удовлетворенно кивнул («Вот как? Значит, все успокоились?»), но потом на несколько мгновений отставил в сторону чашку с чаем и едва заметно вздохнул. Ну почему все его военные хитрости всегда сводятся к тому, чтобы он сохраняет своих людей, а не громит войска противника? Может быть, он вообще не вовремя родился?… Ёсинобу снова поднес ко рту чашку с чаем… Но с последними каплями напитка ушли из головы и эти глупые сомнения. Ёсинобу заторопился. Он решил, что из Киото нужно выйти уже нынешней ночью, и приказал немедленно начать подготовку к походу.

Глава XVII

Много лет спустя, уже старый и немощный, Ёсинобу не раз мысленно возвращался к этой ночи. Мало кому за свою жизнь удалось пережить столько драматических событий, но все же в память Ёсинобу глубже всего врезалось именно то, что происходило ночью двенадцатого числа двенадцатого лунного месяца третьего года Кэйо (ночь на 7 января 1868 года).

В тот вечер он собрал во дворе замка несколько тысяч самураев и приказал открыть бочки с рисовым вином. Каждый получил по глиняной чашке для сакэ, на простой, непокрытой глазурью поверхности которой золотом сиял герб – павлония[122]. В свое время эти чашки преподнес Ёсинобу буддийский монастырь Хигаси Хонгандзи, который выступал в поддержку бакуфу. Ёсинобу первым поднес чашку к губам и осушил ее. За ним разом выпили все остальные, после чего вдребезги разбили свои чашки. В Японии это издавна в обычае у воинов, уходящих на фронт.

Солнце село. В шесть часов вечера в непроглядный мрак, открывшийся за воротами замка Нидзёдзё, вышел первый отряд. Шли без огней, лишь в голове каждого отделения одинокими точками качались бумажные фонари. Чтобы отличить «своих» от «чужих», каждый самурай, покидая замок, повязал рукав полоской белой материи, и только Ёсинобу, который ехал верхом в середине колонны, прикрепил на свою черную, с фамильными гербами, парадную форму две белых полоски, чтобы показать, что он – сёгун.

Вереница колыхавшихся белых полосок скоро исчезла в темноте; колонна прошла по тракту Омия до Третьего проспекта, повернула к западу, вышла на улицу Сэмбон и на развилке повернула на Тоба[123]. Городские кварталы остались позади.

Ёсинобу уходил из Киото. Когда в темноте скрылись огни Седьмого проспекта, душу сёгуна стал постепенно наполнять холод. Пять лет прошло с тех пор, как он, тогда еще сёгунский опекун, впервые на десять дней приехал в столицу. Наверное, ни один правитель династии Токугава не был за свою жизнь столь занят, как был занят Ёсинобу все эти пять лет. Все силы свои отдавал он служению государю и стране – и все впустую… И вот теперь он покидает Киото, бежит, словно какой-нибудь изгнанник…. Обычно Ёсинобу мог усилием воли подавить жалость к самому себе, но сейчас по его лицу безостановочно текли слезы. Размышляя о том, что он уже никогда больше не увидит столицу, Ёсинобу, словно юная девушка, весь оказался во власти нахлынувших на него сентиментальных настроений и теперь изо всех сил старался сдерживать себя. Сжимая поводья, всадник сидел в седле совершенно прямо, слегка запрокинув голову назад, и даже ехавший рядом Мацудайра Катамори не догадывался, что сёгун плачет.

Ёсинобу и здесь оказался прав: ему больше никогда не довелось ступить на землю старой столицы Японии…

Вечер застал их в Хираката[124].

К Осакскому замку колонна подошла около четырех часов пополудни. Решение уйти из Киото было принято совершенно внезапно, поэтому в замке Ёсинобу и его людей не ждали, и даже ужином могли накормить одного только сёгуна. Свой ужин Ёсинобу собственноручно поделил поровну и отдал половину Мацудайра Катамори…

Таким образом, на вершине пирамиды власти в Японии оказалось новое киотосское правительство – фактически, Ивакура Томоми и его люди из клана Сацума. Пытаясь спровоцировать Ёсинобу и верные ему войска, они продолжали требовать немедленного исполнения императорского указа. Сюнгаку и Ёдо делали все возможное для того, чтобы смягчить эти требования, но тут вспыхнули беспорядки в Эдо.

Там тоже в течение долгого времени продолжались провокации ронинов, связанных с кланом Сацума, которые постоянно нарушали порядок в городе. В конце концов чиновники бакуфу не выдержали и отдали приказ самураям из Адзути сжечь дотла принадлежавший клану особняк…

Когда известия об этих событиях достигли Осака, то сёгунских войсках началось бурное брожение. Не дожидаясь приказа Ёсинобу, они развернулись в боевые порядки и заняли всю территорию между Киото и Осака, готовые в любой момент выступить против врага. Ситуация вышла далеко за те границы, в которых на нее хоть как-то мог влиять советник Итакура Кацукиё. Итакура принялся убеждать Ёсинобу, что «раз уж так все обернулось, то Вам не остается ничего иного, как возглавить войска и повести их на Киото». Но Ёсинобу лежал в постели с жесточайшей простудой. В последние несколько дней он проанализировал множество вариантов дальнейшего развития событий и действий киотосского правительства, и пришел к выводу, что все они не сулят ничего хорошего. Даже если он вернется в Киото – это будет всего лишь временная военная победа, которая, в конце концов, обернется полным политическим разгромом. Понял он и то, что лидеры Сацума Окубо Итидзо и Сайго Ёсиносукэ, как тонкие стратеги, наверняка сумеют превратить свое военное поражение в безусловную политическую победу. Именно поэтому Ёсинобу сейчас больше занимали не политики своего лагеря, вроде Итакура, а противники – Окубо и Сайго.

Несмотря на то, что Ёсинобу отделяло от Киото более тридцати ри, ему казалось, что он играет с Окубо и Сайго партию в сёги[125]. Но хорошо ли он знает противника? Ёсинобу раскрыл на нужном месте сочинение Сунь Цзы и вызвал к себе Итакура:

– Вот здесь сказано: «Знаешь противника и знаешь себя – победа будет за тобой». Скажите честно, господин Итакура, если ли среди наших даймё или прямых вассалов сёгуната кто-либо равный Сайго Ёсиносукэ?

– Нет такого, – подумав, сказал Итакура.

– А есть ли кто-нибудь равный Окубо Итидзо? – спросил Ёсинобу.

– Нет, – покачал головой Итакура. Он даже удивился, что Ёсинобу знает по именам сацумских вождей. А Ёсинобу снова и снова называл самураев из Сацума и каждый раз спрашивал:

– Есть ли у нас равный ему?

И Итакура каждый раз отвечал:

– К несчастью, нет…

– Значит, не победить нам Сацума, – заключил Ёсинобу. – И единственное, что можно сделать, чтобы не подыгрывать стратегам из противного лагеря – это притвориться покоренными. Если поступить как-то иначе, то партия неминуемо закончится полным разгромом.

Однако события уже начали увлекать Ёсинобу за собой. Среди его собственных сторонников взяла верх партия войны. Второго числа того же месяца (26 января) все пятнадцать тысяч человек при поддержке артиллерии с антисацумскими лозунгами во главе колонн вышли из Осака на север, к Киото. Ёсинобу не оставалось ничего другого, как молча к ним присоединиться.

«И раз уж дело обернулось таким образом, то теперь нужно добиваться только победы, – размышлял Ёсинобу. – И у Сацума, и у Тёсю войск в Киото мало, и город сейчас вполне реально взять под контроль. А заняв Киото, можно будет возглавить императорское правительство, провести в стране реформы, а потом расправиться с Сацума и Тёсю, объявив их врагами трона…»

«Мечты, мечты…» – рациональный ум Ёсинобу тут же высмеял собственные пустые фантазии. Окубо и Сайго не такие тупицы, чтобы, даже потерпев поражение, оставить малолетнего императора в Киото! Они заберут его с собой и из какого-нибудь «путевого дворца» направят обращение ко всем благородным семействам и всем воинам Японии. А время сейчас такое, что все горой стоят за «почитание императора», и не успеешь оглянуться, как миллионы людей со всех концов страны хлынут в Киото для того, чтобы разделаться с войсками Токугава и с ним, Ёсинобу…

А события продолжали бежать вперед, словно колеса пушечного лафета. В пять часов дня третьего числа вспыхнули военные действия в деревне Тоба, а затем у дороги, ведущей к Фусими, верные бакуфу части открыли артиллерийский огонь по войскам Сацума и Тёсю. Грохот орудийной канонады был слышен даже в Осакском замке. Поздним вечером, осматривая с башни замка окрестности, Ёсинобу увидел на севере кровавое зарево, которое отчетливо выделялось на темном небе. Это догорали кварталы Фусими.

Кто победил – оставалось неясным. Донесений с передовой не было, поскольку гонцы не могли пробиться в Осака по забитым войсками дорогам.

Первые вести дошли до Ёсинобу только через семнадцать часов после начала сражения, в семь часов вечера шестого числа (30 января). Причем принесли их не гонцы, а сами потерпевшие поражение солдаты сёгунской армии, которые в страхе бежали к Осака. В замке началась невообразимая паника, которую его стены не видели, наверное, лет триста, со времен гибели Тоётоми Хидэёри[126].

Однако даже жестокое поражение не охладило воинственный дух самураев Аидзу. Они считали, что горечь одного поражения еще можно переплавить в радость многих побед – при условии, что войска возглавит сам сёгун. Так, собственно говоря, полагали и в бакуфу. Ведь в сражении при Тоба-Фусими понес потери только авангард армии, и если сейчас Ёсинобу станет во главе оставшиеся соединений – а они практически не пострадали, – то боевой дух в них настолько возвысится, что в победе можно будет не сомневаться! Вся военная наука об этом говорит!

Будучи не в силах на это что-либо на это возразить, Ёсинобу решил встретиться с командирами соединений, которые собрались в главном зале Осакского замка. В мерцании свечей он увидел множество людей – забинтованных, с окровавленными повязками; некоторые были ранены настолько тяжело, что даже не могли должным образом поклониться. Пораженный этим страшным зрелищем, Ёсинобу на некоторое время потерял дар речи.

– Ну и что нам теперь делать? – быстро нашелся Итакура.

В ответ раздался единый крик:

– Драться!

Обретший наконец голос Ёсинобу тихо и растерянно обратился к своим ближайшим соратникам:

– Да сделайте же с ними что-нибудь…

Действительно, нужно было что-то предпринимать… Удалившись в свой кабинет, Ёсинобу вызвал Итакура и Главного инспектора Нагаи Наомунэ и без предисловий заявил им:

– Я возвращаюсь в Эдо!

Итакура остолбенел. Если эти слова просочатся за стены кабинета, где люди одержимы желанием драться, – кто знает, что может случиться с Ёсинобу? Да, собственно говоря и для Итакура, который сам был сторонником решительной битвы, отъезд сёгуна в Эдо сейчас был бы равносилен его бегству с поля боя. Нагаи тоже был против ухода из Осака; он понял дело так, что Ёсинобу уже отстранился от всех советников и теперь пытается обмануть двух последних, самых преданных своих соратников.

– Я возвращаюсь в Эдо, потому что знаю, что надо делать дальше, – завершил, между тем, Ёсинобу свою фразу, намекая на то, что создаст в Канто плацдарм для оборонительных боев.

Это меняло дело. Итакура и Нагаи воспряли духом. Если так, то Ёсинобу действительно нужно возвращаться. Но как тогда быть с боевым настроем в войсках, которые расквартированы в Осакском замке? Как вообще из этого замка вырваться?

– И что теперь собирается предпринять Ваше Высокопревосходительство?

– Не догадываетесь? – раздраженно сказал Ёсинобу. – Да просто сесть на наш фрегат «Кайё», который стоит в Осакском заливе и – останется только поднять якорь…

«А офицеров и солдат, значит – бросить?..» – мелькнуло на лице Итакура, но Ёсинобу уже произносил следующую фразу:

– Это не мои офицеры и не мои солдаты. Это – сброд… – И продолжал, глядя прямо в глаза собеседникам:

– Со мной пойдут правитель Хиго (Мацудайра Катамори) и правитель Эттю (Мацудайра Садааки, глава клана Кувана)!

Нет ничего опаснее, чем оставлять в замке главарей кланов Аидзу и Кувана! Именно их самураи бушуют сейчас сильнее других. А если он, Ёсинобу, уйдет один, то они наверняка окопаются в замке и будут биться с войсками нового киотосского правительства до последнего. Единственный способ противодействовать такому развитию событий – взять Катамори и Садааки с собой. Пусть побудут заложниками!

«Ну и?..» – Итакура не удержался и взглянул на даймё. Если двое командующих попросту сбегут из Осака, то что останется делать здесь, на чужбине, самураям из Аидзу и Кувана? Ничего иного, кроме как разбрестись куда глаза глядят. И страшным будет этот исход!..

Однако, к удивлению Итакура, братья Мацудайра ответили, что в это трудное время их самое большое желание – не щадя живота своего оберегать господина. Наивные Мацудайра решили, что Ёсинобу берет их исключительно для охраны своей персоны.

– А что касается выхода из замка… Положитесь на меня! – заключил Ёсинобу. В таких ситуациях он становился исключительно изворотливым – и не подумаешь, что воспитывался в доме даймё!

Он вышел из кабинета и направился в главный зал замка, где его все еще ожидали самураи. В коридорах замка тоже толпились люди. Они обступали Ёсинобу и едва не хватали его за хакама, требуя возглавить войска и немедленно атаковать противника. Наконец, Ёсинобу добрался до главного зала и поднялся на возвышение:

– Хорошо! – хрипло прокричал он. – Если выступать, то прямо сейчас, немедля! Всем – на сбор!

Зал взорвался восторженным ревом. Все бросились по местам – готовиться к выступлению. Ёсинобу же собрал у себя в кабинете Катамори, Садааки, Итакура Кацукиё, Главного инспектора, советника по иностранным делам и других – всего человек восемь-девять, одетых в повседневную форму. В темноте и сумятице, которые царили в здании, в них трудно было признать военачальников…

Около десяти вечера группа каких-то людей пробралась к задним воротам замка.

– Стой, кто идет? – окликнул их часовой, взяв винтовку на изготовку. – Пароль?

– Да мы на смену пажеского караула! – мгновенно ответил Ёсинобу. Находчивый он был человек! Наверное, именно за умение быстро находить выход в трудных ситуациях многие и считали его коварным интриганом и вероломным обманщиком… Как бы то ни было, на этот раз ему удалось обмануть целую армию!

Ёсинобу и его сопровождающие сели в шлюпку и спустились по реке в Осакский залив. Стояла глубокая ночь. Море было окутано непроглядной тьмой, в которой не было никакой возможности отыскать принадлежавший бакуфу фрегат. Удалось разглядеть лишь огромный американский корабль, который стоял на якоре прямо у выхода в бухту. Ёсинобу решил дождаться на этом корабле рассвета и отправил одного из своих людей для переговоров с иностранцами. Капитан согласился принять на борт неожиданных гостей и даже предложил им выпить и закусить.

Вскоре на востоке посветлело, стал виден стоявший неподалеку японский корабль «Кайё» («Восходящее солнце»), и Ёсинобу со своими людьми быстро переправились туда на американской шлюпке. Корабль тотчас поднял пары и в серой предрассветной дымке вышел в открытое море. И только в этот момент в Осакском замке заметили исчезновение Ёсинобу и его спутников…

Ёсинобу успокоился только тогда, когда корабль миновал пролив Китан[127] и стал уходить к югу. Вызвав в свою каюту Итакура и других подчиненных, сёгун впервые раскрыл им свои подлинные замыслы и планы. Вернувшись в Эдо, он не будет оказывать никакого вооруженного сопротивления новым властям, но вместе с тем будет настойчиво отстаивать свою позицию…

«Опять нас провели, как котят!» – негодовали спутники Ёсинобу, и больше других – Катамори и Садааки. Но что им оставалось делать?.. Одни, в открытом море, без единого самурая – у приближенных сёгуна не было никакой возможности оказать давление на Ёсинобу.

– Ну, теперь Вам все ясно, уважаемый правитель Хиго? – с чувством проговорил Ёсинобу. Побледневший Катамори сидел, не поднимая головы, внимательно разглядывая полированную крышку стола. Поняв, что теперь он навсегда связан с Ёсинобу, Катамори только молча кивнул…

Вечером одиннадцатого числа «Кайё» бросил якорь на рейде Синагава. Проведя ночь на корабле, Ёсинобу и его спутники высадились на берег на рассвете двенадцатого числа и сразу направились в путевой дворец. Местные жители, конечно же, заметили группу всадников, которая галопом, под громкий цокот копыт, проскакала по направлению к центру города, но и представить себе не могли, что таким образом в Эдо вернулся сёгун. Не обратили внимание на это событие и хатамото: время было раннее, и весь город еще спал.

С восходом солнца капитан корабля «Кайё» Эномото Такэаки приказал произвести орудийный салют. Грохот этого салюта услышал в своем доме в квартале Хикавасита эдосского района Акасака бывший начальник военно-морского департамента бакуфу Кацу Кайсю. Подсчитав число прозвучавших залпов, он понял, что салют дается в честь главы кабинета министров или сёгуна, и пришел к выводу, что Ёсинобу вернулся в Эдо. И действительно, скоро к Кайсю прибыл гонец от Ёсинобу, который сообщил, что господин приглашает его к себе.

Кацу догадывался, почему он вдруг столь срочно понадобился сёгуну. Вообще-то Ёсинобу его не жаловал и никогда не ставил на важные должности, а сейчас вообще отстранил от всякой службы и фактически держал под домашним арестом. Поэтому нынешнее приглашение его к сёгуну уже само по себе было чем-то из ряда вон выходящим. Кацу, единственный сановник бакуфу, который пользовался уважением в кланах Сацума и Тёсю, понял, что Ёсинобу потерпел поражение. «И теперь, наверное, он хочет поручить мне послевоенное урегулирование», – решил Кацу и поспешил в путевой дворец.

Здесь его препроводили на обширную зеленую лужайку, в центре которой стояли два европейских стула. Обстановка для аудиенции как-то не очень соответствовала морозной погоде, и Кацу пришел к выводу, что такая форма встречи выбрана специально для того, чтобы скрыть содержание разговора от посторонних. Это было вполне в духе Ёсинобу…

Вскоре и он сам быстро вышел в сад и сел на стул напротив гостя. Наступило молчание. Внезапно лицо Ёсинобу исказила гримаса боли – заметив это, Кацу даже инстинктивно подался вперед, но тут же отпрянул. Глаза Ёсинобу заблестели, и пораженный Кацу увидел, что по бледному лицу сёгуна покатились крупные слезы. Впервые с тех пор, как он покинул Киото, Ёсинобу позволил себе разрыдаться на глазах у вассала.

– Они подняли парчовый стяг! – только и смог сказать он…

Военные действия начались третьего числа (27 января), а уже пятого (29 января) над войсками Сацума и Тёсю взвился «парчовый стяг» – императорский штандарт, свидетельство того, что войска южных кланов объявлены правительственными, а Ёсинобу – мятежником. Это клеймо навсегда останется в истории! Случилось то, чего Ёсинобу боялся больше всего. Именно эта весть и заставила его бросить замок, бросить армию и бежать в Эдо. И Ёсинобу знал, что Кацу, человек, схожий с ним характером и почти столь же одаренный, как он сам, поймет все это с полуслова. Поэтому уже вставая со стула и давая, таким образом, понять, что аудиенция уже окончена, он произнес еще только одну фразу-приказ:

– Прошу Вас предпринять все необходимое!

Выйдя из путевого дворца впереди Кацу, Ёсинобу сел на коня и поспешил в замок Эдо.

Он впервые въезжал в этот замок как сёгун. Первым делом Ёсинобу направился во внутренние покои, намереваясь нанести визит вдове Иэмоти (а, значит, формально – своей матери по сёгунской линии) – принцессе Кадзуномия, которая в монашестве приняла имя Сэйкакуин. Сёгун сообщил госпоже о своем приходе через служанку Нисикинокодзи, но та скоро вышла с неутешительным ответом: «В аудиенции отказано. Причина – принцесса не желает встречаться с врагом трона».

Тогда он прошел к Тэнсёин, вдове сёгуна Иэсада, уроженке Сацума. Та согласилась его принять и встретилась с Ёсинобу в тот же день, в четыре часа пополудни. Сёгун долго рассказывал ей о событиях, которые привели к сражению у Тоба и Фусими, о том, что он пережил за эти дни. Воодушевленный собственным красноречием, он говорил все более ярко, и скоро Тэнсёин заслушалась и совершенно забыла о теме разговора…

При их беседе присутствовала фрейлина по имени Миноура Ханако. Она прожила долгую жизнь, и много лет спустя вспоминала, что Ёсинобу был тогда красноречивее, чем знаменитый Дандзюро[128], а она даже хотела по горячим следам записать его речь.

Наверное, ни один военачальник не рассказывал с таким вдохновением о битве, в которой он потерпел поражение, как это делал тогда Ёсинобу… А затем этот великий актер взял великолепную паузу и до конца своей долгой жизни больше не обмолвился о событиях тех дней ни единым словом.

Конечно, разговор с придворными дамами был нужен прежде всего самому Ёсинобу – он должен был выговориться. Но беседы имели и важный политический смысл. Ёсинобу надеялся уговорить Тэнсёин – уроженку Сацума – стать посредником в его переговорах с императорской армией, и одновременно завоевать симпатии Сэйкакуин, а через нее – и всей императорской фамилии. Кстати сказать, хотя поначалу Сэйкакуин и отказалась с ним встречаться, называя его врагом трона, впоследствии по просьбе Тэнсёин она все же приняла Ёсинобу, а когда узнала детали событий, то полностью встала на его сторону и даже ходатайствовала за него перед Киото. Велика была сила красноречия сёгуна!

Следующим своим политическим ходом Ёсинобу хотел продемонстрировать полную лояльность новым властям. Это нужно было сделать непременно и любой ценой! Причем речь не шла о том, чтобы подчеркнуть свою покорность сильным мира сего – киотосским аристократам, даймё и прочим. Да, Ёсинобу задумал оправдаться – но оправдаться исключительно перед историей. Он хотел снять со своего имени налет крамолы, хотел вновь обрести любовь императорского дома, хотел навсегда избавиться от клейма мятежника. Только так можно будет нанести ответный удар по эти грязным политическим интриганам!

Теперь он собирался выдавать себя за человека слабого и беззащитного, жертву несправедливости. Японские театралы обожают трагедии, в которых на героя обрушиваются удары судьбы, обожают Ёсицунэ – именно поэтому Судья стал любимейшим народным героем[129]. И Ёсинобу решил сделать главной темой своей жизни сострадание. Сострадание к себе. Ведь до тех пор, пока он следует этому сценарию, общество будет видеть в нем нового Судью, заброшенного в самую пучину бурного житейского моря, а Сацума и Тёсю будут выглядеть в глазах общества не иначе, как красномордыми злодеями[130]…

Для того, чтобы оправдаться самому, Ёсинобу беспощадно жертвовал другими. Он приказал вассалам «немедленно уехать из Эдо в свои земли и начать там новую жизнь». Более других были поражены таким решением братья Мацудайра Катамори и Мацудайра Садааки. Мало того, что лидеров кланов Аидзу и Кувана ненавидели и при императорском дворе, и в стане Сацума и Тёсю; теперь им было отказано и в посещении сёгунского замка в Эдо – проще говоря, из Эдо их просто вышвырнули… Катамори действительно вернулся в Аидзу. Что касается второго брата, то дорога на родину ему была заказана: на территории клана Кувана в провинции Исэ хозяйничали войска императорского правительства. Поэтому Садааки, собрав остатки своих войск, ушел с ними в район Касивадзаки в провинции Этиго.

Таким образом, братьев сначала объявили врагами императорского трона, а затем выгнали и из дома Токугава, и им не оставалось ничего иного, как уйти в леса и горы и биться там против всех до последнего своего самурая. Катамори был настолько поражен бессердечием Ёсинобу, что даже написал стихотворение, в котором попытался выразить переполнявшие его обиду и горечь:

Нансурэдзо

Дайдзю

Рэнси-во нагэуцу[131]

Раскаяние Ёсинобу шло вперед семимильными шагами. Двенадцатого числа второго лунного месяца (6 февраля) он выехал из замка Эдо и уединился в келье монастыря Канъэйдзи в Уэно – решил замолить свои грехи. Одиннадцатого числа четвертого месяца (3 мая) Кацу Кайсю без боя сдал замок Эдо императорским войскам. Утром того же дня Ёсинобу покинул Канъэйдзи и уехал из Эдо в Мито, где собирался вести тихую и уединенную жизнь – попросту говоря, отправился в ссылку. В девятом месяце второго года Мэйдзи (октябрь 1869 года) Ёсинобу освободили от домашнего ареста – и фактически забыли о нем. Вскоре он переехал из Мито в Сидзуока, новое владение клана Токугава, и навсегда исчез с исторической сцены…

В Сидзуока он поселился в центре города, в квартале Конъя, в особняке, который раньше принадлежал одному из правительственных чиновников. По возрасту Ёсинобу мало походил на отшельника – ему едва исполнилось тридцать три года.

В тот день, когда Ёсинобу приехал в Сидзуока из Мито, он произнес знаменательные слова:

– Значит, это здесь мне придется теперь коротать долгие весны и осени[132]?

Слышавший эти слова прислужник Ёсинобу по имени Симура Такэо подумал было, что его господин тоже изредка скорбит о бренности нашего мира. Ведь у него теперь все позади… У слуги даже комок подступил к горлу от жалости к своему хозяину, но он тут же понял свою ошибку. Ёсинобу всего лишь хотел сказать, что теперь ему придется искать какие-то новые занятия для того, чтобы скрасить свою жизнь, которая – он в этом не сомневался – будет долгой.

Ёсинобу действительно полностью отдался своим увлечениям. Больше всего он любил стрельбу из лука, поло и охоту – с ружьем или соколиную.

И все делал с удовольствием. Поутру несколько раз пускал с боевой перчатки сокола. Затем разучивал роли в пьесах театра Но в традициях школы Хосё[133]. Потом писал картины маслом. Ёсинобу вообще очень любил рисовать и еще в доме Хитоцубаси брал уроки у признанного мастера пейзажной живописи Кано Танъэн. Однако более всего Ёсинобу привлекала именно живопись маслом.

«Когда я пишу маслом, то от души радуюсь, что теперь я не сёгун», – говорил он. Этот человек не знал, что такое скука.

Началам живописи в европейском духе Ёсинобу обучил его бывший вассал Накадзима Сётаро, большой любитель этой техники. Однако материалов для живописи маслом в стране не было, и потому Ёсинобу делал их сам. Так, холст получался из парусины, вымоченной в растворе квасцов. Масляных красок тоже не было, поэтому их заменяли минеральные красители, которые Ёсинобу растирал в порошок и смешивал с маслом мяты…

Со времен сёгуната Ёсинобу нравилось фотографировать. В ссылке у него появилась возможность подойти к этому делу во всеоружии химических методов, и он часами просиживал в темной комнате, проявляя пластинки. Особенно любил он видовые фотографии – в окрестностях Сидзуока не осталось ни одного мало-мальски приличного пейзажа, который не был бы запечатлен на его снимках.

Еще Ёсинобу любил вышивать: делал разные мелкие вещицы, например, кошельки, расшивал их пионами, гривастыми «китайскими» львами, цветами сурепки (сюжеты были довольно банальны) – и с удовольствием дарил их окружавшим его людям.

Однажды он взялся за какую-то большую вещь; собирался, если получится, преподнести ее дому принца Арисугава, то есть своей родне по материнской линии. Однако законченная работа ему не понравилась, и Ёсинобу через несколько дней стал ее распускать. Домочадцы попытались было его отговорить: «Хорошо, Вам не нравится… Но, может быть, понравится другим? Почему бы не оставить все так, как есть?»

Но Ёсинобу в ответ только качал головой: после смерти люди станут судить по этой вещи о его работе, а вот этого-то он допустить не может. «Но почему? Это всего лишь вышивка!» – недоумевали домашние. Однако Ёсинобу всегда смотрел на себя глазами будущих историков. Ведь что они могут подумать: «Представляете – вот эту безделицу сделал Ёсинобу. И она ему нравилась! Вот умора!» Нет уж, лучше ее уничтожить!..

Со своими бывшими вассалами Ёсинобу никогда не встречался, потому что при встрече с собеседником нужно о чем-то говорить, а Ёсинобу очень не хотел, чтобы его слова повторяли – и искажали! – другие. Поэтому изо всех своих старых знакомых он виделся только с Сибусава Эйитиро, бывшим вассалом дома Хитоцубаси, да получившим графский титул Кацу Кайсю, который стал своего рода гарантом Ёсинобу и поддерживал связь между ним и правительством императора Мэйдзи.

Когда примерно через десять лет после реставрации Мэйдзи, в 1877 году, Сибусава Эйитиро пришел к нему вместе с Нагаи Наомунэ, бывшим Главным инспектором, который во время пребывания Ёсинобу в Киото был его личным секретарем, то Ёсинобу с Сибусава встретился, а с Нагаи – нет. Объяснялось это тем, что Сибусава к тому времени уже стал вольным предпринимателем и не занимал никаких официальных должностей, тогда как Нагаи был исполнительным секретарем Палаты советников[134] и, стало быть, служил новым властям. Наверное, Ёсинобу хотел таким образом избежать контактов с правительственными структурами – ведь эти контакты тоже могли неправильно истолковать.

– Неужели ему нечего вспомнить? – впервые удивился в тот раз Нагаи. Ведь после того, как в Киото погиб Хара Итиносин, Нагаи не только занимал важные посты в бакуфу, но и стал ближайшим советником Ёсинобу! Он многое сделал для него и после передачи власти императору, когда Ёсинобу вернулся в Эдо, а оставленный им замок в Осака без борьбы попал в руки правительственных войск… И пожелай сейчас Ёсинобу вспомнить о делах давно минувших дней, не было бы у него лучших собеседников, чем Итакура Кацукиё, бывший правитель Ига, да он, Нагаи Наомунэ!

Но Ёсинобу с ними разговаривать боялся. Ведь если бы такой разговор состоялся, то он неминуемо вылился бы в обмен обвинениями. А Ёсинобу опасался, что об этом могут узнать посторонние, и это может вызвать какое-то недовольство в обществе. Поэтому он и не встречался ни с кем, кроме Сибусава и Кацу.

Не встретился он и с Сюнгаку, когда тот после реставрации Мэйдзи получил назначение на один из самых высоких постов в новом правительстве и проездом из Киото в Токио[135] остановился в Сидзуока. Впрочем, и сам Сюнгаку, который тонко чувствовал веяния времени, тоже не горел желанием встречаться с Ёсинобу. Да и многие другие бывшие соратники Ёсинобу, которые теперь часто курсировали между Киото и Токио, старались не останавливаться в Сидзуока, чтобы не давать повода к ненужным разговорам.

Ёсинобу это даже радовало: он старался иметь как можно меньше общего с окружающим миром и более всего на свете хотел, чтобы его оставили в покое.

Нагаи Наомунэ в целом понимал позицию Ёсинобу, но одного понять не мог – как это человек может жить без воспоминаний. Однако он знал и то, что осевшие в Сидзуока бывшие сторонники сёгуната были, мягко говоря, невысокого мнения о Ёсинобу. Не так давно новое японское правительство положило дому Токугава жалованье в 700 тысяч коку, объявило главой дома юного Камэносукэ из семейства Таясу и переселило его из Эдо в Сидзуока. За главой дома Токугава в Сидзуока последовали более пяти тысяч бывших вассалов бакуфу. Они перебрались туда, несмотря на то, что на новом месте им не платили жалованья, несмотря на то, что им приходилось селиться в обычных домах горожан и крестьян и вести буквально нищенское существование. И когда на глазах этих переселенцев обожавший новомодные штучки Ёсинобу там и сям мелькал в городе на велосипеде… «Нет сердца у высокородных…» – шептались за его спиной бывшие вассалы бывшего сёгуна.

«Да, похоже, в этом благородном семействе растеряли простые человеческие чувства, – Нагаи тоже пришел к такому выводу после того, как издалека приехал в Сидзуока только для того, чтобы ему указали на дверь. – По крайней мере, если и есть у бывшего сёгуна душа, то устроена она как-то иначе, нежели у простых смертных…»

Ёсинобу пробыл в ссылке в Сидзуока более тридцати лет. Сначала он жил в особняке одного из бывших чиновников, но в двадцать первом году Мэйдзи (1888 году) в сотне метров от его дома построили железнодорожную станцию, и Ёсинобу переехал в более тихий район города. Кажется, он делал все для того, чтобы избегать людей…

За это время у него родилось множество детей. Иногда создается такое впечатление, что в ссылке он сосредоточился исключительно на продолжении рода и выказал в этом деле редкую резвость. В четвертом году Мэйдзи (1871 год) практически одновременно родились первый и второй сыновья. Через год они умерли, но родился третий. Еще через год третий сын умер, но родилась старшая дочь. Естественно, матери у детей были разные. Совершеннолетия достиг 21 ребенок Ёсинобу: десять мальчиков и одиннадцать девочек…

В тридцатом году Мэйдзи (1897 году), когда Ёсинобу исполнился шестьдесят один год, в его особняк проникли два вора (в то время еще совсем юнцы), которые взломали кладовую и унесли часть ценных вещей, принадлежавших дому Токугава. Их быстро поймали, но Ёсинобу после случившегося уже не мог жить в этом доме и в ноябре 1897 года переехал в Токио, в район Сугамо, впервые после реставрации Мэйдзи став столичным жителем.

Он по-прежнему собирался вести тихую и уединенную жизнь. Принц Арисугава, который очень сострадал своему родственнику, много раз пытался пригласить Ёсинобу во дворец и даже написал ему в письме: «Почему, переехав в Токио, Вы избегаете появляться при дворе?» Но Ёсинобу от приглашений отказывался, отвечая, что «в свое время я был заклеймен как бунтовщик и враг трона, и хотя позднее меня, можно сказать, помиловали, я и сейчас веду жизнь затворника, и потому, с Вашего позволения, при дворе появляться не намерен».

Арисугава так и не понял причину столь сильной озлобленности Ёсинобу. А, может быть, и наоборот – понял самую ее суть. Ведь как обстояло дело? С точки зрения принца, Ёсинобу был очень озабочен тем, что его до сих пор считают врагом трона. Конечно, формально так оно и было. Но у Ёсинобу который, кстати сказать, сам, добровольно передал всю власть императору и только после этого был объявлен его врагом, имелись и другие, более глубокие причины для враждебности. Проще говоря, он был зол не столько на императорский двор, сколько на господ Окубо и Сайго из клана Сацума.

Напомним, что Ёсинобу неоднократно говорил своим соратникам: «Люди Тёсю с самого начала открыто выступали против бакуфу, и потому меня это не особенно волновало. Иное дело – Сацума. Сначала были на стороне бакуфу, вместе громили Тёсю, но чуть ситуация изменилась – и вот они уже на словах поддерживают бакуфу, а за его спиной плетут интриги, пытаются обвести сёгуна вокруг пальца!» Естественно, эти слова Ёсинобу рано или поздно доходили и до императорского дворца.

Полагая, что и нынешний отказ Ёсинобу прибыть во дворец связан с его давней злобой на клан Сацума, принц снова обратился к Ёсинобу: «С тех пор, как погибли эти люди (имелись в виду Окубо и Сайго), прошло уже более двадцати лет[136]. Теперь все это дела давно минувших дней, и многих из их участников уже давно нет в живых. Так нужно ли говорить о них до скончания века?..»

Однако Ёсинобу учтиво, но решительно возразил, что сам он ничего не имеет против этих людей, что, напротив, он считает их заслуженными государственными деятелями и гордостью нации, но, тем не менее, во дворец не придет. Но причину он на этот раз не назвал, точнее, назвал, но какую-то уж совсем по-детски наивную. «У меня нет парадного платья», – сказал Ёсинобу. Принц в ответ только сокрушенно покачал головой: зачем Вам какое-то особенное парадное платье, достаточно кимоно с фамильными гербами…

Принц не зря так настаивал на приглашении. Ведь с формальной точки зрения Ёсинобу вообще не существовал. Он не имел никакого отношения к Токугава Иэсато, который теперь продолжал род Токугава (а в семнадцатом году Мэйдзи – 1885 году – стал герцогом). Он не был высокородным дворянином. Он не был обычным дворянином. Он не был и простолюдином[137]. При всем при том Ёсинобу по крови был очень тесно связан с домом Арисугава и приходился весьма близким кровным родственником тогдашней императрице, которая была родом из дома Итидзё… Уже все бывшие даймё вплоть до Мацудайра Катамори из клана Аидзу и Мацудайра Садааки из Кувана были причислены к сословию высшего дворянства, а их бывший вождь так и не дождался от государства никаких привилегий и почестей. Все это выглядело крайне неестественно.

Теперь, когда после реставрации Мэйдзи прошло более тридцати лет и все эти бурные политические баталии отошли в историю, появилась возможность с высоты прожитых лет попытаться представить себе, что было бы, если бы Ёсинобу тогда не согласился передать власть императору. И – хотя при дворе в открытую этого не говорили – многие видные политики были втайне уверены в том, что самый большой вклад в создание правительства Мэйдзи внес именно Токугава Ёсинобу. Некоторые даже считали, что Ёсинобу нужно дать дворянский титул. Но для этого он должен был обязательно засвидетельствовать свое уважение императорскому двору.

А Ёсинобу все медлил. Единственное, на что он решился – это обсудить проблему с Кацу.

Тот не стал ничего советовать напрямую, а просто сказал, что «большой беды в том не видит».

И бывший сёгун, наконец, появился при дворе. Это случилось девятого числа второго месяца тридцать первого года Мэйдзи (1898 год), когда Ёсинобу уже шел шестьдесят второй год. Так и не заказав себе парадного платья, он появился в бывшем своем замке, а ныне императорском дворце, в фамильном черном кимоно, украшенном гербами с изображением мальвы.

Ёсинобу принимали не в зале, обставленном по-европейски, а в комнате с традиционным японским убранством. Это объяснялось не только тем, что он был в японском платье; по-видимому, император Мэйдзи собирался показать, что он считает Ёсинобу почти членом своей семьи, и создавал для этого соответствующую атмосферу. Гостю предложили подушку для сидения, но он отказался.

Ёсинобу встречали император и императрица. Императрица собственноручно ухаживала за гостем и даже угостила его чашечкой сакэ. Ёсинобу помнил ее еще девочкой – в Киото он иногда заходил в дом Итидзё. Императрица тоже, наверное, его запомнила: все-таки тогда он был верховным правителем Японии.

В общем, аудиенция прошла гладко.

На следующий день император пригласил к себе Ито Хиробуми и в разговоре с ним шутливо заметил:

– Вчера я наконец-то смог отблагодарить Ёсинобу. Как-никак, я получил от него целую страну…

Это суждение, столь типичное для императора Мэйдзи, произвело самое благоприятное впечатление на присутствовавших и стало широко известно в свете.

На следующий день Кацу Касю как один из бывших вассалов сёгуна прибыл во дворец и выразил императору благодарность за прием.

Через четыре года после этого вышел императорский указ, согласно которому Ёсинобу должен был основать новую ветвь дома Токугава, отличную от той, которую возглавлял Токугава Иэсато. Бывший сёгун вошел в сословие высшего дворянства и был пожалован титулом герцога.

В мае 1904 года Ёсинобу впервые после реставрации Мэйдзи совершил дальнюю поездку – он побывал в Осака. Посетил он и Осакский замок, в котором теперь размещалась Четвертая дивизия японской армии, пешком поднялся на развалины главной башни замка и внимательно осмотрел окрестности. Сопровождавшие его командир дивизии и начальник артиллерийского арсенала держались от Ёсинобу на почтительном расстоянии, чтобы ненароком не потревожить чувства и воспоминания человека, который стоял сейчас на вершине Осакского холма…

Хозяева знали, что Ёсинобу со времен бакуфу очень интересуется разнообразными артиллерийскими орудиями, поэтому проводили его в арсенал, здания которого, ощетинившиеся лесом дымовых труб, занимали обширную территорию в восточной части замка. Однако Ёсинобу, вопреки ожиданиям, не обратил никакого внимания на семейство новейших пушек, зато его необычайно заинтересовал процесс производства солдатских котелков.

– И как же им пользоваться? – пустился в расспросы Ёсинобу, не выпуская из рук котелка. Сопровождавшие его офицеры долго и детально объясняли, как в котелок засыпают рис, сколько наливают воды и, в конце концов, подарили один котелок гостю. Ёсинобу остался очень доволен, однако тут же спросил, не вреден ли для здоровья алюминий, ведь из котелка нужно будет есть каждый день. Офицеры не нашлись, что ответить…

«Так, может быть, лучше взять серебро?» – всю дорогу домой размышлял над этой проблемой изобретательный Ёсинобу. Вернувшись в Токио, он действительно послал в артиллерийский арсенал слиток серебра, из которого там изготовили солдатский котелок. Ёсинобу он настолько понравился, что до самой смерти он самолично три раза в день варил себе рис только в этом котелке.

В следующем году вспыхнула русско-японская война. Ёсинобу был свидетелем всех ее треволнений и побед, но всегда держал себя столь отстраненно, что было непонятно, знает ли он вообще хоть что-нибудь о происходящем в мире. Однако на самом деле он был в курсе всех событий и до глубокой старости каждое утро с интересом читал самые разные газеты – это было одним из его любимейших занятий.

В 43 году Мэйдзи (1910 год) анархист Котоку Сюсуй и одиннадцать его товарищей были арестованы за подготовку покушения на императора. Полагая, что императорскую систему и самого императора ждет та же судьба, что и его самого и дом Токугава, Ёсинобу собрал всех своих детей и обратился к ним с наставлением:

– Для того, чтобы выжить в этом мире, – сказал он, – нужно всем, даже женщинам, овладеть какой-то профессией!

Ни до, ни после этого Ёсинобу никогда не обращался к своим детям со словами отеческого напутствия.

В том году ему исполнилось 74 года. Жизнь продолжалась…

В начале ноября второго года периода Тайсё (1913 год), когда Ёсинобу было 77 лет, он подхватил легкий насморк, который быстро перешел в сильный жар с температурой 40 градусов. Больной постоянно задавал лечащему врачу один и тот же вопрос: «Скажите, это воспаление легких? Я готов к смерти. Так это пневмония?»

Как и предполагал Ёсинобу, это действительно оказалась скоротечная пневмония: сильный жар свидетельствовал о том, что задеты оба легкие. Двадцать первого числа, поправляя полушку, врач спросил Ёсинобу:

– Вам больно?

Ёсинобу еле слышно ответил:

– Просто я ослаб… А боль уже ушла… – Он, как всегда, предельно точно описывал свое состояние.

Это были его последние слова. Через несколько мгновений, в четыре часа десять минут пополудни 21 ноября 1913 года, его не стало…

Похороны состоялись 30 ноября во второй половине дня в фамильной усыпальнице Токугава – храме Канъэйдзи в токийском районе Уэно.

Со времен Токугава Иэясу сёгунов хоронили по буддийскому обряду монахи течений Тэндай и Чистой Земли, однако Ёсинобу, согласно его завещанию, был похоронен по синтоистскому обряду. В Мито всегда почитали синто, и, по-видимому, Ёсинобу хотел и смертью своей показать, что он навсегда останется человеком из этого клана.

На похоронах Ёсинобу присутствовал императорский посланник, были все бывшие даймё – около трехсот человек. Пришли и представители бывших семейств хатамото. Но что особенно бросалось в глаза – на похоронах было множество иностранных послов: с точки зрения иностранных правительств это были похороны бывшего главы государства, и потому к ним нужно было выказать соответствующую степень уважения. Через государственного секретаря передал японскому правительству письмо со словами глубокого соболезнования президент Соединенных Штатов. Трудно было представить себе большее уважение к памяти бывшего правителя Японии…

Страна тоже откликнулась на смерть Ёсинобу. Весть о кончине последнего сёгуна мгновенно разнеслась повсюду. Множество горожан, которые еще помнили времена Эдо, выстроились в Токио вдоль пути следования траурной процессии. Особенно необычно выглядели городские пожарные: их отряды вышли на улицы в новой, специально сшитой форме, и замерли в глубоком молчании, отдавая дань памяти последнему сёгуну, который в свое время приветил обыкновенного эдосского топорника…

С кончиной Токугава Ёсинобу период сёгунского правления вдруг сразу стал далекой историей. С этого дня Ёсинобу стал жить лишь в душах людей, которые с любовью и ностальгией вспоминали эпоху Эдо…

Послесловие автора

Бессмысленное это дело – писать послесловия. Но я все-таки напишу. Да, роман окончен, но волнение, которое он вызвал в моей душе, все никак не уляжется. Может быть, хоть работа над послесловием немного меня успокоит…

Я давно собирался написать о Токугава Ёсинобу (Ёсинобу), постоянно думал о его жизни, вспоминал о нем в самых разных ситуациях. Так случилось и несколько лет назад, когда я на Новый год приехал в Кагосима. Бродя по центру города, я купил в книжном магазине книгу под названием «У очага. Записки о южных провинциях» («Рохэн нанкокуки»). Написал ее Симадзу Тадасигэ – глава дома Симадзу, внук Симадзу Хисамицу. Он родился в 1887 году, служил в военно-морском флоте, считался экспертом по Англии, ушел в отставку в звании адмирала, потом был главой платы пэров японского парламента. Его отец мог бы стать двадцать девятым главой самурайского клана Сацума, а сам Тадасигэ – тридцатым…

На следующий день пошел редкий для Кагосима дождь со снегом. Выходить на улицу не хотелось, и я весь день провел в гостинице за «Записками», которые оказались чем-то вроде автобиографических эссе. Из книги я узнал, что Ёсинобу, оказывается, до самого конца периода Мэйдзи не встречался с главами дома Симадзу. Мне это показалось очень странным.

«Время для такой встречи настало только в самом конце эпохи Мэйдзи», – писал Симадзу Тадасигэ. Значит, это могло произойти в 1910, 1911 или 1912 году… Автор книги был тогда то ли младшим лейтенантом, то ли лейтенантом, а Ёсинобу уже перевалило за семьдесят, но в нем не было и следа старческой немощи. Напротив, обладая разносторонними способностями, он сохранил удивительный вкус к жизни, каждое утро с интересом читал газеты, а если там попадалось что-то о бывших деятелях реставрации Мэйдзи – читал особенно внимательно. Больше всего его занимала фигура человека, который в свое время и поставил его в безвыходное положение – Окубо Тосимити (Итидзо) из клана Сацума. Он читал о нем все, не пропуская ни строчки, хотя как политик Тосимити в это время отнюдь не блистал. По-видимому, Ёсинобу таким образом пытался узнать, как же в действительности выглядела запись ходов той удивительной шахматной партии, которую он тогда проиграл. Не мог, наверное, Ёсинобу и не пожалеть о том, что недооценил тогда ум и волю сацумского самурая.

В своей книге Симадзу Тадасигэ пишет, что его встреча с Ёсинобу прошла в императорском дворце, а устроил ее Иэсато, глава основного дома Токугава. Хочу привести без сокращений рассказ об этой беседе в том виде, в каком он фигурирует в «Записках» Тадасигэ.

«Ёсинобу оказался на удивление маленького роста. Наша встреча состоялась в то время, когда он был уже глубоким старцем и не отличался здоровьем. Любезный на вид, Ёсинобу по большей части молчал. Даже когда Иэсато, представляя нас друг другу, произнес: „А это Симадзу Тадасигэ, родной сын Симадзу Тадаёси, нынешний глава дома Симадзу“, Ёсинобу в ответ сказал только одно слово: „Понятно!“. Впрочем, невозможно было не заметить, что его обуревали сильнейшие чувства – пятнадцатый сёгун молчал, но на глаза его навернулись слезы. Проникшись важностью момента, я в ответ что-то долго говорил… Вскоре после этого, на втором году Тайсё (1913 год), Ёсинобу покинул наш мир. Если бы я тогда знал, что наша первая встреча с ним станет и последней, то, наверное, попытался бы побеседовать с ним на самые разные темы».

Вот и все, что было написано в книге об этой удивительной встрече. Конечно, Ёсинобу не мог сохранить хладнокровие при встрече с молодым главой дома Симадзу из провинции Сацума, и дело здесь даже не в революции, которая лишила его звания сёгуна – просто именно сацумцы переиграли хитроумного Ёсинобу по всем статьям. Как известно, Ёсинобу спокойно относился к Тёсю, но был настолько зол на Сацума, что эта злость сохранялась в нем еще долгие годы после реставрации Мэйдзи. Трудно даже представить себе, сколь глубоки были корни такой озлобенности! О чем, интересно, думал Ёсинобу, разглядывая молодого Тадасигэ?

Размышляя обо всем этом, я за всю ночь так и не сомкнул глаз.

Вечером следующего дня я случайно остановился на ночлег в бывшей вилле семейства Симадзу, перестроенной в гостиницу под названием «Сигэтомисо» – «Дача Сигэтоми». Перегородки в комнатах были расписаны фамильными гербами семейства Симадзу, за окном виднелся обширный сад с кустами горного персика ямамомо, которыми любовался, наверное, еще Симадзу Хисамицу. Остановившись в столь примечательном месте, где обитали отрицательные персонажи японской исторической драмы, я поневоле проникся сочувствием к их противникам и стал размышлять о том, что же таилось в душах этих людей. Внезапно мне пришла в голову мысль, что Ёсинобу на самом деле оставил в японской истории весьма четкий, хорошо очерченный след. И тогда я решил когда-нибудь обязательно написать о нем. Меня останавливало только то, что переложить жизнь Ёсинобу на страницы романа будет далеко не просто. Ведь Ёсинобу был политиком, а романы о политических деятелях никогда успехом не пользовались (единственное исключение – «Жозеф Фуше» Стефана Цвейга). Почему? Да потому, что политики не существуют вне исторического процесса, и показать их можно только в круговороте политических явлений и событий. Иными словами, автору приходится давать несколько страниц описаний исторических событий, и только затем – пару строк о человеке, который оказался в их гуще. Да к тому же для многих читателей прошлые политические баталии – это что-то вроде колонки политического обозревателя в старой газете: они им просто неинтересны.

Однако, к счастью для автора, события, которые разворачивались вокруг Ёсинобу, были намного масштабнее политкомментариев в пожелтевших газетах. Живые свидетельства недавней эпохи, они еще не успели загустеть и опуститься в глубины истории. И это обстоятельство придало автору храбрости…

Впервые этот роман был опубликован в специальных выпусках журнала «Бунгэй Сюндзю». Сначала я хотел опубликовать его целиком, не разбивая на отдельные выпуски, но после того, как было написано 120 страниц, понял, что на этом остановиться не удастся, и написал еще сто страниц, которые вошли во второй выпуск. Впрочем, и этого объема оказалось мало, и пришлось написать еще около сотни страниц для третьего выпуска прежде, чем роман, наконец, закончился.

И еще. Ёсинобу был сёгуном менее двух лет. Почему же для того, чтобы рассказать о нем, нужно так много слов? Этот вопрос мучил меня с самого начала работы над книгой, но и теперь, завершив роман, я испытываю легкую грусть оттого, что не написал больше. Конечно, одна из причин многословия очевидна – как говорится, «слаба кисть автора», нет у него таланта. Но дело даже не в этом. Мне кажется, что личность Токугава Ёсинобу – это как крепкое спиртное: она просто опьяняет всех, кто к ней прикоснулся, и не отпускает от себя. Другого объяснения я не вижу.

Приложение I.

«Последний сёгун»: основные герои

Абэ Масахиро (1819–1857) – самурай клана Фукуяма из провинции Бинго (ныне входит в префектуру Хиросима), член совета старейшин при правительстве сёгуната, позднее – глава этого совета. В 1854 году подписал японо-американский договор о мире и дружбе. Основал первую в Японии школу европейского типа, военно-морское училище.

Аманоя Рихэй – осакский купец, жил в конце XVII – начале XVIII века. Считается, что именно он поддерживал и снабжал оружием знаменитых 47 ронинов, которые в декабре 1702 года после долгих поисков выследили в Эдо феодала Кира Ёсинака, оскорбившего их хозяина Асано Наганори, и расправились с ним. После этого самураи сдались властям и по их решению совершили харакири. История 47 верных вассалов, не пощадивших своих жизней ради выполнения долга перед господином, стала в Японии эталоном самурайской доблести.

Анэгакодзи Кинтомо (1839–1863) – дворянин, участник антисёгунского движения, поддерживал клан Тёсю. Известен тем, что фабриковал подложные императорские указы о необходимости «изгнания варваров».

Араи Хакусэки (1657–1725) – государственный деятель, крупный ученый-конфуцианец. Служил у шестого сёгуна династии, Токугава Иэнобу (1662–1712). Во время «правления» седьмого сёгуна, малолетнего Иэцугу (1709–1716), стал руководящей фигурой в правительстве и пытался проводить реформы в системе управления сёгунатом, основанные на идее введения денежного обращения. Один из первых в токугавской Японии прикоснулся к западной культуре.

Асикага Такаудзи (1305–1358) – военный и политический деятель. В 1332 году свергнутый император Годайго (1288–1239), представлявший так называемую Северную ветвь расколовшейся надвое императорской династии, предпринял попытку избавиться от тогдашних военных правителей Японии. Для подавления его выступления в 1333 году по приказу военного правительства Асикага Такаудзи вошел со своими войсками в Киото, однако вместо того, чтобы биться с мятежниками, перешел на сторону Годайго. Благодаря этому в том же году Годайго сбросил с императорского трона представителя Южной ветви и сам занял его место. Однако в 1336 году Асикага, воспользовавшись провалом экономической политики Годайго, изменил последнему, снова занял Киото и посадил на престол другого представителя той же Северной ветви императорского дома (или ветви Гэндзи). В ноябре 1336 года Асикага объявил о возобновлении военного управления страной, а в 1338 году стал сёгуном, основав сёгунат Муромати, который просуществовал до 1573 года.

Бонапарт Жозеф Франсуа Шарль (1811–1832) – сын Наполеона I, провозгласившего его французским императором при своем отречении от престола в 1815 году. Никогда не правил. Жил при дворе своего деда, австрийского императора Франца I. С 1818 года титуловался герцогом Рейхштадтским.

Гото Сёдзиро (1838–1897) – государственный деятель. Выходец из клана Тоса. Оказал большое влияние на политику последнего главы клана Яманоути Ёдо. После реставрации Мэйдзи входил в правящие структуры, был одним из руководителей Либеральной партии.

Гэссё (1813–1858) – священник, выходец из аристократической семьи. Отправлял службы в известном буддийском храме Чистой Воды (Киёмидзу-дэра) в Киото. Примкнул к движению «за почитание императора» и стал ближайшим сподвижником Сайго Такамори.

Дандзюро – один из представителей знаменитой актерской династии японского театра Кабуки, в которой, по традиции, все мастера носят имя Итикава Дандзюро. В данном случае имеется в виду, скорее всего, Итикава Дандзюро IX (1838–1903), великолепный драматический артист, который пользовался огромной популярностью в начале периода Мэйдзи.

Датэ Мунэнари (1818–1892) – глава клана Увадзима провинции Иё. Выступал за усиление роли кланов и за примирение императорского двора с правительством бакуфу. После реставрации Мэйдзи занимал ряд важных постов в новом правительстве страны. В 1871 году был направлен в Китай для подписания японо-китайского договора о дружбе.

Ёсида Сёин (1830–1859) – самурай клана Тёсю, философ, деятель военной науки. Основал частное учебное заведение «Сёка Сондзюку», из которого вышли многие известные впоследствии деятели антисёгунского движения. Во время прихода в Японию американской эскадры под командованием коммодора Перри был брошен в тюрьму по обвинению в попытке тайно выехать из страны. Погиб в ходе репрессий, организованных Ии Наосукэ.

Ёсиносукэ см. Сайго Такамори.

Ёситоми см. Токугава Иэмоти.

Ёсицунэ см. Минамото Ёсицунэ.

Ивакура Томоми (1825–1883) – дворянин, политический деятель, идеолог движения за примирение бакуфу и императорского двора. Долгое время был начальником императорской канцелярии. После реставрации Мэйдзи участвовал в подготовке ряда договоров Японии с западными странами, для чего был командирован в Европу.

Ии Наосукэ (1815–1860) – даймё клана Хиконэ (ныне часть префектуры Сига). В 1858–1860 годах фактический правитель Японии. Подписал торговые договоры с западными странами. Организатор массовых арестов противников собственной политики (так называемые репрессии годов Ансэй). В 1860 году убит самураями из Мито у замка Эдо.

Исида Мицунари (1560–1600) – военный деятель, сподвижник Тоётоми Хидэёси, одно время – комендант замка Саваяма в провинции Оми (ныне префектура Сига). После смерти Хидэёси – один из пяти членов регентского совета, управлявшего страной. В битве при Сэкигахара (1600), фактически положившей начало правлению династии сёгунов Токугава, возглавлял противников Токугава Иэясу.

Итагаки Тайсукэ (1837–1919) – государственный деятель, выходец из клана Тоса. В ходе борьбы с сёгунатом фактически поставил под свой контроль клан Аидзу. После реставрации Мэйдзи вел активную политическую деятельность, стал одним из основателей и лидером Либеральной партии Японии.

Итикава Цуранаки – самурай клана Мито, автор сочинения «Бесславное единое» («Мацугано хирэн»), в котором он выступил против идей изгнания иностранцев и почитания только национальных ценностей.

Ито Хиробуми (1841–1909) – видный политический деятель. Выходец из клана Тёсю. В 1881 году возглавил японское правительство. Участвовал в подготовке и принятии первой японской конституции, был премьер-министром, затем главой палаты пэров японского парламента. В 1905 году после окончания русско-японской войны стал генеральным резидентом Японии в фактически оккупированной ею Корее. В 1909 году убит в Харбине (Китай) в результате покушения, организованного корейскими противниками политики Японии.

Иэясу см. Токугава Иэясу.

Кавадзи Тосиакира, Кавадзи Саэмон-но Дзё (1801–1868) – политический деятель конца периода правления сёгунов Токугава. Занимал в военном правительстве пост казначея. Вел переговоры с миссией Е.В. Путятина, которые привели к заключению в 1855 году первого русско-японского договора об установлении отношений между двумя странами. В 1868 году в знак протеста против передачи власти императору сделал харакири перед сёгунским замком в Эдо.

Кано Танъэн – один из представителей известной школы традиционной японской живописи Кано, славившейся пышными росписями ширм.

Кацу Кайсю (1823–1899) – политический деятель. Его настоящее имя – Ёсикуни. Носил также имена Ясуёси и Ринтаро. Родился в Эдо (Токио). В 1860 году на корабле «Канрин-мару» совершил поездку в США. В качестве начальника военно-морского департамента токугавского правительства бакуфу многое сделал для создания в Японии современного флота. Как представитель бакуфу вел переговоры с Сайго Такамори, которые завершились передачей императорскому правительству сёгунского замка в Эдо. После реставрации Мэйдзи принимал участие в работе нового правительства, был депутатом парламента, тайным советником.

Кидо Дзюнъитиро (1833–1877) – политический деятель. Выходец из клана Тёсю. Под именем Кацуракогоро сыграл заметную роль в антисёгунском движении. После реставрации Мэйдзи проводил в жизнь планы нового правительства по ликвидации системы кланов и образованию префектур. Был депутатом парламента, членом кабинета министров Японии.

Комацу Татэваки (1835–1870) – самурай из Сацума, вместе с Симадзу Хисамицу реформировал управление кланом. Участвовал в переговорах о заключении союза Сацума и Тёсю. После реставрации Мэйдзи занимал ряд важных постов в японском правительстве.

Комэй (1831–1866) – согласно традиционной японской историографии, 121-й император Японии. На троне – с 1846 по 1866 годы.

Кондо Исами (1834–1868) – военный деятель, командующий так называемой Новой Гвардией (синсэнгуми) – вооруженными формированиями, созданными бакуфу для оказания давления на сторонников императора, прежде всего, в Киото. В одном из сражений с правительственными (то есть верными императору Мэйдзи) войсками потерпел поражение и был казнен.

Котоку Сюсуй (1871–1911) – анархист и социалист, один из основателей Социал-демократической партии Японии (1901). Во время русско-японской войны через издававшуюся им «Народную газету» вел антивоенную пропаганду. В 1905 году газета была закрыта, а Котоку эмигрировал в США, откуда вернулся в 1906 году уже анархистом, сторонником «прямых действий», которые стал активно пропагандировать. В 1910 году японская полиция спровоцировала так называемое «дело об оскорблении трона», деятельность Котоку и его сподвижников была объявлена террористической и направленной на подготовку покушения на императора. В закрытом судебном процессе 12 человек, включая Котоку, были приговорены к смертной казни.

Куримото Дзёун, Куримото Коун, Куримото Хоан (1822–1897) – политический деятель и журналист. Выходец из Эдо. В конце правления бакуфу активно выступал за сближение с Францией. После реставрации Мэйдзи ушел в журналистику, в частности, редактировал одну из первых японских газет – «Почтовые ведомости».

Кусака Гэнсуй (1840–1864) – самурай клана Тёсю, активный деятель движения за «изгнание варваров». В 1864 году участвовал в бою с войсками бакуфу у ворот Кимон в Киото. Сражение закончилось поражением войск Тёсю, и Кусака покончил с собой.

Кусуноки Масасигэ (?-1336) – военный деятель средневековой Японии. Выходец из провинции Кавати (ныне часть префектуры Осака). В период соперничества Северной и Южной императорских династий поддерживал императора Годайго. Когда Годайго был захвачен в плен войсками тогдашнего военного правительства и сослан на остов Оки, Кусуноки возглавил операции его сторонников. После возвращения Годайго на трон Масасигэ был назначен военным правителем провинций Кавати и Идзуми (ныне тоже часть префектуры Осака). Погиб в июле 1336 года в сражении с войсками будущего сёгуна Асикага Такаудзи.

Ёсинобу см. Токугава Ёсинобу.

Маки Идзуми (1813–1864) – активный участник движения за «изгнание варваров». Родился в городе Курумэ (ныне префектура Фукуока) на острове Кюсю. Идеологические воззрения Маки сформировались под влиянием философской школы Мито. В 1864 году вместе с самураями из клана Тёсю участвовал в бою против войск сёгуната у ворот Хамагури в Киото. После поражения Тёсю покончил с собой.

Мацудайра Катамори (1835–1893) – даймё, глава клана Аидзу. Войдя в правительство бакуфу и став Генерал-губернатором столичного города Киото, пытался некоторое время проводить политику, направленную на примирение сёгуната с императорским двором.

Мацудайра Сюнгаку, Мацудайра Ёсинага (1828–1890) – даймё клана Фукуи (ныне – часть префектуры Фукуи). В период, когда Хитоцубаси Ёсинобу был опекуном при малолетнем сёгуне, Сюнгаку осуществлял политическое руководство реформированием военного правительства. После перехода власти к императору Мэйдзи служил на различных высоких должностях в новом японском правительстве, в частности, был министром финансов.

Минамото Ёсицунэ (1159–1189) – военачальник, знаменитый рыцарь японского средневековья. Во время войны кланов Тайра и Минамото в 80-х годах XII века Ёсицунэ одержал множество побед, однако их результаты присвоил себе его старший брат Минамото Ёритомо (1147–1199), будущий основатель Камакурского сёгуната. Оболганный и гонимый, Ёсицунэ покончил с собой. Самурай стал героем множества легенд и преданий, в которых он часто фигурирует под именем Судьи (хоган) – это был его придворный ранг.

Мито Комон, Мито Мицукуни, Токугава Мицукуни (1628–1700) – крупный феодал, второй глава самурайского дома Мито, внук первого сёгуна династии Токугава, Токугава Иэясу. Инициатор создания многотомной «Истории Великой Японии», в которой подчеркивалась позитивная роль императоров в противовес военным правителям страны.

Мито Мицукуни см. Мито Комон.

Мори Такатика (1819–1871) – глава клана Тёсю, сторонник реформирования клановой системы. Последовательно выступал против сёгуната. После реставрации Мэйдзи стал одним из инициаторов создания первого японского правительства, построенного по европейскому образцу, и вошел в его состав.

Мэйдзи (1852–1912) – согласно традиционной хронологии, 122-й император Японии. Второй сын императора Комэй. Правил с 1867 по 1912 годы. Вскоре после вступления на трон получил из рук сёгуна Токугава Ёсинобу государственную власть во всей ее полноте (реставрация Мэйдзи). Правление императора Мэйдзи ознаменовалось бурным развитием и модернизацией Японии в экономической, политической и военной областях и выходом ее в первый ряд мировых держав.

Накаока Синтаро (1838–1867) – самурай клана Тоса, вместе с Сакамото Рёма организовал переговоры, которые завершились созданием коалиции кланов Тёсю и Сацума, ставшего основой антисёгунского движения. Погиб вместе с Сакамото в результате покушения.

Накаяма Тадамицу (1845–1864) – дворянин, активный участник движения под лозунгом «почитания императора». Организовал и возглавил так называемые «Отряды кары небесной» (тэнтюгуми) – летучие группы сторонников императора, которые расправлялись со своими идейными противниками. После беспорядков в одном из таких отрядов бежал в клан Тёсю, где, однако, был выслежен и убит.

Наосукэ см. Ии Наосукэ.

Нариаки см. Токугава Нариаки.

Нинко (1800–1846) – согласно традиционной хронологии, 120-й император Японии. Четвертый сын императора Кокаку. На троне – с 1817 по 1846 годы.

Огури Кодзукэносукэ, Огури Тадамаса (1827–1868) – военный и политический деятель. В 1860 году с японским посольством посетил Соединенные Штаты. Разрабатывал планы модернизации и укрепления сёгуната путем реформирования его политической и военной сфер по образцу Франции. Во время событий реставрации Мэйдзи попал в плен к войскам, верным императору, и был казнен.

Ода Нобунага (1534–1582) – полководец, один из объединителей Японии, отличался буйным нравом и жестоким характером. Унаследовав в 1551 году небольшую территорию, провел множество удачных военных кампаний против глав других кланов и буддийских монастырей, в 1573 году вошел в Киото и низложил последнего сёгуна из дома Асикага, а к 1582 году фактически объединил под своей властью около трети страны. Убит в храме Хоннодзи в Киото в разгар войны с феодалом Мори.

Окубо Итидзо, Окубо Тосимити (1830–1878) – активный участник движения против бакуфу; занимал высокие посты в клане Сацума. Вместе с Сайго Такамори участвовал в секретных переговорах между кланами Тёсю и Сацума, которые привели к созданию антисёгунской коалиции. После передачи власти императору Мэйдзи работал в новом японском правительстве. Убит в 1878 году группой заговорщиков из клана Сацума.

Перри Мэттью (1794–1858) – коммодор военно-морского флота США. В 1852 году во главе американской эскадры («черные корабли») прибыл в Японию с целью заставить ее правительство установить торговые и дипломатические отношения с США. Угрожая военными действиями, подписал договор 1854 года, открывший для американских кораблей японские порты Хакодатэ и Симода.

Рэцуко Нариаки см. Токугава Нариаки.

Сайго Ёсиносукэ – см. Сайго Такамори.

Сайго Такамори, Сайго Ёсиносукэ (1827–1877) – один из лидеров движения против токугавского правительства Японии. Родился в клане Сацума на юге страны. Многое сделал для создания коалиции кланов Сацума и Тёсю, которая стала основной военной силой сторонников императорской власти. В 1867 году командовал войсками этой коалиции в сражениях с сёгунскими войсками в пригородах Киото. В 1877 году поднял мятеж самураев клана Сацума против действий центральных властей. После его подавления покончил жизнь самоубийством.

Сакамото Рёма (1835–1867) – самурай клана Тоса, сторонник императорской власти. Созданная при его посредничестве коалиция кланов Сацума и Тёсю сыграла решающую роль в свержении сёгунского правительства. Убит в Киото в результате покушения.

Сандзё Санэтоми (1837–1891) – дворянин, политический деятель. Активный участник движения под лозунгом «почитания императора». После реставрации Мэйдзи – член нового правительства, министр финансов, некоторое время занимал должность главы кабинета министров.

Сато Эрнст Мэйсон (1843–1929) – английский дипломат и ученый, автор многочисленных работ по японскому языку, истории и культуре, в частности, фундаментального труда «Реставрация Мэйдзи глазами иностранного дипломата».

Сибусава Эйдзиро, Сибусава Эйити (1840–1931) – государственный деятель и предприниматель. Выходец из крестьян. После реставрации Мэйдзи некоторое время служил в министерстве финансов. Выйдя в отставку, участвовал в основании множества японских промышленных предприятий, банков, учебных заведений, в том числе первого государственного банка, первой японской железнодорожной компании, Токийской коммерческой школы (ныне университет Хитоцубаси).

Симадзу Нариакира (1809–1858) – политический деятель, даймё клана Сацума (ныне префектура Кагосима), сторонник «западного» пути развития Японии. Призывал к реформе клановой системы и укреплению обороноспособности страны. Один из первых популяризаторов в Японии технических достижений западной цивилизации.

Симадзу Хисамицу (1817–1887) – политический деятель. Сводный брат Симадзу Нариакира, после его смерти фактически возглавлял клан Сацума. Выступал за примирение императорского двора и правительства бакуфу, однако, не найдя поддержки своим усилиям, потерял влияние и удалился от политической деятельности.

Синагава Ядзиро (1843–1900) – выходец из клана Тёсю, в период Мэйдзи выдвинулся в число заметных политических фигур, в 1892 стал министром внутренних дел Японии.

Ситиромаро см. Токугава Ёсинобу.

Сюнгаку см. Мацудайра Сюнгаку.

Такасуги Синсаку (1839–1867) – самурай клана Тёсю, активный участник движения под лозунгом «почитания императора». Обучался у Ёсида Сёин в его школе «Сёка Сондзюку», из которой вышли многие известные впоследствии деятели антисёгунского движения. В 1863 году создал так называемые «штурмовые отряды» (кихэйтай) для борьбы с иностранными кораблями, которые позднее стали ударной силой войск клана в борьбе с армией сёгуната.

Такэда Коунсай (1803–1865) – самурай клана Мито, ярый противник иностранного присутствия в Японии. Долгое время осуществлял повседневное руководство делами клана, но во время репрессий годов Ансэй, организованных Ии Наосукэ, был отстранен от должности. В 1864 году, когда начались междоусобные стычки между сторонниками и противниками бакуфу, с небольшим летучим самурайским отрядом захватил гору Цукуба – господствующую вершину на территории клана (а теперь – префектуры Ибараки) и начал партизанскую войну, пытаясь пробиться на запад страны. Захвачен в плен войсками клана Кага и казнен.

Тоётоми Хидэёри (1593–1615) – военачальник, второй сын Тоётоми Хидэёси и его наследник. После битвы при Сэкигахара (1600), в которой его коалиция потерпела поражения от войск Токугава Иэясу, был низведен до уровня обыкновенного даймё. Покончил с собой в Осакском замке, осажденном войсками Токугава.

Тоётоми Хидэёси (1536–1598) – знаменитый японский полководец и государственный деятель. Выходец из крестьян. Рано проявив выдающиеся военные способности, стал одним из ближайших помощников Ода Нобунага в его войнах за объединение Японии. После гибели Ода (1582) сосредоточил в своих руках фактическую власть в стране, однако при этом формально оставался лишь канцлером (кампаку). Осуществил несколько походов против местных феодальных кланов с целью дальнейшего укрепления и централизации государства. В 1588 году издал указ об изъятии оружия (мечей, луков, ружей и прочего) у крестьян, позднее провел перепись земельных угодий и запретил крестьянам уходить с земли. В 1592–1598 годах возглавил военный поход в Корею, который закончился поражением японской армии.

Токугава Ёсимунэ (1684–1751) – восьмой сёгун династии Токугава, правил с 1716 по 1745 годы. Реформировал законодательную систему и систему землепользования в стране. Жестко регулировал цены на рис и расширял отведенные под него посевные площади, за что получил прозвище «рисового сёгуна».

Токугава Иэёси (1793–1853) – двенадцатый сёгун династии Токугава, правил с 1837 по 1853 годы. Его жена приходилась родной сестрой матери Токугава Ёсинобу.

Токугава Иэмоти (Ёситоми) (1846–1866) – четырнадцатый сёгун династии Токугава, правил с 1858 по 1866 годы. Стал сёгуном благодаря поддержке Ии Наосукэ. Был женат на сестре императора Комэй.

Токугава Иэнари (1773–1841) – одиннадцатый сёгун династии Токугава, правление которого (1787–1837) не было отмечено какими-либо примечательными действиями. Он, в основном, занимался своими личными делами, решая проблемы своих 55 детей, 40 наложниц и многочисленных родственников.

Токугава Иэсада (1824–1858) – тринадцатый сёгун династии Токугава, правил с 1853 по 1858 год. Отличался слабым физическим и душевным здоровьем.

Токугава Иэясу (1543–1616) – военачальник и крупнейший политический деятель, один из объединителей Японии и сподвижник Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, которые в последней трети XVI века положили начало созданию в Японии централизованного государства. После смерти Хидэёси (1598) возглавил коалицию феодалов, разбил в битве при Сэкигахара (1600) своих противников, которые группировались вокруг Тоётоми Хидэёри, сына Тоётоми Хидэёси. С 1603 года, когда под давлением Иэясу император присвоил ему титул сёгуна, фактически обладал всей полнотой государственной власти. В 1605 году Иэясу формально передал бразды правления сыну Хидэтада, заложив тем самым основу сёгунской династии Токугава, однако до самой своей смерти оставался реальным правителем Японии.

Токугава Ёсинобу, Токугава Ёсинобу, Хитоцубаси Ёсинобу (1837–1913) – последний, пятнадцатый сёгун династии Токугава. Родился в Эдо (Токио) в семье Рэцуко Нариаки, главы клана Мито. В детском возрасте усыновлен семейством Хитоцубаси. После первой, неудачной попытки стать сёгуном занял должность опекуна сёгуна Токугава Иэмоти. Став сёгуном в 1867 году, уже в начале 1868 года передал власть императору Мэйдзи.

Токугава Мицукуни см. Мито Комон.

Токугава Нариаки, Рэцуко Нариаки (1800–1860) – девятый глава самурайского клана Мито, отец последнего сёгуна Токугава Ёсинобу (Ёсинобу). Ярый противник иностранного присутствия в Японии.

Тосимити см. Окубо Итидзо.

Фудзита Токо (1806–1855) – ученый-конфуцианец, самурай дома Мито. Поддерживал Токугава Нариаки в его попытках реформировать клан, позднее стал одним из руководителей антисёгунского движения. Погиб во время землетрясения в октябре 1855 года.

Хидзиката Тосидзо (1835–1869) – военный деятель, вместе с Кондо Исами занимался формированием отрядов Новой Гвардии (синсэнгуми) и стал заместителем командующего этими подразделениями. После передачи власти императору Мэйдзи боролся против нового правительства, погиб в сражении с правительственными (то есть верными императору Мэйдзи) войсками у крепости Горёкаку в городе Хакодатэ на острове Хоккайдо.

Хидэёси см. Тоётоми Хидэёси.

Хираока Энсиро (1832–1864) – государственный и политический деятель, член сёгунского правительства, правая рука будущего сёгуна Токугава Ёсинобу. Убит самураями из Мито у моста Хорикава в Киото.

Хитоцубаси Ёсинобу см. Токугава Ёсинобу.

Хонда Масанобу (1538–1616) – даймё начала периода Токугава. Выходец из провинции Микава (входит в префектуру Аити). Соратник Токугава Иэясу, один из основателей административной системы сёгуната.

Эномото Такэаки (1836–1908) – политический и государственный деятель. Родился в Эдо (Токио). После стажировки в Голландии, где он изучал морское дело и международное морское право, назначен заместителем министра военно-морского флота в сёгунском правительстве. Во время военных столкновений начала периода Мэйдзи был одним из организаторов обороны занятой войсками бакуфу крепости Горёкаку в городе Хакодатэ на Хоккайдо. Сдался в плен войскам, верным императору. После реставрации Мэйдзи сотрудничал с новым правительством. В 1874 году приехал в качестве посланника в Россию, от имени японского правительства подписал российско-японский договор 1875 года. Позднее был военно-морским министром, министром просвещения, министром иностранных дел.

Юи Сёсэцу (1605–1651) – известный японский теоретик военного дела. Родился в деревне Юи в провинции Суруга (ныне префектура Сидзуока). Открыл в Эдо частную «школу военной науки», занятия которой посещало в общей сложности 5 тысяч человек. В 1651 году обвинен в заговоре против бакуфу. Покончил жизнь самоубийством.

Яманоути Ёдо (1827–1872) – даймё клана Тоса. Его настоящее имя – Тоёсигэ. После реставрации Мэйдзи вошел в правительство Японии, занимал должность советника.

Приложение II.

Географические названия и названия кланов, упоминаемые в романе

Адзути – город в нынешней префектуре Сига, на берегу озера Бива.

Аидзу – один из так называемых «новых» самурайских кланов, возникших в период Эдо. Учрежден в 1643 году третьим сёгуном династии Токугава, Токугава Иэмицу (1604–1651). Ставка клана располагалась в замке Цуруга.

Аки – клан и провинция на территории нынешней префектуры Хиросима.

Ацута – в период Эдо самостоятельный город, важный перевалочный пункт на перекрестке морских и сухопутных дорог Японии, одна из главных путевых станций на тракте Токайдо. Сейчас – район города Нагоя.

Бинго – провинция, ныне часть префектуры Хиросима.

Бунго – провинция, сейчас входит в префектуру Ойта.

Вакаса – провинция, ныне входит в префектуру Фукуи.

Дзёсю – провинция, нынешняя префектура Гумма.

Дэва – исторический район, объединял провинции Уго и Удзэн, которые сейчас входят в префектуры Акита и Ямагата.

Ига – провинция, сейчас входит в префектуру Миэ.

Идзу – провинция, ныне префектура Сидзуока.

Идзуми – провинция, ныне часть префектуры Хёго.

Инаба – ныне восточная часть префектуры Тоттори.

Исэ – провинция, ныне входит в префектуру Миэ.

Каи – провинция, соответствует префектуре Яманаси.

Кансай – общее название западной части центральной области главного японского острова Хонсю; здесь расположены города Киото и Осака.

Канто – общее название восточной части центральной области главного японского острова Хонсю, где находится Токио (Эдо).

Касивадзаки – город в нынешней префектуре Ниигата.

Кии – см. Кисю.

Кисю – феодальный дом, в период Эдо держал под контролем территорию современной префектуры Вакаяма в центральной части Японии.

Китан – пролив между островом Авадзи и полуостровом Исэ, связывает Осакский залив с Тихим океаном.

Коисикава – район Эдо, ныне часть района Бункё-ку в центральной части Токио. Во времена сёгуната Токугава здесь было множество особняков, принадлежавших ведущим самурайским кланам.

Кокура – в описываемое время крепость и город на севере острова Кюсю, сейчас – район города Китакюсю.

Кофу – ныне город Яманаси.

Кувана – город в нынешней префектуре Миэ, в период Эдо – важная станция на тракте Токайдо.

Куно – гора (холм) высотой 219 м в восточной части провинции Сидзуока. Здесь находится синтоистское святилище Тосёгу, в котором почитается дух объединителя Японии Токугава Иэясу.

Микавасима – местность в нынешней префектуре Аити.

Мито – феодальный дом, основан Токугава Ёрифуса, сыном первого сёгуна Токугава Иэясу. Дом контролировал провинцию Хитати, территория которой примерно соответствует нынешней префектуре Ибараки.

Мусаси – провинция. Занимала обширную территорию вблизи Эдо, которая сейчас поделена между префектурами Сайтама, Канагава и городом Токио.

Муцу – провинция, ее территория ныне входит в префектуры Иватэ, Аомори и Мияги.

Нисидзин – район Киото, где было расположено множество ткацких мастерских, производивших высококачественные шелковые ткани, а также общее название этих тканей.

Нумата – город в нынешней префектуре Гумма.

Овари – феодальный дом, владел землями на территории современных префектур Аити и Тоттори и части территории префектуры Нагано.

Оми – провинция, соответствует нынешней префектуре Сига.

Осуми – провинция, ныне входит в префектуру Кагосима.

Садо – остров в Японском море.

Сакаи – феодальный дом, основан Сакаи Тадацугу (1527–1596), который участвовал в битве при Сэкигахара на стороне Токугава Иэясу и после победы получил земли в районе нынешнего города Маэбаси, префектура Гумма.

Сакурада – одни из ворот внутренней части сёгунского замка в Эдо, располагались в южной части резиденции сёгуна.

Санъёдо – букв. «на солнечной стороне гор» – историческая область на юго-западе острова Хонсю и название старинного тракта, который соединял сёгунскую столицу Эдо с этими районами.

Санъиндо – букв. «на теневой стороне гор» – историческая область на западе острова Хонсю.

Сацума – провинция, ныне входит в префектуру Кагосима.

Симогамо (букв. «Нижняя Камо») – в период Эдо пригород Киото, известный своим синтоистским святилищем, в котором поклоняются божеству нижнего течения реки Камогава, протекающей через весь город.

Симоцукэ – провинция, соответствует нынешней префектуре Тоттори.

Синагава – местность к югу от Эдо, теперь – район Токио.

Синсю, Синанокуни – провинция, ныне префектура Нагано.

Ситая – район в Эдо (ныне вблизи вокзала Уэно в Токио)

Суо – провинция, ныне входит в префектуру Ямагути.

Суруга – провинция, ныне префектура Сидзуока.

Сэкигахара – деревня в префектуре Гифу. Вблизи нее 21 октября 1600 года состоялось сражение, в котором войска коалиции феодалов под водительством будущего сёгуна Токугава Иэясу одержали победу над сторонниками наследника предыдущего военного правителя страны Тоётоми Хидэёси.

Сэндай – один из крупных «сторонних» самурайских кланов, контролировал южную часть провинции Муцу (ныне префектура Мияги).

Такасаки – город в нынешней префектуре Гумма, примерно в 200 км к северу от Токио (Эдо).

Тамба – провинция; ее территория ныне входит в префектуру Киото.

Танго – провинция, ныне входит в префектуру Хёго.

Тёсю – одно из названий провинции Нагато, ныне входит в префектуру Ямагути.

Тигуса – ныне город в префектуре Хёго.

Тикудзэн – провинция, ныне входит в префектуру Фукуока.

Тоба – южный пригород Киото.

Токайдо – главный тракт средневековой Японии, соединял Киото с Эдо.

Токи – призамковый город, ныне город в префектуре Гифу.

Тоса – провинция, соответствует современной префектуре Коти.

Увадзима – замок и призамковый город в нынешней префектуре Эхимэ.

Уэно – северный пригород Эдо (ныне район Токио).

Фусими – южный пригород Киото.

Хаги – замок и призамковый город на берегу Японского моря, в нынешней префектуре Ямагути; в прошлом цитадель семейства Мори.

Хёго – старинный порт на берегу Внутреннего Японского моря неподалеку от Осака и Киото. В свое время был центром японо-китайской торговли. Сейчас находится на территории города Кобэ.

Хиго – провинция, ныне префектура Кумамото.

Химэдзи – город в южной части префектуры Хёго, где находится один из красивейших замков Японии.

Хираката – пригород Осака.

Хитоцубаси – феодальный дом, основан в 1740 году восьмым сёгуном Токугава, Токугава Ёсимунэ. Один из «трех благородных домов».

Хиэйдзан – гора вблизи Киото, на которой находится огромный буддийский монастырь Энрякудзи.

Хоки – провинция, ныне входит в префектуру Тоттори.

Цукидзи – местность у впадения реки Сумидагава в залив Эдо. Ныне – район Токио.

Этиго – провинция, ныне входит в префектуру Ниигата.

Этидзэн – провинция, ныне часть префектуры Фукуи.

Эттю – провинция, ныне входит в префектуру Тояма.

Явата – город в нынешней префектуре Киото.

Ямасиро – провинция, ныне префектура Киото.

Янагивара – обиходное название эдосского квартала Янагивара Иваи-тё. В нынешнем Токио такого квартала нет.

Приложение III.

Девизы годов правления и названия периодов японской истории, упоминаемые в романе

Ансэй 1854–1860

Бункю 1861–1864

Гэндзи 1864–1865

Камакура 1192–1333, правление сёгунов Минамото

Каэй 1848–1854

Кока 1844–1848

Кэйо 1865–1867

Манъэн 1860–1861

Муромати 1338–1573, правление сёгунов Асикага

Мэйдзи 1868–1912

Сэнгоку дзидай см. Период воюющих провинций –

Период Северной и Южной Династий 1336–1392

Период воюющих провинций 1467–1573

Тайсё 1912–1926

Токугава см. Эдо

Хэйан 794–1185

Эдо 1603–1867, правление сёгунов Токугава

Глоссарий

Бакуфу (букв. «ставка») – военное правительство Японии; в период правления сёгунов династии Токугава располагалось в Эдо (ныне Токио).

Бу – денежная единица периода Эдо. Четыре бу составляли один рё.

Бэнто – коробка с едой, которую берут с собой из дома в дорогу.

Гёбукё – официальный титул главы феодального дома Хитоцубаси.

Даймё (букв. «большое имя») – крупный японский феодал, феодальный князь.

Катакана – японская слоговая азбука.

Китё – предмет убранства традиционной японской комнаты – два столбика с перекладиной, на которую вешаются разноцветные шелковые ленты. Был популярен в богатых домах Эдо.

Коку – мера объема сыпучих тел, 1 коку = 180,39 л. Масса 1 коку риса составляет около 150 кг.

Кэн – мера длины, 1 кэн = 6 сяку = 1,81 м.

Кэса – деталь облачения буддийского священника; полоса материи, переброшенная через плечо.

Мокса – трава для лечебного прижигания.

Нуса – принадлежность синтоистского культа: бумажные полоски, вывешиваемые у входа в храм в знак священного очищения.

Рё – в период Эдо золотая или серебряная монета. Один рё равнялся четырем долям (бу).

Ри – старинная японская мера расстояний. 1 ри = 3,9 км.

Ронин – самурай, покинувший по каким-либо причинам свой клан и оставшийся без хозяина.

Сакаяки – мужская прическа, волосы, выбритые у лба в форме полумесяца.

Сакэ – японское рисовое вино.

Сёги – японские шахматы.

Сёгун (сокращение от сэйи дайсёгун – «великий полководец, покоряющий варваров») – военно-феодальный правитель страны.

Сомпо – небольшая четырехугольная подставка из некрашеного дерева, на которую во время буддийских церемоний кладут жертвоприношения.

Сун – мера длины, 1 сун = 3,03 см.

Сяку – мера длины. 1 сяку = 10 сун = 30,3 см.

Тайкун (букв. «великий господин») – посмертный титул сёгуна Иэёси.

Тайро – старейшина, высший административный пост в военном правительстве бакуфу.

Тасуки – тесемки, которыми подвязывают рукава во время работы. «Подвязав тасуки» означает то же, что по-русски «засучив рукава».

Татами – соломенные циновки, которыми устилают пол в комнатах традиционного японского дома.

Токонома – декоративная ниша, «красный угол» японского дома. По традиции сюда ставят вазу с композицией из цветов и вешают картину или каллиграфический свиток.

Укиё-э – традиционная японская цветная гравюра.

Фугу – общее название ядовитых морских рыб.

Хакама – часть японского традиционного мужского официального костюма в виде широких шаровар, похожих на юбку.

Ханамити (букв. «дорога цветов») – участок сцены японского театра Кабуки в виде длинного узкого помоста.

Хаори – накидка, принадлежность парадного мужского костюма и парадной военной формы.

Хинамацури – праздник девочек, отмечается в Японии в начале марта.

Цубо – мера площади, 1 цубо = 3,3 кв. м.

Эбоси – высокий головной убор в виде шапочки, принадлежность высшей знати.

Примечания

1

Все персонажи произведения – реальные исторические лица. Для удобства читателя биографические данные главных героев романа даны в Приложении I.

В книге используется японская система имен и фамилий: фамилия предшествует имени. Например, в сочетании «Токугава Ёсинобу» «Токугава» – это фамилия, «Ёсинобу» – имя.

В средневековой Японии система имен была сложной. Например, главный герой нашего произведения при рождении получил детское имя «Ситиромаро», что значит «Седьмой Сын». В зрелом возрасте его стали звать Ёсинобу. Когда же его усыновила семья Хитоцубаси, то он стал носить имя Хитоцубаси Ёсинобу.

2

Сёгунат – правительство и система правления сёгунов в Японии (1192–1867 годы).

Сёгун (сокращение от сэйи дайсёгун – в дословном переводе с японского «великий полководец, покоряющий варваров») – военно-феодальный правитель страны.

Сёгунат Токугава был основан объединителем Японии, феодалом Токугава Иэясу в 1603 году, просуществовал до конца 1867 года. Военное правительство сёгуната – бакуфу («ставка») – располагалось в Эдо (ныне Токио).

3

Географические названия и названия основных самурайских кланов, упоминаемых в книге, даны в Приложении II.

4

Согласно установленным сёгунским правительством жестким правилам, крупные феодалы-даймё должны были поочередно по одному году жить в столице и своем поместье. Во время пребывания даймё в провинции члены его семьи оставались жить в Эдо в качестве заложников.

5

Мито Комон, Мито Мицукуни (1628–1700), настоящее имя Токугава Мицукуни – крупный феодал, глава самурайского дома Мито, внук основателя сёгуната Токугава Иэясу.

6

Философская школа Мито (Мито гакуха) возникла в XVII веке в клане Мито. Ее основателем считается Мито Комон. Позднее идеи ученых этой школы легли в основу идеологии антисёгунского движения, проходившего под лозунгом «сонно дзёи» («почитание императора, изгнание варваров»).

7

Даймё (букв. «большое имя») – крупный феодал, феодальный князь.

8

Токугава Иэясу (1543–1616) – военачальник и крупнейший политический деятель, один из объединителей Японии и сподвижник Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси, которые в последней трети XVI века положили начало созданию в Японии централизованного государства. После смерти Тоётоми Хидэёси (1598) возглавил коалицию феодалов, разбил в битве при Сэкигахара (1600) своих противников, которые группировались вокруг Тоётоми Хидэёри, сына Хидэёси. С 1603 года, когда под давлением Иэясу император присвоил ему титул сёгуна, фактически обладал всей полнотой государственной власти в стране. В 1605 году Иэясу формально передал бразды правления сыну Хидэтада, заложив тем самым основу сёгунской династии Токугава, однако до самой смерти оставался реальным правителем Японии.

9

«Четверокнижие» и «Пятикнижие» – книги классического китайского канона, в который входили сочинения, излагавшие взгляды Конфуция и его последователей. В токугавской Японии их полагалось знать всякому образованному человеку. Четверокнижие состояло из книг «Луньюй» («Беседы и суждения»), «Дасюэ» («Великое учение»), «Чжунюн» («Соблюдение середины»), а также сочинений философа Мэнцзы. В «Пятикнижие» входили «Ицзин» («Книга перемен»), «Шуцзин» («Книга истории»), «Шицзин» («Книга песен»), «Лицзы» («Книга ритуала»), «Чуньцю» («Весны и осени»).

10

Мокса – трава для лечебного прижигания.

11

Цубо – мера площади. 1 цубо = 3,3 кв. м.

12

Праздник девочек (хинамацури) издавна отмечается в Японии в начале марта. В эти дни в японских домах ставят богато украшенную ступенчатую этажерку, на которой располагают кукол, изображающих императора и императрицу, придворных, музыкантов, игрушечные повозки и т.п. Играть такими куклами не принято, ими можно только любоваться.

13

Возраст здесь и далее дается согласно японской традиции, которая отсчитывает его от дня зачатия, а не от дня рождения.

14

Перри Мэттью (1794–1858) – коммодор военно-морского флота США. В 1852 году во главе американской эскадры («черные корабли») прибыл в Японию с целью заставить ее правительство установить торговые и дипломатические отношения с США. Угрожая военными действиями, подписал договор 1854 года, открывший для американских кораблей порты Хакодатэ и Симода.

15

В оригинале – игра слов. Сэйсю – хорошо очищенное рисовое вино сакэ. Записанное другими иероглифами слово с тем же звучанием «сэйсю» означает второе название провинции Исэ, правителем которой был Абэ Масахиро.

16

Жалованье самураям выплачивалось по большей части натурой. Коку – мера объема сыпучих тел, 1 коку = 180,39 л. Масса 1 коку риса составляет около 150 кг.

17

Токугава Ёсимунэ (1684–1751) – восьмой сёгун династии Токугава, правил с 1716 по 1745 годы. Реформировав законодательную систему и систему землепользования, оставил заметный след в японской истории. Жестко регулировал цены на рис и расширял отведенные под него посевные площади, за что получил прозвище «рисового сёгуна».

18

Токугава Иэнари (1773–1841) – одиннадцатый сёгун династии Токугава, правление которого (1787–1837) не было отмечено какими-либо примечательными действиями. Он, в основном, занимался личными делами, решая проблемы своих 55 детей, 40 наложниц и многочисленных родственников.

19

Хатамото – букв. «знаменосцы» – самураи высокого ранга, подчинявшиеся непосредственно сёгуну и военному правительству бакуфу; на иерархической лестнице стояли сразу вслед за даймё. Имели ряд привилегий, например, право личных аудиенций у сёгуна; могли ездить верхом, даже в Эдо, что прочим не разрешалось. В мирное время входили в состав административного аппарата сёгуната.

20

«История Великой Японии» («Дайнихонси») – фундаментальный исторический и идеологический труд, составлялся по образцу китайских династийных историй. Для реализации этого замысла в клане Мито было создано специальное учреждение – «Школа выяснения прошлого и установления будущего» («Эйкокан»). Работа над «Историей» началась в 1658 году. Последний, 397-ой том вышел лишь в 1906 году.

21

Асикага Такаудзи (1305–1358) – средневековый военный и политический деятель. В 1332 году свергнутый император Годайго (1288–1239), представлявший так называемую Северную ветвь расколовшейся надвое императорской династии, предпринял попытку избавиться от тогдашних военных правителей Японии. В 1333 году по приказу военного правительства Асикага Такаудзи вошел со своими войсками в Киото для подавления его выступления, однако вместо того, чтобы биться с мятежниками, перешел на сторону Годайго. Благодаря этому в том же году Годайго сбросил с императорского трона представителя Южной ветви и сам занял его место. Однако в 1336 году Асикага, воспользовавшись провалом экономической политики Годайго, изменил последнему, снова занял Киото и посадил на престол другого представителя той же Северной ветви императорского дома (или ветви Гэндзи). В ноябре 1336 года Асикага объявил о возобновлении военного управления страной, а в 1338 году стал сёгуном, основав сёгунат Муромати, который просуществовал до 1573 года.

22

Кусуноки Масасигэ (?-1336) – военный деятель средневековой Японии. Выходец из провинции Кавати (ныне часть префектуры Осака). В период соперничества Северной и Южной императорских династий поддерживал императора Годайго. Когда Годайго был захвачен в плен войсками тогдашнего военного правительства и сослан на остов Оки, Кусуноки возглавил операции его сторонников. После возвращения Годайго на трон Масасигэ был назначен военным правителем провинций Кавати и Идзуми (ныне тоже часть префектуры Осака). Погиб в июле 1336 года в сражении с войсками будущего сёгуна Асикага Такаудзи.

23

Буддийские монахи бреют наголо голову.

24

Сёгунский замок имел сложную систему стен, рвов и других укреплений. В центральной части замка располагалась резиденция сёгуна, в западной – его наследника.

25

Канъэйдзи – храм буддийского течения Тэндай. Основан в 1625 году третьим сёгуном Токугава Иэмицу (1604–1651) в Уэно, северном пригороде Эдо (ныне район Токио).

26

Тоётоми Хидэёси (1536–1598) – знаменитый японский полководец и государственный деятель. Выходец из крестьян. Рано проявив выдающиеся военные способности, стал одним из ближайших помощников Ода Нобунага в его войнах за объединение Японии. После гибели Ода (1582) сосредоточил в своих руках фактическую власть в стране, однако при этом формально оставался лишь канцлером (кампаку). Осуществил несколько походов против местных феодальных кланов с целью дальнейшего укрепления и централизации государства. В 1588 году издал указ об изъятии оружия (мечей, луков, ружей и прочего) у крестьян, позднее провел перепись земельных угодий и запретил крестьянам уходить с земли. В 1592–1598 годах возглавил военный поход в Корею, который закончился поражением японской армии.

Исида Мицунари (1560–1600) – военный деятель, сподвижник Тоётоми Хидэёси, одно время – комендант замка Саваяма в провинции Оми (ныне префектура Сига). После смерти Хидэёси – один из пяти членов регентского совета, управлявшего страной. В битве при Сэкигахара (1600), фактически положившей начало правлению династии сёгунов Токугава, возглавлял противников Токугава Иэясу.

Хонда Масанобу (1538–1616) – даймё начала периода Токугава. Выходец из провинции Микава (входит в префектуру Аити). Соратник Токугава Иэясу, один из основателей административной системы сёгуната.

27

Совершенно немыслимая грубость в средневековой, да и в современной Японии.

28

Намек на старинную китайскую максиму «с длинными рукавами хорошо танцевать, с большими деньгами легко торговать». Иными словами, Хираока планировал стать приемным сыном в знатном, но обедневшем самурайском доме.

29

Сяку =10 сун = 30,3 см; кэн = 6 сяку = 1,81 м. Таким образом, луки были размером около 85 см, стрелы – 27 см, а расстояние до мишени составляло примерно 13,5 м.

30

Сакаяки – волосы, выбритые у лба в форме полумесяца.

31

Благородный муж – конфуцианский идеал человека.

32

То есть не допустить в страну иностранцев, неяпонцев.

33

Иными словами, Ёсинобу не допускали в сколько-нибудь значимые помещения замка и участки его территории.

34

То есть приняла постриг и формально стала буддийской монахиней.

35

Речь идет о бумажной фигурке катасиро, которую японцы использовали в обрядах очищения. В частности, они верили, что, пустив такую фигурку по течению реки, можно уберечься от пожара.

36

Ивовый лагерь – (полевая) ставка сёгуна. Название происходит от старинного обычая возводить ивовый палисад вокруг ставки главнокомандующего. Первый такой палисад соорудил полководец Чжоу Яфу еще во времена китайской императорской династии Хань (206 г. до н.э. – 220 г. н.э.).

37

Ансэй – девиз императорского правления с ноября 1854 по март 1860 года.

38

Иероглиф «гаку» («горная вершина») напоминает по написанию другой иероглиф с таким же чтением «гаку», но со значением «арест».

39

Сакэ – японское рисовое вино.

40

«Ацухимэ» значит «Добросердечная дева».

41

Период воюющих провинций (сэнгоку дзидай) – время ослабления государственной власти и междоусобных столкновений самурайских кланов в 1467–1573 годах.

42

Название этого течения связано с обетом, который дал один из богов буддийского пантеона – будда Амида: не уходить из мира до тех пор, пока здесь существует хоть один смертный, который верует в него и желает возродиться в его раю – «Чистой Земле» (дзёдо), названной так в противовес земному миру, полному скверны. Основатель течения – буддийский монах Хонэн (1133–1212).

43

Уникальное японское искусство изысканного приготовления и подачи чая чем-то напоминает театральное действо. Оно имеет долгую историю и строгие правила. Принято считать, что в Японии чай появился в начале IX века, его привез в подарок императору вернувшийся из паломничества в Китай монах по имени Кукай (774–835). Чаепитие как изысканное развлечение проводилось при императорском дворе, постепенно сопровождаясь введением все новых и новых правил. Окончательное становление классической формы чайной церемонии связано с именем высоко чтимого в Японии мастера чая Сэн-но Рикю (1522–1591).

44

Речь идет о повальных арестах, которые Ии Наосукэ провел в 1858 году среди сторонников движения «почитание императору, изгнание – варварам» (так называемые «аресты годов Ансэй»). Их формальным поводом послужило недовольство подписанием японо-американского договора о торговле.

45

Битва при Сэкигахара – сражение 21 октября 1600 года, в котором войска коалиции феодалов под водительством Токугава Иэясу противостояли сторонникам Хидэёри, наследника военного правителя страны Тоётоми Хидэёси (их войсками командовал Исида Мицунари). Иэясу одержал блестящую победу, одолев своей 80-тысячной армией более чем 130-тысячное войско противника, и в 1603 году стал сёгуном. Деревня Сэкигахара находится в префектуре Гифу (в те времена – провинция Мино).

46

Осакский замок – грандиозное крепостное сооружение в городе Осака. Построен при Тоётоми Хидэёси в 1583 году. После смерти Хидэёси в 1589 году в замке остался жить его сын Хидэёри. Когда Иэясу провозгласил себя сёгуном, Осакский замок стал оплотом антисёгунских сил. Взят войсками Токугава Иэясу в 1615 году. Падение замка ознаменовало ликвидацию последнего препятствия на пути к установлению в Японии полного единовластия Токугава.

47

Ронин – самурай, покинувший по каким-либо причинам свой клан и оставшийся без хозяина.

48

Юи Сёсэцу (1605–1651) – известный японский теоретик военного дела. Родился в деревне Юи в провинции Суруга (ныне префектура Сидзуока). Открыл в Эдо частную «Школу военной науки», занятия которой посещало в общей сложности 5 тысяч человек. В 1651 году обвинен в заговоре против бакуфу. Покончил жизнь самоубийством.

49

«Всеобщее обозрение событий, управлению помогающее» – (кит. «Цзычжи тунцзянь», яп. «Сидзи цукан») – китайская хроника, составлена по приказу императора историком и государственным деятелем Сыма Гуанем (1019–1086) в соавторстве с Лю Бинем, Лю Шу и Фань Цзуюем. Оконченный в 1084 году 29-томный труд в 294 главах повествует о событиях китайской истории с 403 года до н.э. до V века н.э.

50

«Исторические записки» («Шицзи») – фундаментальный труд «отца китайской историографии» Сыма Цяня (145–86 годы до. н.э.). Огромная по масштабам хроника китайской истории (130 глав, 526500 иероглифов) служила образцом для работ позднейших китайских ученых.

51

Китё – предмет убранства традиционной японской комнаты, два столбика с перекладиной, на которую вешаются разноцветные шелковые ленты. Был популярен в богатых домах Эдо.

52

В старой Японии сутки делились на 12 «страж» (токи), каждой из которых было присвоено название одного из животных 12-летнего цикла. В период Эдо середина каждой стражи отмечалась шестью или восемью ударами барабана (или колокола) в зависимости от того, нечетная это была стража или четная.

53

«Сторонние» кланы, «сторонние» даймё (тодзама даймё) – феодальные кланы и князья, не принадлежавшие к сёгунскому роду и к числу его прямых вассалов. Их предки подчинились Токугава только после решающей битвы при Сэкигахара в 1600 году, поэтому по правилам, установленным еще Токугава Иэясу, представители этих кланов не могли входить в правительство бакуфу и вообще не допускались к государственным должностям.

54

Араи Хакусэки (1657–1725) – государственный деятель, крупный ученый-конфуцианец. Служил у шестого сёгуна династии, Токугава Иэнобу (1662–1712). Во время «правления» седьмого сёгуна, малолетнего Иэцугу (1709–1716), стал руководящей фигурой в правительстве и пытался проводить реформы в системе управления сёгунатом, основанные на идее введения денежного обращения. Один из первых в токугавской Японии прикоснулся к западной культуре.

55

Ансэйские договоры 1854–1858 годов – международные договоры, навязанные Японии США и европейскими державами под угрозой вооруженной интервенции и заключенные в период Ансэй (1854–1860 годы). Первыми Ансэйскими договорами были договоры «О мире и дружбе»: японо-американский от 31 марта 1854 года, подписанный в Канагава (Иокогама); англо-японский от 14 октября 1854 года, подписанный в Нагасаки; японо-голландская предварительная конвенция от 9 ноября 1855 года, замененная постоянным договором 30 января 1866 года. 7 февраля 1855 года в Симода адмиралом Е. В. Путятиным был подписан русско-японский договор. Эти договоры положили конец изоляции Японии от внешнего мира и заложили основу для заключения последующих торговых соглашений.

56

Китай еще с конца XVIII века стал объектом экспансии западных держав, прежде всего – Англии, а в 1842 году подписал первый неравноправный (Нанкинский) договор, который положил начало превращения страны в полуколонию. К концу XIX века страна оказалась в центре противоречий Англии, Франции, Германии и России и была фактически поделена на сферы влияния этих держав.

57

Сибусава Эйдзиро, Сибусава Эйити (1840–1931) – государственный деятель и предприниматель. Выходец из крестьян. После реставрации Мэйдзи некоторое время служил в министерстве финансов. Выйдя в отставку, участвовал в основании множества японских промышленных предприятий, банков, учебных заведений, в том числе первого государственного банка, первой японской железнодорожной компании, Токийской коммерческой школы (ныне университет Хитоцубаси).

58

В период цветения индиго собирали, скручивали в шарики и подвергали ферментации листья этого растения. Полученный материал служил для приготовления высококачественных натуральных красителей.

59

В токугавской Японии действовал закон о праве ношения мечей (тайто гомэн), за исполнением которого власти ревностно следили. Придворной аристократии Киото, военным и гражданским служащим сёгуната разрешалось носить два меча: длинный катана и короткий вакидзаси. Ученым, ремесленникам и крестьянам позволялось носить лишь короткий меч, и то только по особому разрешению. Остальным было категорически запрещено ношение любого меча.

60

В период Эдо одежда представителей разных сословий была строго регламентирована. Например крестьянам, даже зажиточным, было строго запрещено носить шелковое платье.

61

Новая Гвардия (синсэнгуми) – вооруженные формирования, созданные правительством бакуфу из крестьян и ронинов. Оказавшись под контролем Кондо Исами и Хидзиката Тосидзо, использовались для военного давления на сторонников императора.

62

Аманоя Рихэй – осакский купец, жил в конце XVII – начале XVIII века. Считается, что именно он поддерживал и снабжал оружием знаменитых 47 ронинов, которые в декабре 1702 года после долгих поисков выследили в Эдо феодала Кира Ёсинака, оскорбившего их хозяина Асано Наганори, и расправились с ним. После этого самураи сдались властям и по их решению совершили харакири. История 47 верных вассалов, не пощадивших своих жизней ради выполнения долга перед господином, стала в Японии эталоном самурайской доблести.

63

Сосна бдений – одна из достопримечательностей токийского квартала Нэгиси. Традиция связывает ее название с тем, что в этом месте издавна занимались медитацией буддийские монахи.

64

В Японии храмы и монастыри издавна играли роль гостиниц и постоялых дворов. Хигаси Хонгандзи основан в 1272 году под названием Храм Великого Обета (Хонгандзи), которое связано с обещанием Будды спасти все живые существа. В 1602 году Токугава Иэясу, обеспокоенный влиянием и мощью, которые приобрел храм и опирающаяся на него ветвь буддийского учения, разделил его на Западный (Ниси) и Восточный (Хигаси). Хигаси Хонгандзи и поныне занимает обширную территорию в центре Киото.

65

Хакама – часть традиционного мужского официального костюма в виде широких шаровар, похожих на юбку.

66

Гакусюин (букв. «Храм знаний») – учебное заведение для детей знати, в котором они изучали произведения китайских классиков и японских мыслителей. Открылось в 1847 году в Киото, просуществовало до 1870 года.

67

Сёгунат Муромати – период правления сёгунов династии Асикага (1333–1573). Назван по имени киотосского квартала Муромати, в котором располагалась их ставка.

68

Бэнто – коробка с едой, которую берут с собой из дома в дорогу.

69

Цитата из старинного китайского трактата о воинском искусстве, автором которого традиция считает знаменитого полководца Сунь Цзы (VI в. до н.э.), современника Конфуция. В девятом параграфе главы «Стратегическое нападение» говорится: «Знаешь противника и знаешь себя – победа будет за тобой; знаешь себя, а его не знаешь – один раз победишь, на другой потерпишь поражение; не знаешь ни себя, ни его – каждый раз будешь терпеть поражение» (Пер. Н.И. Конрада, цит. по: Из книг мудрецов. Проза Древнего Китая. М., 1984, с. 219).

70

Удары барабана возвещали время (см. примечание к главе IV).

71

Сомпо – небольшая четырехугольная подставка из некрашеного дерева, на которую во время буддийских церемоний кладут жертвоприношения.

72

В отличии от большинства других японских городов, Киото имеет строгую планировку: улицы идут с запада на восток и с севера на юг. Соответственно адрес и местоположение в Киото определяются относительно ближайшего перекрестка, а не так, как в остальных японских городах, где обычно действует схема «район» – «квартал» – «дом».

73

Токонома – декоративная ниша, «красный угол» японского дома. По традиции сюда ставят вазу с композицией из цветов и вешают картину или каллиграфический свиток.

74

Синтоизм – исконно японская религия. Само слово синто значит «путь богов». Практическая цель и смысл синтоизма состоит в утверждении самобытности древней истории Японии и божественного происхождения японского народа: синто считает, что император тэнно – потомок духа неба, а каждый японец – потомок духов второго ряда ками. Для японца ками означает божество предков, героев, духов. Синтоизм учит, главным образом, культу предков и поклонению природе. В нем нет других заповедей, кроме общежитейских предписаний соблюдать чистоту и придерживаться естественного порядка вещей.

Хатиман – синтоистское божество, покровитель японских воинов. Под этим именем почитается обожествленный император Один, который, согласно традиционной хронологии, был 15-ым императором Японии и правил с 270 по 310 годы.

Святилище Хатимана в Ивасимидзу (Ивасимидзу Хатимангу) расположено на холме у города Явата в нынешней префектуре Киото. Основанный в 860 году храм очень почитался императорской фамилией и высшими представителями знати.

75

Замок Нидзёдзё – киотосская резиденция сёгунов, в которой они останавливались во время визитов в императорскую столицу. Пышное сооружение было построено в 1603 году в центральной части города основателем сёгунской династии Токугава Иэясу.

76

Дзёнангу (букв. «Синтоистское святилище к югу от замка») находится к югу от императорского дворца в Киото, примерно на полпути между ним и Ивасимидзу, в киотосском пригороде Фусими.

77

Сандзё Охаси, букв. «Большой мост на Третьем проспекте» – мост через реку Камогава в самом центре Киото.

78

Канто – общее название восточной части центральной области главного японского острова Хонсю, где находится Токио (Эдо). Киото расположен в районе Кансай – западной части этой области.

79

Имеется в виду Такэда Коунсай

80

Токайдо – главный тракт страны, соединял Киото с Эдо.

81

Ри – старинная японская мера расстояний. 1 ри = 3,9 км.

82

Ханамити (букв. «дорога цветов») – участок сцены традиционного японского театра Кабуки в виде длинного узкого помоста. Ханамити отходит перпендикулярно основной сценической площадке прямо в зрительный зал, что дает возможность переносить действие в гущу публики, и, в частности, эффектно покидать главную сцену. Часто проход по ханамити символизирует путешествие героя.

83

В традиционном японском чернильном приборе тушь хранится в виде брикета. Перед тем, как начать писать, ее нужно растереть с небольшим количеством воды.

84

Цитата из «Истории Ранней династии Хань» (кит. «Хань шу») китайского историографа Бань Гу (32–92). В главе «Жизнеописание Лю Сяна» говорится: «Приказ государя подобен поту – однажды пролившись, вспять не течет».

85

Укиё-э – традиционная японская цветная гравюра.

86

Бычий дьявол из Иё (Иё-но усиони) – персонаж народного празднества, издавна популярного в провинции Иё (префектуре Эхимэ) на острове Сикоку. Изображается в виде существа с туловищем быка и головой черта. Праздник символизирует изгнание дьявола и очищение от зла.

87

Речь идет о событиях XII века, когда фактическим диктатором Японии стал феодальный дом Тайра, поставивший под свой контроль сначала императорский двор и Киото, а потом и всю западную Японию. В борьбе с ними выдвинулся другой феодальный дом – Минамото, имевший опору в восточных районах страны. Весной 1185 года в решающем морском сражении дом Тайра был окончательно разбит, однако реальная власть не вернулась к императору, а была узурпирована лидером объединения восточных феодалов Минамото Ёритомо (1147–1199), который в 1192 году провозгласил себя сёгуном и основал первую в Японии систему военного правления – Камакурский сёгунат.

88

До середины XIX века в течение многих столетий в Японии действовали религиозные (буддийские) запреты на употребление в пищу мяса животных.

89

Горная артиллерия зародилась в конце XVIII века, имела на вооружении легкие орудия (в середине XIX века – единороги и мортиры), которые вели огонь с закрытых огневых позиций и прямой наводкой. Четырехфунтовые орудия – орудия, которые стреляли снарядами массой около 4 фунтов, то есть 1,8 кг.

90

«Тайкоки» – хроника в 22 томах (свитках), жизнеописание феодального лидера Тоётоми Хидэёси со множеством захватывающих эпизодов из японской истории времен «воюющих провинций» и начального этапа объединения страны. Имела в Японии хождение начиная с первой трети XVII века.

91

Симогамо (букв. «Нижняя Камо») – в период Эдо пригород Киото, известный своим синтоистским святилищем, в котором поклоняются божеству нижнего течения реки Камо, протекающей через весь город.

92

Кобусё – Школа воинских искусств, основана правительством бакуфу в 1854 году. Непосредственным инициатором создания этого учебного заведения был Абэ Масахиро. Здесь преподавали традиционные японские боевые искусства, основы артиллерийского дела, давали общие сведения об армиях иностранных государств. Школа просуществовала до 1866 года.

93

Рё – в период Эдо золотая или серебряная монета. Один рё равнялся четырем долям (бу).

94

Сад Священного Источника (Синсэнъэн) – название квартала и парка, которые примыкают с южной стороны к замку Нидзёдзё. На этом месте был запретный (то есть императорский) сад, заложенный еще в VIII веке основателем Киото императором Камму.

95

Изображение хризантемы о шестнадцати лепестках – герб японской императорской фамилии.

96

Запретный город – императорский дворец. Термин заимствован из Китая.

97

Веер оги был непременной принадлежностью костюма воина. Он использовался не только по прямому назначению, но и для сигнализации и управления войсками в бою.

98

Кэса – деталь облачения буддийского священника; полоса материи, переброшенная через плечо.

99

Час Крысы – время от одиннадцати часов вечера до часу ночи.

100

В бренном мире сем

Можно ль от судьбы уйти?

В кармы колесе

Добро и зло друг друга

Сменяют непрестанно…

101

Киото с севера окружен пологими горами, на самой высокой из которых, Хиэйдзан (848 м), находится огромный буддийский монастырь Энрякудзи.

102

Сайго Ёсиносукэ – Сайго Такамори.

103

Провинция Сацума (префектура Кагосима) известна в Японии сладким картофелем – бататом, который был завезен сюда из Китая в XVII веке. Батат по-японски до сих пор называют «сацума-но имо» – «клубни из Сацума».

104

Тасуки – тесемки, которыми подвязывали рукава во время работы. «Подвязав тасуки» означает то же, что по-русски «засучив рукава».

105

Эбоси – высокий головной убор в виде шапочки, принадлежность высшей знати.

106

Хаори – накидка, принадлежность парадного мужского костюма и парадной военной формы.

107

Три листа мальвы внутри кольца – герб семейства Токугава.

108

Нуса – принадлежность синтоистского культа: бумажные полоски, вывешиваемые у входа в храм в знак священного очищения.

109

Хёго – старинный порт на берегу Внутреннего Японского моря неподалеку от Осака и Киото. В свое время был центром японо-китайской торговли. Сейчас находится на территории города Кобэ.

110

Последователи самурая из Мито по имени Итикава Цуранаки, автора сочинения «Бесславное единое» («Мацугано хирэн»), в котором он выступил против идей изгнания иностранцев и почитания только национальных ценностей.

111

Фугу – общее название ядовитых морских рыб. Правильно приготовленные квалифицированными поварами, они теряют свои ядовитые свойства. Блюда из фугу считаются деликатесами японской кухни.

112

Татами – соломенные циновки, которыми устилают пол в комнатах традиционного японского дома.

113

Ода Нобунага (1534–1582) – полководец, один из объединителей Японии, отличался буйным нравом и жестоким характером. Унаследовав в 1551 году небольшую территорию, провел множество удачных военных кампаний против глав других кланов и буддийских монастырей, в 1573 году вошел в Киото и низложил последнего сёгуна из дома Асикага, а к 1582 году фактически объединил под своей властью около трети страны. Убит в храме Хоннодзи в Киото в разгар войны с феодалом Мори.

114

Санъиндо – букв. «на теневой стороне гор» – историческая область на западе острова Хонсю.

115

Нара – период японской истории с 710 по 784 годы, когда столицей страны был город Нара.

116

Хэйан – период японской истории с 794 по 1185 годы, то есть с основания императорской столицы Киото, которая называлась тогда Хэйан-кё («Столица мира и покоя»), до перехода власти в стране в руки воинского дома Минамото и образования Камакурского сёгуната.

117

Токугава Ёсимунэ (1684–1751) – восьмой сёгун династии Токугава, правил с 1716 по 1745 годы. Реформировал законодательную систему и систему землепользования. Жестко регулировал цены на рис и расширял посевные площади, за что получил прозвище «рисового сёгуна».

118

Мэйдзи (1852–1912) – согласно традиционной хронологии, 122-й император Японии. Второй сын императора Комэй. Правил с 1867 по 1912 годы. Вскоре после вступления на трон получил из рук последнего сёгуна Токугава Ёсинобу государственную власть во всей ее полноте (реставрация Мэйдзи). Правление императора Мэйдзи ознаменовалось бурным развитием и модернизацией Японии в экономической, политической и военной областях и выходом ее в первый ряд мировых держав.

119

Нисидзин – район Киото, где было расположено множество ткацких мастерских, производивших высококачественные шелковые ткани, а также общее название этих тканей. «Нисидзин» значит буквально «Западный лагерь»; ткачи поселились здесь после окончания войн и междоусобиц времен «периода воюющих провинций».

120

По-видимому, имеется в виду так называемый «инцидент в Терадая». В 1862 году противники бакуфу из числа самураев клана Сацума собрались на сходку на постоялом дворе Терадая в Фусими, южном пригороде Киото. Узнавшие об этом сторонники бакуфу ворвались в дом и устроили там настоящую бойню. Однако Сакамото, который в это время принимал ванну, сумел ускользнуть от расправы.

121

Находящийся на севере Киото буддийский храм (монастырь) Ниннадзи был перестроен из загородного императорского дворца в 888 году, или в четвертом году правления под девизом «Нинна», что значит «добро и мир» (отсюда и название). Его основатель, император Уда (867–931), еще находясь на троне, принял монашеский постриг и удалился в эту обитель. С тех пор настоятелями Ниннадзи были только представители императорской фамилии.

122

По старинному поверью, в зарослях павлонии обитает феникс, мифическая птица, символизирующая государя, поэтому герб с изображением листьев и цветов павлонии издавна считался символом царствующей фамилии. Позднее он широко использовался в геральдике знатных самурайских домов.

123

Тоба – южный пригород Киото.

124

Хираката – пригород Осака.

125

Сёги – японские шахматы.

126

Тоётоми Хидэёри (1593–1615) – военачальник, второй сын Тоётоми Хидэёси и его наследник. После битвы при Сэкигахара (1600), в которой его коалиция потерпела поражения от войск Токугава Иэясу, был низведен до уровня простого даймё. Покончил собой в Осакском замке, осажденном войсками Токугава.

127

Китан – пролив между островом Авадзи и полуостровом Исэ, связывает Осакский залив с Тихим океаном.

128

Дандзюро – речь идет об одном из представителей знаменитой актерской династии театра Кабуки, в которой, по традиции, все мастера носят имя Итикава Дандзюро. В данном случае имеется в виду, скорее всего, Итикава Дандзюро IX (1838–1903), великолепный драматический артист, который пользовался огромной популярностью в начале периода Мэйдзи.

129

Минамото Ёсицунэ (1159–1189) – военачальник, знаменитый рыцарь японского средневековья. Во время войны кланов Тайра и Минамото в 80-х годах XII века одержал множество побед, однако их результаты присвоил себе его старший брат Минамото Ёритомо (1147–1199), будущий основатель Камакурского сёгуната. Оболганный и гонимый, Ёсицунэ покончил с собой. Самурай стал героем множества легенд и преданий, в которых он часто фигурирует под именем Судьи (Хоган) – это был его придворный ранг.

130

В гриме актеров, играющих в театре Кабуки роли злодеев, превалирует красный цвет.

131

Почто, о великое древо,

Ты сбросило

Ветви свои?

132

«Весны и осени» («Чуньцю») – книга китайского классического канона (см. примечание к главе I), в образном смысле – годы, жизнь.

133

Хосё – одна из пяти канонических школ традиционного японского театра Но. Поддерживалась бакуфу и была особенно популярна при дворе сёгуна.

134

Палата советников, сенат (гэнроин) – законодательный орган при новом японском правительстве, создан в 1875 году. Палата состояла из советников, пожизненно назначаемых на эту должность императором. Распущена в 1890 году.

135

В 1868 году Эдо был переименован в Токио, что значит «Восточная столица». В 1869 году сюда переехал император Мэйдзи.

136

Сайго Такамори покончил жизнь самоубийством в 1877 году после того, как был подавлен поднятый им мятеж самураев клана Сацума против центральных властей. Окубо Итидзо был убит группой заговорщиков из того же клана в 1878 году.

137

В 1872 году в Японии были учреждены три новых сословия: высшее дворянство (кадзоку), в которое вошли бывшие придворные аристократы и даймё; дворянство (сидзоку) – бывшее самурайство; простой народ (хэймин) – остальное население.

Content

Сиба Рётаро.
Последний cёгун

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Послесловие автора

Приложение I. «Последний сёгун»: основные герои

Приложение II. Географические названия и названия кланов, упоминаемые в романе

Приложение III. Девизы годов правления и названия периодов японской истории, упоминаемые в романе

Глоссарий

Примечания