Владимир Тучков

Скованные одной целью

(Танцор-4)

ХАРАКТЕРИСТИКИ ГЛАВНЫХ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ

Танцор

Возраст – 35 лет. Артистичен. Пластичен. Решителен. Эмоционален. Порядочен. К врагам человечества безжалостен.

Владеет всеми видами стрелкового оружия. Когда необходимо, становится половым гигантом.

Стрелка

Возраст – 24 года. Хакерша. Предана Танцору. Обладает аналитическим умом и прекрасной внешностью. Склонна к авантюризму. Готовит отвратительно. Из всех видов оружия предпочитает тяжелые ботинки. Склонна к моногамии.

Следопыт

Возраст – 25 лет. Молод. Энергичен. Жаден, но при этом расточителен. Беспринципен, но поддается нравственному воспитанию. Хороший программист. Владеет 16-процессорным компьютером. Стрелять не умеет, но с большим проворством поражает врагов холодным оружием. Ведет беспорядочную сексуальную жизнь.

Дед

Предположительный возраст – 50-65 лет. Гений. Любит поэзию битников, виски, богатых американских вдов и литературоведов среднего возраста и женского пола.

Ненавидит Билла Гейтса, регулярно насылая на него проклятья и компьютерные вирусы. Программирует в машинных кодах. Поиском смысла жизни себя не обременяет. В настоящее время холост.

Соловей поливал длинными очередями все живое в радиусе пятисот метров. Был он, несомненно, матерым, с выдубленной суровыми афганскими ветрами кожей, с рожей, вымазанной маскировочной краской, в камуфляже. Издалека одиночными отвечал какой-то салага, в необмятом пока оперенье, суетливый, а потому и малоэффективный.

Погрузившийся в ночь Сокольнический парк затравленно вслушивался в эту яростную песнь всесокрушающей любви. Молил о пощаде…

Именно такие мысли лезли в голову Танцора, который решил в одиночестве прогуляться на сон грядущий. Прогуляться с надеждой на то, что вдруг вспомнится что-нибудь из прежней жизни. Что-нибудь про весну двадцатилетней давности, сирень, соловьиные трели, томление в крови. Что-нибудь на уровне не мыслей, а ощущений кожи и внутренних органов.

Но нет, в голову лезла всякая мерзость образца тридцати шести лет от роду.

Хоть запах, в общем-то, был тот самый. Одуряющий, цветочный. Однако ассоциировался он уже не с малознакомым – тогда – ароматом девичьей кожи, а с затхлой атмосферой дешевой артистической уборной, плохо приспособленной для трахания.

Танцор забрел уже довольно далеко. Где-то впереди простучала на железных стыках электричка. Слева направо. Значит, не в Москву, а обратно, куда-нибудь на край земли, где вызревает какая-нибудь кали-юга, погибель человечества.

– Зараза, – выругался Танцор, – что за мысли в дивный весенний вечерок!

АППЛЕТ 1.

СЕКС В НАЧАЛЕ МАЯ

И тут же неподалеку грохнул выстрел. И ещё один. Совсем рядом кто-то вскрикнул. «Ну, вот, – грустно подумал Танцор, – не ошибся я, значит, в соловье-то».

Из кустов вылез человек. Именно вылез, пошатываясь. Бежать он уже не мог. Даже если бы бросил здоровенную клетчатую сумку. Но он почему-то её не бросал. Видимо, была очень дорогая.

Нет, все же уронил, когда подковылял к Танцору. Что-то попытался сказать. Но не успел. Рухнул. Лицом в землю.

Агонизировал недолго – секунд пять. И лишь правой частью, где не было сердца. И навсегда затих.

Танцор достал пистолет. Поскольку в таких ситуациях люди всегда появляются попарно. И снял с предохранителя.

И, надо сказать, сделал он это своевременно. Поскольку тут же из кустов выскочил убийца. С пистолетом. И явно с недружественными намерениями.

В таких случаях всегда надо стрелять первым. Поскольку убийцы любят свидетелей меньше, чем ментов.

Танцор так и поступил – целых три раза.

Может быть, конечно, он был и не прав. Однако лучше быть неправым на этом свете, чем праведником на том.

К тому же его гипотетическая неправота была не столь уж и велика. Тот, который лежит в траве с тремя дырками в туловище, сильно виноват перед законом, поскольку тут же, рядышком, лежит тот, в котором он сделал две дырки. А, как учит Библия, зуб за зуб, око за око, пуля за пулю. Правда, получились три пули за две, но, как рассудил Танцор, грех не столь уж и велик.

Светила полная луна. Вокруг не было ни одной живой души. Уже не было. Собственно, опасаться ненужных свидетелей не имело смысла. Поскольку в эту пору в столь глу.хях местах ходят лишь те, у кого есть огнестрельное оружие. К счастью, в Москве таких пока ещё очень много.

Поэтому Танцор, не суетясь и не дергаясь, решил посмотреть, что же такое интересное может лежать в сумке, из-за которой погибли двое.

«Ну, да, все правильно, – приструнил Танцор некстати проснувшуюся совесть, – именно двое. Второй тоже из-за сумки, а не из-за меня».

Что могло быть в сумке? Да все, что угодно: пачки долларов, красная ртуть, оружейный плутоний, споры сибирской язвы…

Расстегнул молнию. Нащупал внутри пластиковую пленку, в которую было завернуто что-то твердое и продолговатое.

И когда начал вытаскивать – словно током ударило. Еще не увидел, но уже почувствовал и понял – нога. Человеческая.

Действительно, это она и была. Точнее – верхняя её часть. От бедра до колена. Нашлась и вторая половина. И еще, кажется, две ноги. Две по две половинки. На расчлененку бытового трупа это не походило. Поскольку трупы с тремя ногами встречаются нечасто. Так же нечасто собираются вместе и три одноногих инвалида. И тут из кармана владельца сумки раздалось телефонное пиликанье.

Танцор оценил комплекцию убитого, вспомнил, как Он прохрипел что-то перед смертью. И понял, как тот должен был говорить: каким тембром, с какой интонацией. Актерство не пропьешь, подумал Танцор самодовольно.

Достал трубку, нажал на Yes и ответил:

– Ну?

– Баранки гну! – завизжал противный женский голос. – Где тебя черти носят? Уже вся начинка кончилась. На Казанском уже торговать нечем! А ты там, блядь, ни мычишь ни телишься!

Это было круто! Так круто, что у Танцора наступило некоторое смятение чувств. Танцор замешкался, восстанавливая присутствие циничного духа, который после услышанного необходимо было приподнять на ещё большие высоты цинизма. Наконец-то нашел адекватный ответ:

– А ты пока капустку с дерьмецом клади. Все схавают.

– Ты дурак что ли совсем?! Или нажрался?! В три раза дешевле же, блядь! Чтобы через двадцать минут привез! Всё! А то Хачик тебя самого, блядь, на фарш пустит!

На этом разговор прервался.

Функции определителя номера в телефоне не было. Поэтому вместе с разговором оборвалась и очень любопытная ниточка.

Танцор аккуратно, чтобы не потревожить вечный сон, вынул из кулака убитого убийцы Вальтер. Это был уже девятый или десятый пистолет в его арсенале.

А в темноте среди ветвей кудесник ночи соловей продолжал поливать уснувшую природу длинными остервенелыми очередями.

– Насвистел, козел! – зло подумал Танцор. И пошел домой.

Недаром в старину пели:

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат!

Пусть солдаты немного поспят!

Стрелка бодрствовала, сидя перед монитором.

– Ну, – спросила она, не оборачиваясь, – наломал любимой девушке сирени?

– Наломал, – ответил Танцор, который действительно вернулся с охапкой лиловых веток. – Нюхай на здоровье.

– А что еще? Никто тебя, надеюсь, не обижал без меня? По этой поре телки бывают очень злыми. Просто остервенелыми бывают телки! По себе знаю!

– Дык, кто ж меня обидит-то? Я ж специально стареньким прикинулся. Ногами шаркал, носом шмыгал. Кто ж на такого руку или чего там ещё поднимет?

– Это правильно, – одобрила Стрелка. – Ты моя собственность. А собственность должна беречь себя для хозяйки.

– Да, – как бы вспомнив нечто несущественное, лениво сказал Танцор, – пушку нашел.

Стрелка резко крутанулась на стуле на сто восемьдесят. Чтобы посмотреть на лицо, которое прямо сейчас попытается солгать самым наглым образом.

– Эт-та каким же макаром? – спросила она вкрадчиво.

– Да, понимаешь, иду я себе, иду. Народу нет. Соловей орет истошно, словно его насилуют. И вдруг вижу, на дорожке что-то валяется. Наклоняюсь – мать честная! – пистолет системы Вальтер. Ну, я его в карман и положил. Ведь пригодится же? Так?

– Пригодится, – ответила Стрелка совсем не так и не то, что хотела сказать.

Потому что взгляд её слегка замутился. Всего лишь от двух произнесенных Танцором слов: «соловей» и «насилуют». Да ещё от одуряющего запаха, которым истекала плотоядная сирень. Ну, и, конечно же, от мужественной самцовой осанки, которую Танцор придал своему телу, насыщенному гормонами.

Стрелка встала со стула и, вытянув вперед руки, пошла вперед. Неотвратимо и истово, словно боярыня Морозова.

Когда сошлись, то одежда тотчас же полетела в разные стороны. Футболка накрыла монитор, с которого пытался подсматривать за любовной баталией обросший щетиной натовский рейнджер. Брюки зацепились ремнем за оконную ручку. Еще одни брюки угодили на шкаф. Еще одна футболка каким-то образом очутилась под диваном. Самое непонятное произошло с тапочками Стрелки, которые с тех пор никто не видел. В связи с чем пришлось покупать новые.

И они сошлись прямо на полу. Поскольку до дивана надо было пройти четыре длинных шага.

И Танцор взял её, потерявшую ощущение реальности. Потерявшую чувствительность тех участков тела, которые не соприкасались с Танцором. Точнее – эта чувствительность перетекла в места, которыми Стрелка срослась с Танцором, отчего острота ощущений достигла умопомрачительной силы.

Танцор взял её решительно. Взял её мощно. Взял смело и раскованно.

И уже через пятнадцать минут из распахнутых окон доносилась чарующая песнь любви и секса: «О! О, мамочка! Ох! Мамочка! Блядь! Мамочка! О-О-О!»

И все замирало вокруг, все цепенело от пронзающего безмолвное пространство неистового гимна плоти.

Сирень начинала благоухать на пределе возможного.

А соловьи в Сокольниках замертво падали с веток от разрыва аневризмы.

Секс в мае – это круто. Слишком круто для слабых духом и нищих телом.

АППЛЕТ2.

НА СТЕНЕ ВИСИТ МОЧАЛО

А утром уже все по-иному. Утром вместо соловьев шустрые воробышки, гомонящие. Прямое – прямо в глаза – солнце, отчего надо жмуриться и поворачивать голову на подушке туда-сюда, отлынивая и по-детски хитря.

Утром, блин, телефон! Всегда телефон, который, сука, на гражданке заменяет дневального с его ослиным криком: «Подъем!»

Так было и на сей раз. И поскольку Танцор был, во-первых, мужчиной, а во-вторых, старшим, то ежеутренний подъем трубки входил в его обязанности.

– Кто говорит? Слон? – пробубнил он спросонья дежурную шутку, которая от частого употребления истерлась и вылиняла.

– Почему слон? – ответила трубка незнакомым голосом. – Это я говорю, я.

– Кто «я»? – не уловил Танцор ответной шутки, слишком тонкой для столь раннего часа. – Представляться надо, гражданин. Надо экономить время собеседника.

– Сколько знакомы, а все никак не научишься узнавать меня по телефону. Казалось бы, столько хорошего я для тебя сделал, а все никак не научишься кормильца…

– Вот что, кормилец, – прервал неизвестного Танцор, – я пока ещё сплю. И шутить с незнакомыми не расположен.

– Это Сисадмин-то для тебя незнакомый! – изумилась трубка все равно незнакомым голосом. – Да, действительно, я недавно скорректировал тембр, «Сони» на «Шарп» заменил, но это ведь ничего не значит. Ты меня должен по синтаксису узнавать!.. Шутка, шутка, дорогой.

– Какого хрена на сей раз тебе от меня надо?!

– Так поверил, что это я? – зашлась самодовольным смехом трубка.

– Ладно, это мы ещё проверять будем. А сейчас, козел, выкладывай. Небось, деньжат призанять хочешь?

– Очень рад, очень рад, что у тебя хорошее настроение. А то, помню, раньше как позвонишь, так ты просто в припадке бился. Помнишь?

– Я все помню. Но помнишь ли ты, что за мной никаких долгов нет? Помнишь, что Маньяка мы замочили? Может, хватит, урод?!

– Я не урод, – попытался сыграть возмущение Сисадмин. Однако ничего у него не вышло из-за распиравшего его самодовольного смеха. – За Маньяка тебе, конечно, спасибо. Но ведь и денег ты на этом деле слупил немало. А теперь надо опять поработать. Потому что в мире столько зла, столько зла! И кто, Танцор, кроме тебя и твоих друзей способен защитить этот мир от его разрушительного воздействия? Больше некому, Танцор! Ты меня понимаешь?

– Блин, забодал! – взревел Танцор так, что у Стрелки угрожающе наполовину раскрылся правый глаз, сверкнувший зеленым кошачьим пламенем. – Что надо?!

– Неужто ты не догадался, старый пень?!

– Я старый пень? – подавился Танцор собственными словами.

– Ну, не Стрелка же!

– А ты кто?

– Я – Сисадмин. А доцент тупой, Авас зовут.

– Понял. Что ли, по поводу трех отрезанных ног?

– Ну, вот, наконец-то! – обрадовался Сисадмин. – Ты должен расследовать это дело. Кто отрезает ноги? Чьи? Зачем? Ну, и прекратить это безобразие. Ты ведь знаешь наш девиз: «Зло должно быть остановлено и сурово наказано!» Все понял?

– А деньги?

– Какие деньги? – изумился Сисадмин почти натурально.

– Как какие?

– Гонорар за выполненную работу!

– Побойся Бога! Кто на четверых осенью получил четыреста кило баксов?

– Ну и что? Я же буду жизнью рисковать!

– Будешь. Если, конечно, круглый дурак, – непонятно зачем начал давить на честолюбивую железу Сисадмин. – А для умного и опытного человека, каковым ты являешься, риск минимален.

– Но он все же есть?

– Ладно, твоя взяла. С этих самых скотов, перед тем как их замочишь, получишь, сколько тебе надо.

– Не понял.

– По имеющимся у меня сведениям, там должно быть минимум двадцать лимонов. Хватит?

– Нет, это неконкретно.

– Возьмешь пять лимонов. Это конкретно?

– Не только неконкретно, но и мародерством называется. Я у трупов карманы не обшариваю.

– Ну, знаешь ли, – похоже, по-настоящему возмутился Сисадмин. – Хватит мне тут Ваньку валять! Порядочный выискался!

– Да уж какой есть.

Сисадмин, вместо того чтобы взматериться, как пьяный шкипер, неожиданно взял паузу. И что-то забормотал потихоньку, слышны были лишь обрывки числительных: «…дцать, вое……над… сор…»

– Ладно, слушай внимательно условия контракта, – наконец-то отозвался он. – Ты устраняешь ту контору, которую надо устранить. Если справишься без всякой крови, хоть это и невозможно, то получаешь на всю команду три лимона. За каждого убитого подонка из этой суммы вычитается сто штук. Понял?

– Понял. Что дальше-то?

– Нет, ты не понял, как я погляжу. Конечно, можешь нанять фронтовой бомбардировщик и раздолбить там все в мелкую крошку. По моим подсчетам, это будет пятьдесят – шестьдесят трупов. То есть перебор по отношению к отпущенному тебе лимиту в тридцать убиенных. Следовательно, будешь должен мне два-три лимона. Теперь, наверно, все понял?

– Теперь понял.

– И теперь ты ни хрена не понял! – залился бабьим смехом Сисадмин. – Если контора к июлю не будет уничтожена, то вы все, четверо, станете её клиентами. Такие дела, мой юный друг!

– Да шел бы ты!.. – зло крикнул Танцор. И швырнул трубку с такой силой, что в церквушке напротив начали тут же звонить.

В тот же момент ярко вспыхнула лежавшая на столе и никого не трогавшая «Наука логики» Гегеля. И тут же сгорела без дыма, без пепла и даже без запаха.

Опять раздался звонок.

– Ну, что? – саркастически спросил Сисадмин. – Или ты меня опять посылаешь, и я тут же сжигаю дотла квартиру вместе с тобой и Стрелкой, или мы начинаем сотрудничать. Ну? Готов повторить подвиг Джордано Бруно или как?

– Черт с тобой, – подавленно ответил Танцор. –Но зачем же книги жечь?

– А, никакой логики все равно нет! Это одни бесовские выдумки. И диалектики тоже нет. Ее ещё Хайдеггер отменил. Так что давай, действуй. Счетчик включен!

Отхлебывая кофе и попыхивая душистым голландским табачком, Танцор рассказал Стрелке о вчерашнем приключении. Подробно и обстоятельно, не упустив ни одной мелочи, которая могла бы пролить свет на это темное дело. Описал даже свое внутреннее состояние, даже ассоциации, возникшие в связи с соловьиным пением.

Стрелка выслушала всю эту кафканиаду на удивление спокойно. То ли ещё не проснулась окончательно. То ли уже свыклась с тем, что всю оставшуюся жизнь они с Танцором будут куда-то нестись на джипе, рискуя свернуть голову, кого-то выслеживать, в кого-то стрелять как одиночными, так и очередями, кого-то взрывать на земле и в воздухе, на воде и под водой, на горных вершинах и во чреве метро. Это и будет способ и смысл их существования, дающий и кров, и хлеб насущный.

– Да, это называется социальной санитарией, – сказала она задумчиво. Сказала скорее себе, чем Танцору.

Танцор мгновенно врубился:

– Да, мать, дело у нас хоть и хлопотное, но вполне благородное. Полезное для общества. Как говорили в старину, мы проводим линию партии и правительства. Раз сказал президент, что надо мочить бандитов, где бы они ни попались, значит, будем мочить!

– Ладно, мочильщик, – решила прервать это словоизвержение Стрелка, – давай-ка посмотрим криминальные сводки. Может, там что-то есть.

Посмотрели. Вооруженное нападение на инкассаторов в Медведкове. Двойное самоубийство в Бирюлеве. Четыре квартирные кражи. Пьяная перестрелка в Печатниках. Восемь автоугонов. Два изнасилования. Убийство председателя правления банка «Монблан». Ликвидация наркопритона в Бибиреве. Убийство на бытовой почве во время совместного распития. Мошенничество в особо крупном размере…

В Сокольниках же была тишь да гладь, да божья благодать. То есть никаких трупов. Словно за ночь их целиком – с костями и с одеждой – съели дикие парковые животные.

– Чистильщик четко сработал, – прокомментировал этот парадокс Танцор. – Видимо, сильно не хотят засветиться. Наверняка все это произошло поблизости от какого-то очень баблового места.

– Похоже, – согласилась Стрелка. – Значит, надо идти на разведку.

– Прям щас?

– А чего тянуть-то? Позавтракаем и двинем.

– Нет, дорогая, двину я один. Твоя жизнь драгоценна. И рисковать ею у меня нет права, – сказал Танцор и начал прижиматься к благоухающей сиренью Стрелке.

Короче, перед завтраком они занялись бурным и скоротечным сексом. Минут этак на тридцать. В течение которых Стрелка сладко голосила: «О! О, мамочка! Ох! Мамочка! Блядь! Мамочка! О-О-О!»

И лишь после этого они соизволили позавтракать. Ровно в полдень. Когда добропорядочные россияне готовятся к обеду. Отстояв полсмены у станка, у штурвала, у доменной печи, у операционного стола, у пульта управления баллистическими ракетами с ядерными боеголовками.

АППЛЕТ 3.

ПОХОРОНЫ КРАСНОГО КОНЯ

Танцор вышел на разведку в облике немолодого, изрядно потрепанного жизнью-злодейкой коренного москвича, который вынужден зарабатывать на пропитание сбором пустых бутылок.

Довольно шустро прошмыгал по центральной аллее, которая не представляла для него никакого интереса. То есть, конечно, молодежи, потребляющей пиво из горла, здесь было вполне достаточно, что способствовало вживанию в роль. И пару бутылок он смог перехватить с минимальными усилиями, отбившись от трех старых мегер с клюшками. А больше ему и не надо было. Две бутылки – это оптимальное количество: и руку не тянут, и позвякивают в пакете вполне отчетливо и характерно.

Наконец подошел к тому самому месту. Абсолютно никаких следов. Похоже, что заинтересованные лица поработали здесь ночью на славу. Одно дело убрать трупы и сумку, что было не столь уж и сложно. И совсем другое – счистить и смыть с дорожки кровь. И даже примятую траву вспушили. Наверняка и стреляные гильзы собрали все до единой. Аккуратно и тщательно, словно только что вылезшие из земли опята.

Танцор вспомнил, откуда вчера прогрохотали выстрелы. И медленно, приглядываясь и принюхиваясь, пошел в этом направлении.

По идее, этим же путем пробирался и мужик с сумкой. Пробирался, истекая кровью. Но и здесь, в чахлых зарослях кустарника, тоже не было никаких следов ночной драмы. Ни одной капельки бурой засохшей жидкости.

И вдруг слева неожиданно раздалось лошадиное ржание.

Танцор сменил курс и пошел на звук. Хоть и не вполне понимал, каким образом лошадь может быть связана с тремя отпиленными человечьими ногами.

Метров через триста увидел длинное одноэтажное здание с неестественно высоко расположенными окнами.

Прошел вдоль оштукатуренной стены. Свернул за угол. И увидел над воротами энергичную надпись:

КОННО-СПОРТИВНОЕ ОБЩЕСТВО «СОКОРОС»

Данная отрасль человеческой деятельности была для Танцора практически неизведанной. Память хранила лишь имена командарма Буденного, олимпийской чемпионки Елены Петушковой и прославленного жокея Николая Насибова. Да смутные воспоминания о том, как их труппа лет сто назад просадила на пятигорском ипподроме деньги на обратную дорогу. И все тогда восприняли это как кару за халтурное исполнение в местном драмтеатре не какой-то там «Чайки», а именно «Холстомера».

Однако спортсмены-конники наверняка гораздо менее опасны, чем бандиты. Поэтому Танцор решительно открыл дверь и вошел внутрь. В нос ударил острый запах сена, конского навоза и пота – как конского, так и человеческого.

Прошел мимо денников, в которых гулко перебирали копытами лошади, косящие гордым глазом на незнакомца.

И замер в изумлении. Внутри просторного манежа происходило нечто совершенно непонятное. Нечто такое, что даже полному конному профану Танцору показалось бредом и дикостью.

В центре манежа был установлен длинный стол, за которым сидело около сорока человек, преимущественно молодых мужчин в ярких камзолах. На столе громоздились бутылки и закуски. Однако веселья, которое должно было сопутствовать такому обилию спиртного, не наблюдалось. Люди были чем-то изрядно удручены. И хоть слышны были речи, но это были горькие речи.

Тут же, рядом, стоял вороной конь. Но и он был невесел. Стоял, опустив шею. Не потряхивал гривой. Не грыз своих удил.

Танцор понял, что попал на поминки.

И изрядно удивился: какие могут быть поминки, когда ещё наверняка и похоронить-то не успели?

Напялив на лицо заискивающее выражение, Танцор прихрамывая, бочком приблизился к грустному застолью на расстояние слышимости:

– Ребят, это самое, бутылочков пустых не будет? Уважьте пенсионера, а?

– Тебе что, старый, надо?! – сердито сказал чернявый паренек, который сидел на самом дальнем конце стола. Наверняка какой-нибудь младший помощник старшего дворника. – Не видишь, у людей горе? А ты приперся со своими бутылками.

Танцор, сросшийся с ролью, как конь с подковами, втянул голову в плечи и сильно завиноватился: зашмыгал носом и начал жалко улыбаться.

– Ты че попер на него, Коляна? – осадил чернявого статный парень лет тридцати в красно-зеленом камзоле. По всему было видно, что он знал себе цену. И что его слова тут главные. – Не видишь, что ли, человек нуждается? Это ты сейчас жируешь с наших призовых. А что как вдруг на улице окажешься? Что если тебя тоже взашей отовсюду гнать будут?

Коляна сверкнул порозовевшими белками, хотел что-то ответить, но сдержался.

– А ты, проходи, отец, садись с нами, – продолжил авторитетный жокей. – Проходи. Как говорится, чем богаты, тем и рады. Помяни вместе с нами Серегу Прыжова, царствие ему небесное.

Танцор робко сел на краешек скамьи. Ему тут же налили полный стакан водки. Придвинули миску с солеными огурцами и тарелку с колбасой.

– Ну, это значит, – начал Танцор традиционный поминальный тост, – пусть земля будет пухом вашему другу дорогому. По всему видать, хорошим человеком был.

– Не то слово, отец! – сказал сидевший справа рыжекудрый жокей в желто-голубом камзоле. – Если бы ты видел Серегу на Ипполите! – Рыжекудрый махнул рукой в сторону вороного коня. И тут же забыл о Танцоре и начал стыдить Ипполита. – Что, козел, чуешь, козел, свою вину! Не уберег Серегу-то! Себя, козел, пожалел, а хозяина погубил, изверг!

Несомненно, конь прекрасно понимал обращенные к нему упреки. Глянул робко на рыжекудрого и вздохнул, сем как убитый горем человек. Видимо, чувствовал свою вину в гибели хозяина.

–Если б ты знал, отец, – продолжил желто-голубой, – какой Прыжов был мастер. Чуть было Пардубицкий стипль-чез не выиграл. Сегодня как раз полгода от-отмечаем. Знаешь, что такое Пардубицы?

Танцор виновато покачал головой. Желто-голубому как раз и нужна была такая реакция. Потому что рассказывать дилетанту о доблести и героизме, которые присущи профессии, – самое милое дело. Более благодарного слушателя трудно себе представить.

– Стипль-чез в Пардубицах, отец, это в Чехии, начался с ноября одна тысяча восемьсот семьдесят четвертого года! Тогда скакало четырнадцать стиплеров. И только шесть добрались до столба. Трасса совершенно ломовая, такой больше нигде нет. 6900 метров. Третья часть – по свежей пахоте. Отчего к середине лошади кровавой пеной блюют. Понял, отец?! Но не это самое страшное, препятствий. И от каждого мороз по коже. Пол… – не? Скоко же там лошадей и стиплеров смерть нашли?! Больше пятидесяти человек! А лошадей и не сосчитать!

– Сорок три, – поправил желто-голубого красно-зеленый. – Серега сорок четвертым был. Царствие ему небесное.

Все опять налили. Танцору позволили не пить до конца. Все же человек немолодой. Желто-голубой продолжил:

– Да, так вот. В первый же раз убился жеребец Стриз-зер. А потом и пошло, и поехало. Самое страшное там место – «Большой Таксис». Живая изгородь, метр сорок высота и два пятьдесят ширина. А за ней сухой ров, два метра глубина и четыре ширина. Вот тут-то все и бьются на хрен. Лошадь ров из-за изгороди не видит, и многие прямо туда валятся. Вот и наш Серега!..

– Не, сейчас немного упростили, – поправил красно-зеленый. – В девяносто третьем защитники животных, мать их, устроили беспорядки. Лошадей им жалко! А на жокеев насрать! Так «Большого Таксиса» сделали немного поуже. Но один хрен, больше нигде нет такой ловушки. Я вот весь свет объездил. Даже в Ливерпуле намного проще. Давай-ка, Егорыч, зачитывай свой часослов!

Встал человек лет пятидесяти в потрепанной джинсовой куртке. Видимо, хранитель традиций. И начал торжественным голосом, почти как диктор Левитан, объявляющий о победе над фашистской Германией:

– Товарищи, предлагаю выпить за победителей Пардубицкого стипль-чеза, покрывших неувядаемой славой русский конный спорт. 1957 год – Эпиграф под седлом Федина. 1958 год и 1959 год – Эпиграф под седлом Прахова. 1960 год и 1961 год – Грифель под седлом Авдеева. 1962 год – Габой под седлом Макарова. 1964 год – Прибой под седлом Горелкина. 1967 год – Дрезден под седлом Соколова. 1984 год – Эрот под седлом Хлудеева. Все дружно чокнулись и торжественно выпили.

– И что, сынок, – как можно деликатней, чтобы не обидеть невзначай, спросил Танцор у своего соседа, – потом уже не побеждали?

– В девяносто шестом Гарт был вторым. А в прошлом году, это был сто одиннадцатый по счету стипль, должен был победить Серега Прыжов. Вон, видишь, какого жеребца для него подготовили? Это он сейчас с повинной рожей стоит. Все, козел, понимает! А так – настоящий бес с крыльями!

– А что же не заладилось-то?

– Сначала все шло просто отлично. Все только Серегину спину видели, сине-красно-белую, как наш флаг. Три херделя подряд взял чисто, с запасом. Все аж рты от удивления поразевали. Потом два банкета подряд. На второй как сиганет, что даже ямку в дерне пробил. Так кобылка, которая сзади под шведом шла, в эту ямку угодила, и нога пополам! Потом четыре канавы перелетел, аж со свистом. Потом засека с канавой, где в девяносто пятом итальянец убил поляка, и тут же итальянца – немец.

– Не путай, – вмешался красно-зеленый, – засека с канавой потом были. А перед ней он сделал два овечьих загона и, кажется, ещё фазанью дорожку. Не путай человека.

– Ну ладно, пусть два загона и дорожка. А потом пошли подряд несколько оксеров. Знаешь, отец, что это такое?

– Нет, – честно признался Танцор.

– Это, отец, параллельные брусья, а между ними хердель или засека. Так вот оксеры Серега взял так, что все 60 тысяч зрителей – там есть такие большие мониторы, все видно, – все 60 тысяч в припадке забились. Массовая истерика случилась. Потом пошли палисады. Одинарный, двойной, опять одинарный и наконец пятерной! И всё это Серега делает, как хочет! Будто на тренировке скачет! И вот уже показался «Большой Таксис». Ну, думаю, как птица перелетит…

– И перелетел бы, – прервал товарища красно-зеленый. – Кабы не эти суки, зеленые. Вешать надо скотов! Короче, они дорожку заминировали. В смысле, закопали хлопушки. Чтобы, значит, лошади поскидали седаков и потоптали. Так вот, Серега уже послал Ипполита на «Таксиса», он уже самым резвым галопом шел… И тот наступил на хлопушку. И тут же перешел даже не на размашку, а на кентер. А знает, что все равно прыгать надо, хоть скорость скинул. И прыгнул… В самую яму. Тут налетел испанец, потом англичанин. Потом там уже каша была. Вот так и не стало Сереги…

– А ты, козел, – красно-зеленый уже встал из-за стола и подошел к жеребцу, – бесстыжие твои глаза! Не уберег хозяина! Надо было собой его закрывать. А ты… – И плюнул. Но не в лицо Ипполиту, а под ноги, на опилки. Потому что нет в мире ни одного жокея, ни одного конюха, который был бы способен плюнуть в лицо лошади. Такой поступок означал бы полную моральную смерть и вечное отлучение от конного дела.

Еще раз помянули жокея международного класса Сергея Прыжова.

Танцор внимательно оглядел траурное застолье. Собственно, особо траурным после изрядного количества выпитого оно уже не было. Анекдотов, правда, не травили, но лица уже разгладились, разрумянились, и жизнь, реальная жизнь, самым естественным образом оттеснила воспоминания о смерти на периферию общения.

Конники, перебивая друг друга, заговорили о своих недавних победах, о племенной работе, которая велась из рук вон плохо, о кормах и подпругах, о свойствах лошадиного характера и интригах международной федерации.

Танцор решил, воспользовавшись переменой общего настроения, аккуратно прощупать почву.

– А что, бандиты у вас тут не пошаливают? – спросил он у своего желто-голубого соседа.

– Да стреляют иногда по ночам. Вот и сегодня было дело, – охотно откликнулся желто-голубой. – Но нас это не касается. Если сунутся, так рога им быстро пообломаем! Петро с Полтавщины тачанку пригнал, с «Максимом». Да и в охране у нас хлопцы будь здоров какие. Так что…

– А кто же это тут по ночам-то?..

– Есть тут козлы. Неподалеку. Раньше дом отдыха был. А они его купили. И чем там занимаются, неизвестно. Но, наверняка, не добрыми делами. Это прям у них на рожах написано.

– Грабят, что ли? – прикинулся полным недоумком Танцор.

– Не, отец, кого тут можно грабить-то? Таких, как ты, которые бутылки собирают?

– Ну, кто из ресторана, допустим, идет. Да мало ли…

– Нет, отец, ты точно перебрал. Кто с пушками, так те на сто баксов не позарятся. Этим минимум десять штук подавай.

– Неужто сейчас бандиты такие богатые пошли? – всплеснул руками изумленный Танцор-простачок.

– Не то слово! Раньше мы… Ну, не совсем мы. Наши старшие братья для страны валюту мешками зарабатывали. И самим кое-что перепадало. А сейчас еле концы с концами сводим. Хоть в бандиты иди!

– А возьмут? – спросил Танцор таким заинтересованным тоном, словно сам намеревался завербоваться.

– Не, это я так, – ответил желто-голубой. – Мы это отродье на дух не переносим!

– Так а чего они там у себя в домотдыха, людей, что ли, убивают? – продолжал наседать Танцор.

– А кто их знает! Сейчас, отец, чем меньше знаешь, тем спокойней живешь. Нам тут своих проблем хватает. Лошадь – это инструмент очень тонкий. Намного тоньше скрипки.

– Ну, это я понимаю, – решил переключаться Танцор, поняв, что ничего больше выудить не удастся. – Лошадь, ексель-моксель, это сила. Вон какой красавец стоит. И главное – все понимает.

– Абсолютно! – сел на любимого конька желто-голубой, отправив в рот горсть капусты. – У меня пятилетний жеребец Хронос. Так он – веришь? – чувствует, когда поссать надо!

– Да что ж тут такого-то?

– Когда мне надо, а не ему! Я вроде и сам пока ничего. Не ерзаю там, не жмусь, ничего такого. А он сойдет с круга, встанет, обернется, в глаза мне посмотрит: дескать, давай, ссы. И тут я чувствую, что на самом деле пора. Во какой у меня, блин, конь! Жена намного глупей! Хоть, честно признаюсь, и она не дура, Ленка-то.

На этом можно было и заканчивать. Потому что дальше уже пошло что-то типа рассказов Бианки, применительно, конечно, к лошадиному сословию. Про чудеса сообразительности, про необычайную доблесть и порядочность, про любовь к хозяину вплоть до самопожертвования.

В другой раз Танцор, конечно, выслушал бы все это с большим интересом. Однако не тот был случай. Да и не то настроение: кругом бандиты роятся, которых надо мочить до одышки, до сухости во рту, до изнеможения мускулатуры.

Поэтому он встал и вежливо откланялся. Типа, желаю вам, ребята, и дальше высоко нести знамя российского конного спорта и прославлять нашу великую Родину громкими победами всюду, куда бы вас ни забросила нелегкая спортивная судьба. А уж мы тут за вас как следует поболеем. Как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле.

Как ни отнекивался, все же дали с десяток пустых бутылок, одну початую и кусок колбасы с ломтем хлеба: держи, отец, нам для хорошего человека ничего не жалко.

АППЛЕТ4.

ЕЩЕ ОДНА АМЕРИКАНСКАЯ ВДОВА

Дело шло к концу рабочего дня. Однако до вечера было ещё далеко. Как-никак на дворе стоял солнечный май: свежий и нарядный. И ему нечего было стыдиться, чтобы пораньше прятать в сумерки что-нибудь облезлое и неприглядное. Не было у мая ничего такого – ни облезлого, ни неприглядного.

Чего, конечно, нельзя было сказать о социальной составляющей миропорядка: тут изрядно было и смердящего, и гниющего, и покрытого струпьями лжи, предательства, алчности, похоти, злобы. Так что если б природу создавали одновременно с человеческим обществом, то, несомненно, она была бы устроена совсем по-иному. Несомненно, солнце поднималось бы над горизонтом минут на пять, не больше, и в мае, и в июне, и в июле, и в августе, и во все остальные месяцы бесконечного убогого, смердящего и гниющего года.

Танцор уже проветрился от застолья. И решил посмотреть, что же это за домотдыха такой, в котором навалом бандитов, стреляющих по ночам в парке как у себя дома – без стыда и совести.

Вернулся на то самое место, где вчера по телефону советовал какой-то ведьме класть в пирожки капусту вместо человечины. Отгрузил в кусты лишние бутылки: оставил две, характерно позвякивающие. И опять двинулся по той же траектории, по которой на него налетели, опять же вчера, два трупа.

Кустарник сменялся проплешинами, которые, будь дело в лесу, можно было бы назвать полянками. Полянки опять сменялись зарослями чахлых березок. Прожурчал ручеек с чем-то по виду и по запаху токсичным.

И наконец путь преградил железобетонный забор, который отхватил у любителей отдыха в пределах черты города изрядный участок пространства размером с три футбольных поля.

Танцор внимательно огляделся: ни вышек с часовыми по периметру, ни телекамер не было. Видимо, скоты чувствовали себя так уверенно, что никого не боялись ни здесь, на земле, ни выше. Лишь две нитки колючей проволоки, пущенной по верху забора, – вот и вся защита от непрошеных гостей. Хотя наверняка там, где ворота…

Влез на березку и начал внимательно изучать логово неведомых зверей.

За забором стояли три крепких с виду двухэтажных дома, деревянных. Плоское кирпичное сооружение, по виду – столовая с кухней. Были и прочие постройки, поменьше размерами. Вероятно, гаражи, склады, мастерские и что там ещё положено для бандитского уклада жизни.

Жизнь эта была абсолютно автономной. В центре участка возвышалась водонапорная башня. Вероятно, был где-нибудь и дизель, который обеспечивал электропитание в тех случаях, когда нуждающиеся воровали провода, чтобы сдавать их во вторсырье. Была, естественно, и котельная…

«Или же это крематорий?» – подумал Танцор.

Вполне мог быть и крематорий. И не только потому, что нынешние бандиты на все способны. Кроме умозрительных подозрений существовали ещё и косвенные свидетельства. Например, нигде не было видно угольного склада. Однако верхняя часть высокой металлической трубы была закопчена так, словно топили либо углем, либо сырой нефтью.

Да, конечно, продолжал размышлять Танцор, вполне может быть подземный резервуар для жидкого топлива. Однако нынче гораздо выгодней топить рублевыми купюрами, чем нефтью, которую прежде называли черным золотом. Ну, а теперь-то она стала уже черной платиной.

Больше смотреть было не на что. Ни единой души во дворе не просматривалось.

Слез с березы. Поднял с земли пакет. И решил немножко поиграть с судьбой в кошки-мышки. На роль кошки претендовать пока не приходилось. Все самое интересное было впереди. Поэтому пошел маленьким сереньким зверьком вдоль забора, шаркая по лысой тропинке стоптанными ботинками. Позвякивая двумя бутылками, словно старый заплутавший мерин с колокольчиком.

Дошел до угла. Внимательно оглядел забор. И здесь никакой камеры.

Повернул за угол. Прошел метров пятьдесят до ворот, рядом с которыми была врезана в забор будка для охраны.

Робко постучал в калитку. Хоть и заметил кнопку звонка. Стук – это все-таки гораздо деликатней. Ну, а деликатность для этих козлов – признак убогости и идиотизма. Пусть так и считают. Пока время не пришло.

Никакой реакции не последовало.

Постучал еще. На этот раз посильней.

Дверь лениво приоткрылась.

– Ну, че тебе, хрен моржовый? – сказала высунувшаяся в щелку харя, заросшая снизу рыжей щетиной.

– Ребят, это самое, бутылочков у вас не найдется? – плаксиво заканючил Танцор.

– Ты че, оборзел совсем, урод! – угрожающе, но вместе с тем по-прежнему лениво сказала харя.

– Так, может, есть маленько? На хлебушек-то, – продолжал испытывать отмороженные нервы собеседника Танцор.

– Ты что, не понимаешь, что тебе говорят, хер старый?! – уже с большим энтузиазмом заквакала харя.

«Нет, есть ещё резерв, есть!» – подумал Танцор.

– Так я, это, отработал бы. Я и по сантехнике могу, и по плотницкому делу. А, ребят?

– Да я, блядь, тебе покажу счас по плотницкому делу! – все же завелась бандитская харя. – Я тебе сейчас на хер тут прям мозги и вышибу!

Достал Макарова. И передернул затвор:

– Ну, блядь, считаю до трех!

«Это хорошо, – подумал Танцор, – очень хорошо. Теперь я этого козла за милую душу замочу. С превеликим удовольствием! Лишь только час пробьет».

Сказал: «Зря ты так, сынок». И пошел прочь.

Дома Танцора поджидал сюрприз. Дома сидел расфуфыренный Дед, разодетый в самые лучшие, с его точки зрения, одежды: в потертые и застиранные до камуфляжной пятнистости хламидомонадные порты и рубаху кроя первой половины пятидесятых годов прошлого столетия. Голову украшала, если так можно выразиться, шляпа – табачного цвета и такой формы, словно она была снята с утопленника.

Был он не один, а с дамой, чуть подвыпившей и беспрерывно хохотавшей. Дама была вдовой богатого скотопромышленника из Оклахомы. Звали её Дженни.

Танцор попытался на глазок определить возраст любвеобильной американской вдовицы, однако сделать этого не смог. Если в России в силу убогости советской стоматологии возраст людей легко определить, как и лошадей, по зубам, то на Америку данный опыт распространить невозможно. По тому, как ослепительно сиял весь её жевательный аппарат, обнажаемый перманентной улыбкой, можно было подумать, что девушке пока ещё не продают спиртное. Поскольку в Америке сделать первый глоток даже не виски, а пива можно не ранее двадцатиоднолетнего возраста.

Однако по тому, сколь ловко она отхлебывала из горла сорокатрехградусный напиток, было видно, что в этом деле у неё имеется богатый многолетний опыт.

«Будем считать, что сорок пять, – решил Танцор. – Хотя может быть и двадцать пять».

Вскоре выяснилось, что состоятельная американская вдовица принимает Деда за кого-то совершенно другого. То есть не за серьезного битниковеда, а, вероятно, за клоуна. Что объясняло и беспрерывный её смех, и пощипывание седобородого джентльмена за всякие части тела, и подергивание за кудлатую шевелюру.

Эта гипотеза подтверждалась и тем, что его величество случай столкнул будущих полюбовников нос к носу рядом с цирком на проспекте Вернадского, куда Дженни ходила на утреннее представление.

Знакомство произошло следующим, вполне естественным для Деда, образом. Он шел по аллее. Навстречу, пританцовывая, в прекрасном настроении шла богатая американская вдова. В том, что это именно богатая американская вдова, Дед не сомневался, у него на них особый нюх был.

Дед улыбнулся своими красивыми протезами, подмигнул и сказал тожественно: «О, май дарлинг, ю а вери найс тёлка!»

«Вот из тёлка?» – спросила богатая американская вдова.

Дед объяснил, что это такое прекрасное существо женского рода, которое любят все рашн мужик.

Богатая американская вдова засмеялась и ласково дернула Деда за бороду.

Через полчаса они продолжили знакомство в постели. И остались довольны друг другом.

– Все это, конечно, замечательно, Дед, – сказал по-русски как можно деликатней Танцор. – И я очень за вас рад. Но какого лешего ты сюда её притащил?

– Как это какого?! – возмутился Дед. – Дженни приехала в Москву покупать лошадей. Ей надо в свой табун русскую кровь влить.

– Ну, а я-то тут при чем? Вот пусть твою и вливает. Ты у нас, дорогой, будь здоров какой конь с яйцами.

– Шутки у тебя идиотские, Танцор, – насупился Дед. – Я к тебе как к человеку. Стрелка же сказала, что ты позвонил ей из Сокольников. Сказала, что ты в какой-то конюшне был. А ты, японский городовой, на рожон лезешь. Это, Танцор, не по-товарищески.

– Ах, вот ты о чем… Да, действительно был. Но совсем с другими целями. Нам, Дед, новое задание этот сучий Сисадмин выдал. И я на разведку ходил.

– Да подождет, ексель-моксель, твое задание. Сейчас надо жеребцов покупать.

– Не мое задание, – внес ясность Танцор, – а наше общее. И твое в том числе.

– Ладно, пусть мое. Чего горячку-то пороть, не впервой уже. Давай завтра за жеребцами, согласен? Твои будут два процента комиссионных, – совсем неожиданно проявил Дед не свойственную ему деловитость.

– Хрен с тобой! – согласился Танцор, поскольку до дефолта было ещё далеко. – Ты, давай, девушек поразвлекай. А я пока один звоночек сделаю.

Дед взял в руки гитару и заблюзовал, предварительно объяснив Дженни, что когда-то в Америке были такие битники: Керуак, Ферлингетти, Гинсберг. И они писали клевые стихи, которые сейчас Дженни услышит в русском переводе.

Вдовице это дело понравилось. Потому что любому американцу, любой американке всегда нравится, когда представители иных цивилизаций с любовью относятся к культуре великого американского народа.

А Танцор тем временем позвонил Следопыту. Тот, судя по сопутствующим звукам, сидел в каком-то кабаке и охотился на телок. Видимо, соответствующие его культурным запросам пока ещё не подтянулись, в связи с чем Следопыт не суетился, не ерзал трубкой по щетине, а разговаривал спокойно и обстоятельно.

Сообщение, что ему придется включиться в войну с бандитами пока ещё неизвестной ориентации, его неожиданно заинтересовало. Видимо, адреналиновые баки у чувака были уже почти пустыми. А когда узнал, что может получить за это дело пол-лимона, то Следопыта уже нужно было удерживать на вожжах.

Не вдаваясь в подробности, Танцор попросил его раздобыть две-три шпионские камеры, несколько миниатюрных микрофонов. И завтра развесить всю эту оснастку в нужном месте.

– Лады! – бодро ответил Следопыт. И вдруг засуетился: – Ну всё, всё, мне пора! Тут такая, блин, пришла. Если б ты видел, то слюной изошел бы. Такая чувиха!..

– Смотри, сам слюной не захлебнись, – посоветовал Танцор своему младшему товарищу. – Да и поосторожней там. А то нам тут больные не нужны.

Дед все ещё пел. И по его необычайному исступлению было ясно, что дело это закончится нескоро.

Танцор подсел к компьютеру и решил поискать что-нибудь интересное в программе клубов. Набрал в адресном окошке браузера http://www.weekend.ru/music. И долго изучал афишу.

Когда Дед наконец отставил в сторону гитару и принял из рук Дженни ополовиненную бутылку виски, Танцор начал, как искусный политик:

– Дженни, любишь ли ты Эллу Фицжералд, черную короролеву джаза?

– Да, – сказала Дженни, – я очень любила Эллу Фицжералд, когда была маленькой девочкой.

– А любишь ли ты Барбру Стрейзанд, белую королеву джаза?

– Да, я любила Барбру Стрейзанд, когда была девушкой.

– А кто же ты теперь? – игриво спросил Танцор. И ещё более игриво ущипнул бывшую девушку за плечо.

Ущипнул, прекрасно понимая, что Дженни приехала американской глубинки, где, слава богу, ещё сохранились нормальные человеческие отношения. Будь она из Нью-Йорка или Чикаго, сидеть бы Танцору лет десять за сексуальные домогательства.

Дженни рассмеялась и кокетливо шлепнула Танцора ладошкой по колену.

– Так вот, Дженни, сегодня мы поедем в клуб «Дом». Будем смотреть в одном лице сразу и Фицжералд, и Стрейзанд. Тувинскую певицу Сайнхо Намчылак, желтую королеву джаза. Она такое выделывает голосом, такое, что зритель просто шалеет.

– Тувинская? Это откуда? – задала вполне естественный вопрос Дженни. Поскольку американцы пользуются не геоцентрической и не гелиоцентрической моделями мироздания. А американоцентрической.

– Из Сибири. Правда, она сейчас в Австрии живет. Потому что в Туве все так поют. Там её никто и слушать не станет.

– А там, значит, её кенгуру слушают? – решила сострить американская путешественница.

– Нет, дорогая, – вмешался Дед, видя, что Танцор слишком уж активно окучивает его зазнобу. – Кенгуру в Австралии. А в Австрии Штраус, всякие вальсы.

Дикция у Деда была хреновой. Еще хреновей было английское произношение. Поэтому Дженни поняла, что далекая певица Сайнхо живет там, где обитают страусы.

Потом Танцор открыл страничку www.xxxxxxxx.xxx и показал фотографии певицы. Сайнхо понравилась во всех видах: и с черными волосами, и абсолютно лысая, и задумчиво-лиричная, и неистово-свингующая. Ломовой талант так и пер у неё изо всех щелей. Но более всего, конечно же, изо рта.

Короче, собрались и поехали в «Дом».

В «Доме», в Большом Овчинниковском, было душевно. Заезжая гастролерша с пол-оборота завела публику. Публика неистовствовала. А Сайнхо все поддавала и поддавала жару.

Короче, всем очень понравилось. Даже капризному Деду, которому были свойственны зачатки нарциссизма.

Правда, его подружка заявила, что думала увидеть шоу. И что шоу – это всегда очень хорошо. Но и то, что она увидела, тоже ей понравилось.

Разъехались по домам далеко за полночь.

Но никто не роптал. Поскольку столичная клубная жизнь придумана не для жаворонков. Она для сов.

Жаворонки же оттягиваются в другое время и в других местах, о существовании которых ни Танцор, ни Стрелка, ни Дед, ни Дженни, ни автор данного произведения даже и не подозревают. Вполне возможно, что там протекает какая-то своя любопытная жизнь, и собираются вполне приличные люди. Однако где бы нас следовало искать, если бы мы вдруг взялись чередовать ночные увеселения с утренними?!

Да и как это возможно?! Ведь любому здравомыслящему человеку известно, что по утрам даже лошади не пьют!

АППЛЕТ 10.

ОНА ЕГО ЗА ХЕРДЕЛЬ ПОЛЮБИЛА

В 12 часов утра все опять были в сборе. Примчался на джипе и Следопыт, который весьма оперативно не только закупил нужную аппаратуру, но успел и проверить её.

Танцор показал Следопыту забор, за которым скрывалось бандитское логово, подлежащее уничтожению. Проинструктировал, что и где, на его дилетантский взгляд, необходимо повесить и как замаскировать. Рассказал о результатах своих наблюдений. Предупредил об отморозке с Макаровым. И напоследок благословил.

Следопыт мысленно послал советчика к Евгении Марковне и решил сделать всё по-своему.

На том и расстались.

Следопыт, беззаботно насвистывая и помахивая сумкой с аппаратурой, двинулся направо.

Танцор, Стрелка, Дед и Дженни – налево. За производителями.

Понятно, что Танцора, который на сей раз вошел в конюшню не старым доходягой, а этаким гоголем, никто не узнал.

Сразу же прошел в маленькую каморку, где сидел главный конюх «Сокороса». Назвался личным секретарем миссис Смит из Оклахомы, крупной скотопромышленницы и коннозаводчицы.

Представил миссис Смит, которая, сверкнув безукоризненным жевательным аппаратом, обдала главного конюха перегаром виски.

Махнул рукой в сторону Деда и Стрелки, которые были означены как консультанты по племенной работе и конной визажистике.

Следопыт добрался до середины забора. Нашел подходящую березку. Влез на нее. Срезал ножом мешающие обзору ветви. Вколотил в ствол кронштейн, отчего березка туг же брызнула сладким соком. Прикрепил к кронштейну камеру. Проверил, как работает шаговый двигатель с дистанционным управлением. Двигатель издал тонкий комариный писк.

Главный конюх Егорыч наконец-то понял, зачем к нему закатилась эта пестрая компания. И, боясь спугнуть удачу, робко обрадовался. Лошадей у него было до хрена и больше.

Были среди них и совсем слабенькие, которые не могли сделать без одышки двойного вольта, а уж на травереаль невозможно было смотреть без слез.

Были и крепкие середнячки, которые с огромным трудом могли попасть в зачет раза три в год лишь благодаря своему огромному опыту и спортивной злости.

Были и суперзвезды, которые делали соперников как хотели, где хотели и сколько хотели. И не было в них никаких изъянов по лошадиной части. Кроме разве что присущей звездам некоторой капризности.

Много чего было у главного конюха. Не было только денег, чтобы поддерживать конюшню в приличном состоянии. Дело доходило до того, что, рискуя честью российского конного спорта, по ночам воровали овес на ипподроме, у этих пройдох-барышников.

И тут вдруг наметилась такая поклевка!

Егорыч позвонил главному тренеру Устинычу и велел, чтобы тот срочно приезжал. И чтобы захватил с собой директора с бухгалтером. После этого стал демонстрировать богатой американке лучших лошадей конюшни.

Следопыт пошел по периметру против часовой стрелки, подыскивая место для установки второй камеры. Обнаружил щель между железобетонными панелями. И ещё раз осмотрел двор. По-прежнему никаких признаков жизни не было. Там, внутри, не было даже ни воробьев, ни бабочек.

– Да, блин, веселенькое место! – сказал Следопыт сам себе фразу, самим же собой выбранную из большого разнообразия соответствующих ситуации устных штампов. И вдруг входная дверь двухэтажного корпуса распахнулась. И из неё начал медленно выползать человек. То есть вначале появилась левая рука, которая немного подтянула к себе половину головы. Потом её сменила правая рука перетащившая через порог уже всю голову. Было далеко, а бинокль Следопыт не сообразил захватить. Поэтому было непонятно, мужчина это или женщина.

Затем появились плечи… Все происходило необычайно медленно. Как будто человек либо изможден, либо сильно болен.

Когда тело выползло почти до поясницы, кто-то невидимый грубо втащил его назад. Видимо, ухватившись за ноги.

Следопыта поразило, что все это происходило в абсолютной тишине. Ни стонов, которые, может быть, и нельзя было расслышать с такого расстояния. Ни злобных криков преследователя, которые непременно долетели бы до чутких ушей Следопыта.

Два конюха по очереди выводили из денников жеребцов и показывали Дженни в манеже их достоинства. Дилетанты Дед, Танцор и Стрелка восхищенно цокали языками, восклицали при появлении очередного коня: «Вери гуд!»

Были эти кони, на их непросвещенный взгляд, действительно дивно хороши. Вороные, бурые, соловые, гнедые, караковые, буланые, игреневые, серые, чалые, саврасые, мышастые, каурые, чубарые, тигровые, с гордо косящими умными глазами, с прокатывающимися под тонкой шкурой волнами мощной мускулатуры, с точеными бабками, с копытами, на которых вполне уместно выглядели бы даже балетные туфли…

Как писал Поэт, а лучше Поэта никак не сказать: все промелькнуло перед нами, все побывало тут!

Однако Дженни была искушена в конной науке, именуемой иппологией. Дженни поездила по свету и видела ещё и не такое. Пресыщенная Дженни ждала идеала. Но его пока не было. Поэтому она была холодна, почти скучна, редко отхлебывая из фляжки виски. Мелкими, как все эти непримечательные лошади, глотками.

И тут на манеж вывели Ипполита…

***

Были уже установлены и опробованы две камеры. Третью следовало пристроить как можно эффективней. Поэтому Следопыт, понимая, что изрядно рискует, пошел к воротам.

Метрах в двадцати от ворот влез на березку. Срезал загораживающую обзор ветку. Вбил кронштейн. Насадил камеру.

Все это он делал, не упуская из виду дверь, за которой сидели охранники. И окно, через которое они должны были следить за внешним миром.

Все было тихо и спокойно.

«Наверно, квасят, козлы, на посту», – подумал Следопыт, проверяя на дисплее картинку.

***

Дженни сказала: «Вау». Пока ещё тихо, боясь спугнуть видение коня, которой снился ей уже лет двадцать. С тех самых пор, как огромное хозяйство мужа перешло в её, тогда ещё совсем юные и неопытные, руки.

Дженни передала фляжку Деду. И начала внимательно расспрашивать главного конюха о родословной Ипполита, о том, где и чем отличились его родители, деды и бабушки. Где и как скакал он сам. И какую славу снискал.

Ипполит принадлежал к ганноверской породе, выведенной в середине восемнадцатого века Георгом Вторым, курфюрстом ганноверским и королем английским. Давний его предок был ввезен в Россию из Германии как контрибуция после Великой Отечественной войны. И сразу же был поставлен на производство.

С тех пор селекционеры улучшали и улучшали российскую ветвь ганноверцев, добавляя в их жилы кровь тракенов, арабов и английских чистокровных. В результате получился Ипполит – венец породы. По резвости он способности состязаться с ипподромными скакунами. По выносливости – с арабскими лошадьми. Феноменальный прыжок: 2,20 на корде и метр восемьдесят под седлом!

Следопыт слез с дерева. И пошел к воротам. Заметили или нет? Если бы его манипуляции были обнаружены, то наверняка бы уже выскочили. Как минимум с дубинками или обрезками водопроводных труб. Не могут же бандиты держать в охране столь отмороженных непрофессионалов.

Выходит, что не заметили, отморозки. Однако надо проверить. Иначе вся работа пойдет насмарку. Да и камеры шпионские ноне ох как дороги! «Накинь, барин, на овес!» – мелькнула в голове у Следопыта дебильная ассоциация. Потому что всё же побаивался. Всё же сердечко молотилось в груди с большей скоростью, чем обычно. Клапана только успевали хлопать, обеспечивая двухтактный цикл. Когда до ворот оставалось метров пять, дверь в сторожку распахнулась. Из неё выскочили двое. Один с Макаровым, второй с Калашниковым. «Заметили», – понял Следопыт.

Дженни, несмотря на свой не юный уже возраст, птицей взлетела в седло Ипполита. Тот не стал артачиться, почувствовав твердую руку профессионала.

И пошел. При-пля-сы-ва-я.

Дженни тронула Ипполита шенкелями, отчего тот Фыркнул и пошел рысью. Все так же грациозно, словно Футболист Марадона в лучшие его годы. Приближалась стена. Дженни чуть тронула трензедем. Ипполит нарисовал крутую дугу. И вновь вышел на прямую

Еще дала шенкелей, уже более настойчиво.

Ипполит пошел легким галопом. Уже не как жалкий Марадона, а как мифический паровоз братьев Люмьер.

И с легкостью, с огромным запасом, взял небольшой барьер.

Дженни перевела Ипполита на рысь, потом на шаг. Нежно потрепала по гриве.

Остановилась. Спешилась.

И поцеловала Ипполита прямо в губы. Потом заплакала. И сквозь слезы сказала одно-единственное известное ей русское слово. И слово это было «ЛЮБЛЮ».

***

Следопыт посмотрел на рожи отморозков, и ему стало ещё страшней. Поэтому он мгновенно выхватил Беретту, с глушителем, и четыре раза выстрелил. А потом ещё два раза.

Было слышно лишь, как в груди колотится сердце. Его собственное. Спасенное. Да весело чирикают воробышки, божьи твари.

И, удивляясь самому себе, кинулся в сторожку.

В крохотном закутке, два на два метра, было пусто. Ни людей. Ни записывающей аппаратуры. Лишь стол, застланный газетой да на три четверти выпитая бутылка водки на нем. И два стула с покрытыми коричневым дерматином сиденьями.

«Дисциплина, блин!» – прокомментировал мысленно Следопыт ситуацию, ещё более удивившись способности шутить, пусть и мысленно.

Достал жучок и прикрепил его снизу к столешнице.

Второй засунул за отставший в углу плинтус.

Выскочил из сторожки. Никого. Кроме, естественно, двух трупов, которым спешить было уже некуда. «Теперь их носить будут, как падишахов», – подумал Следопыт и удивился своей способности к циничным шуткам.

Забрал Макарова и Калашникова, двух неразлучных друзей, и сунул их в сумку.

***

Слух о том, что в «Сокоросе» творится нечто невероятное, чего прежде не было за всю историю свободной России, облетела всю конноспортивную Москву. В Сокольники приехали, пришли и приползли спортсмены всех времен и народов, а также конюхи, ветеринары, члены федерации вместе с женами и детьми. Все собрались посмотреть на богатую американку, которая собирается скупить на корню весь конный спорт страны.

Понятно, что ветераны пришли, чтобы гневно протестовать, молодежь – чтобы продаться.

Однако богатая американка выбрала для покупки всего лишь двух жеребцов – прославленного Ипполита и не столь прославленного, но генетически безукоризненного Вельвета.

И торги начались.

Хозяин конюшни Викентьев запросил за каждую голову 10 миллионов долларов.

Дженни ответила по-простому, по-оклахомски: «Фак ю!» Однако в переводе Танцора это прозвучало как: «Господа, ваше предложение абсолютно несерьезно. Я готова заплатить реальную цену, но не намерена выслушивать ваши беспочвенные фантазии!»

– А что вы считаете реальной ценой? – с любезной улыбкой поинтересовался Викентьев.

– Триста тысяч за Ипполита. И сто за второго.

Через пятнадцать минут сошлись примерно посередине. Дженни купила Ипполита за три миллиона долларов, Вельвета – за один.

Перед тем, как оформить сделку, разлили шампанское.

К джипу Танцор, Стрелка, Дед, Дженни и Следопыт подошли одновременно.

***

На следующий день они опять разделились. Но уже в иной пропорции.

Дед и Стрелка взялись сопровождать Дженни, которая решила немедленно оформить сделку, перевести деньги на счет «Сокороса» и подготовиться к отправке жеребцов на их новую родину – в далекую Оклахомовщину.

Танцор и Следопыт до позднего вечера просидели в джипе примерно в километре от объекта. При помощи специального лэптопа, принимавшего сигнал с камер и микрофонов, наблюдали за тем, что же там происходит.

Ничего интересного не происходило. Изредка из одной двери выходил кто-либо из бандитской обслуги и тут же скрывался за другой дверью.

Микрофоны в сторожке также не вещали ничего ценного. Лишь злобная матерщина по поводу того, что вчера какой-то хер моржовый замочил Чижика и Матадора. И теперь этого хера надо вычислить, отловить и долго пытать, собрав всех пацанов. А потом пропустить через прокатный стан. Сначала медленно до половины. Потом сходить пообедать. Покурить после этого. С телками потрахаться. И уж тогда обработать и вторую половину.

Следопыта, в отличие от Танцора, эти причудливые фантазии нисколько не развеселили. Следопыт был искренне рад, что в джипе затемненные стекла. И, следовательно, снаружи его не видно.

– Ты что, друг мой, спятил, – решил успокоить его Танцор, – ведь тебя же ни одна живая душа там не видела. Разве не так?

Следопыт согласился. И успокоился до такой степени, что решился выйти по малой нужде.

Когда вернулся, то застал Танцора пребывающим в глубоком раздумье, что с ним случалось нечасто. То есть, конечно, случалось, и довольно часто, но этот процесс был не столь акцентирован. Сейчас же он сидел, глядя в одну точку, что-то шептал, морщил лоб и шевелил бровями.

– Ты что? – изумился Следопыт.

– Да, понимаешь, они тут все про пытки говорят. И по всему видно, что они сильно продвинуты в этом деле. Что из этого может следовать?

– То, что они бандиты.

– Эт-та канешно! Но, мне кажется, это говорит ещё и о профиле данного предприятия. Я думаю, что в этом тихом домотдыхе профессионалы пытают людей.

– Зачем? Что, у них сотни клиентов, что ли?

– Вот именно! – воскликнул Танцор, видимо, найдя последнее логическое звено в цепочке. – К чему стремится всякое солидное производство? Каждое солидное производство стремится к разделению труда. Один завод делает, скажем, автомобильные двигатели. Другой завод, зачастую в другом городе, делает резину для колес. В третьем месте делают фары. И так далее. А потом всё это собирают. Причем частенько собирают уже в другой стране. Понял?

– Нет, – честно признался Следопыт.

– Ладно, давай говорить конкретно. У каждой банды, а их в Москве до хрена и больше, постоянно возникают проблемы вышибания информации. То есть надо допрашивать людей с применением пыток. Понятно, что с такой задачей справится далеко не каждый бандит.

– Ну, это сомнительно. Если бить как следует, то каждый заговорит.

– Не скажи, дорогой, не скажи. Вот, например, поймали человека и стали мудохать. Как следует. И спрашивают, где он спрятал три мешка бабла. Человек, конечно, понимает, что в любом случае в живых его не оставят. И вроде бы лучше все сразу рассказать, чтобы меньше мучиться.

– Ну, правильно, – недоуменно пожал плечами Следопыт. – Ты же себя и опровергаешь.

– Но! – Танцор поднял вверх указательный палец, – бывают разные варианты. Скажем, он называет место, они туда приезжают, а там его ребенок. Ну, пусть ещё и жена. Для комплекта. И они этого ребенка убивают. Легко ли такого человека расколоть? То-то и оно!

– Да, но есть же профессионалы. Я, конечно, не знаю точно, но, наверно, врач может многое из человека вытащить. Или гипнотизер. Или какой-нибудь патологоанатом, который знает, где нервы почувствительней и как до них добраться.

– Вот именно! И на этом можно сделать крутой бизнес. Принимать заказы по всему городу. И профессионально пытать. Может такое быть?

– Вполне, – согласился Следопыт. – Но, я думаю, тут могут быть и другие варианты. Судя вот по этой трубе, – Следопыт ткнул пальцем в дисплей, – эта фирма может работать и как крематорий. Бандитский крематорий. Все группировки привозят сюда отходы своего производства, а тут трупы сжигают. За деньги, конечно. Опять-таки получается разделение труда.

Бандиты в сторожке продолжали материться, не давая никакой пищи уму…

И тут раскрылась дверь центрального корпуса. Из неё вышел вполне благообразный тип в пиджачке, при галстуке и с папкой под мышкой. И пошел по направлению к воротам.

Следопыт начал поворачивать камеру, сопровождая типа.

Тот вошел в сторожку.

«Ну, как, начальник? Все в норме?» Глумливый гогот.

«Все нормально, ребята. Только курите здесь поосторожней. Дерево-то сухое».

«Ну, это мы и без тебя знаем. Инструкцию тут нам ещё на хрен повесь!» Глумливый гогот.

«Ну, как знаете. До свидания!»

«Знаем, знаем! Гуляй на хрен!» Глумливый гогот.

Хлопнула дверь, и тип пошел по аллее в сторону метро.

– Все правильно, – сказал Следопыт. – Все у них куплено. И этот пожарный. И санитары, и все остальные.

– Так вот на кремировании они вряд ли смогли бы много зарабатывать, – продолжил тему Танцор.

– Почему? Знаешь, сколько в Москве левых трупов? Только успевай уголек в топку подкидывать!

– Да, кстати, – Танцор щелкнул замками и откинул крышку своего лэптопа. – Что там пишут про два вчерашних трупа?

Про два вчерашних трупа ничего не писали ни Lenta.ru, ни Utro.ru, ни Xxxxx.ru, редактором которых является несравненная Юля Березовская, ни Gazeta.ru, ни Xxxxx.ru, ни тем более XXX.com. Очевидно, они, как и два предыдущих, бесследно исчезли в домотдыховской печи.

Зато была весточка от Сисадмина, который излагал ситуацию в присущей ему издевательской манере.

Дорогой друг Танцор!

Поздравь, пожалуйста, от моего имени своего (и моего тоже) друга Следопыта с боевым крещением! На его счет начислен бонус в размере 10 долларов.

Ты, вероятно, хочешь узнать: почему так мало? Объясняю.

Если бы вчерашние отморозки не выпили перед смертью по 200 граммов водки, то вряд ли Следопыт успел выстрелить раньше.

Так что потренируй его как следует. Да и сам потренируйся. Походите в зал какого-нибудь восточного мордобоя. Это вам вскоре пригодится. Потому что впереди вас ждут великие дела!

Искренне верящий в тебя и твою команду Сисадмин

Р.5. Хочу подбросить одну идейку. А может быть, они там не людей в печке сжигают, а доллары? Чтобы вам меньше досталось;)

Танцор чисто автоматически отстучал и отослал:

Козел старый! Берегись – Следопыт на тебя большой зуб нарисовал!

Ответа не пришло.

– Да, – продолжил обсуждение возможных вариантов Танцор, – тут ещё могут вырезать органы для трансплантации. Тоже, говорят, прибыльный бизнес. Ну, а отходы – в печь. Может такое быть? Вполне, – согласился Следопыт. – Тогда все логично получается: на дармовщину какой-то ханурик, видать, решил пошакалить. Ну, может, родственник уборщицы или ещё чей-то, из низовой обслуги, знакомый. Потихоньку таскал мясо для пирожков. Вот его и замочили.

– Так, значит, заносим эту версию третьим пунктом, Что ещё может быть?

– Опыты над людьми! – воскликнул Следопыт с такой интонацией и с таким выражением лица, как то, с которым Юрий Никулин произнес в популярном кино «Операция Ы!»

– Ну, ты совсем осатанел! Какие опыты? Зачем бандитам опыты?!

– Бандиты охраняют. А опыты проводят врачи. Как в фашистской Германии.

– Зачем, Следопыт? Ты не перегрелся?

– Нет, не перегрелся. Чтобы вывести нового человека.

– Зачем новые нужны, когда старых девать некуда?!

Аргумент был до безобразия абстрактным, однако Следопыт с ним почему-то согласился.

В семь часов в домотдыхе началось движение. Вероятно, закончился рабочий день. Из дверей высыпало одиннадцать человек: семь мужчин и четыре женщины. Они расселись в восемь машин, преимущественно в дешевые иномарки, и двинулись к воротам.

Заурчал электродвигатель и заскрежетали открывающиеся ворота.

Следопыт наклонил камеру и взял крупный план с тем, чтобы можно было разобрать номера машин.

– Он запоминает? – спросил Танцор, поняв этот маневр.

– Да, все пишется.

Один за другим прошли семь номеров, заканчивающихся на 771Ш8 и на 991Ш8. Последней прошла областная машина – 501Ш8.

– Ну, вот тебе, – сказал Танцор, – и материал для работы. Промэйнфреймишь базы данных. Тут-то мы и узнаем, что это за публика. Наверняка должен быть хоть один врач. А то и несколько.

– Ага, опять я. А вы с американкой, значит, будете по кабакам гужеваться, лошадей обмывать.

– А кто же у нас компьютерный гений? Не я же. Кстати, и мне работа есть. Надо узнать, кто арендует этот самый домотдыха. Ну, по домам? Или ещё посидим?

Следопыт поводил камерами туда-сюда. Признаки какой бы то ни было жизни отсутствовали. Лишь из сторожки доносился беспрерывный мат. Серый и убогий.

Правда, под навесом просматривались три машины. Два джипа и один седан.

– А, хрен с ними, – махнул рукой Танцор. – Джипы двоих отморозков, которые наверняка будут до утра сидеть. А седан… Да шут его знает, чей он. Поехали.

АППЛЕТ 11.

ВЗНУЗДАННЫЕ ШЕЛКОВОЙ УЗДОЮ

Однако на следующий день гужевались все вместе. Потому что Следопыт написал программу, которая в его отсутствие автоматически сканировала все, что надо было сканировать, искала то, что требовалось, сортировала, сравнивала, анализировала, приаттачивала, гейтилась, джобала, едитела, клиперила, компиляла, коннектилась, крэкала, кутовала, линковала, логинилась, мейкала, патчила, скипала, тапала, фиксила, фоксила, фрекала, эмуляла, юкала и принтила результаты поиска.

Днем присутствовали на проводах Ипполита и Вельвета, на которые вновь собрался весь конный бомонд Москвы.

Эмигранты были накрыты лучшими попонами, которые нашлись в «Сокоросе». Гривы были промыты, расчесаны, в них были вплетены нарядные ленты.

Спортсмены и конюхи подходили по очереди, тихо, с чувством говорили какие-то свои, идущие от сердца слова. Похлопывали жеребцов на прощанье по шее.

В общем, чувства, которые царили в этот час, не были однозначно радостными. Вот, мол, получили кучу денег, и теперь жить станет легче и веселее. Отнюдь. Поскольку все же отрывали от сердца свое, родное. Продавали лучших российских коней, цвет и славу отечественного спорта.

Но не было и уныния. Потому что люди понимали, что не на войну провожают, не в голодный край. Ипполит и Вельвет уезжали как-никак в сытую Америку. Где и конюшни, не в пример нашим, чистые и просторные.

Без сквозняков и без отключения воды и электричества. Где лошадей моют специальными шампунями, а кормят так, как здесь не ест и президент конно-спортивной федерации. Где их возят на соревнования не в товарных вагонах, как скот какой-нибудь, а в специальных фургонах, со всеми удобствами.

Понимали и то, что здесь, в России, у Ипполита нет будущего. Поскольку вряд ли кто из нынешних стиплеров сможет работать с ним так, как это делал покойный Прыжов. Не было для Ипполита ни одного жокея, который смог бы завоевать его авторитет. Смог бы внушить уважение и любовь, которые испытывал Ипполит к Сергею Прыжову. А без этого ни о какой нормальной работе говорить не приходится.

В общем, картина была трогательная. Общим настроением проникся даже Дед, который залудил с утра полбанки «Джона Уокера».

Дженни между тем продолжала совершать чудеса оперативности и предприимчивости. За пять минут уговорила главного конюха Егорыча не только сопровождать бесценный груз в самолете, но и поработать некоторое время в Оклахомщине при лошадках в её конюшне.

Торг был недолгим. Егорыч согласился на тысяче баксов в неделю плюс казенные харчи. С условием, что если будет обоюдное желание, то контракт можно будет продлить на год. После этого контракта, если Егорыч не затоскует по любимой России и не сопьется, должен был последовать контракт на пять лет. Уже на более выгодных для Егорыча условиях.

– А жену можно с собой взять? – поинтересовался Егорыч. Любопытно, что вопрос был задан с такой странной интонацией, что было не вполне понятно: какой именно ответ устроил бы конюха больше. Утвердительный? Или же дарующий на долгие годы свободу от семейной рутины?

– Да, конечно, можно, – перевел Танцор.

– Слышь, – попер напролом Егорыч, – а у меня ещё есть дочка с зятем, сын с невесткой, двое внучат, и теща. Спроси, можно их?

– А не жирно будет? – съязвил Танцор. Однако перевел этот чудовищный по американским меркам вопрос:

– Ноу, – с ослепительной улыбкой ответила миллионерша.

Тут же послала секретаря – жулика и пройдоху, прекрасно знакомого с российскими реалиями, – покупать для Егорыча и его жены загранпаспорта, оформлять визы и покупать билеты на самолет – на завтра, на первую половину дня.

В общем, одуревшего от столь стремительного виража судьбы Егорыча поставили рядом с конями. Тоже для прощания. Подходили, жали руки, по-доброму матерились и просили не забывать. Ни Великую Страну, ни друзей, с которыми было пережито столько и радости, и горя.

Все правильно, поскольку только Великая Страна позволяет человеку беспрерывно испытывать сильнейшие эмоции. Потому-то в Великой Стране нервы у людей изнашиваются очень быстро. Потому-то и продолжительность жизни гораздо ниже, чем в какой-нибудь невеликой стране типа Финляндии или Швеции.

Егорыч был смущен, неадекватно воспринимал происходящее и все время как-то неестественно улыбался. Словно родился не в Великой Стране. Адекватность ему вернул начальник отдела кадров, который после рукопожатия спросил:

– Семен Егорыч, а как же мы поступим с твоей трудовой книжкой?

– А засунь-ка ты, её Иван Кузьмич, себе в жопу! – ответил с чувством Егорыч. И опять стал похож на нормального человека, гражданина Великой Страны.

***

Вечером Дженни устроила в «Метрополе» банкет аж на сто персон. Хотя персон по головам никто не считал, и их могло быть вдвое больше.

– Гулять так гулять! – перевел Танцор восклицание миллионерши и так же, как и она, грохнул бокал об пол. Понятно, что точно так же поступили и все остальные персоны. В связи с чем стая шустрых боев с совками и щетками ползала под ногами у гуляющих минут пять.

Танцор огляделся. Конники, изъятые из своей естественной среды обитания и попавшие в эту ослепившую их поначалу буржуйскую роскошь, чувствовали себя скованно. Не было на плечах привычных камзолов и ватников, ноги, привыкшие к сапогам, страдали в неудобных ботинках и туфлях.

Но это ничего, думал Танцор, вскоре алкоголь возьмет свое. Вскоре они и разрумянятся, и расправят широкие плечи, и станут самими собой – людьми привольными, естественными и добрыми. Потому что рядом с лошадьми злых людей не бывает.

Начнутся здоровые шутки, послышится раздольный смех. И лакеи ещё долго будут вспоминать, как в этом самом зале они были удостоены чести обслуживать цвет российского конного спорта…

Конечно, и посуды будет перебито немало. Но это уж будет за счет щедрой американской вдовы.

Танцор подсел к своему давешнему знакомому, который в прошлый раз был в желто-голубом камзоле. Познакомились. У жокея было красивое русское имя Василий. Правда, не совсем, конечно, русское. А, скажем так, экспроприированное русскими у древних греков. Поскольку зачем оно им, древним грекам, поскольку давно уже все вымерли?

Разговорились. Василий долго не мог понять, где же он мог видеть этого человека.

Танцор раскрылся, объяснив тот карнавал тем, что по заданию американки ходил на разведку, выяснял, в какой московской конюшне люди почестнее и попорядочнее. Ив результате навел покупательницу на «Сокорос».

Естественно, Василий ничего не имел против.

– Хотя, – сказал он откровенно, – от этих больших лимонов нам мало чего достанется. Потому что все наверху поделят. Спасибо, если с кормами теперь проблем не будет.

– Так требуйте, – сморозил чушь Танцор.

– Потребуешь у них… Кстати, ты тогда что-то слишком много расспрашивал про наших соседей. Вчера я даже решил, что это они тебя подослали.

– А что, похож на бандита, что ли?

– Да нет, конечно. Только интересное дело получается. Вчера вечером эти козлы приходили. Наезжают, суки! Хотят конюшню отобрать.

– Серьезно?

– Куда уж серьезней! Если бы у нас хоть крыша была получше. Или стволов побольше. А так только пара Макаровых у охранников.

Василий уже и разрумянился, и расправил плечи. И был предельно откровенен с малознакомым человеком.

Танцор хоть плеч и не расправлял, но также говорил с Василием начистоту. Потому что Василий ему нравился. И этого было вполне достаточно для доверительного разговора.

– Слушай, – сказал Танцор, накладывая в тарелку салат из креветок, – я и мои друзья тоже хотим потягаться с этими ублюдками. Может, вместе что-нибудь получится?

– С двумя Макаровыми?

– Слушай, а не ты ли в прошлый раз что-то про тачанку с «Максимом» рассказывал?

– А! Пьяный был.

– Ладно. На первое время, для самообороны, мы могли бы дать вам пять пушек. И, пожалуй, один гранатомет. Годится?

– А ты все же не провокатор? – спросил Василий, перестав жевать.

– Нет, я не провокатор, – честно ответил Танцор. – Нам скоро с этими ублюдками придется биться насмерть. До полного их искоренения. Ну, и если вы положите парочку до начала большой войны, то это нам будет только на руку. Понял?

– Понял, – обрадовался Василий столь простому объяснению такой филантропии.

– Только учти, гранатомет на время. Потом самим понадобится. По рукам?

– По рукам!

Пожали друг другу руки. Налили. Чокнулись. Выпили. Крякнули.

– Слушай, – спросил неопытный в таких делах Василий, – ну замочим мы одного или двоих. И куда их потом? Закапывать, что ли?

– Не, – ответил Танцор, пережевывая куропатку, – вы их прям к воротам относите. Они их сами уберут. У них этот процесс налажен. Сам проверял: четыре трупа будто испарились. И никакого шума по линии ментуры! У них там, блин, прямо фабрика!

А гулянье между тем разворачивалось, постепенно приобретая естественную природную симптоматику. Дамы уже кокетливо смеялись смелым шуткам кавалеров. Тосты уже поднимались не общие, а междусобойные – персоны на три-четыре. Ножи за ненадобностью были уже отложены, а водка разливалась не в рюмки, а в более просторные бокалы. Рокот оживленных голосов сливался под расписанными Врубелем сводами в единый мощный поток, который неумолимо катит привольное веселье вперед, словно камни горная река, – вперед, непременно вперед, навстречу утренней неизвестности!

Но тут встал Егорыч. И рявкнул так, что всё остановилось и смолкло:

– Тпру, оглоеды!!! А не грянуть ли нам нашу, родимую?

И тут всех поразила Стрелка. Поднялась из-за стола, сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед Егорыча и, подперши руки в боки, сказала задорно:

– А что?! И грянем!

И начала высоким чистым голосом:

Ой, при лужку, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гулял по воле!

И все застолье подхватило до боли знакомые слова. Всеми своими и басами, и сопранами, и тенорами, и фальцетами. А вместе вышло стройно и мощно:

При знакомом табуне

Конь гулял по воле!!!

И затихли, вновь уступив место Стрелке.

Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока не споймаю,

Как споймаю – зауздаю

Шелковой уздою!

Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта хакерша, воспитанная американским Интернетом, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые компьютерная феня давно бы должна была вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от неё Егорыч. Как только она запела торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Танцора и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел и они уже любовались ею.

И опять грянули, так, что на люстре зазвенели хрустальные висюльки:

Как споймаю – зауздаю

Шелковою уздою!!!

И понеслась песня, словно конь в чистом поле: гордо, красиво и свободно.

Вот споймал казак коня,

Зауздал уздою,

Вдарил шпорой под бока,

Конь летит стрелою!

Вдарил шпорой под бока,

Конь летит стрелою!!!

Ты лети, лети, мой конь,

Да не спотыкнися,

Возле милого двора,

Конь, остановися!

Возле милого двора,

Конь, остановися!!!

Конь остановился,

Вдарил копытами,

Чтобы вышла красна девка

С черными бровями!

Чтобы вышла красна девка

С черными бровями!!!

Но она не вышла,

Вышла её мати:

– Здравствуй, здравствуй, милый зять,

Пожалуйте в хату!

Здравствуй, здравствуй, милый зять,

Пожалуйте в хату!!!

И тут проворный Дед, который в то время, как единый двухсотголосый хор сливался в едином порыве, что-то строчил ручкой, протянул Дженни листочек. Где транслитом был записан следующий куплет. Дженни тоже встала из-за стола, тоже сбросила с себя платок, который был накинут на ней, и вступила торжественно, гордо и хитро-весело:

А уа v hatu ne poidu,

Poidu vo svetlicu,

Razbuzhu ya krepkim snom

Spyaschyu devicu!

Застолье подхватило и на транслите:

Razbuzhu ya krepkim snom

Spyaschyu devicu!

И дальше уж все понеслось вскачь, галопом, на пределе человеческих и лошадиных сил.

А девица не спала –

Друга поджидала,

Правой ручкой обняла,

Крепко целовала!

Правой ручкой обняла,

Крепко целовала!!!

А наутро все село,

Все село узнало,

Что казачка казака

Крепко целовала!

Что казачка казака

Крепко целовала!!!

Ой, при лужку, при лужке,

При широком поле,

При знакомом табуне

Конь гулял по воле!

При знакомом табуне

Конь гулял по воле!!!

И все смолкло. В наступившей тишине было слышно, как Егорыч, глотая слезы, шумно сморкается в огром-ный, как судейский флаг, клетчатый платок.

– Nichego, Еgorусh, nе grusti! Му v Оklаhоmе s toboj vmeste pet budem,, – начала успокаивать конюха богатая американская вдова. – Ту mепуа tol'ko nauchi!

– Ага, – ревниво сказал Дед, – такой, ексель-моксель, научит!

АППЛЕТ 12.

СКОЛЬКО ЧЕЛОВЕКУ ДЕНЕГ НАДО?

Утром неизбежно наступило утро. Пасмурное, с накрапывающим дождиком.

Утром Дженни и Егорыча с женой проводили в Шереметьево. А сами расползлись отсыпаться.

Дед снова был свободным человеком. Со всеми вытекающими из этого обстоятельства следствиями. Довольно неприятными для Билла Гейтса и вполне приемлемыми для Танцора.

Потому что без Деда разрушить бандитское гнездо было невозможно.

У Камышникова была прекрасная семья. Умная и красивая жена, не только не утратившая с годами привлекательности, но даже и приумножившая её. Умные и красивые дети. Двое. Двенадцатилетний сын и девятилетняя дочь. Прекрасный ньюфаундленд. Также очень умный и очень красивый.

И, конечно же, было у Камышникова дело. Настоящее мужское дело, без которого его семья не была бы прекрасной. Жена, несомненно, вскоре стала бы сварливой и опустившейся. Дети были бы затурканными и постоянно канючащими. А ньюфаундленда, так, пожалуй, и не было бы вовсе. Ни умного и красивого, ни глупого и омерзительного. Потому что неудачникам ньюфаундленды не положены по социальному статусу.

Короче, Камышников был счастлив. Не всегда, конечно, не каждую минуту своего бытия. А лишь тогда, когда задавал себе вопрос: «Счастлив ли я?» И тут же понимал, что вопрос чисто риторический. Да, действительно счастлив! Еще как счастлив!

А иначе и быть не могло. Потому что если вложить в построение счастья столько сил, нервов и ума, сколько вложил он, Камышников, бывший технолог красильного цеха Купавинской текстильной фабрики, то результат может быть только один. И только такой, какого достиг Камышников к сорока годам жизни.

Поскольку все было задумано гениально, то теперь созданная Камышниковым, как он её называл, машина крутилась сама собой. Не требуя ни смазки, ни горючего, ни профилактического ремонта. Получился этакий перпетуум мобиле, где роль винтиков и колесиков играли люди, много людей. Рожденных разными, а теперь, повинуясь гению Камышникова, ставших абсолютно одинаковыми.

Всего-то и требовалось два десятка бандитов, два хирурга, программист, и с десяток всякой мелкой шушеры. Да еще, конечно же, менеджер, который всем этим заправлял.

Камышников часто сравнивал себя со Сталиным. Да, именно со Сталиным, с кем же еще, как не с ним, который тоже создал нечто похожее. Однако его лагеря все же проигрывали камышниковской машине. У Камышникова люди работали не за миску баланды, а за возможность жить. И при этом не требовалось ни бараков, ни охраны, ни железнодорожных эшелонов, которые должны были перевозить заключенных с запада на восток.

Нет, контингент Камышникова был свободен. Абсолютно свободен. Единственное, что каждый должен был делать неукоснительно, так это перечислять на определенный банковский счет деньги.

Впрочем, и тут была свобода выбора. Каждый был волен решать: продолжать ли ему жить или же остановиться на достигнутом.

Все шло самым наилучшим образом. То есть без какого бы то ни было вмешательства извне.

Правда, иногда случались мелкие сбои. Которые, впрочем, с легкостью устранялись впечатлительным менеджером. Вот и на сей раз он прислал истеричное письмо: погибли три охранника! При невыясненных обстоятельствах!»

«Ну, так сначала выясни, – ответил Камышников, – а потом уж и нервные припадки устраивай! Денег у тебя достаточно. Контрразведчики далеко не самые тупые в Москве. Действуй, дорогой, действуй, если кушать хочешь!»

Да, конечно, Камышников понимал, что когда-нибудь фабрика может накрыться медным тазом. Однако запущенная машина все равно будет работать! Деньги не кончатся никогда!

Камышников предусмотрел и такое развитие сюжета. И гарантированно обезопасил себя от любых неожиданностей. Предыдущего менеджера, который раскручивал дело, пришлось уничтожить. У нынешнего была связь с Камышниковым только по электронной почте. Следовательно, Камышников был недосягаем.

Исключил он возможность и бунта на корабле. Во-первых, он же платил и менеджеру, и всей остальной обслуге. А если что, то мог и перестать платить. Деньги, прекрасно знал Камышников, особенно такие, которые он платит, – это очень сильный наркотик. И в данном случае соскочить с баксовой иглы невозможно.

Во-вторых, менеджер был прооперирован. И, следовательно, сидел на точно таком же крючке, что и все винтики и колесики его вечного двигателя. Тут не может быть никаких неожиданностей.

Камышников, оттрахав как следует горничную, решил посмотреть на динамику процесса. Включил «Мак», загрузил программу-анализатор и начал листать диаграммы, в очередной раз подумав о том, что программисту не мешало бы накинуть баксов пятьсот. И тут же в очередной раз забыв об этой своей альтруистской блажи.

Удовлетворенно хмыкнул, рассматривая процесс воспроизведения, как он их называл, вольных рабов. Конечно, существовала естественная убыль, поскольку публика была далеко не богатырского здоровья. Была и неизбежная выбраковка. Однако всё это с лихвой перекрывали новые поступления. Поэтому производительность машины постоянно возрастала.

На радостях, а также пользуясь случаем, поскольку дети были в колледже, а жена укатила за шубой во Второй меховой салон, который, как известно, – механика моды, Камышников оттрахал официантку.

А потом решил посмотреть, что же будет, если фабрика закроется. Убрал параметр воспроизводства, установил нижний порог на уровне трех миллионов долларов в год. И тюкнул по энтеру. Кривая пошла вниз. Но не резко сорвалась, а начала плавно опускаться. В конце концов пересеклась с горизонтальной прямой на отметке 2008 года.

– Эт-та хорошо, эт-та очень хорошо! – сказал Камышников ткнувшемуся в колени теплой мордой ньюфаундленду Герберту. – За это время можно новый завод запустить. А то и два! Эт-та очень хорошо!

И на радостях оттрахал садовницу.

***

Вечером, отоспавшись, приехал Следопыт. С данными, которые его мэйнфрейм наворовал ночью и утром в компьютерах различных государственных организаций,

Сунул дискету в трехдюймовое окошко. И начал по очереди открывать вордовские файлы.

Среди домотдыховских сотрудников действительно были два врача. Один просто хирург – Юрий Михайлович Желудько. Второй нейрохирург – Тигран Овсепович Мовсёсян.

– Все ясно, – прокомментировал Танцор, – один делает тонкую работу. Типа удаления аппендиксов. Другой трупы расчленяет.

Не обратив ни малейшего внимания на эту неумную шутку, Стрелка и Следопыт продолжали копаться в данных.

– Так, вот и представитель высоких технологий, – сказал, радостно потирая руки Следопыт. – Вот он, голубчик: программист Евграфов Йорик Леонилович, девятая модель «Жигулей». Есть и адресок.

– Да, конечно. Но это если кто-то не купил машину по доверенности у этого самого Евграфова, – скептически заметил Танцор.

– Может, и так. Но ведь должен же быть программист. Сейчас в любом бандитском деле непременно нашего брата встретишь. Я думаю, с него и надо начинать.

– В каком смысле? Мочить, что ли? – неодобрительно сказала Стрелка.

– Зачем так уж сразу? Прощупать надо сначала. С ним ведь будет гораздо проще работать, чем с врачами. Те лично для меня – люди загадочные.

– Ну и как же? Поймать и допросить, что ли? – изумился Танцор прыти товарища. – Утюгом пытать, да? Голову в тиски зажимать?

– Подловить на чем-нибудь. И поставить перед выбором…

– На чем?

– Да мало ли? Надо ж вначале изучить его, повертеться вокруг. А потом уж – за жабры и фэйсом об тэйбл.

– Так, ладно, что там дальше? – прервал эти преждевременные фантазии Танцор.

Дальше ничего особо интересного не было. Среди остальных, если они действительно были владельцами переписанных камерой автомобилей, не было специалистов, которые могли знать что-либо существенное. Нянечка детсада, несомненно, бывшая. Бывший товаровед обувного отдела ЦУМа. Бывший закройщик из ателье… Так, подай-принеси. Обслуга, одним словом.

– В общем, так, – подвел предварительный итог Танцор. – Надо бы ещё последить за объектом. Побольше подсобирать информации. И займемся этим пораньше, часиков в восемь, пока ещё все не съехались. Согласен? – спросил он у Следопыта.

– Ну, давай… А, кстати, не пора ли подкрепиться? – сказал Следопыт, переведя взгляд на Стрелку.

Та не стала ломаться и ушла на кухню.

– Слушай, – тихо сказал Следопыт, чтобы не было слышно в кухне, – а не натравить ли нам на этого программиста Стрелку?

– Ишь ты какой шустрый, – недобро усмехнулся Танцор. И мгновенно вспомнил, что у Следопыта есть постоянная подружка, Илона, которую он добыл в бою с Трейд-банком год назад. – Может, лучше твою Илону?

– Можно, конечно, и её, – тут же согласился Следопыт. – Только Стрелка гораздо умней. Так давай прямо сейчас её и спросим. Что, ты падишах какой, что ли, чтобы женщиной распоряжаться?!

Вошла Стрелка с подносом бутербродов, которые имели скорее декоративно-прикладные достоинства, нежели кулинарные. Ушла и вновь вернулась с чашками и кофейником.

– Жри! – строго сказала она Следопыту.

Когда до Стрелки дошел смысл предлагаемой ей аферы, она не выказала ни возмущения, ни удивления, ни радости.

Подошла к монитору и открыла фотографию Евграфова, похищенную в базе данных паспортной службы. Вгляделась. А потом покачала головой:

– Не, отцы, мне с ним будет неинтересно.

– Но для дела же, – не унимался Следопыт.

– Вот ты и иди. И трахайся с ним для дела, сколько тебе будет угодно.

– Ну, почему сразу трахайся?

– Потому, – ответила Стрелка исчерпывающе.

– Ладно, тогда попросим Илону, – вздохнул Следопыт, почувствовавший, как в душе шевельнулось шершавое собственническое чувство.

***

Зазвонил телефон.

Это был Василий.

Василий был удручен.

Выяснилось, что ночью, когда все гуляли в «Метрополе», в конюшню, к двоим охранникам, опять наведались бандиты. На сей раз они повели себя уже совершенно по-скотски. Связали парней, избили. И пугали, что прямо сейчас все это на хер подожгут. Чтобы им чистая территория досталась.

Утром связались с крышей. Те отправили троих человек на стрелку. На стрелке всех их положили. На хер. И теперь крыша решила совсем отвалить. На хер. Мол, не нужны нам ваши бабки, лишь бы самим уцелеть.

– Что делать будем, Танцор? – растерянно спросил Василий.

– Помнишь наш вчерашний разговор?

– Помню.

– Помнишь, что я обещал?

– Помню.

– Бери тачку и дуй ко мне. Не в метро же все это везти.

– Денег на тачку нет, – честно признался Василий.

– Ох ты горе мое луковое, – вздохнул в трубку Танцор. – До чего ж вас, гордость российского спорта, довели. Приезжай, деньги найдутся. Да только сумку захвати побольше. Как у челноков. Понял?

– Понял. А куда ехать-то?

Танцор продиктовал адрес.

Стрелка, узнав о переговорах, которые вел Танцор у всех за спинами, пришла в ярость.

– Ты что, – орала она, – хочешь нас всех подставить?! Ты его хорошо знаешь, уверен в нем?! Что не стукач и не провокатор. Хочешь, чтобы мы все загремели за торговлю оружием?!

– Да не торговля, – с идиотической логикой оправдывался Танцор, – а аренда.

– Еще, блин, лучше! Отдать стволы за красивые глазки!

– Да не ори ты так, – завелся Танцор. – Они нам должны помочь. Вначале мы им. А потом, когда надо будет уничтожить домотдыха, у нас будь здоров какой батальон получится. В мелкие щепки разнесем!

Конечно, вся эта танцорская логика была вилами по воде писана. Однако и Стрелка была точно такой же авантюристкой. И вскоре согласилась, что, да, три десятка мужиков на лошадях, с пистолетами, автоматами, ружьями, с саблями – это сила. Большая сила, способная разбить любую банду.

***

Следопыт из стервозности ещё какое-то время повыкобенивался, но и он согласился с тем, что надо приобретать союзников. Хоть конных, хоть пеших, хоть в ступе с помелом.

Короче, когда приехал Василий, то ему, ошалевшему, отгрузили шесть пистолетов, автомат, ружье и патронов с запасом. Гранатомет решили не давать. Слишком много шума будет. К тому же он нужен для нападения, а не для защиты.

– Ну, блин, – бормотал он, словно пьяный, – теперь из этих козлов только пух и перья полетят!

– Перья? Из козлов? – переспросил Танцор.

И все рассмеялись. Нервно. Потому что приближалась большая потеха. А это было стрёмно, очень стрёмно. И исход её был неизвестен.

Однако надо быть уверенным в том, что все будет сделано как надо. Что из козлов, действительно, полетят перья. И пух. И кишки. И мозги. И костные осколки.

Потому что в этом деле необходим ломовой кураж. Когда, налив глаза кровью, встаешь под пулями, и бежишь вперед с ощущением приближающегося оргазма. И спускаешь, как только в тело врага войдет штык! Или пуля! Или зубы! Или ногти, с забившейся под них землей и травой! ЙА-А-А-А-А-А-А!!!

***

Ранним погожим утром, когда все приличные люди ещё и не думают просыпаться, Танцор и Следопыт сидели в джипе на том же самом месте. И тупо смотрели на лэптоповский дисплей, на который проецировали изображение шпионские камеры.

Получалась полная хренотень. Куда-то совершенно бесследно исчезла столовая! Конечно, за полтора дня что их здесь не было, столовую могли снести. Однако хоть какие-то следы должны были остаться. Какие-нибудь кирпичи, которые не успели вывезти, доски. В крайнем случае следы фундамента или кирпичная крошка.

Но нет! На том самом месте росла чистая зеленая травка. И даже проходила тропинка из корпуса в корпус. Это было невероятно!

И тут до Танцора дошло:

– Они нас вычислили!

– С чего ты взял? – задал вполне естественный вопрос Следопыт.

– Нашли камеры.

– Ну, так и сняли бы их на хрен. И всё. Вон, слышишь, отморозки на посту храпят. Тогда бы и микрофоны нашли и убрали.

– Ты не понимаешь, Следопыт. Они решили поглумиться над нами. Подключили к камерам постоянную картинку. И при этом вырезали с неё изображение столовой.

– Ну, этого не может быть. Для этого надо хотя бы пару извилин иметь. А охранники у них, сам видишь, какие.

– Ты забываешь, дорогой. У них ведь программист есть.

– Вообще-то да. Конечно. Так что будем делать?

И тут запищал лэптоп Танцора. Пришло письмо от Сисадмина.

Танцор, дорогой!

Умоляю, прости меня. Произошла маленькая техническая оплошность с моей стороны. Разрушилась часть файлов. В частности, как вы её называете, столовая. Так что ваши камеры не врут.

Обещаю к завтрашнему дню все восстановить. Все опять будет в лучшем виде.

А пока поработайте так. Ничего страшного. На соотношение сил и течение процесса это никоим образом не влияет.

К тому же вы ещё очень далеки от завершающей фазы операции.

Искренне твой Сисадмин

Танцор ответил.

Ну, ты там! Совсем мышей не ловишь, старый козел! Мы по твоей милости чуть рассудком не тронулись! Кончай на хрен свои шуточки!

Попереругивались ещё минут пять, а потом успокоились. Погасили бычки. И стали дожидаться, когда в домотдыхе появятся хоть какие-нибудь проявления жизни. Или смерти.

Проснулись охранники. И вместо зарядки, умывания и легкого, но калорийного завтрака засадили по стакану ещё более калорийной водки.

– Богадельня какая-то, – прокомментировал Следопыт зычные глотательные звуки и последующее шумное втягивание носами воздуха.

– Да, контингент, – согласился Танцор. – Может, там, внутри, публика недисциплинированней?

– Наверняка, поскольку иначе это была бы просто-напросто охраняемая автостоянка. У этих долболомов, похоже, только одна функция – ворота открывать.

Начали подтягиваться сотрудники. Вначале пешком подошли две тетки, лет сорока и без всякого выпендрежа.

– Поварихи, – предположил Следопыт. Танцор полностью с ним согласился.

Эта гипотеза полностью подтвердилась шуточками, которыми отморозки обменялись с дамами: «Маш, а Маш, когда дашь?» – «Миш, а Миш, когда хотишь!» Диалог сопровождался и взвизгиванием, и шлепками, и жизнерадостным смехом. С более важными птицами охранники ведут себя по-иному.

Потом подкатила сильно разношенная «Мицубиси». За ней «Пежо» третьей свежести. «Девятка» программиста. С легко поцелованным передком. Хирурги приехали солидно. На добротных «Вольво» одной и той же модели.

– Наверно, по списку распределяют, как при большевиках, – попробовал пошутить Танцор.

Но Следопыт не понял юмора, поскольку ничего не знал ни про нравы большевиков, ни про списки, ни про определение.

В домотдыхе начинался трудовой день. Сотрудники расходились по корпусам с тем, чтобы творить пока ещё неведомые Танцору мерзости.

И опять праздношатающихся во дворе не было. Как ни ползал Следопыт камерами, обследуя каждую пядь пространства за забором, но из живности в объектив изредка попадали лишь воробьи и бабочки.

В половине второго распахнулись ворота ангара. И оттуда выполз потрепанный зиловский фургон. Типа такого, в котором перевозят мешки с цементом или бочки с олифой.

Подъехав к воротам, дважды просигналил. Ворота расползлись, словно шторки подслеповатого фотоаппарата. И, завывая не вполне здоровым мотором так, что в сторожке перестали различаться реплики отморозков, фургон, переваливаясь с боку на бок, как гусак, двинулся дальше. В неизвестное место. С неведомым грузом.

– Ну, бля, – донеслось из сторожки, – летите, сизокрылые.

– Это вторая партия за неделю? – спросил второй голос.

– А я, что, считаю, что ли? Наше дело, Ворот, маленькое. Лишних вопросов не задаем. Вильняк этого не любит. Что, сколько, почем – хер с ним. Главное знаем, что бабки четко несут.

– Стоп, – сообразил Танцор, – надо двигать за фургоном. Это что-то наверняка очень важное. Похоже, что их продукция.

Следопыт согласился на все сто. Закрыл свой шпионский кейс, пристегнулся. И погнал на пересечение пятого Лучевого просека и Ростокинского проезда. Именно туда должен был выйти фургон.

По-видимому, успели. Потому что были на месте уже через три минуты. Та колымага могла доползти минут через десять, не раньше.

Закурили и стали жадно ждать. Поскольку сейчас может очень многое выясниться. Не сразу, конечно. Надо будет проследить маршрут. И, может быть, удастся увидеть выгрузку товара.

Что же это такое могло быть? Прошло десять минут. Фургона не было. С тем же успехом прождали ещё столько же. Как сквозь землю провалился!

– Что же, – сказал Танцор, – видать, у него другой маршрут. Ничего, в другой раз умнее будем. На двух машинах будем пасти.

На всякий случай решили на малой скорости проехаться по просеке. Навстречу. Чем черт не шутит, может, колымага сломалась?

Проехали метров двести.

Следопыт открыл кейс. Однако сигнал с камер сюда не доходил.

Танцор решил поинтересоваться, как прошла ночь в «Сокоросе».

– Охрана слушает, – откликнулась трубка.

– Мне бы, мил человек, Василия, – сказал как можно солидней Танцор.

– А кто его спрашивает? – поинтересовалась трубка.

– Танцор.

– Так он с Танцором сейчас как раз и работает, – невозмутимо ответила трубка.

– С каким?

– Жеребец, трехлетка.

– Тфу ты, блин! – совсем несолидно воскликнул Танцор. – Мил человек, тебе бы все шуточки шутить. А у меня срочное дело. Очень нужное для Василия.

– Ладно, – заржала трубка, – зову, зову.

Тут вдалеке показалась человеческая фигура. И стала медленно приближаться. Двигалась фигура каким-то не вполне естественным образом. То есть, конечно, на ногах, а не на четвереньках. Но как-то странно при этом подпрыгивала.

В трубке раздалось лошадиное ржанье.

– Где его черти носят? – тихо сказал Танцор сам себе.

Фигура выросла до таких размеров, что в ней удалось узнать пенсионера, который укреплял здоровье при помощи бега трусцой, то есть с очень медленной скороетью. Если бы он вдруг пошел пешком, то, несомненно, получилось бы раза в два быстрее.

– Алло, Максимов слушает! – бодро ответил Василий.

– Это что там у вас за шутки про Танцора?

– Какие шутки? Я на самом деле сейчас с ним работаю. Жеребчик, конечно, старательный. Но ему надо дыхалку как следует поставить.

– Ну, что? Этой ночью гостей не было? – спросил Танцор.

– Нет, вроде все тихо было. Мужики очень довольны подарком. Собираются тебе литруху поставить.

– Ладно. Потом сочтемся. Вы там, главное, все время начеку будьте, не расслабляйтесь. Пушки сами стрелять не будут. С этими козлами надо быть очень осторожными. Понял?

– Понял, понял, – отмахнулся как от назойливой мухи Василий. Дескать, не учи ученого.

– Ну, ладно. Держитесь там. Кстати, тренировки нужны? А то я один тир знаю.

– Не, у нас по этому делу все нормально.

– Ну, как знаешь.

Пенсионер остановился, не добежав до машины метров десять. Наклонился и поднял с земли палку.

Потом быстро подошел и со злостью ударил палкой по капоту.

– Ты че, дед?! – заорал выскочивший из машины Следопыт. – Моча, что ли, в голову ударила?!

– Я вас, блядей!.. – истошно завопил пенсионер. – Весь парк позасерали! Простому человеку от вас, блядей, никакого житья нет!

– Ополоумел, что. ли, совсем?! – пытался защитить свое достоинство Следопыт. – Что тебе сделали-то?!

Но пенсионер, решив, что уже полностью объяснил свои претензии и говорить больше не о чем, опять поднял над головой палку и…

Но Следопыт перехватил её, вырвал и с яростью переломил пополам о колено.

Пенсионер отскочил назад и чуть в бок:

– Что, крутой, блядь?! Крутой, падла рваная?!

И тут же вытащил из-под майки болтавшийся на шнурке свисток с горошинкой. И залился ментовской трелью.

Танцор корчился от приступа смеха, который уже начал болью отзываться в брюшном прессе и в носоглотке.

– Садись поехали, – с огромным трудом смог выдавить он из себя, взвизгивая, всхрюкивая и всхлипывая.

Смог говорить, лишь когда выехали на Ростокинский.

– Да, страна…

– Не, ты видел, видел? – продолжал кипятиться Следопыт.

– Да уж давно гляжу. Молодежь у них херовая растет! А эти, блин?! Борцы за идею. Уважения к себе требуют! Ты представляешь, Следопыт, что было бы, если бы у нас стволы свободно продавались?

– Мы с тобой уже минут пять трупами были бы. И от этой простой мысли оба расхохотались.

АППЛЕТ 13.

ДЛЯ ДЕЛА И БМВ НЕ ЖАЛКО

Заверещал мобильник. Стрелка, не дождавшись положенного по этикету «Алло», сразу же заверещала в трубку:

– С кем ты там, Танцоришка болтливый, треплешься? С девками, небось, крашеными? А я тут спины не разгибаю, я тут стараюсь…

– Борщ, что ли, варишь? – прервал её Танцор.

– Борщ?! Ты для этого дела себе какую-нибудь дуру найди, волоокую!

– Что случилось-то?

– Я все узнала. Подвалила сегодня в управу. Такой бизнесвуменшей. Специально сережки с бриллиантами нацепила. Ну, те, которые Весельчак подарил. Говорю, что хочу арендовать домотдыха, который в парке, рядом с конюшней.

– Так, так, – оживился Танцор. – И что они?

– Ну, поковырялась барышня в бумагах. И говорит, что нельзя. Уже арендован домотдыха. Я спрашиваю: а кто же это меня опередил? Как фамилия, где живет? А это, отвечает барышня, коммерческая тайна. Представляешь, смотрит в глаза нагло и ждет, вдруг ей что-то обломится.

– Ну, и?

– Обломила я ей полштуки.

– Недорого, – сказал Танцор грустно, словно сожалел о том, что наши чиновники столь дешевы.

– Ага, недорого! За одну фамилию-то!

– Ладно, давай ближе к делу.

– Короче, там сидит три О под названием «Нирагон-го». Директор то ли Петухов, то ли Кочетов, у меня записано. Дали адрес. В Текстильщиках.

– Так, отлично!

– Села я в наш фамильный БМВ и подалась в Текстильщики.

– Зачем? – заскрежетал зубами Танцор. – Что за идиотская самодеятельность?!

– Затем! Как только подъехала к дому, поняла сразу же, что этот бедолага тут абсолютно ни при чем. Наверно, вытащили у пьяного паспорт, переклеили фотку и все на него оформили. Короче, живет этот самый босс в хрущобе. Посчитала по номерам квартир, так и вообще даже в однокомнатной.

– Надеюсь, тут же домой отвалила? – со слабой надеждой спросил Танцор.

– Как же! Что я, дура, что ли?! Думаю, а вдруг у него там евроремонт, и ещё четыре квартиры присоединены. Чтобы, значит, жить богато, просторно и при этом тайно. Поднялась на третий этаж…

Танцор только простонал. Причем молча.

– Звоню в дверь. Открывает совершенно зачуханный мужичок. Спрашиваю: а Нину можно? Нет, говорит, тут никакой Нины. Вот и всё.

– Да, – сказал задумчиво Танцор, – этот ларчик так просто не открыть.

– Не, но я молодец или как?! – возмутилась Стрелка.

– Конечно, Стрелка, ты будь здоров какая чувиха. Крутая. Умная. Ловкая. Я тебя, Стрелка, очень люблю! Очень сильно.

– То-то же! – замурлыкала Стрелка. – А как ты меня любишь, это мы вечерком проверим. Кстати, долго вы там ещё торчать будете?

– По обстоятельствам, дорогая, по обстоятельствам. Мы, в отличие от тебя, сегодня пока ни черта не сделали. Да ещё Сисадмин, скотина, подшутить решил. У нас чуть крыши не съехали.

– Ладно, поосторожней там. Ну, целуй, давай.

– Целую.

– То-то же.

Следопыт оказался человеком слова. Объяснив Илоне суть проблемы, он натравил её на программиста Евграфона. Та обрушила на двадцативосьмилетнего холостяка, не слишком удачливого в сердечных делах, но с красивым именем Йорик, всю мощь своих внешних данных плюс сексуальное обаяние, приобретенное в суровой конкурентной борьбе переходного периода от социализма к коммунизму. Бедный Йорик был обречен ещё до того, как увидел Илону. А увидев, был поражен сразу в несколько областей своей личности – в дух, в рассудок и в гипофиз.

Сработано было чисто. Когда Евграфов у своего подъезда выходил из автомобиля, мимо проходила обольстительная девушка, в которой все было прекрасно. Включая зубы.

Когда их взгляды встретились, девушка – читатель уже, конечно, понял, что это была Илона – внезапно ойкнула и грациозно упала на асфальт.

Евграфов кинулся на помощь. Помог подняться, посочувствовал и посокрущался.

Девушка попыталась шагнуть. Однако ей это не удалось. Стон, который она при этом издала, был столь эротичным, что у Евграфова заломило в висках.

Ну, а когда она сказала: «Не надо было на меня так смотреть. У вас такая энергетика во взгляде», из Евграфова можно было уже веревки вить.

Он вызвался отвезти её в больницу. Однако девушка отказалась, сказав, что перелома, по-видимому, нет. Что просто надо сделать холодный компресс. И через час она сможет самостоятельно передвигаться.

Поскольку Евграфов жил именно в этом доме, то было решено делать компресс у него в квартире.

Бедный Йорик буквально на руках внес Илону в подъезд, поднял на лифте на восьмой этаж и, отперев бронированную дверь, аккуратно положил больную на диван. Извинившись при этом за царящий в квартире холостяцкий беспорядок.

Затем они около двух часов делали холодные компрессы. Ну, а в перерывах между компрессами Илона выведывала у Йорика сведения о его работе.

Врал он, конечно, совершенно безбожно, заявив, что работает в филиале крупной британской фирмы –Рзюп РBС, которая занимается внедрением на российский рынок микрокомпьютеров нового поколения. Что дела у филиала идут прекрасно, рынок продаж расширяется в основном за счет городов красного пояса России. Что зарплата у него хорошая, и он смог бы обеспечить достойное существование семье, которой у него пока ещё нет. И при этом по-особому заглянул в глаза Илоны. И, как ему показалось, увидел в них, в самой глубине, дно души, мозаично выложенное разноцветными камешками, на фоне которых резвилась стайка беззаботных серебристых рыбок.

Илона, в перерывах между деланием холодных компрессов, при помощи наводящих вопросов пыталась направить бедного Йорика в нужное русло. Однако он, словно уже был женихом, усиленно создавал образ добропорядочного человека. Единственное, что у него удалось узнать, – то, что фамилия менеджера, которому он подчинялся, была Вильнев. Да ещё то, что директор их фирмы настолько могущественный и занятой человек, что никто его ни разу не видел. И что всей работой он управляет исключительно при помощи электронной почты.

Еще Илона узнала, что Евграфов – страстный автогонщик, для которого не писаны правила дорожного движения.

Именно этим обстоятельством и решил воспользоваться Танцор, чтобы взять за жабры бедного Йорика, который страстно желал присоединиться к стайке серебристых рыбок Илониной души.

– Танцор, – позвала Стрелка милдруга, который ушел в кухню ставить чайник.

– Весь к вашим услугам, моя королева! – сказал он с большим чувством, решив, что срочно вызван для радостного секса.

Уловив интонацию, Стрелка заявила, что не сейчас, а чуть позже.

– Вот, смотри, что я в Сети откопала. Что-то совершенно непонятное. Какой-то бред.

– Ну, так и плюнь на него, – посоветовал Танцор. – Что ж чужой бред на свой накладывать? Это ведь такой коктейль может получиться…

– Нет, но какой-то он очень притягательный, завораживающий. Глянь-ка. Вот на http://…..

– Притягательный бред – это опасно, дорогая. Однако Танцор подсел к монитору и начал читать.

ИМПРОВИЗАЦИЯ НА МИЛИЦЕЙСКУЮ ТЕМУ

Пройдя деревней, стряхнули яблоки, обломали подсолнухи. И в росистые потом уж луга, где жаворонки, гнезда не вьющие, пели, не взирая. За лугами – лесами хрустящими, зверье на версту оповещающими. Но грибы-ягоды не брали, брели на другой конец, переходящий в опушку.

И тут одному оперу, на ходу уснувшему, сон приснился про то, что он маленький играет в стогу со спичками, и в ясном небе орел парит, лениво пошевеливая крыльями и оглашая окрестности пронзительным своим воплем, в котором собрана вся скорбь мира неродившихся людей, на которых не хватило…

И тут – стоп, детский его, неокрепший покамест умишко натыкается на непреодолимую преграду, непрозрачную, но из-за которой слышны неотчетливые голоса, шепчущие и как будто его зовущие, приманивающие. Он стучит маленькими своими кулачками в твердокаменную стену, и она вдруг начинает потихоньку вначале, а потом все сильнее раскачиваться. Голоса все сильнее, все страстнее зовут-увещивают-подманивают с неизбывной надеждой. Вот уже сфотографировалась маленькая трещина на стене…

И тут врывается мать, вся в слезах и стенаньях, хватает его и оттаскивает, несмышленого, от стены, за которой хотят выпить из её драгоценного сынишки душу её нерожденные, её полуторамесячные, её во время абортов ушедшие в неизвестность…

Второй опер-мент, в сапогах путаясь хромовых, как одинокий патрон в барабане во время русской рулетки, очищал подноготную от позднейших лингвистических наслоений, загоняя иголки под ногти подследственного:

– «Гёссер»?!

– О-о-о! «Гёссер»!

– А, может быть, «Хайникен»?!

– Да-а-а! «Хайникен»!

– Или «Бавария»?!

– О-о-о! «Бавария»!

– Или «Хольстен»?!

– О-о-о! «Хольстен»!

– Наверное, все же «Пльзеньское»?!

– «Пльзенъское»!

– Или «Туборг»?!

– «Туборг», «Туборг»!..

И так до рассвета, пока аккуратной рукой не впишет в графу «Любимый напиток»: «Жигулевское» пиво завода имени Бадаева». Тут и дежурству конец.

Третий опер, весь в портупеях, весь скрипит, словно дуб под ударами крепкого норда. Морда лоснится, по якорю на запястьях и «Казбек» в портсигаре и в крепких зубах. Желваки пробегают, как седые барашки по сердитому синему морю, где безвольный старик, а старуха совсем оборзела. Онс экрана глядит, снятый в фильме, и стучит кулаком по столу так, что чернила из чернильницы выплескиваются в первый ряд зрительного зала, в котором молодые курсанты школы МВД коротают время, свободное от службы, учебы, дежурств.

– Ну, что? – спросила Стрелка, когда Танцор, закончив чтение, многозначительно кашлянул.

– Типичный экспрессионизм с элементами стеба и фрагментом мистики.

– А автор кто?

– Этого тебе лучше, Стрелка, не знать. Здоровей будешь.

– Не Петр Капкин?

– Нет, – испуганно посмотрел Танцор в темный угол. – Не Капкин! На ночь глядя вздумала!..

И, действительно, опасения Танцора были не напрасны. Из кухни донесся звук то ли выстрела, то ли взрыва.

Когда пришли с Макаровыми наготове, то увидели на полу две половинки выкипевшего и расколовшегося чайника.

Пришлось кипятить чай в кастрюле, что было абсолютно по-капкински.

Маршрут, по которому Евграфов возвращался домой, был известен. Было известно и время, когда он закончит работу и сядет за руль своей бешеной девятки. Поэтому Танцор со Следопытом без особого труда встретили его в нужный момент в нужном месте.

Пристегнулись ремнями безопасности и надели купленные специально для этого случая мотоциклетные шлемы. Пристроились сзади и пошли, приглядываясь и изучая особенности вождения клиента. Главная особенность заключалась в том, что Евграфов в любой дорожной ситуации поступал не так, как того требуют правила, а в соответствии с интуицией и сидящим в заднице шилом.

– Глуп и горяч, – прокомментировал Танцор, рискуя раньше времени вмазаться в какое-нибудь ни в чем не повинное железо. – К тому же паренек, судя по всему, не застраховался на случай гражданской ответственности. Нет сзади нашлепки страховой компании. Большая оплошность с его стороны.

– Да, – согласился Следопыт, стукаясь на поворотах о боковое стекло шлемом, – отвечать человеку придется непосредственно, без помощи страховой фирмы.

Вышли на Садовое. И тут уж Евграфов начал творить чудеса, перепрыгивая из ряда в ряд, подрезая мерсы, выжимая запредельные ускорения и изнашивая и без того лысую резину.

Танцор, предельно цинично матерясь, ждал подходящего момента.

Евграфов шел в четвертом ряду. Танцор – в третьем. Заметив, что справа начинает образовываться небольшой просвет, Танцор начал потихоньку притормаживать. Как бы приглашая безумца перескочить из четвертого ряда во второй перед неповоротливым ВМW750IL.

И безумец дернулся. Резко и интуитивно.

Танцор до конца утопил педаль акселератора.

Девятка вмазалась в левый бок ВМW. В то место, где сидел водитель. Сработали подушки безопасности. Посыпались стекла. В ушах стоял звон от легкой контузии и скрежет пытавшейся ползти по инерции машины.

Сзади, как и надеялся Танцор, никакого особого кошмара не было. Лишь пара поцелуйчиков на сумму в тыщу баксов. Поскольку Танцор перед началом маневра помигал габаритными огнями.

К счастью, особо не пострадал и Евграфов. Поскольку удар был скользящим, то его не закрутило и не вышвырнуло куда-нибудь, откуда есть выход только на тот свет. Евграфов был жив и даже не покалечен. Лишь осколки лобового стекла немного посекли лицо.

ВМ\У же представлял собой плачевное зрелище.

Вскоре, завывая сиреной и мигая маяком, прилетел товарищ инспектор дорожного движения. Быстро осмотрел место происшествия и, как Истинный профессионал своего дела, безошибочно определил виновного.

– А чего он меня не пропустил? – попытался вяло ухватиться за соломинку водитель «Жигулей» девятой модели.

– А не хера через ряд прыгать! Для вас же, дураков, правила придумали, чтобы вы друг друга не давили! – совершенно резонно заметил товарищ инспектор.

И тут же грамотно составил протокол о дорожно-транспортном происшествии.

Для Евграфова это было полное жизненное крушение. Несомненно, денег для оплаты ремонта шикарного автомобиля у него не было. Это было ясно из рассказа Илоны, которая в перерывах между компрессами внимательно изучала его однокомнатную квартирку в типовом доме П-44.

Танцор действовал стремительно. В тот же вечер пригласил оценщика из солидной фирмы, который в присутствии бедного Йорика подсчитал ущерб, нанесенный владельцу элитного автомобиля ВМW750IL, стоимость которого до аварии составляла 110 тысяч долларов. Ремонт, необходимый для восстановления машины, был оценен в 45 тысяч долларов.

– Будем платить? Или как? – поинтересовался заклеенный пластырем Танцор у перемазанного зеленкой Евграфова.

У Евграфова задрожала нижняя губа. Однако он собрал остаток мужества и сказал, что всё сделает через адвокатов.

***

Встреча с адвокатами была назначена на следующий день. На послерабочее время. В парке Сокольники. В офисе, в который Евграфов сам приведет пострадавших. Потому что просто так, без провожатого, туда попасть невозможно. Поскольку в парке отсутствуют улицы и на домах не проставлены номера.

– Отлично, – сказал Танцор, положив трубку. – Это упрощает ситуацию.

И начал готовить к бою два пистолета. Тем же самым занялся и Следопыт.

В 19.10 встретились с Евграфовым на платформе «Маленковская». И молча пошли по тропинке на северо-восток.

Евграфов заметно нервничал. Поскольку идти приходилось впереди, подставив двоим незнакомым людям затылок.

Через десять минут вышли на берег Яузы. Почему-то совершенно безлюдный в эту пору.

Двое адвокатов уже поджидали, сидя на корточках и покуривая. Сигареты держали характерно: большим и указательным пальцами.

Поднялись навстречу и сказали, что не дадут в обиду своего клиента.

– А лицензия на адвокатскую практику у вас есть? – спросил Танцор. – Разрешите взглянуть.

– Есть, всё у нас есть, – осклабился первый. Второй огласил содержательную часть:

– Значит так, братаны. Вы на нашего клиента наехали, вам и платить. Десять штук. А то клиенту ездить не на чем. Все понятно?

– А если наоборот? – предельно культурно спросил Танцор.

– Не понял, – честно сказал первый.

– Не мы клиенту десять штук, а клиент нам сорок пять.

– А тогда у нас будет уже совсем другой разговор, – сказал второй и вытащил Макарова.

Танцор выхватил Стечкина и двумя выстрелами завалил второго.

Следопыт то же самое сделал с первым. То же самое и в то же самое время. То есть синхронно и параллельно.

Евграфов попытался бежать. Однако был мгновенно схвачен за шиворот крепкой рукой Танцора.

– Ну, говнюк, есть у тебя ещё адвокаты?

Тот молчал и был близок к обмороку.

Для приведения в чувство – не тащить же козла на себе – Следопыт отвесил ему две оплеухи. Подействовало.

– А теперь, – деловито сказал Танцор, – в наших общих интересах свалить отсюда по-быстрому. Говорить будем в другом месте. Понял?

Евграфов вроде бы понял. Во всяком случае, кивнул головой.

– Да, и не дрожи, как овечий хвост, ты нам живой нужен. Если бы хотели замочить, то давно бы уж…

Танцор со словами: «Солить их, что ли?» забрал у трупов два пистолета и кинул в сумку.

До джипа добрались без помех. В связи с чем Танцор спросил у Следопыта как у бывшего милиционера:

– Слушай, там, в органах, рабочий день, что ли, тоже до семи?

Следопыт смолчал.

Доехали до парка Победы. На всякий случай убрались подальше от Сокольников. Вдруг не все менты разошлись по домам. И оставшиеся на посту затеяли операцию с военно-воздушным названием «перехват».

Начал Танцор. Как старший. И как человек, умеющий профессионально нагонять на людей жуть голосом, мимикой, жестами и смыслом.

– Ну, господин Евграфов, вы в дерьме по самые уши. С одной стороны, за вами долг в размере сорока пяти тысяч долларов. А это означает, что судебные исполнители оставят вам один лишь паспорт. И, следовательно, вам придется либо бомжевать, что при суровых климатических условиях России не мед с сахаром, либо проситься контрактником в горячую точку. Со всеми вытекающими скорбными последствиями. Ведь нет лишних сорока пяти штук, так?

Евграфов, на которого жалко было смотреть, кивнул головой.

– С другой стороны, – с садистским наслаждением продолжил Танцор, – по вашей вине только что погибли два охранника из конторы, в которой вы работаете, как я понимаю, за сущие гроши. И эта оплошность, если о ней узнают эти отморозки и их командир, наверняка будет стоить вам жизни. Таковы бандитские понятия.

Евграфов уже почти плакал.

– Но мы с товарищем генерал-майором, – Танцор кивнул головой на приосанившегося Следопыта, – люди великодушные. Все это тебе, говнюку, можем простить, все можем уладить. Ну, говорить про условия?

– Да, да, конечно, – заметно оживился бедный Йорик.

– Все будет улажено, если ты прямо сейчас расскажешь нам про свою контору. Абсолютно все, что знаешь. И о чем догадываешься. Понял?

– Да, конечно, понял.

– Согласен?

Евграфов задумался секунд на десять, прокручивая в голове все возможные расклады, повороты и следствия. И согласился. Твердо сказал:

– Да!

– Отлично. Но вначале мы позаботимся о том, чтобы два трупа не отравляли экологию поймы Яузы. Какой телефон в сторожке?

Евграфов назвал.

Танцор позвонил и без пауз выдал в трубку следующий текст:

– Алло, братаны. Там, на берегу Яузы, двести метров от железки, сокольническая урла напала на двоих ваших пацанов. И замочили, суки. Нехорошо, когда правильные ребята прямо вот так вот лежат. И любой ментяра может их найти. И тогда увезут их в ментярский морг. А для честных пацанов – это самое паскудное место.

– Ну, теперь их в печь? – сказал наугад Танцор. И попал в точку. Евграфов кивнул.

– Что ты такой неразговорчивый? – вмешался Следопыт. – Давай все подробно рассказывай. И не вздумай врать. Тут тебе и конец настанет. А сначала давай про вашего Вильнева.

Это был точный психологический ход. Если знают про Вильнева, то, значит, врать не стоит.

АППЛЕТ 14.

СЕАНС ОДНОВРЕМЕННОГО СЕКСА

Евграфов работал в «Нирагонго» уже три года. Попал туда совершенно случайно, без связей и знакомств. После того, как в стране произошел облом, то есть дефолт, и он лишился неплохого места в банке, целых два месяца лазил в Сети по всяким джоб.комам и джоб.ру. И наконец-то в одном месте на его резюме клюнули.

Пригласили, сначала долго пытали разговорами. А потом две недели он проходил испытательный срок. Но не на фирме, а в обычной квартире, где из обстановки был только стол, стул и компьютер с модемом.

Причем Евграфов при приеме на работу имел дело лишь с одним человеком. С Вильневым, который был менеджером «Нирагонго».

– А что это за зверь такой, Нирагонго? – перебил Танцор.

– Это в Африке есть такой злой великан, мифическое существо.

– Грамотные, суки! – восхитился Следопыт.

Короче, Вильнев единолично держал всю контору в руках. Иногда Евграфову казалось, что название она получила именно в честь Вильнева. Был он не только здоровенным злобным мужиком, способным свалить кулаком быка, но ещё и обладал железной волей. И какой-то просто гипнотической силой. Вильнева панически боялись не только специалисты, не только тупые быки-охранники, но и начальник охраны, который четыре года воевал в Кандагаре, командуя ротой десантников.

– Врешь, голубчик, – тихо, но отчетливо сказал Танцор.

– Нет, – побледнев, дернулся Евграфов. – Всё так и есть!

– При таком монстре быки-охранники не могут пить на посту. А они, суки, пьют. Что скажешь?

– Всё правильно. Это когда Вильняк в запой уходит. Как правило, на неделю. В это время они и квасят. А их командир смотрит на это дело сквозь пальцы. Потому что понимает: толку от них большого нет и когда трезвые.

– Так почему же других не наберут? – изумленно спросил Следопыт.

– Потому что бояться нечего. У Вильняка всё схвачено, всё куплено и всё в радиусе пяти километров запугано. А эти нужны, чтобы ворота открывать. И пьяных подростков отгонять.

– Так, дальше. Чем ты конкретно занимаешься?

Евграфов три года назад разработал программу. И теперь поддерживает её. Также тестирует спецаппаратуру, которую вживляют в пациентов.

Когда он через некоторое время узнал, чем же занимается фирма, то страшно перепугался. И хотел отвалить. Однако такую реакцию Вильнев предугадал. И провел с программистом разъяснительную беседу. Даже не орал. А лишь сказал, что если что, то его из-под земли достанут. Но убивать не станут. А отдадут в руки хирургов. И те сделают из него то, что принято делать в их фирме.

Вот что узнал бедный Йорик о специфике фирмы «Нирагонго».

Быки собирают по всей Москве бомжей. Двух возрастов – лет двадцати пяти и лет сорока. Выбирают тех, которые поздоровее. Привозят в контору. Где кому-то из них ампутируют одну ногу, кому-то две, а некоторым и обе руки.

Затем вшивают чип. И ампулу со спиртом. Когда все заживает, дают камуфляжную форму и паспорт. Естественно, фальшивый. И подробно объясняют, показывая на видео реальную сцену, что любое нарушение инструкций будет караться смертью. То есть сработает чип, поршень впрыснет в вену спирт и наступит конец. Потому что человек умирает от концентрации в крови чистого алкоголя, равной пяти промилле. То есть это пятнадцать граммов на три литра крови. Впрыскивают с гарантией – двадцать.

Такие случаи, насколько известно Евграфову, уже были. Но кто же будет докапываться до истинной причины смерти бомжа, когда ясно, что он умер от водки? Так что в этом отношении фирма была неуловима.

Каждый выпущенный на улицу бомж становился, естественно, инвалидом афганской или чеченской войны. Таким, как известно, подают больше. Каждый должен был перечислять по фальшивому паспорту на общий для всех счет шестьсот долларов в месяц.

Ежемесячно хозяин, имени которого никто не знает, снимает со счета всю сумму и переводит на свой счет. Вероятно, в другом банке.

Ежемесячно программа, в базе которой лежат все фамилии, проверяет: кто и сколько начислил. Если недостача невелика, то это прощается. Прощаются и те, которые отработали меньше трех месяцев и, следовательно, пока ещё не приобрели должной сноровки.

Умерщвляются лишь злостные задолжники.

Происходит это следующим образом. Программа готовит для таких электронные письма с вложенным в них экзешным файлом. Который и приводит в действие поршень. Абоненты автоматически и строго по очереди, растянутой на месяц, подключаются к выделенному для них номеру сотовой телефонной связи. Происходит дозвон до провайдера, куда они также входят под общим для всех логином и общим паролем.

Затем каждый абонент подключается к зарезервированному именно для него почтовому ящику на мэйл.ру. И получает письмо, если такое есть. Ну, и тут же срабатывает поршень.

– Не вполне понял, – перебил Следопыт. – Что мешает бомжу электричками добраться до другого города? Где нет московской сотовой сети. И тогда он свободен.

– Нет, не получится. Потому что этот номер с роумингом по всем городам России. Они, собственно, и разъезжают по стране. Конечно, можно забраться куда-нибудь в глушь, где антенн нет. Но там эта публика быстро с голоду вымрет. Так что все продумано.

– А не дороговато получается? – спросил практичный Следопыт. – Телефонный номер с роумингом. Плата за подключение к сети…

– Да нет, мелочи. Сейчас примерно три тысячи абонентов…

– Красиво ты их называешь, – не выдержал Танцор, – абоненты, блин!

– Ну, пусть будут бомжи, калеки, жертвы. Так вот, на каждого в месяц требуется примерно минута связи. Что такое три тысячи минут в месяц? Смешно.

– И кто же все это придумал?

– Я же сказал: Хозяин. Которого никто не знает. Все концы обрублены. Он с Вильневым через мэйл.ру переписывается. Ну и мне какие-то вопросы по программе задает.

– Ага! – обрадовался Следопыт. – Дошло! Эта самая программа работает в его компьютере? Так?

– Да. Когда я написал её, то переслал ему. И объяснил, как надо запустить.

– Отлично! Из этого, во-первых, следует, что ваша база когда-нибудь накроется медным тазом. Это он знает и наверняка у него есть запасной вариант. Иначе бы программа работала на твоем компьютере. Согласен?

– В общем, конечно.

– Во-вторых, этот самый хозяин – чайник. Явный чайник. И тут можно что-то придумать.

– Зачем? – не понял Йорик.

– Затем, что ты дуб, – вмешался Танцор, который понял, что теперь Йорик будет работать на них. – Сколько ты получаешь у этих ублюдков?

– Штуку.

– Да, жадность фраера в конечном итоге погубит. Скупердяй! Короче, мы забираем у твоего хозяина всё, что он, скотина, нажил. Ты получаешь двести штук. Сразу. Хватит?

– Да, – согласился недалекий Евграфов, который уже давно мог бы проделать такую операцию самостоятельно, ни с кем не делясь. – Но ведь тут же меня и замочат.

– Нет, дорогой. Ты сразу же отвалишь и ляжешь на дно. По-тихому снимешь квартирку где-нибудь на окраине. А мы разберемся с вашей конторой. Главные действующие лица будут уничтожены. В том числе и хозяин. Это, можно сказать, дело нашей чести. После этого ты опять легализуешься.

– Но как? Как снять деньги?

– Дубина! – не сдержался Следопыт. – Адреса, как ты говоришь, абонентов известны?

– Да.

– Убиваешь большую часть почтовых ящиков. Хозяин в панике. И открывает тебе свой компьютер для исправления программы. Ты его полностью сканируешь. А дальше уж и идиот справится. Ну?

Евграфову стало страшно. Евграфов задумался. Опять задрожала нижняя губа.

– Тут, любезный, абсолютно нечего думать, – дожал клиента Танцор. – Не забывай про сорок пять штук. И про двоих адвокатов, которые из-за тебя в ящик сыграли. Точнее, в печку.

***

Вильнев был взбешен. Только что пришел в себя, а тут такое! Восемь мудаков! Восемь мудаков перестреляли, как зайцев, блядь! Как куропаток, на хер!

В кабинет вошел бывший майор Синявский.

– Ну, блядь, что за дела такие?!

– Так говно народ, – твердо глядя в красные глаза Вильнева, сказал Синявский. Он был единственный, кто мог не только твердо смотреть в эти удавьи глаза, но и при необходимости перехватить в запястье руку и врезать ребром ладони по шее. Тут у него был паритет с Вильняком.

– Так почему же ты лучше-то не наберешь?! Совсем, что ли, мышей, майор, ловить перестал?!

– За пятьсот баксов? Ты писал Хозяину, что надо хотя бы в три раза больше людям платить, чтобы нормальные пришли?! Писал?!

– Писал, – ответил Вильнев уже спокойней. – Но ведь восемь человек за пять дней. Не слишком ли? Как хоть это было-то?

Синявский закурил. Без спроса. Хоть и понимал, как отнесется к этому организм Вильнева, два дня как вышедший из запоя.

– Вначале, – начал он отчитываться, – одного подстрелили. При загадочных обстоятельствах. В общем, было так. Рябчук заметил ночью, как какой-то хмырь перелез через забор. С сумкой. Потом выяснилось, что этому хмырю уборщица нога давала. Для пирожков. Давно уже давала. Лавочку они организовали…

– Разобрались? – перебил Вильнев.

– Да, с ней разобрались. Пока ещё вакансия. Так вот, Рябчук за ним. Стрелял два раза. Потом тишина. Потом опять выстрелы. Селиванов пошел посмотреть. И нашел два трупа: Рябчука и этого хмыря. И сумка валяется. А пистолета нет. В общем, непонятно.

– Так, дальше.

– Через день дежурили Юрлов с Колеватовым. Ну, и средь бела дня. Фургон подъехал к воротам. Не открывают. Шофер в сторожку. Никого. Вышел за забор, а эти лежат, готовые. Пропали Макаров с Калашниковым.

– Так, – мрачно сказал Вильнев, – трое. Дальше.

– Через день, – продолжил Синявский скорбный рапорт, – в восьмом часу вечера позвонил кто-то. Так, мол, и так. На берегу Яузы двое ваших лежат. Приехали – точно! Двое. По две дырки в каждом.

– Очень хорошо, отлично! – на Вильнева напала какая-то нездоровая веселость. – Пятеро! И, значит, тоже пушки забрали?

– Да, забрали.

– Так, может, им лучше детские пистолетики выдавать? – зашелся в смехе и угрожающе побагровел Вильнев. – Дешевле, блин, получится. А толк тот же самый!

– Я же сто раз уже говорил, – ещё более твердо глядя в глаза, сказал заслуженный майор, – платить надо людям. Только тогда толк будет.

– Ладно, теперь я тебе про трех оставшихся расскажу, – мгновенно посерьезнел менеджер. – Ты куда, козел рогатый, попер?! Куда, я тебя спрашиваю?!

– Не понял!

– Что, не понял?! Меня, значит, дураком считаешь! Ты зачем на конюшню попер на хер?!

– Ах, какой ты осведомленный! Да, хочу свое дело открыть! Отберу конюшню и буду бабки наваривать. Или ты считаешь, что пять штук – это для меня нормально? Что я за эти вонючие пять штук должен ещё и твой зад прикрывать? Отвечать на письма хозяина, когда ты в запой уходишь? Это, блядь, нормально?!

– Нет, конечно, это ненормально, – сбавил обороты Вильнев. – И я постоянно хозяину напоминаю.

– А что толку-то?!

– Ладно. Из резерва добавляю тебе три штуки. Нормально на первых порах?

Синявский промолчал.

– Но и ты пойми, что не туда на хрен суешься! Ты знаешь, что там у них когда-то выступала Елена Петушкова? Олимпийская чемпионка по выездке. Знаешь, что тогда Путин пацаном был? И кумиры детства – это, блин, на всю жизнь. Представляешь, чем это может закончиться?

– Чем? – без особого интереса спросил Синявский.

– Они стукнут Путину, что наезжают на спортклуб, за который выступала прославленная Петушкова. И Путин пришлет сюда, блин, бронетанковую дивизию! И всё! Тут, майор, гораздо страшней, чем в Афгане будет! Согласен со мной?

– Ладно, убедил.

– Ну вот. А эти трое отморозков, которых конники завалили, и хрен с ними. Больше туда не суйся. Кстати, вы их забрали?

– Нет, у меня народу не было. Наверно, те закопали.

– Ну, и ладно. Главное, чтобы мы с тобой живы и здоровы были. Иди и работай!

Василий радовался, как ребенок. Василий захлебывался отраженной от трубки акустической волной. Василий ликовал, как сперматозоид, увидевший свет в конце туннеля. Словно только что выиграл Пардубицкий стипль-чез.

Всего же навсего он рассказывал Танцору о том, как вчера ночью они, то есть спортсмены-конники, а также конюхи и два охранника, завалили троих быков из «Нирагонго». Расписывал в подробностях: как те вошли, что сказали, что и как им ответили, как те залупились, как начали вытаскивать пушки, как их опередили, какой был грохот, как они корчились, как затихли потом, как их оттащили в укромное место, какую яму выкопали, как туда их скинули и засыпали. На хрен!

– Значит, теперь у вас стволов прибавилось? – спросил Танцор.

– Да, Макаров и два Калашниковых. Теперь мы сила!

– Да, конечно. Можете теперь банки грабить.

– Ну, уж ты скажешь!.. – возмутился Василий.

– Я к тому, – с расстановкой отрезвляюще проговорил Танцор, – чтобы вы выкинули из головы свои щенячьи радости! Что, если они все к вам подвалят? Что получится? Об этом ты подумал?

– Так, а кто же нам посоветовал? Разве не ты? – недоуменно ответил Василий. – Ты, что ли, это знал заранее?

– А ты, конечно, не знал! В общем, так. Я все это говорю к тому, чтобы вы там не расслаблялись. Война только начинается. И надо всегда быть наготове. Понял?

– Понял, – уже более спокойно ответил Василий.

– Постоянное дежурство, круглосуточное. Минимум семь стволов наготове. А гулять потом будем!

– Слушай-ка, дитя мое, алмаз моей души, – сказал Танцор, положив трубку, – а не погулять ли нам? Погода просто на ухо нашептывает! Где-нибудь на природе пивка попьем, воздухом подышим. А?

– В Сокольниках, что ли? – отозвалась Стрелка, гробящая здоровье у монитора. – Меня туда как-то не тянет.

– Да мало ли в Москве мест? Например, Измайлово, Лужники. Заодно Следопыта вытащим, Деда. Годится?

– А этих зачем?

– Как это зачем? Должны же мы собраться вместе и обсудить ситуацию.

– А от Деда какой прок?

– Должен же и он быть в курсе. Как-никак у него двадцать пять процентов акций нашего безумного предприятия. Согласна?

Стрелка согласилась.

Танцор вызвонил Следопыта.

Тот сказал, что дело хорошее. И поехал за Дедом, который пропадал с гитарой на Арбате. Пытался заглушить боль от разлуки с американской скотопромышленницей.

Через час под окнами раздалось требовательное гудение джипа.

Когда спустились, то выяснилось, что сигналит не Следопыт, а Дед, которого незнамо зачем сдернули, а теперь ещё и заставляют ждать.

Дед был решителен и непреклонен в выборе места культурного отдыха.

– Только на Выставке достижений народного хозяйства, – безапелляционно заявил он.

– А это ещё что такое? – спросила пока ещё мало прожившая на свете Стрелка.

– ВДНХ. А сейчас ВВЦ называется, – расшифровал Танцор, который эпизодически выступал переводчиком для представителей двух эпох: старой, социалистической, и новой, пока ещё незнамо какой.

Пришлось соглашаться на ВВЦ-ВДНХ.

Всю дорогу Дед предавался сладостным воспоминаниям юности. Рассказывал, как они, будучи студентами, приезжали сюда на трамвае. И как здорово здесь было гулять. Дальше перечислял по пунктам достоинства этого райского уголка хрущевской, а затем и брежневской эпохи:

1) Всегда было пиво. А иногда пиво было даже иностранным. Чешский «Старопрамен» и даже темный «Дипломат».

2) Всегда были горячие сосиски, которые можно было запивать пивом.

3) В двух гастрономах всегда, причем почти без очереди, был портвейн. Хочешь три семерки, хочешь тридцать третий номер. Любой, на выбор!

4) Поздним летом и ранней весной всегда были сладкие мичуринские яблоки. Их можно было нарвать украдкой от ментов, а потом закусывать ими портвейн. Хочешь три семерки, а хочешь тридцать третий номер.

5) Всегда были шашлыки. И если у тебя был час времени, можно было отстоять в очереди, купить шашлык, а к нему двести граммов коньяку в граненом стакане. И можно было сесть за пластмассовый столик на пластмассовый стул и есть шашлык вилкой, откусывая от теплого куска мяса и запивая коньяком из граненого стакана.

6) Всегда работали рестораны: «Золотой колос», «Океан» и «Подкова». И если у тебя было два часа времени и такие деньги, каких у студентов не бывало никогда, то можно было отстоять в очереди, войти, сесть за столик, застеленный серой скатертью, и подождать ещё час, когда тебе принесут салат «Столичный», котлету «По-киевски», бутылку нарзана, два кусочка хлеба и водку в графинчике. Да! И ещё не только вилку, но и нож. Нож в ресторане был положен по инструкции, утвержденной в Главном Управлении общественного питания Мосгорисполкома.

Седьмой пункт Дед особо выделил интонацией и задранным вверх указательным пальцем правой руки:

7) Рядом с павильоном «Животноводство» всегда стоял на высоком постаменте, чтобы всем видно было, огромный чугунный бык. И было в том быке примечательно то, что у него под брюхом висели огромные чугунные яйца и торчал могучий чугунный член.

– Впрочем, – сказал Дед, – он и сейчас стоит. И у него по-прежнему все, что надо, висит и торчит. Как-никак производитель-рекордист.

С замечательного быка и решили начать осмотр бывшего райского уголка.

Да, все было на месте. В связи с чем Танцор разразился искусствоведческой тирадой:

– Вот ведь как, зайдешь с одной стороны, – так типичный образец расцвета социалистического реализма. А посмотришь с другого бока, так вылитый натурализм, который на каждом своем пленуме бичевали действительные члены… – тут Стрелка некстати прыснула, – академии художеств. Как, интересно, неведомый скульптор сдавал свое детище приемочной комиссии? Наверно, всех вусмерть напоил. А что было потом, когда проспались? Представляю их ужас. Представляю, как всех вместе, включая неведомого скульптора, засунули в спецвагон и повезли на сибирские рудники. Так выпьем же за всех безвинных жертв социалистического реализма!

Выпить пока было нечего. Поэтому подошли к пивняку, над столиками которого торчали зонты с надписью «Туборг», сели и заказали этого самого «Туборга». Дед, вконец ошалевший от воспоминаний молодости, потребовал «Жигулевского».

– Такое добро не держим, уважаемый, – презрительно осклабился безусый официант. – За «Жигулевским» надо к трем вокзалам.

Потерявший адекватные реакции Танцор схватил подонка за ворот рубахи и сказал, строго глядя в глаза:

– Со старшими, козел, надо уважительно разговаривать!

Стрелка пошла ещё дальше и врезала ему своим фирменным ботинком по гениталиям. Хорошо врезала, так что безусый козел так согнулся, что на его спине можно было бы расписать пулю.

Следопыт вскочил из-за стола, подбежал к пареньку, который стоял на кране. Вырвал у него из рук мобильник, в который тот судорожно тыкал пальцами, вытащил из него аккумулятор и кинул в фонтан «Дружба народов».

Больше никто из пивной прислуги не рыпался.

Решили найти другую точку, где сервис был бы больше приближен к стандартам цивилизованного мира.

Пока шли, Стрелка продолжала горячиться:

– Нет, ну какой козел! Какой козел! Ведь это же всё, – Стрелка тыкала указательным пальцем в фонтаны, цветники и павильоны, – Дед построил. Так ведь, Дед? А этот скот на все готовенькое, блин! Не будь Деда, тут бы ничего не было! А эти суки ограбили, да ещё глумятся! Ну, козлы!

– Правильно, Стрелка, – одобрил её Танцор. – Правильно мыслишь, хоть и молодая пока. Завтра иди к Зюганову в партию записываться.

Наконец-то в районе Монреальского павильона нашли вполне приличное место. С настолько предупредительным официантом, что он, сходив в подсобку, принес две бутылки «Жигулевского»:

– Вот, пожалуйста, для истинных ценителей держим. Для тех, кто все это построил.

Дед чуть не прослезился.

Понятно, что ушлый парень получил с этих четверых клиентов столько чаевых, сколько он не получает и с сорока любителей европейских марок. А также с тех, кто любит пиво «Патру» – пиво с пробкой. Которые сидят за столиками и тупо смотрят, как прыгает пробка. Потому что они свято верят в то, что пока прыгает пробка, все у них будет хорошо. Хотя как раз именно в этот момент наиболее интенсивно работают шустрые карманники.

Уселись как следует. И начали попивать «Балтику» №7, хрумкая чипсами и с недоумением поглядывая, как впавший в самоослепление Дед отглатывал из горлышка жиденькое «Жигулевское».

– Значит, так, – начал Танцор. – Ты, Следопыт, подключаешься своим мэйнфреймом к компьютеру Евграфова. И как только представится возможность, тщательно сканируешь винт этого самого Хозяина. Никаких мелочей не пропускаешь. Нам что главное…

– Схачить его бабки из банка, – мгновенно среагировал Следопыт.

– Не только, – поморщился Танцор. – Не только! Нам надо ещё вычислить его, отловить и замочить. Потому что если этого козла оставить в живых, то он оклемается и устроит ещё какое-нибудь скотство. Таких нельзя оставлять. Все согласны?

Никто особенно не возражал. Только Стрелка спросила:

– А дети?

– Нет, ты что! – аж приподнялся на стуле Танцор. – Детей мы не тронем.

– Дурень, блин, тупой! – разозлилась Стрелка. – Значит, все деньги выпотрошим, и пусть дети с голоду подыхают?

Все перестали пить. Даже самоослепленный Дед. Танцор секунд десять подбирал нужные слова. Подобрал и начал как можно мягче:

– Ты, дорогая моя, очень хороший человек. И чем дальше, тем лучше становишься. Думаю, через много лет можешь стать чем-то типа Ксении Петербуржской. Однако, во-первых, мы пока ничего ни у кого не схачили. И неизвестно, удастся ли нам этот номер. Во-вторых, если есть дети, то должна быть мать. Думаю, не калека безногая. В-третьих, мы детям оставим штук двести. В-четвертых, – в голосе Танцора зазвучали прокурорские ноты. – такие скоты не имеют права жить.

– Да, а как же наши наблюдения, как же камеры? – спросил Следопыт.

– Ну, уже и так все ясно. Чего попусту смотреть-то? Но пока их не снимаем, думаю, потом ещё пригодятся. А сейчас у нас другие задачи. Ты ковыряешься в компьютере Хозяина. Я буду думать, как остановить их сучью фабрику. Чтобы больше никому ноги не отрезали.

– Нет, – неожиданно сказала Стрелка, – это я сделаю.

– Как? – изумился Дед, который уже отринул иллюзии юности, поставил под столик недопитые бутылки и теперь внимательно слушал о военных приготовлениях. – Пойдешь быков, что ли, мочить?

– Нет, у меня другой план. Вы мне даете нейрохирурга, и я с ним разбираюсь по-своему. Насколько я понимаю, без него там все остановится. Так ведь?

– Так-то оно, конечно, так, – озабоченно сказал Танцор. – Но ты бы лучше не дурила, а? Не твое это дело.

– А какое у меня дело? С тобой, что ли, трахаться и бутерброды строгать? В общем, как я решила, так и будет. Я сразу же, как только Следопыт файл притащил, на него глаз положила. На фотографии вылитый садист. В общем, разберусь.

– Ну, что же, – решил деревянно пошутить Следопыт. – Принимаю ставки. На…

– Ладно, – перебил его Танцор, – подстрахуем.

– Хрен-то! – взвилась Стрелка.

– Тихо-тихо-тихо, – примиряюще зашипел Дед. И достал фляжку, память о Дженни. Чтобы промыть горло после напитка юности. – Ты, Стрелка, ексель-моксель, у нас чума. В твоих способностях никто не сомневается. А вот что же все-таки мы с этой конторой будем делать? То есть вначале с Хозяином разберемся, а потом уж её громить будем. Или наоборот?

– Конторой в последнюю очередь займемся, – сказал Танцор. – Чтобы того козла не спугнуть. А потом уж по полной программе…

Заказали ещё по кружке. После чего решили полной программы не устраивать. Вильнева замочить. Остальные сами разбегутся. Если же какие-то отморозки за него вступятся, то придется и их.

– А второго хирурга? – спросила Стрелка, неравнодушная к данной профессии. – Который ноги отрезает. Он ведь, скотина, тоже заслужил наказание.

– Ну, давайте для него тюрьму откроем. Лет пять будем держать. А потом выпустим на свободу с чистой совестью. Будешь, Стрелка, надзирательницей? – ехидно спросил Танцор.

– Нет, но виноват же, козел! – не сдавалась Стрелка.

– Кто ещё виноват? Майор-афганец, который начальник охраны?

– И этот тоже, – сказала суровая Стрелка. – Он помогал, чтобы своим же, афганцам, ноги отрезали.

– Почему же своим-то? – изумился Следопыт. – Бомжам. Он из бомжей афганцев делал! Героев!

– Ладно, противно вас слушать! – не выдержал Танцор. – Все разговоры о деле закрываю. Можно говорить о чем угодно другом. Вот ты, Дед, рассказал бы нам, сопливым, трахал ли ты тут, на выставке, девушку, когда студентом был?

И Дед рассказал. Такое рассказал, что у слушателей глаза на лоб полезли. А на Стрелку напала нервная икота.

Дед разошелся. Дед начал витийствовать, изображая при помощи мимики и жестов невероятные события давнего прошлого, главным участником которых он был.

За соседними столиками перестали пить пиво и начали прислушиваться, поражаясь тому, что секс в стране был и тогда, когда Никита Хрущев заставлял людей тратить все физические и духовные силы на завоевание космоса и выращивание кукурузы!

И какой секс! Который недоступен нынешнему изнеженному, словно устрица, человеку, какими бы шейпингами он ни занимался, в каких бы фитнес-клубах ни тратил попусту время.

Это был секс людей, могучих телом и духом. Стряхнувших с себя оковы сталинизма. И буквально озверевших от ощущения доселе невиданной свободы. Не нынешней вседозволенности, которая сродни ржавчине, а именно свободы как осознанной необходимости противостоять проискам властей при помощи совокупления.

Начало смеркаться. А Дед все говорил и говорил. Публика останавливалась, прислушивалась. Скопилась уже Изрядная толпа. А Дед все не кончал.

У стойки стоял буфетчик с разинутым ртом, забывший закрыть кран. Буфетчик не чувствовал, что его ноги уже промокли насквозь.

– Вот так, японский городовой, это было! – закончил Дед.

И тут же синхронно вздохнувшая толпа пришла в движение. Разбившись на случайные пары, люди начали разбредаться по кустам, цветникам, по скамейкам.

Вскоре всё пришло в неистовое движение.

И всю Выставку достижений народного хозяйства огласили радостные вопли: «О! О, мамочка! Ох! Мамочка! Блядь! Мамочка! О-О-О!»

Недвижим и задумчив был лишь чугунный бык, что возвышался на высоком постаменте у павильона «Животноводство».

АППЛЕТ 20.

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

В половине девятого Танцору раньше ещё никто не звонил. Никогда в жизни. Конечно, могли позвонить лет двадцать пять назад, когда он отроком жил с родителями в Твери, которая тогда называлась Калинином. Тем более что ему приходилось ни свет ни заря просыпаться, чтобы идти в школу, но тогда у них телефона не было.

После чисто рефлекторных вопросов типа «а?», «как?», «что?», «какой?» и «какого хера?» Танцор наконец-то понял, что это Василий. Спортсмен-конник. Который жил общей жизнью с природой, подчиняясь не своим прихотям, а движению солнца по небосводу и фазам луны.

Василий пребывал в прекрасном расположении духа. Он спешил сообщить Танцору, что эта ночь прошла спокойно. Что никто из бандитов не пытался сунуться на территорию спортивного комплекса, чтобы получить свою порцию горячего свинца.

И такой он был радостный и веселый, такой простой и естественный, что Танцор подавил в себе естественное желание выматерить собеседника последними словами и бросить трубку. И даже Проникся к нему светлой завистью – как мало надо человеку для счастья.

Сон окончательно улетучился.

Танцор потихоньку умылся. Выпил кофе с парой бутербродов. И сел на балконе, откинувшись на спинку стула и положив ноги на перила.

Покуривал. Сигару «Монтекристо».

Любовался ранним утром. (Хоть к этому времени заводские рабочие уже успели отстоять у станка целый час, зажав в зубах потухшую «беломорину»).

Размышлял.

О превратностях судьбы.

Выходило так, что эта ублюдочная контора не только грабила людей. Но отнимала у них самое дорогое. А самым дорогим для бомжа, как известно, является свобода.

Бомж прекрасно проживет и без одной ноги. Сможет и без двух. Однако самое страшное для него – попасть в какую-нибудь зависимость.

Тут же зависимость была будь здоров какая. Эта был даже не станок, стоящий на холодном бетонном полу продуваемого сквозняками цеха. Это было хуже галеры. Жизнь под угрозой не бича, а смертоносного укуса. Укуса изнутри.

Танцора отвлек окрик: «Эй, браток, помоги инвалиду Афгана!»

Внизу, под балконом, стояла инвалидная коляска. В ней сидел человек средних лет. Без правой ноги. В камуфляжной форме.

«Точно, оттуда, – подумал Танцор, – больно новенькая форма».

– Эй, браток, – напомнил о себе инвалид.

– Сейчас, – негромко, чтобы не разбудить Стрелку, отозвался Танцор.

Сходил в комнату. Нашел в брюках пятидесятирублевую бумажку. Завернул в неё две пятирублевые монеты, чтобы не снесло ветром.

Вернулся на балкон. Инвалид сидел в коляске, задрав вверх лицо. Какое-то совершенно беспросветное лицо в обрамлении седеющей щетины.

– Держи, – сказал Танцор и кинул передачу, стараясь попасть поближе к коляске.

Инвалид крутанул два раза колеса, подъехал, наклонился и поднял.

Потом развернул полтинник, достал монеты и аккуратно положил всё в нагрудный карман.

Поехал дальше, даже не посмотрев на Танцора.

Всё правильно. Получил, так чего ж теперь суетиться. Теперь уж не отнимут. Надо думать о том, где ещё получить можно.

Танцор вспомнил о том, как в конце восьмидесятых он был на гастролях в Киеве. И тогда в газете «Правда» напечатали Декларацию прав человека. Это было неслыханно! До такой степени, что когда читали и выпивали за каждый параграф, поэт Саша Чернов вдруг заплакал. Как? Здесь? Где долгие годы глумились над естественными правами человека, сажали за высказывание собственных убеждений!.. И вдруг все это даруют с барского плеча!..

Однако, подумал Танцор, до претворения в жизнь параграфа, где сказано: каждый человек имеет право на достойное существование, дело до сих пор не дошло.

Там, где была изобретена Декларация, этот момент регулирует гражданское общество. У нас, где такого общества не будет ещё лет пятьдесят, совсем другой механизм. Хоть что-нибудь в протянутую руку может положить лишь человек, одинокий гражданский человек…

Внезапно вид удаляющейся коляски пробудил в Танцоре мысль о том, что и ему надо на чем-то ездить.

Чинить БМВ было бы совсем уж глупо. Гораздо проще продать развалины тысяч за двадцать. И купить на эти деньги четыре жигуля. Не для дела, а так, чтобы вместо метро и троллейбуса. Для дела был мощный джип Следопыта.

Танцора внезапно охватила жажда предпринимательской деятельности.

Написал Стрелке записку. Оделся. И поехал проворачивать задуманную операцию.

Вернулся домой на темно-вишневой семерке часов в шесть.

Стрелки дома не было. Позвонил:

– Ты где? Я тут тачку зашибенную купил. Хотел покатать.

– Потом покатаешь. У меня важное дело, – ответила Стрелка.

Танцор уловил звуки общественного транспорта. Скорее всего это был автобус.

– Ты что такое задумала, голуба? – встревоженно спросил Танцор.

– Дельце надо одно провернуть. Козла одного наказать по полной программе.

Танцор вспомнил вчерашний разговор и мгновенно сообразил.

Правда, было совершенно непонятно, каким образом можно отвлечь Стрелку от её маниакальной затеи. Убеждать её в том, что это и опасно, и не женское дело, и преждевременно, было столь же бессмысленно, как уговаривать бронзового Маяковского перейти на другую сторону Тверской.

– Надеюсь, ты хоть без пушки?

– Надейся, надейся, дорогой.

Это было уже совсем хреново. А в совсем хреновых ситуациях Танцор соображал стремительно и безошибочно.

Включил пентюру, открыл файл, который приволок Следопыт. И нашел данные по нейрохирургу. Насмерть запомнил адрес, номер автомобиля и рожу.

И погнал на Переяславку.

Стрелка нервно прохаживалась перед подъездом Мовсесяна. Давно бы уж должен подъехать, старый кобель. Ведь дома и жена, и двое детей. Наверняка дети ещё уроки не сделали. Им надо помогать. Пифагоровы штаны на все стороны, блин, равны! Или правило буравчика. Или окислительно-восстановительные реакции. Да мало ли ещё чего, что люди изучают в школе совершенно бессмысленно. Чтобы сразу же забыть навсегда. И никогда больше не вспоминать ни про двухголового Бойля-Мариотта, ни про отличие металлов от галогенов. Вполне хватает того, чтобы твердо знать, что у тебя в «Понтиаке» стоят именно галогенные фары. А что и как – пусть механик знает…

Так Стрелка и ходила вдоль дома, злясь и нервничая. Неужели, старый козел, по бабам шляется?! Когда дома дети неученные! Жена нетраханная!

«Фак, фак!» – зло твердила Стрелка.

Наконец из-за угла вырулило ослепительно-красное «Вольво». Именно такое, как на фотографии. И с тем же номером. И за лобовым стеклом была та же самая рожа.

«Фак!» – в последний раз подзарядила себя Стрелка. И начала активные действия.

«Вольво» остановилось у своего подъезда. Стрелка неторопливо шла навстречу, прижимая к груди пакет с мандаринами – даром солнечного Кавказа, о котором этот козел уже, видимо, навсегда позабыл. Не те там бабки.

Шла, понимая, что он ещё будет выключать магнитофон, какую-нибудь мерзкую блатняжку, вытаскивать ключ. И только потом начнет открывать дверь.

Все было рассчитано.

Поэтому она шла медленно, несуетливо и спокойно, как стальная пружина, которая прекрасно знает, что её освободят в нужный момент. И что она беспрепятственно обрушит боек на капсюль тогда, когда это будет необходимо…

Дверь начала медленно приоткрываться.

Стрелка слегка скорректировала скорость.

Дверь раскрылась. На асфальт встал левый черный ботинок, над которым возвышался красно-желтый носок.

«Все правильно, – подумала Стрелка, – кавказец, дитя жаркого солнца».

В конце концов появился и весь Мовсесян. С рукой, достающей из кармана дистанционный пульт. Мовсесян, сосредоточенный на том, что сейчас закроются замки, машина пикнет условленным пиканием и моргнет фарами.

Но прежде, чем это произошло, на Мовсесяна налетела всем телом какая-то девушка. Дуреха. Раззява. Ойкнула. И рассыпала мандарины.

Еще раз ойкнула. А потом и всхлипнула. И что-то занюнила про бабушку, больницу и витамины.

Мовсесян глянул более внимательным глазом: отличная телка! Пальчики оближешь. С каким-то особым специфическим шармом.

И начал помогать девушке собирать мандарины, как бы невзначай прикасаясь к её ладоням.

Мандаринов Стрелка купила аж целых три килограмма. Чтобы с гарантией, а не наспех.

Встала, как бы перекладывая часть собранного в другой пакет.

И начала мысленно заклинать Мовсесяна, чтобы тот собирал по-другому. Чтобы опускал свою виртуозную правую ладонь не сверху вниз, а чтобы брал оранжевые шарики сбоку.

И наконец-то! Ладонь Мовсесяна зависла перпендикулярно асфальту, ребром.

Стрелка мгновенно обрушила на неё свой тяжеленный каблук!

И ещё раз!

Показалось, что раздался хруст ломающихся костей.

Однако это был скрежет металлической подковки об асфальт.

Мовсесян рухнул на колени, прижал правую ладонь к животу и завыл, раскачивая головой, словно монстр из игры «DООМ».

Надо было срочно делать ноги. И Стрелка побежала вдоль дома, швырнув на землю идиотский пакет с мандаринами.

Сзади кто-то закричал. Голос был женским. И немолодым.

Однако топота за спиной не было. И это радовало.

Но радоваться было рано, потому что впереди, метрах в тридцати, нарисовался какой-то хрен с горы. Потому что сзади старуха криками передавала уже вполне конкретную информацию: «Держи её, держи! Убила! Убила!»

Поворачивать назад было нельзя.

Слева был чахлый двор. За ним стоял точно такой же дом. Дальше, вероятно, был ещё один двор.

Хрен с горы был нестарым, худощавым и, судя по роже, злым. Дворами вряд ли оторваться.

Подбежать и врезать головой в солнечное сплетение?

Ботинком по яйцам?

Пальцами в глаза? Но нет, такой финт у неё не получился бы.

Стрелка начала замедляться, лихорадочно прокручивая варианты спасения.

А хрен с горы все стоял. И стоял явно с недобрыми намерениями.

И тут слева взвизгнули тормоза. Посмотрела. И увидела жигуль с открытой дверью. Из которого Танцор кричал:

– Прыгай скорей, дура!

Стрелка запрыгнула и захлопнула дверь.

Танцор с постоянным набором скорости пошел вперед. На хрена с горы. Который уже стоял посреди дороги, разведя в стороны руки.

– Уйди, мудак, уйди! – заклинал его Танцор.

Но тщетно. Хрен с горы стоял все так же непоколебимо. Все так же растопыривал руки, словно снимался в трюковом эпизоде.

Танцор с огромным трудом обошел его по короткой дуге, не причинив хрену с горы ни малейшего физического ущерба.

– Не тех ловишь, кретин! – сказал Танцор, мелко дергаясь правым веком.

– Ну, и чего ты добилась? – спросил Танцор, остановившись и закурив.

– Как это чего? – изумилась Стрелка, которой не только не восхищались, но, похоже, даже наоборот. – Нейрохирургу пальчики важней, чем пианисту. Теперь он только истопником сможет работать. Вот и всё.

– Что всё? – простонал Танцор.

– А то! – разозлилась Стрелка. – То, что он теперь уже не будет людей увечить!

– Хорошо, но там же ещё один хирург остался. Мы что, руки ему будем отпиливать?

– Конечно, можно, – словно пиранья, улыбнулась Стрелка. – Но не обязательно. Этот только ноги может отрезать. А без вживленных чипов им делать калек нет никакого смысла.

В общем, Стрелка была вполне довольна содеянным. Сильно радовалась. И не хотела понять, что теперь ситуация резко осложнилась. В конторе теперь поднимут тревогу. Это во-первых.

Во-вторых, всё станет известно Хозяину. Который может повести себя как угодно. Самый нежелательный вариант – если он насмерть перепугается и обрубит все концы.

– Ты понимаешь, – наконец прервал тягостное раздумье Танцор, – что Хозяин может уйти в тину. И тогда его уже не достать. Почувствует, что его обкладывают, и ляжет на дно.

– Привет! Что, бросит эту свою контору? Всё оборудование, да? Людей? Так? – сказала Стрелка с такой интонацией, словно имеет дело со слабоумным.

– Это при его доходах раз плюнуть. Совсем в другом месте новую контору откроет. И совсем других людей наберет. Почему, думаешь, он этим сущие гроши платит?

– Жадный.

– Нет, голуба. Просто он ими не дорожит. Понимает, что эта контора, в этом месте, бесконечно долго работать не сможет. Подозреваю, что у него есть и план уничтожения… Может, там даже всё на хрен заминировано.

Стрелка задумалась. Ровно через минуту ответ был готов.

– Раз так, то это лучше тебя знает их менеджер, Вильнев. И он будет скрывать от Хозяина потерю нейрохирурга. Будет делать вид, что всё идет нормально. А сам будет искать нового хирурга.

– Так у Хозяина в руках программа, которая всё отслеживает.

– Вильнев вдолбит Евграфову, чтобы тот занялся подтасовками. В конце концов за неделю они не так уж и много инвалидов делали. Сколько, ты говоришь, на них уже работает бомжей?

– Йорик сказал, что больше трех тысяч.

– Ну вот, на общем фоне это будет совершенно незаметно. Так что поехали домой. – Стрелка загасила в пепельнице сигарету. – Теперь надо как можно скорее вычислить этого упыря Хозяина.

Танцор тоже загасил сигарету. И повернул ключ зажигания, Никакой реакции не последовало.

– Ну, вот оно – отличие народной марки от БМВ!

Зло ударил по приборной панели. Завыл стартер, двигатель зачихал и начал набирать обороты.

– Но, залетный! – воскликнул Танцор, вспомнив конюха Егорыча.

АППЛЕТ 21.

КОЗЛАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ

Бомж Илюха лежал на операционном столе. И дожидался, когда два матерых хирурга резко изменят и его тело, и дальнейшую судьбу. Точнее, дожидалось лишь тело. Сознание же в это время было где-то очень далеко. Потому что Илюхе дали общий наркоз. Так было спокойней и пациенту, и хирургам.

Сестра уже все приготовила, разложив на столике необходимые для первичной обработки инструменты. Главным инструментом, была, конечно же, французская электрическая пила.

Желудько, облаченный в зеленый халат, тщательно мыл руки. Руки, которые его кормили вот уже двадцать лет.

Правда, десять лет назад произошел сбой. Желудько, как и прежде, самозабвенно трудился в травматологии двадцать пятой больницы, но деньги в стране кончились. Не для всех, конечно. Некоторые ловкачи начали грести бабки буквально лопатами. Кончились же они для врачей, инженеров, рабочих, ученых… Короче, для всех тех, кого питал госбюджет.

И семья Желудько начала стремительно нищать. Это было и досадно, и обидно, и рождало в душе злость буквально ко всем окружающим. И прежде всего к пациентам. Нет, в связи с внутренним озверением он, конечно, никого сознательно не искалечил. И уж тем более не послал на тот свет. Хотя мысли о таком вымещении злости посещали его нередко.

Однако через два года постыдного нищенствования в жизни Желудько произошел резкий поворот к лучшему. Он буквально вытащил из рук смерти человека с проникающим ранением легких и печени.

Человек оказался порядочным. И отблагодарил своего благодетеля не только банальным коньяком и пачкой стремительно дешевевших денег. Человек, фамилия которого была Вильнев, предложил Желудько место хирурга в частной клинике, которую он собирался открывать в самое ближайшее время.

Узнав, что платить будут четыреста долларов в месяц, Желудько, ни секунды ни колеблясь, тут же согласился. И действительно, Вильнев сдержал свое обещание. Ровно через два месяца вконец униженный государственным здравоохранением хирург приступил к своим обязанностям в клинике, которая называлась весьма претенциозно – «Геракл».

В ту пору состоятельных людей было не так уж и много. Но всё же они были. Поэтому Желудько, не особенно надрываясь, делая в неделю две-три несложные полостные операции, получал обещанные деньги.

Правда, года через три, когда в частной медицине появилась ожесточенная конкуренция, дела у Вильнева по шли похуже. Вначале зарплата Желудько опустилась до трехсот долларов, а через некоторое время достигла и критического двухсотдолларового уровня.

Однако это по-прежнему было больше того, что высококлассные хирурги получали в городских больницах. Желудько же светилом не был. Поэтому, не ропща, продолжал делать свое не особо обременительное дело. Жена была относительно сыта и не страдала от невозможности съездить в Анталью. Сын-старшеклассник также не был избалован и благодаря правильному воспитанию довольствовался духовными ценностями.

Однако, как пел Высоцкий, терпенью машины бывает предел, и время его истекло. Вильневу в конце концов пришлось закрыть убыточное предприятие. Причем персоналу при прощании наряду со словами благодарности было сказано следующее: «Да, друзья мои! Наступают страшные времена! Времена, когда честная работа, служение долгу и человечеству становится не только невыгодным, но и невозможным делом! Хам торжествует победу! И я, увы, умываю руки! Я всего лишь человек».

Однако Желудько, Мовсесяну и двум хирургическим медсестрам тут же была предложена новая работа совсем в другом месте. И на гораздо более выгодных условиях. Желудько был положен оклад в полторы тысячи долларов, который позволял и поездки в Анталью, и другие современные формы достойного проведения досуга.

Конечно, Вильнев подробно рассказал Желудько о специфике предстоящей работы. Сделано это было блестяще с психологической точки зрения.

Вначале Вильнев, глядя в глаза, как мужчина мужчине, заявил, что Желудько предстоит отрезать бомжам ноги. Причем не больные, а вполне здоровые. Затем рассказал и о том, что с пациентами будет делать его коллега Мовсесян. И для чего все это надо.

После этого виртуозно возвел хитроумное этическое построение. По Вильневу выходило так, что отныне их дружный коллектив будет решать очень важную социальную проблему. То есть благодаря их помощи вредоносные, разлагающие общество бомжи начнут работать на благо этого самого общества. Полученные от них деньги будут направляться на социальные нужды: на благотворительность, на пропаганду здорового образа жизни, на здравоохранение.

«Это ли не благородно!» – воскликнул Вильнев с пафосом в конце второй части своей речи. И с этим Желудько с готовностью согласился, поскольку уже знал о размере своей зарплаты.

Затем, сделав грустное лицо, Вильнев перешел к третьей части.

Да, сказал он, юридические законы, к сожалению, весьма несовершенны. Главный их недостаток заключается в том, что они плохо учитывают интересы нравственно и физически здорового большинства граждан страны, принося его в жертву таким скомпрометировавшим себя понятиям, как абстрактный гуманизм.

После чего процитировал статью 111 УК РФ:

«1. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека, или повлекшего за собой потерю зрения, речи, слуха либо какого-либо органа или утрату органом его функций, прерывание беременности, психическое расстройство, заболевание наркоманией либо токсикоманией, или выразившегося в неизгладимом обезображивании лица, или вызвавшего значительную стойкую утрату общей трудоспособности не менее чем на одну треть или заведомо для виновного полную утрату профессиональной трудоспособности,– наказывается лишением свободы на срок от двух до восьми лет.

2. Те же деяния, совершенные:

а) в отношении лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга;

б) с особой жестокостью, издевательством или мучениями для потерпевшего, а равно в отношении лица заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии;

в) общеопасным способом;

г) по найму;

д) из хулиганских побуждений;

е) по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды;

ж) в целях использования органов или тканей потерпевшего, –

наказываются лишением свободы на срок от трех до десяти лет.

3. Деяния, предусмотренные частями первой или второй настоящей статьи, если они совершены:

а) группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой;

б) в отношении двух или более лиц;

в) неоднократно или лицом, ранее совершившим убийство, предусмотренное статьей 105 настоящего Кодекса – наказываются лишением свободы на срок от пяти до двенадцати лет.

4. Деяния, предусмотренные частями первой, второй или третьей настоящей статьи, повлекшие по неосторожности смерть потерпевшего, – наказываются лишением свободы на срок от пяти до пятнадцати лет».

– Вам может показаться, Юрий Михалыч, – невозмутимо продолжил Вильнев, словно речь шла не об Уголовном, а об Административном кодексе, – что ваши действия будут подпадать под часть третью, пункт «б». То есть они осуществляются в отношении «двух и более лиц». И, следовательно, вам якобы грозит лишение свободы сроком от пяти до двенадцати лет. Но это, уверяю вас, всего лишь заблуждение, основанное на недопонимании социальной значимости работы, которую вам предстоит выполнять за очень хорошее вознаграждение.

И тут же процитировал следующую, 112-ю, статью УК РФ:

«1. Умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью, не опасного для жизни человека и не повлекшего последствий, указанных в статье 111 настоящего Кодекса, но вызвавшего длительное расстройство здоровья или значительную стойкую утрату общей трудоспособности менее чем на одну треть, – наказывается арестом на срок от трех до шести месяцев или лишением свободы на срок до трех лет.

2. То же деяние, совершенное:

а) в отношении двух или более лиц;

б) в отношении лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга;

в) с особой жестокостью, издевательством или мучениями для потерпевшего, а равно в отношении лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии;

г) группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой;

д) из хулиганских побуждений;

е) по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды;

ж) неоднократно либо лицом, ранее совершившим умышленное причинение тяжкого вреда здоровью или убийство, предусмотренное статьей 105 настоящего Кодекса, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет».

– Смею вас уверить, – сказал Вильнев, тожественно подняв вверх указательный палец правой руки, – что в действительности ваши деяния подпадают именно под эту статью кодекса. Еще точнее, под вторую часть, пункт «а».

Желудько усомнился относительно того, что лишение человека ноги наносит его здоровью вред средней тяжести.

И вот тут-то Вильнев блестяще положил оппонента сразу на обе лопатки. Фигурально, конечно, выражаясь.

Он попросил обратить особое внимание на часть первую статьи 111. Где тяжкий вред здоровью квалифицируется как «стойкая утрата общей трудоспособности не менее чем на одну треть или заведомо для виновного полная утрата профессиональной трудоспособности».

Однако, Вильнев ещё выше поднял указательный палец правой руки, в результате ампутации конечностей у бомжей будет не снижаться, а резко возрастать профессиональная трудоспособность! Поскольку они профессиональные попрошайки, то и подавать им из чувства сострадания будут значительно больше!

Но это ещё не всё, продолжил Вильнев, возвышая голос. Ни для кого не секрет, что очень многие бомжи, имея криминальное прошлое, зарабатывают средства к существованию за счет грабежей, а то и убийств. Человеку с ампутированными ногами придется распрощаться с такого рода деятельностью. Что является очень большим социальным благом.

Несомненно, суд, если он, конечно, будет, примет во внимание то, что полученные фирмой средства мы направляем на социальные программы, принося тем самым большую пользу обществу. И следовательно, Юрий Михалыч, голос Вильнева зазвучал мягко и вкрадчиво, требование Уголовного кодекса наказывать «лишением свободы на срок до пяти лет» лично к вам будет применено по минимуму. Полгодика, не больше.

Однако, закончил Вильнев, до суда дело доводят только дураки. Мы с вами к таковым не относимся!

Да, действительно, всё было продумано самым наилучшим образом. Если бы кто-то из прооперированных бомжей и решил в состоянии умопомрачения прийти в милицию и рассказать о фирме, где отрезают ноги и вшивают чип со смертоносной ампулой, то, во-первых, никто бы бомжа не стал и слушать.

Во-вторых, если бы вдруг кто-то из ментов в состоянии умопомрачения и решился выслушать бомжа, то он бы ему не поверил.

В-третьих, если бы мент и поверил, то бомж не смог бы указать место, где находится данная невероятная фирма. Потому что клиентов привозили в «Нирагонго» в закрытом фургоне. И в нем же их возвращали туда, откуда забрали. В домотдыхе же они находились в помещении без окон. Так что никто из них не мог определить местоположение фирмы даже приблизительно.

Да, вспоминал Желудько, продолжая намыливать руки, в ту пору Вильнев был совсем другим. Вкрадчивым, предупредительным, любезным. Ну, а после того, как все замазались в общем дерьме, с менеджером произошли разительные перемены. Превратился в монстра и законченного подонка, который мог не только избить собственноручно, но и отдать отморозкам приказ об уничтожении сотрудника, который становился обременительным для конторы.

«Запомните, – говорил он в начале каждой планерки, – от нас люди не увольняются!»

Желудько наконец-то вымыл руки и надел стерильные хирургические перчатки.

– Ну-с, – весело подмигнул он медсестре Варе, – приступим?

И тут в операционную вошел злой, как сто тысяч чертей, Вильнев.

– Отбой, – сказал он. – Только что позвонил Овсепыч. Говорит, что у него температура под сорок. Минимум три дня будет отлеживаться. Козел усатый!

– Грипп? – поинтересовался Желудько, который при малейшей возможности пытался скомпрометировать Мов-сесяна. За то, что тот получал больше долларов. – Не сезон вроде бы для гриппа.

– Нет, говорит, острая ангина. Говорит, таблетки жрет горстями, чтобы поскорей на ноги встать.

– А может, что-нибудь по части пениса? – Не сдавался Желудько. – Он ведь кобель ещё тот.

– Если так, – скрипнул зубами Вильнев, – то так уж и быть, будешь его кастрировать. Сможешь?

– Элементарно. Но, может быть, вначале часть зарплаты кастрировать?

Вильнев с интересом посмотрел на Желудько. Достал пачку «Житана», сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Закурил. Что в операционной было позволено только ему. Точнее, он сам себе позволил.

– Что, не хватает? – спросил, прищурившись.

– Можно было бы и побольше, – ответил Желудько, выдержав тяжелый взгляд менеджера.

– Ладно, будем думать, – ответил Вильнев. – А сейчас катите-ка этого ханурика обратно.

Повернулся и пошел в кабинет.

И бомжа Илюху, сознание которого в это время пило из горлышка портвейн в скверике Киевского вокзала, покатили обратно в палату. Точнее, в то место, которое нирагонговцы называли палатой.

Мовсесян действовал стремительно. Потому что времени было в обрез. Через день должен был наведаться кто-нибудь из отморозков. Якобы проведать больного. И наверняка с пакетом апельсинов или мандаринов, от одного вида которых Мовсесяна сразу же вырвало бы.

И тогда приедет Вильнев. Которому отморозок расскажет, что у хирурга не горло болит, а что-то с рукой. Похоже, что-то очень серьезное.

Вильневу станет ясно, что Мовеесян уже не работник.

И часа через три отморозки приведут приговор в исполнение. На всякий случай – вдруг дома сболтнул лишнего? – убьют жену и детей. Поскольку Вильнев уже давно перестал быть человеком. А отморозкам – что скажут, то они и сделают.

Поэтому ещё накануне, превозмогая дикую боль, Мовсесян переоформил квартиру на жену. И сейчас она пыталась продать её как можно скорее. Хоть за полцены, хоть за четверть. Потому что жизнь значительно дороже.

Сам же Мовсесян уже снял квартиру у черта на куличках. То есть в Южном Бутове. Как можно дальше от Сокольников. И сейчас дожидался двух фургонов с грузчиками, чтобы перевозить вещи. А потом лечь на дно и затаиться.

Конечно, как Мовсесян ни был занят мыслями о спасении себя и своего семейства, нет-нет да и спрашивал себя: «За что?»

Ответ «сумасшедшая, шизофреничка» в данном случае не подходил. Шизофреничка царапала бы лицо, била стекла в машине.

Конечно, это могла быть обычная националистка. Дескать, пробил час освобождать Москву от проклятых кавказцев.

Однако била так, словно знала, что правая рука – это самое дорогое для Мовсесяна. Значит, знала, что он именно хирург.

Из этого вытекало следствие: похоже, кому-то стало известно о деятельности конторы.

Значит… Значит, Мовсесяну крупно повезло!

Потому что дело может дойти и до крупных разборок, и до следствия. Но, скорее всего, вначале неведомый Хозяин начнет обрубать все концы и заметать следы. Будет ликвидирована не только контора, но и все в ней работающие.

Мовсесян горячо возблагодарил и судьбу, и вчерашнюю девицу с мандаринами.

Приехала жена. С покупателем. И даже – о, чудо! – с нотариусом.

Покупатель был отъявленный бандит. И карманы его топорщились не только от пачек долларов. Он, конечно, мог здорово кинуть Мовсесяна. Однако сумма, за которую продавалась прекрасная двухкомнатная квартира, была смехотворной. Поэтому бандит позволил себе быть честным и порядочным человеком.

Выложив пятнадцать штук и оформив купчую, он позвонил по мобильнику и властно сказал: «Заносите!»

Два бугая затащили на третий этаж две дешевых кровати, обшарпанный стол, два стула, тумбочку типа больничной и большой тюк, по-видимому, с постельным бельем.

Теперь тут будет публичный дом, понял Мовсесян.

Между тем приехали и грузчики с двумя фургонами.

Бандит строго сказал: «Мое добро не увезите. А то пять штук возвращать придется!»

Грузчики начали выносить мебель. Наконец-то можно было заняться и рукой.

Мовсесян, как и всякий хирург, знал, что в Москве самый большой корифей по части кистевой хирургии – Сергей Семенович Копенкин из шестьдесят четвертой больницы.

Именно ему он и начал названивать, отправив семью на конспиративную квартиру.

Около получаса трубку никто не брал. Затем приятный женский голос ответил, что Сергей Иванович на операции. Освободится, вероятно, через час.

Освободился через полтора часа.

И, судя по интонации, с которой изредка вставлял в мольбу Мовсесяна свои вежливые «да» и «понимаю-понимаю», не проникся большим желанием оперировать просителя.

А Мовсесян и обещал озолотить, и прославить в медицинских кругах, и взывал к милосердию, и обещал могущественную поддержку…

В конце концов Копенкин почему-то сказал: «Приезжайте прямо сейчас, жду».

Мовсесян так и не понял причину столь резкой перемены настроения светила кистевой хирургии.

Если бы ему сказали, что корифей согласился только лишь из спортивного интереса – смогу сделать невозможное или нет? – то прагматичный Мовсесян ни за что в это не поверил бы.

Поэтому по дороге на улицу Вавилова он мучительно соображал, во сколько же ему обойдется обещание озолотить. И хватит ли у него для этого денег.

Однако никаких денег не было жалко. Поскольку правая рука была для него дороже денег. Предстояло начинать новую жизнь. И в ней хотелось бы быть нейрохирургом, а не оператором газовой котельной.

АППЛЕТ 22.

ЧТО У ЧЕЛОВЕКА ГЛАВНЕЕ ГОЛОВЫ

А в это время Танцор со Стрелкой, покончив с утренним сексом и дневным завтраком, читали иезуитское письмо Сисадмина.

Танцор!

Непременно дай прочесть это послание Стрелке. Это для неё очень важно!

Дело в том, что вчера Стрелка совершила, конечно же, благородный поступок. В связи с чем сегодня не отрезали ногу бомжу Илюхе. И этот самый Плюха теперь не будет инвалидом. Он выйдет навалю и начнет со злобы мочить всех подряд. Потому что именно так на него подействует наркоз, к которому я добавил составляющую, которая изменяет личность человека. Эта составляющая – композиция из гормонов питбулыперьера. И ещё сушеный и истолченный в пыль гипофиз дикого кабана.

Так что Стрелка поступила неосмотрительно.

Кроме того, она нарушила 111-ю статью Уголовного кодекса: нанесение особо тяжелых увечий. Пятнадцать лет ей как минимум.

Стрелку сейчас ловят. Потому что хирург скончался от травматического шока. И на его сетчатке отпечаталось изображение Стрелки. Как в цифровой камере. Фотографии разосланы по всем отделениям внутренних дел города-героя Москвы. Будьте осторожней. А то вас томна хрен всех заметут, всех к чертовой матери. А вы моя собственность. Я не хочу вас терять. Потому что вы стоите очень дорого.

Привет Деду. Он пока не околел?

Ваш милый друг Сисадмин, блин!

Танцор откликнулся на этот бред вполне корректно:

Ты там пьешь, что ли, старый козел? Я смотрю, у тебя скоро белая горячка начнется!

Ответ пришел мгновенно. То есть за одно нажатие кнопки «Доставить почту». Вначале мэйлер стремительно залил горизонтальную серую полосу синим цветом отправляемого письма. И тут же принял ответ от Сисадмина.

Это было невероятно, поскольку выходило, что Сисадмин прочитал письмо Танцора и настучал ответ максимум за сто миллисекунд.

Да, дорогой Танцор! Самое сильное твое качество – проницательность. Я именно пью! Но не по причине алкоголизма. Сегодня у меня особенный день. Как, впрочем, и у тебя тоже!

Вспомнил? Ровно два года назад нас с тобой свела судьба! Помнишь, как я тебе позвонил чудесным весенним утром, когда ты вернулся из своего вонючего кабака «У Гиви»? И ты пытался скрыть от меня, что во время заварухи сунул в карман бумажник. Да ещё и злиться Пытался.

Но я тебя быстро поставил на место. То есть отрезвил. Помнишь пулю, которая влетела в твою комнату неведомо откуда и расколотила люстру?

Так вот, оглядываясь назад, окидывая мысленным взором пройденный путь, что можно увидеть? То, что два года назад ты был полным дерьмом! Разве не унизительна роль жиголо, которую ты исполнял в кабаке, для уважающего себя мужчины энергичного возраста?! С твоими-то внешними данными, с твоим умом. И ещё раз подчеркиваю, с такой совершенно ломовой интуицией!

А кем ты теперь стал?! Супер! От скольких подонков ты избавил этот несчастный мир! Если бы ты, Танцор был индейцем, то твое полное имя следовало бы писать так: Безжалостный Санитар Большого Города, Гроза Гнусной Мафии, Защитник Униженных и Оскорбленных!

А если бы ты узнал, сколько же я на тебе заработал?!.. Но, кстати, и тебе немало перепало.

Так что мы с тобой неразрывно связаны. Честно признаюсь, я не смог бы без тебя существовать. Как и ты без меня.

Но нам нельзя останавливаться на достигнутом. Нельзя думать о тихой заводи, о ранчо где-нибудь в спокойной глуши, о маленьких сопливых детях. Вечный бой, Танцор! Покой нам и не снится! Тебе в этой жизни ещё мочить и мочить!

Ну, а напоследок обнимаю тебя мысленно. И поднимаю за тебя тост.

Твой искренний друг Сисадмин.

Р. 8. Проверь, пожалуйста, ещё раз почтовый ящик. Там лежит моя фотография. Это тебе на память.

В ящике действительно лежало новое присьмо с вложенным в него гифовским файлом. На фотографии был запечатлен какой-то совершенно этнический негр. Несомненно, это был кадр из какого-то фильма про первобытных каннибалов. Злобное лицо, широкий, словно расплющенный, нос, в котором висело огромное кольцо. На шее ожерелье из чьих-то зубов. Юбочка из травы. В руках копье.

Танцор слазил в японский сегмент Интернета, нашел спортивный сайт. И, скачав фотографию слоноподобного чемпиона по сумо, отправил Сисадмину с дарственной надписью:

А это я. Когда я до тебя доберусь, то раздавлю, как клопа.

Между тем Мовсесян уже лежал на операционном столе. Лежал, обмирая от счастья, словно ему предстояла первая брачная ночь.

Шутка ли, оперировать будет сам Копенкин!

Ассистент корифея – Николай Кондырев, жгучий брюнет весьма прыткого возраста, – вводил в курс дела студентов, а более всего студенток кафедры конечностей первого мединститута, которым предстояло наблюдать захватывающее зрелище. Копенкина студенты боготворили. На него ходили, как на гастроли «Ла Скала».

И при этом с ужасом посматривали на кисть правой руки Мовсесяна. Которая, собственно, была более похожа на непрожаренную отбивную, нежели на человеческую кисть. В сознании студентов мелькала крамольная мысль: неужели тут можно хоть что-то сделать?

Вошел, как всегда, энергичный и нацеленный на победу корифей. И сразу же начал шутить. Поскольку в данной ситуации ничего другого не оставалось.

– Э, батенька, – весело сказал он Мовсесяну, – похоже, по вашей конечности проскакала вся Первая конная армия Буденного. Вместе с обозом.

Мовсесян счастливо улыбнулся. Поскольку из своего личного опыта прекрасно знал, что с шутками да прибаутками дело спорится веселей.

– Такой маленький девачка шоль, шоль, – ответил Мовсесян, пытаясь сыграть стопроцентного армянина, – и мине на руку наступиль. А у девачка батиночек сорок пятый размер.

– А, девочки! – с готовностью подхватил Копенкин. – Девочки, уважаемый, в вашем возрасте это очень опасно. – И добавил, обращаясь уже к ассистенту: – Видите, Николай Михалыч, до чего девочки способны довести?

Девичья часть студенчества прыснула. Рабочая атмосфера была создана.

Быстро сделал свое дело анестезиолог.

– Все готово? – наконец спросил Копенкин у хирургической сестры Валентины Лаптуховой.

– Йес, сэр! – ответила сестра Валентина Лаптухова, И Копенкин начал внедряться в глубь кисти. Сшивая нервы и сухожилия, фиксируя сломанные кости, расчищая от осколков суставы.

Студенты ловили каждое мельчайшее движение своего кумира. А кумир иногда, когда была возможность, пояснял что-то. Что сразу же записывалось в блокноты и навсегда оседало в памяти будущих кудесников российской хирургии.

По ходу дела Копенкин провел весьма любопытный диспут с оперируемым.

– Вот вы, Тигран Овсепыч, вероятно считаете, что нейрохирургия – это самая тонкая, самая филигранная область нашей общей с вами профессии? Признайтесь честно, не зарежу, – считаете?

– Уважаемый Сергей Семеныч, дело в том, что не один я так считаю. Так считают очень многие. И не только нейрохирурги.

– Значит, по-вашему, наиболее сложно организованные ткани человеческого организма находятся, извиняюсь, в голове?

– Мне кажется, это аксиома, – напыщенно ответил Мовсесян.

– А не пытались ли вы, – в голосе Копенкина прозвучали ехидные ноты, – посмотреть на эту проблему с другого конца?

– Вы имеете в виду фаллос?– совершенно искренне спросил Мовсесян.

Из-за хохота, который потряс стены операционной, пришлось сделать паузу. Поскольку хохочущий хирург сродни киллеру.

– Нет, дорогой Тигран Овсепыч, я имею в виду кисть, которую я сейчас пытаюсь привести в приемлемое состояние. Не кажется ли вам, что она выданном случае первична?

– Первичны сперматозоид и яйцеклетка, – убежден но сказал Мовсесян, которого заклинило на проблеме секса.

– Нет, я с вами говорю абсолютно серьезна Дело в том, что человеческий мозг начал развиваться и увеличиваться в объеме, когда бывшие приматы начали делать; руками орудия труда и с их помощью бороться за выживание. Чем больше развивалась и усложнялась кисть, тем больше, извиняюсь, развивался человеческий мозг. Впрочем, что это я вам рассказываю? Это общепризнанный научный факт, всем известный. Ведь так?

Мовсесян попытался заявить, что эта теория имела хождение при большевиках. А сейчас парадигма существенно усложнилась. Что теперь все более склонны учитывать божественную составляющую возникновения человека.

– Позвольте, – возмутился Копенкин, – мы кто с вами? Богословы? Или все же врачи, естествоиспытатели?

– Да, но… – начал что-то мямлить в ответ Мовсесян.

– В кисти человека, – продолжил строгим менторским тоном Копенкин, – сосредоточено необычайно много нервных волокон. Не случайно существует очень точная метафора, согласно которой, например, скульпторы мыслят руками. Так вот одно неосторожное движение ланцета – и палец превращается в ненужную обузу для организма. А что такое мозг? – сказал корифей кистевой хирургии, презрительно скривившись. И чуть было не плюнул на пол. Но все же сдержал себя.

– Па-азвольте! – возмутился Мовсесян. – В человеческом мозге гораздо больше всего. Мозг управляет всем организмом.

– Может, оно и так. Однако этот самый, извиняюсь, управляющий орган используется лишь на десять процентов. То есть из десяти миллиардов нейронов реально работает только один миллиард. О чем это говорит, Тигран Овсепыч?

– О том, что резервы человеческого мозга неисчерпаемы. Эти девяносто процентов для будущего, когда человек начнет мыслить всем своим мозгом,

– Представляю, какая жуть тогда наступит на земле! – вклинился в диспут Кондырев, блокируя зажимом кровеносный сосуд.

– Вот именно! – согласился Копенкин. – Уже сейчас нормальному человеку некуда спрятаться от мыслителей. Вам же, Тигран Овсепыч, вынужден сказать, что это означает совсем другое. То, что можно взять зазубренный скальпель, отрезать девять десятых мозга и выкинуть в ведро!

Между тем операция близилась к концу. Все уже изрядно устали. Однако движения Копенкина были все так же точны и оптимальны.

Ладонь была уже собрана. И теперь зашивалась, словно в перчатку, в кожу.

– Ну вот, – сказал хирург, поставив последнюю точку (то есть завязав последний узелок), – теперь передаю вас в руки времени. Пусть все срастается и заживает. А потом восстановление двигательной функции, через боль и страдание. Я сделал все, что мог.

– Коллега, – спросил дрожащим голосом Мовсесян, – каковы перспективы?

– Ну, батенька, – устало вздохнул Копенкин, – я всего лишь врач, а не волшебник. На фортепьяно играть сможете. А вот насчет вашей профессиональной деятельности… Тут остается уповать только на везение. На крупное везение. Но, думаю, аппендиксы вырезать сможете. А вот нейрохирургия… – неопределенно сказал кумир. И пошел умывать руки.

***

Танцор ушел на кухню ставить новый, вчера купленный, чайник. Весь такой красивый – сияющий и сверкающий. И абсолютно безопасный, поскольку это была автоматическая электрическая машина фирмы «Тефаль».

– Танцор, – неожиданно позвала его Стрелка, – давай скорей сюда! Я тут такое нарыла!

– Что же ты тут нарыла? – спросил Танцор, вернувшись.

– Петра Капкина! Во! На http://…… висит. Ужо щас почитаем!

– Погоди, – сказал Танцор, – пойду на всякий случай чайник вырублю,

– Так он же автоматический! – изумилась Стрелка.

– С Капкиным шутки плохи, дорогая. С ним и электрические чайники взрываются.

Пошел и выключил. А потом, вернувшись, уселся перед монитором и начал читать вслух. Поскольку надо же было с максимальной пользой использовать актерский дар.

Рассказ назывался «ОК», что усилило недобрые предчувствия Танцора.

«Нет сомнений, нет пустых глупых маленьких надежд», – думал Джозеф, шагая по большому городу Нью-Йорку, а может, Фриско – не важно. «Мне все ясно, она меня не любит, она не хочет меня», – так он думал. В это время большой красный бьюик сбил фургон с мясом. Молодой человек поднял голову и подошел к толпе, окружившей место катастрофы. Фургон был вдребезги разбит. Мясо всевозможных сортов и стоимостей разлетелось вокруг на сорок футов. Джозеф осмотрелся, выбрал темно-красный кусок бифштексов на сто и сунул под блайзер. Потом быстренько отошел от толпы и скрылся в авенюшку, примыкавшую к банку, где работала Джулия. Он звякнул ей из автомата – пригласил на ужин. Когда Джулия пришла, мясо, отбитое и поджаренное, уже лежало в большой старой, но чистой супнице. «Не думай, что я пришла из-за ужина», – кокетливо улыбнулась Джулия. «Я тоже не только ужинать тебя пригласил», – отвечал Джозеф. Впрочем, повеселились они здорово…

А в это время полиция 5-го участка 40-й стрит сбилась с ног, разыскивая недостающую часть тела погибшего владельца фургона. Зато все мясо, бывшее в фургоне, как ни странно, в полной сохранности нашлось на месте катастрофы и стало даже тяжелее, чем по накладным, – от грязи, как показал коэффициент загрязненности.. Когда Джозеф узнал об этом – ему стало нехорошо. «Ты знаешь, кого мы съели?» – спросил он Джулию, не в силах справиться с волнением. «Да, это мой папа, – ответила Джулия и заплакала. – Это был, к несчастью, его мясной фургон. Правда, я получила страховку – пятьдесят тысяч. Может, поедем развеяться в Майами?» «О'кей», – оказал Джозеф, но ещё часа два до самого отлета ему было не по себе.

– Да, – сказал Танцор, дочитав, – конечно, далеко «е самая крутая его вещь. Вот, например, про искусственное сердце или про полтела…

– Молчи, молчи, – замахала руками чрезмерно впечатлительная Стрелка.

Евграфов, зажатый в клещи, вел себя самым наилучшим образом. Впустил в свой компьютер мэйнфрейм Следопыта. И сидел тише воды, ниже травы, покладистей жмурика.

Ну, а уж Следопыт, естественно, вовсю шуровал. Для начала просканировал компьютер Евграфова. Но ничего особо интересного там не обнаружил. Было заранее ясно, что он зарегистрирован не под своей фамилией, а под каким-нибудь помпезным никои. И точно, этот самый Хозяин значился как Воз.

Были сведения о том, сколько бомжей отловлено, сколько прооперировано, какие им выданы паспорта, какие выделены ящики на мэйл.ру, с какими логинами и паролями. За три года через контору прошел 3321 человек.

Следопыт перемножил эту цифру на 600 долларов и на 12 месяцев. Получилось 23 911 200. То есть почти 24 миллиона долларов годового дохода. Цифра ошеломила Следопыта.

Затем он решил прикинуть, сколько же Хозяин тратит на «Нирагонго», где работало три десятка человек. И в среднем они получали по тысяче баксов в месяц. Получилось 360 тысяч. Столько же должно уходить и на накладные расходы.

У Хозяина, таким образом, оставалось 23 лимона.

«Козел!» – охарактеризовал его Следопыт. И после этого стал называть его только так, а не как-либо иначе.

Еще в компьютере лежала переписка Козла с подчиненными. В основном с Вильневым. Из чего Следопыт непонятно почему заключил, что Козел пожалел денег, чтобы купить для конторы хотя бы два компьютера. Хоть это действительно было верное предположение.

– Это упрощает дело! – радостно воскликнул Следопыт, поскольку небезосновательно полагал, что патологически жадные люди слишком умными не бывают.

И, тайком общаясь с Йориком по телефону, в мелочах согласовывая взаимные действия, начал бомбить Козла.

На третий день Козел узнал от Евграфова, что по неизвестным причинам закрылись сто ящиков, которые должны рассылать «письма смерти». Евграфов их восстановил, но они сразу же опять заблокировались. Причину установить не удалось.

«Ну, так выясняй, сучий потрох!» – ответил Козел.

Тогда Евграфов сообщил, что у него есть основания подозревать технические неполадки, которые возникли в компьютере Козла. И порекомендовал пригласить специалиста по харду, чтобы тот протестировал аппаратуру.

Через день Козел ответил, что специалист приходил, ничего не обнаружил и подозревает, что во всем повинна неправильная работа программы.

Евграфов согласился, что в процессе эксплуатации могут теряться кластеры. Поэтому он отправил Козлу файл заведомо исправной программы. И ещё раз проинструктировал, как её нужно инсталлировать.

Козел сделал все, как учили. И два дня программа работала безукоризненно.

Однако на третий день вновь заблокировалось теперь уже сто пятьдесят ящиков.

«Что делать?» – предельно злобно спросил Козел.

Евграфов сказал, что ему надо подключиться к сетевому порту компьютера и протестировать программу.

Козел выдвинул контрпредложение: привезти компьютер в контору, чтобы Евграфов ковырялся с ним там.

Нет, это было невозможно. Поскольку длительное выключение программы могло вызвать необратимые последствия. Непредсказуемые. Не исключался даже вариант срабатывания команды уничтожения всех, как их называли в конторе, доноров.

Козел думал полдня. Оценивал опасность своей идентификации. В конце концов согласился.

И тут Следопыт начал со страшной скоростью перекачивать файлы из компьютера Козла в свой мэйнфрейм.

Евграфов же делал вид, что, не разгибая спины под свистящим бичом Вильнева, бьется над решением невероятно сложной алгоритмической задачи.

Однако сеанс неожиданно быстро прервался.

Козел передумал!

У Козла родилась новая идея: привезти Евграфова к себе домой, чтобы он занялся восстановлением программы на месте.

На первый взгляд это было невероятно. На второй, в этом просматривалась определенная логика. Поскольку Евграфова повезут, как кота в мешке. Глаза развяжут лишь тогда, когда введут в комнату. И обратно отвезут тем же самым макаром. Так что невозможно будет ни узнать адрес Козла, ни увидеть его самого.

А ещё в письме было совершенно непонятное требование выслать фотографию Евграфова.

Следопыт мгновенно связался с ним по телефону.

– Что, он никого из вас не знает? В смысле, не держит банка фотографий?

– Наверно. Кроме, конечно, Вильнева. Да и того наверняка запомнил и стер. Это чтобы в случае чего с ним не было бы никаких пересечений. Ну, понятно?

– Да, понятно. В общем, поеду я, – твердо сказал Следопыт. – Сейчас отсылаю тебе свой гиф, а ты – ему.

– Ты что, совсем озверел? – испугался Йорик. – Тебя заметут, и сразу же меня замочат!

– Не сразу, – черно пошутил Следопыт. – Вначале пытать будут. В общем, действуй, как я сказал. А иначе тебе хана! Ясно? Если финтанешь, то тут же тебя Вильневу заложим. Понял?

Бедному Йорику деваться было некуда.

АППЛЕТ 23.

ПОЛНЫЙ ОБЛОМ

Это известие вначале сильно озадачило Танцора. Вот ведь, сейчас есть Следопыт. А очень возможно, что Следопыта вскоре не станет. Увезут, расколют и пулю в затылок.

Затем понял, что не так уж это и страшно. Не пуля, конечно, а поездка. И даже очень полезно. Как можно расколоть Следопыта? На профессиональной некомпетентности не расколешь. Вильнев это дело контролировать не будет.

Если, конечно, расспрашивать его о тех, кто работает в «Нирагонго»… Но для этого разговаривать со Следопытом должен Хозяин. Или Козел, как Следопыт вполне удачно перекрестил его. А тот никак не должен показать свою рожу.

Что еще? Забудется и не откликнется на Евграфова или на Йорика? Вряд ли. У Следопыта нервы будут аж звенеть. Так что это исключено.

А они решат свою задачу полностью. Танцор, во-первых, увидит номер тачки, на которой приедут за Следопытом. Во-вторых, сядет на хвост и приедет прямо к дому Козла. И Козел будет идентифицирован. А все остальное – дело техники. То есть дело товарища Калашникова.

– Давай, Следопыт, – сказал Танцор в трубку, – действуй. Я тебя подстрахую. Если все выгорит, то это здорово приблизит нас к победе.

– Смотри, не отказывайся потом от своих слов, – ответил Следопыт.

– Не понял.

– Ну, в общем, я герой. А герою положено как минимум десять дополнительных процентов.

– Господи, о чем речь! Да нам для тебя ничего не жалко! Ты же знаешь. Главное, себя береги. Ну, я пошел в машину. Буду ждать твоего звонка. В смысле, скажешь – место, где тебя подберут.

– Хорошо, жди.

– А, блин, дошло! – завопил Танцор. – Садись, давай, в джип и двигай по направлению к Сокольникам.

– Это ещё зачем? – не врубился Следопыт.

– Они будут ещё и по времени проверять. В смысле, Евграфов будет добираться до места встречи именно от Сокольников. Если не уложится в контрольное время, значит, дело нечистое. Ясно?

– Ясно.

– И еще. Нам могут понадобиться две машины. Так что вначале двигай сюда, Стрелка за руль пересядет.

– Это ещё зачем?

– Затем. Знаю я этот хитрожопый народец. Проведут тебя через проходной двор, Посадят в машину. Вот и оторвались.

– Да, Танцор, ты голова! Слушай, есть ещё идея. Может, я микрофон прицеплю. Или маячок. На всякий случай. А?

– Цепляй, если жить надоело. Наверняка у Козла не такие отморозки, как в Сокольниках. Обшманают и – привет родителям. Бритвой по горлу и в колодец. Тебе это надо?

– Да, убедил.

– Ладно, – сказал Танцор, посмотрев на часы, г-хватит трепаться. Дуй к нашему подъезду. Будем ждать.

Позвонил Евграфов и сказал, что ждут через тридцать минут на улице Яблочкова. У дома 31, корпус 3. У второго подъезда.

Танцор раскрыл карту. И сразу же всё понял: – Никаких проходных дворов, похоже, не будет. Всё гораздо примитивней. Тебя, Следопыт, переводят через савеловскую железку и сажают в машину на Дмитровском шоссе. Сначала, конечно, мешок на голову, чтобы номера не увидел. Все согласны? Согласны были все.

– Ну, – отдал последние распоряжения Танцор, – я сразу еду в жигуле на Дмитровку. Ты, Стрелка, на джипе двигаешь в сторону улицы Яблочкова. На всякий случай, вдруг Следопыта прямо там и погрузят; Чем черт не шутит?

– Ничем, – нервно ответила Стрелка. – Только тебе, наверно, лучше на джипе.

– Не скажи. Тебе с жигулем будет сложнее управиться. Он, зараза, с характером… Ну, ещё есть вопросы?

Вопросов не было. Взревел двигатель джипа. Зачихал, а потом и заурчал жигуль. Следопыт покандехал к метро.

***

У подъезда его уже ждал человек с характерной бандитской внешностью.

Бандит молча достал из кармана что-то типа дистанционного пульта управления. И начал водить им вдоль груди и живота Следопыта. Хитрая хреновина запищала. Бандит все так же молча, не переменив выражения рожи, вытащил из кармана мобильник, повертел его так и эдак. Потом кинул в кусты.

– Э, ты чего? – возмутился Следопыт.

– Профилактика, – ответил бандит бесстрастно. Потом обошелся точно так же и с часами.

Затем начал сканировать спину, ноги и ту деликатную часть тела, которая расположена между спиной и ногами.

– Да нет у меня там ничего, – попытался пошутить Следопыт.

Однако шутка не была подхвачена. Бандит работал.

А бандитская работа, как известно, тяжела и опасна. Известны случаи, когда неопытные молодые бандиты начинали смеяться в самый неподходящий момент на этом свете. А досмеивались уже на том.

Затем бандит повел Следопыта через железную дорогу.

На Дмитровском шоссе стояла «Тойота». Номер не увидел, поскольку все было рассчитано: вывел точно к машине, сбоку. А не сзади или спереди.

Следопыт сел на заднее сиденье. И тут же ему до самого подбородка натянули толстую вязаную шапку. И положили на заднее сиденье. Да ещё и накрыли голову какой-то тряпкой.

Рядом сел бандит. Хоть он, вполне возможно, и числился в штатном расписании кем-то другим – секретарем, референтом, консультантом по внешним сношениям, дворецким, помощником по ведению домашнего хозяйства… Однако сущность у него была бандитская, и ухватки бандитские, и образ мышления бандитский. И, значит, он был бандитом и больше никем.

Взревел дизельный двигатель. И Следопыта повезли в неизвестность.

«Как кота в мешке!» – подумал Следопыт. И понял, что покурить не дадут.

Запомнил, что сейчас примерно двадцать минут третьего. Хоть Танцор и выследит дом, однако не мешало и подстраховаться. То, что расстояние равно произведению скорости на время, Следопыт прекрасно помнил ещё со школьной скамьи.

***

Стрелка позвонила Танцору.

– Ну, – утвердительно спросил он, – ко мне пошли?

– Да, встречай. Сразу же позвони, куда они двинут. Я постараюсь догнать.

– Хорошо. Только ты особо не увлекайся. Потому что там у Следопыта должна быть пушка. Вдруг менты остановят.

– Ясно.

Танцор шел за «Тойотой» на безопасном расстоянии. Чтобы не засветиться. И при этом посматривал назад: вдруг вторая машина проверяет хвост? Однако все вроде бы было чисто.

«Тойота» особо не упиралась. Поскольку, несомненно, не хотели общаться с гибдэдэшниками, везя на заднем сиденье типичного заложника, с повязкой на глазах.

Опять позвонила Стрелка.

– Ну? Чего молчишь?

– В сторону области пошли. Давай на эстакаду. И иди следом. Но ещё раз прошу: не дави сильно на акселератор.

– Йес, сэр.

Следопыт лежал молча. И все время повторял в уме: «Йорик Андреевич Евграфов, Йорик Андреевич Евграфов…»

«Тойота» проскочила под мостом и по длинному пандусу взобралась на кольцевую дорогу. Встала в шестой ряд.

«Зараза!» – подумал Танцор. Это означало, что он опасается того, что жигуль не сможет долго идти на предельной скорости.

Позвонил Стрелке.

– Ну?

– Дойдешь до кольцевой. И там по внешнему кольцу. В сторону Ленинградки.

– В смысле, Питерки?

– Да, да, Питерки. Все понятно?

– О, да, мой женераль!

– Слушай, Стрелка, мне не нравится твое настроение! Соберись. Никакой, блин, чтобы эйфории! В конце концов вспомни, Следопыт находится в их руках. И все может быть…

– Да, все понятно. Тебе бы учителем работать. Всё. Жду дальнейших.

Евграфов сидел как на иголках. И каждые три минуты проверял почтовый ящик Вильнева. Пароль он, естественно, знал. Поскольку был бы полным дураком, если бы не отслеживал его переписку с Хозяином.

И наконец-то! В ящике лежало письмо от Хозяина. С вложенной фотографией Следопыта. Хозяин спрашивал: действительно ли это программист Евграфов?

Евграфов вспотевшими пальцами набрал ответ на бланке Вильнева:

Да, это Евграфов.

И отправил, почувствовав сильное облегчение.

Потом опомнился, мысленно чертыхнулся и кинул письмо Хозяина из папки входящих в папку удаленных, а оттуда в корзину. В корзине стер только один этот файл.

После чего откинулся на спинку стула и закурил. Если бы была сигара, то, не задумываясь, закурил бы сигару. А так пришлось довольствоваться сигаретой «Лаки Страйк».

Бандит закурил.

– А мне можно? – спросил как можно вежливей Следопыт.

И тут бандит наконец-то сказал Подряд несколько слов. Но каких!

– Погодите, дети, дайте только срок, Будет вам и белка, будет и свисток!

И рассмеялся!

«Не марихуану ли засмолил?» – подумал Следопыт в мешке.

Свернули на Ленинградское шоссе.

«Да, – подумал Танцор с облегчением, – лишних петель не нарезают. Значит, ничего особо не опасаются. Это хорошо. Это очень хорошо!»

К счастью, дорога была здорово загружена. И Танцор вздохнул с ещё большим облегчением. Теперь волноваться за жигуль уже не приходилось. На восьмидесяти километрах с ним ничего не случится.

Опять позвонил Стрелке.

– Ну, чего?

– Ты где?

– Только что на кольцо вышла.

– Едешь до Ленинградского шоссе. И там прешь в область. В глушь. В Саратов. Ясно?

– Не вполне. Что это ты сам, милый друг, больно сильно взвеселился? Или на тебя твои же собственные рекомендации не распространяются?

– А это у меня нервное. Как у инвалида детства. В общем, аккуратненько идешь по шоссе в сторону Химок. А там посмотрим. Бензину хватит?

– Более чем…

И тут Танцор с ужасом увидел, что у него самого стрелка топливомера дрыгается в красном секторе.

Это пока было ещё не так уж и…

Начала мигать лампочка.

Это было уже значительно херовей.

Ничего, начал заклинать судьбу Танцор, километров на сорок хватит. В крайнем случае на тридцать,

И пошел вперед до обочине, мимо пробки. Чтобы заправиться и не упустить при этом «Тойоту».

Пробка закончилась.

Пошел на ста тридцати. Однако бензоколонкой и не пахло.

Сзади приближалась «Тойота».

Ничего, заклинал Танцор судьбу и безжалостные к автомобилистам безграничные российские просторы, ничего…

Двигатель заглотил порцию воздуха, ещё одну и подавился.

Танцор поставил нейтралку и продолжал по инерции тупо катиться вперед.

Однако и инерция вскоре иссякла.

Ведь Танцор прекрасно помнил ещё со школьной скамьи, что отрицательное ускорение автомобиля при выключенном двигателе равно произведению коэффициента трения на вес автомобиля, деленному на массу автомобиля. И против этого не попрешь, даже если будешь биться головой о лобовое стекло.

Мимо прошелестела шинами «Тойота».

У Следопыта отлежался бок. И он взмолился:

– Начальник, больше не могу. Надо бы перевернуться.

– Всё на месте, – ответил бандит тупо. Словно вэйвовский файл, который кликнули мышкой.

– Да иди ты на хрен, – не выдержал Следопыт, – бок болит!

– А, так бы и сказал. Переворачивайся. Только я тряпочку придержу. Чтобы не свалилась.

Перевернулся. Полегчало. Однако по-прежнему хотелось Курить.

Танцор судорожно набрал Стрелкин номер.

– Ну?

– Стрелка! Прокол! Бензин кончился!

– О, блин!

– Ты где? Давай скорей!

– С кольцевой съезжаю. Танцор чуть не взвыл.

– Ладно, я голосовать буду. Но ты всё равно поторопись. Всё.

Выскочил из машины и стал махать рукой. Нервно, резко… И бессмысленно. Ни одна скотина не останавливалась.

Понял. Вытащил из кармана всё, что было – две сотни баксов и пятисотрублевую бумажку – сложил веером и поднял над головой.

Тот же, зараза, эффект!

Зазвонил мобильник.

– Ну, что у тебя?!

Однако это был Василий, которого он предельно дипломатично послал на хрен.

И опять поднял над головой две зеленых и одну бордовую.

Начал тормозить громадный рефрижератор. С красной надписью на борту: «Колбасы Среднерусской возвышенности».

Прикинул, что «Тойота» прет на ста сорока. А у этого максимум сто десять. И замахал, чтобы проезжал мимо.

И опять стоял. Надежда уходила в песок, словно кровь из андалузского быка, под животный вопль трибун…

Свистнув тормозами, остановилась Стрелка.

Вскочил за руль и пошел вперед на пределе, словно зомбированный. Молча. Глядя в одну точку, которая бежала впереди джипа в тридцати метрах.

Прошел час. Или полтора.

– Ну, все, – мрачно сказала Стрелка, – скоро Питер будет.

Танцор согласился.

– В конце концов, – продолжила Стрелка, – ему ничего не угрожает. А если б даже и угрожало, то вряд ли мы чем-то помогли. Ведь так?

– Так.

– Просто теперь несколько усложняется задача. Придется искать Козла каким-то другим способом. Думаю, Следопыт что-нибудь накопает в компьютере. Так?

– Так.

– Правда, он на нас надеется. Уверен, что мы дом засекли…

– Стоп, – вернулся из прострации Танцор. – У нас есть номер «Тойоты». Это уже кое-что.

Развернулись и поехали в Москву. Уже с меньшей прытью.

АППЛЕТ 24.

В ЛОГОВЕ ВРАГА

По наступившей снаружи тишине Следопыт понял, что свернули с трассы. И начал считать секунды. Опять же на всякий случай. Вдруг там шлагбаум с охранником, и въезд только по пропускам. И Танцора притормозят.

Когда машина остановилась, насчитал минуты четыре. Значит, это километров восемь. При ста двадцати в час.

Однако «Тойота» опять дернулась. Видимо, въехала во двор. Мотор смолк.

– Значит так, – сказал бандит. – Без резких движений. Я тебя веду за руку. И когда будет можно, снимаю шапку. Всё понял?

– Понял, – сдавленно ответил Следопыт.

С трудом сел. С ещё большим трудом вышел. И – застонал. Потому что свело палец на правой ноге.

– Стой, блин, – зло сказал, когда бандит взял его за руку. – Не видишь, что ли?

И начал что-то такое делать ступней, пытаясь унять резкую боль.

– Ну, готов? – хмуро спросил бандит секунд через двадцать.

– Пошли, – ответил Следопыт.

Вел, надо отдать ему должное, аккуратно. Видимо, Козел сказал, что специалиста надо доставить в самом лучшем виде. Чтобы мозги были исправными.

Вокруг пели птицы. И никаких других звуков. Из чего Следопыт сделал вывод: на природе живет, сука. В экологическом благолепии.

Поднялись на четыре ступеньки. Потом десять шагов вперед и направо, вниз по лестнице.

«В подвал ведет, гад» – безрадостно подумал Следопыт.

Внизу был коридор, довольно длинный. Потом дверь.

– Стой, – сказал бандит, когда вошли. И наконец-то снял шапку.

Следопыт, отвыкший от белого света, зажмурился.

Действительно, это было небольшое подвальное помещение без окон и дверей. С электрическим освещением. Однако ни чуланом, ни погребом, ни ещё как-то уничижительно назвать его было нельзя. Вполне цивильная комната. Чистая, оклеенная. Даже пол был покрыт веселеньким линолеумом.

«Вероятно, на случай термоядерной войны», – подумал Следопыт.

На столе стоял компьютер. У стола – стул. Два шкафа, стоящие у стены, были закрыты.

Был и ещё один стул, у входа. На который плюхнулся бандит.

– Ну, работай, – сказал он, закуривая.

– Здесь-то мне можно закурить? – Следопыт продолжал исполнять роль робкого паренька, удостоившегося чести попасть в дом самого Хозяина.

– Валяй, там пепельница есть, – лениво ответил бандит.

Однако не задремал и бдительности не потерял. Когда Следопыт достал из кармана распечатку программы, то он встрепенулся:

– А это ещё что такое?

– Как что? Листинги. Без них нельзя в программе ковыряться.

– Ладно, давай. Но смотри у меня!

«С чего начать?» – подумал Следопыт. Времени как следует обдумать эту проблему так и не хватило.

Начать с выяснения личности Козла? С этим можно было повременить, поскольку Танцор уже засек адрес. И скоро все станет ясно, как божий день.

Убрать патчи, которые блокируют почтовые ящики «абонентов»? Это можно будет сделать в самый последний момент.

И Следопыт поступил наиболее естественным для себя образом: занялся решением финансовой проблемы: дело это было не столь уж и простое. Паразит Евграфов поленился написать нормальные ремарки, так, лишь кое-где навтыкал что-то маловразумительное. А времени познакомиться с программой заранее у Следопыта не было.

Поэтому долго перебирал листинги, шевеля губами, отыскивая нужное место. Все шли какие-то загадочные процедуры, перекачивание массивов из одного места в другое. Какие-то странные маскирования, то одного бита, то другого. Даже переменные, паразит, не удосужился описать: какая для каких целей.

Лишь через полчаса начало что-то проясняться. Стал улавливать и логику, и систему, и вполне профессиональную хватку Евграфова.

И наконец-то! Вот оно, это самое искомое место! Где в девять часов первого числа каждого месяца, если это не выходной и не праздничный день, запускалась процедура перевода денег с одного банковского счета на другой.

Следопыт подставил свои реквизиты вместо реквизитов Козла. Стало быть, если сегодня двадцать шестое мая, то через шесть дней Следопыт станет богаче на два лимона! И не только он один, конечно. На всех хватит.

Можно было бы, конечно, попробовать отыскать пароль, который Козел использует для этой пересылки. Но это было уже лишним. Сам, ублюдок, своей же собственной рукой введет его и тюкнет по энтеру. И тем самым переправит деньги совсем в другое место. Точнее, в то самое, в правильное.

Следопыт, внешне не подавая виду, внутренне ликовал.

И тут же понял, что не мешало бы начать перекачивать в свой мэйнфрейм всякие интересные файлы, которые могут пролить свет на какие-то характерные особенности Козла. Это могло бы упростить охоту на него. Точнее – добивание.

Канал был прекрасный, спутниковый. Поэтому, шелестя винтом, компьютер погнал по кабелю к тарелке, с тарелки в ближний космос и так далее мощный поток информации: переписку, текстовые файлы, картинки и фотографии.

А Следопыт приступил ко второй части своей миссии.

На него внезапно накатила мощная волна человеколюбия. И он решил заняться спасением несчастных бомжей от насильственной химической смерти.

Начал искать блок, в котором производилась отбраковка. По вполне четкому принципу: Х~~||600.

В дверь постучали.

Бандит встал и выглянул в коридор.

Это была девица в белой блузке, в совсем коротенькой юбчонке и с чисто декоративным розовым передничком. С подносом в руках и улыбкой от уха до уха.

Подошла. Аккуратно, то есть беззвучно, поставила на стол тарелку с бутербродами и чашку кофе.

Сделала книксен, в связи с чем Следопыту со страшной силой захотелось шлепнуть ее…

Однако сдержался, вспомнив, что программист за тыщу баксов в месяц в доме Хозяина так себя вести не должен.

Лишь улыбнулся в ответ. И сказал: «Спасибо». Но зато сказал с таким чувством, что девица чуть было не ответила: «Ой, нет, что вы, здесь нельзя!»

Ушла.

Следопыт начал жевать, отхлебывать и водить жирным пальцем по строчкам листингов…

Есть! Вот оно – место, где несчастных бомжей приговаривала к смерти при помощи инъекции бездушная машина.

Дальше шел переход на формирование исполнительной команды и помещение её в тело письма.

Настройка микроконтроллера, вживляемого в тело, была неизвестна. Шаговый двигатель включал один из битов кода 01101100. Но какой? Который равен единичке или нулю? Или же сразу несколько?

Подумав, Следопыт просто-напросто проинвертировал весь байт: 10010011. Мудро решив: то, что включает, будет выключать, а то, что выключает, будет включать.

А модем в это время качал и качал информацию, направляя её в космос. А оттуда спутник возвращал на землю. И, пройдя через несколько интернет-станций, информация вливалась в мэйнфрейм.

Следопыт глянул на часы. Не на свои, естественно, его часы сейчас валялись во дворе на Яблочкова. А на компьютерные. Было 17.11. И понял один очень важный для себя момент. Если сейчас убрать патчи сказать, что все готово, то это может обойтись ему слишком дорого. То есть устроят последнюю маленькую проверку. Привезут в Сокольники. И поскольку рабочий день заканчивается в семь, скажут: «Ну, иди, дорабатывай». И посмотрят, как он будет проходить через караулку. То есть верная хана.

Так что сидеть надо было ещё часа два.

– Слышь, – сказал Следопыт, –в туалет надо бы.

Бандит вздохнул и вышел в коридор.

Вернулся через минуту. Напялил на голову шапку. И опять повел впотьмах.

Открыл дверь. Щелкнул выключателем. Слегка подтолкнул в спину. Закрыл дверь.

Танцор сдернул шапку и увидел весьма аскетичный сортир. С унитазом и плебейской белой раковиной. Ни тебе джакузи, ни тебе биде. Понял, что находится в людской части дома.

Однако не оскорбился, поскольку у него самого была примерно такая же сантехника.

Справил малую нужду. Нажал на ручку слива. Вымыл руки. Вытер о бумажное полотенце. Надел шапку. Стукнул в дверь.

Вернувшись, убрал патч. И внимательно просмотрел все свои изменения. Вроде бы все было нормально. После чего оттранслировал программу и заменил старый исполняемый модуль.

Теперь можно было и поковыряться в разных интимностях Козла. Однако делать это следовало осторожно. Поскольку бандит сидел за спиной не просто так. Несомненно, посматривал, чтобы Следопыт вдруг не полез в письма или не начал читать текстовые файлы Хозяина. Ясно было, что это вполне интеллектуальный бандит, технически продвинутый.

Поэтому пришлось в нортенкомандере поизучать каталоги. Ничего особо интересного не было. Игры, утилиты, порнуха, дистрибутивы служебных программ, которые, видимо, оставил спец по железу. На рабочем столе Виндоуза было навалено множество всяких папок. Одна его особенно заинтересовала, поскольку называлась «Расходы».

Следопыт не удержался. Сделал окошко текстового редактора совсем крошечным и сдвинул его так, чтобы бандиту не было видно из-за спины.

Открыл эти самые «Расходы». Минуты две внимательно изучал. Все с более и более округляющимися глазами. А потом чуть не расхохотался.

Вот что Козел тщательно, из месяца в месяц, заносил в этот файл:

14.03. Детям на обеды 70 руб.

Носовые платки (6 шт.) 56 руб.

Продукты (на 2 дня) 754 руб.

Одолжил Серегину 500руб.

Обед 55руб.

Итого: 1435 руб.

15.03. Детям на обеды 70руб.

Бензин.98 руб.

Ивану Сергеевичу на подарок 100 руб.

Охране, непредвиденные расходы 10000руб.

Мыло, шампуни, пасты 281 руб.

Обед 52руб.

Итого: 11501 руб.

Дальше шло шестнадцатое марта, за ним семнадцатое, восемнадцатое… И так до конца месяца, когда подводился месячный итог.

Следопыту чуть дурно не стало. От омерзения. Козел, который ворочал миллионами баксов, оказался мелким, гнусным, жадным хорьком. Как Плюшкин, подумал Следопыт. Хотя сравнение было не вполне корректным. Плюшкин был небогат, весьма небогат. Скорее, пушкинский скупой рыцарь, Барон…

И ошалевший Следопыт начал озираться по углам в поисках сундуков с золотом…

– Ну, что, долго еще? – подал голос бандит. Следопыт вернулся к реальности.

– Как закончу, так и всё будет, – ответил он, глянув на часы. Было уже ровно семь. Но для подстраховки надо было бы посидеть ещё полчасика. – Надо ж как следует сделать, а не поскорей отдуплиться. Я правильно понимаю?

– Правильно, – недовольно ответил бандит. «Ничего, – подумал Следопыт, – пусть теперь у тебя, голубчик, ноги судорогой сведет».

Закончил бессмысленные поиски. И решил ещё раз протестировать программу.

Все работало четко во всех режимах и на всех ветвях.

Наступило полвосьмого.

– Всё, я готов, – сказал Следопыт, вставая.

– Давно бы так. – Бандит тоже поднялся со стула и подошел к компьютеру. – Так что тут было-то? Что шефу передать?

– На винте пара доменов сыпется немного. А диск-доктор это не ловит. И там был кусок программы на полтора кило. Вот это место и глючило. Я в другой сектор переставил. А эти домены заблокировал. Так что теперь все железно пашет.

– Ну, тогда пойдем.

– Привет! – возмутился Следопыт. – А мобильник? Кто мне за него платить будет?

Бандит с большой досадой вытащил из кармана сотню баксов и протянул Следопыту.

– А за часы?

– Ну, ты, братан, и обнаглел. И дал ещё полтинник.

– А за работу? – уже с меньшим апломбом сказал Следопыт. С одной стороны, надо было изображать нищего программиста, который на штуку в месяц концы с концами еле сводит. С другой, не стоит и слишком губы раскатывать. Поскольку должен прекрасно знать, что Хозяин – страшный скупердяй.

– Что? – спросил бандит угрожающе. – Это ж твоя работа. Кто за неё бабки получает? Я, что ли?

Следопыт благоразумно согласился.

И снова шапку на голову. И на заднее сиденье «Тойоты». И неудобное лежание на боку. Время вновь превратилось в пыточную категорию.

Когда Следопыт понял, что уже въехали в Москву, то попросил облегчения участи:

– Может, снимем шапку? А? Что я, Москвы, что ли, не видал?

– Лежи, лежи, – зло сказал бандит. Поскольку был раздосадован и тем, что Евграфов так долго ковырялся, и что стребовал бабки, которые можно было бы И заныкать. Охранники у Козла, как и вся прочая челядь, несомненно, в роскоши не купались.

В конце концов все закончилось. Машина остановилась. И Следопыту было велено, ни в коем случае не оборачиваясь, топать к метро.

Выкинули его, даже не сказав спасибо, у «Тимирязевской».

АППЛЕТ 30.

ГЛАВНОЕ ОТЛИЧИЕ ЛОШАДИ ОТ ЧЕЛОВЕКА

– Ну, что? – жадно спросил Следопыт, как только Танцор открыл дверь.

– Заходи, – ответил тот с неприятно поразившей извиняющейся интонацией.

– Ну, что? – повторил Следопыт уже в комнате. Почувствовав, что как-то необычно густо накурено.

– Прокол, Следопыт, вышел. Упустил я вас.

Следопыт молчал. И это было гораздо хуже истерики.

Которая была бы и уместна и естественна.

– Пожрать дайте, – тихо сказал он. Словно из человека весь воздух выпустили.

На кухне Он, не интересуясь, как упустили, что произошло, начал рассказывать о своем приключении. Немного оживился, когда дошел до того места, как подставил свой счет для начисления двух лимонов.

– Да, но номер-то «Тойоты» вы уже отследили? – встрепенулся Следопыт.

– И тут голый Вася, – ответила Стрелка. – Фальшивый номер. Такого менты никому не выдавали.

– И что же будем делать? – как-то совсем потерянно спросил Следопыт. Словно пацан, которого впервые в жизни крупно накололи.

Ну, а на Танцора вообще нельзя было смотреть без слез. Человек и терзался, и казнил себя, и можно себе представить, какими словами себя обзывал. Мысленно, поскольку рядом была Стрелка.

Ей эта ситуация самобичевания категорически не нравилась. Поэтому достала заготовленную для Деда бутыль виски и разлила по чашкам. Чтобы неэстетично и как можно противней. То есть как лекарство.

Выпили и перекосили физиономии.

Налила еще. И, пригрозив побоями, заставила выпить ещё раз. И до дна.

Выпили.

Стрелка, как меряют пульс опасно больному, серьезно смотрела на циферблат часов и знаками запрещала раскрывать рты.

Ровно через пять минут позволила разговаривать.

И их, естественно, понесло. И интонации резко переменились, и выражения лиц, и, главное, – содержание беседы.

Как поется в одной старинной советской песне: всё стало вокруг голубым и зеленым.

Да, доказывал Следопыт Танцору, у нас очень много данных для того, чтобы определить и личность Козла, и место, где он живет.

Да, доказывал Танцор Следопыту, у нас очень много данных для того, чтобы определить и личность Козла, и место, где он живет.

Каждый доказывал свое, не обращая внимания на то, что говорит собеседник. Доказывал, упиваясь своим гибким умом, прозорливостью и проницательностью.

И тот, и другой твердили друг другу, что все станет ясно, когда они всерьез займутся похищенными у Козла файлами. А если к делу подключить ещё и Деда, то это вообще плевое дело. Так, разминка, а не дело. Минут пятнадцати вполне хватит.

Стрелка сидела рядышком и слушала эту бахвальщину с большим наслаждением. Пусть потрепятся. Главное, вывела их из штопора.

Между тем с Козлом уже покончили. Потребовалось расширить круг тем, а также привлечь к общению новых собеседников. Поскольку Стрелка сидела молча и только глупо улыбалась, позвонили Деду.

Дед похвастался тем, что получил письмо от Дженни. Далекая американская подруга интересовалась здоровьем своего милого бойфренда, передавала приветы его друзьям и рассказывала о том, что «мы в нашей Оклахоме живем очень хорошо», потому что, судя по дружным всходам, осенью будет очень хороший урожай. И, значит, все её бесчисленные стада будут сыты. А потому будут давать много молока, мяса и шерсти.

Что же касается двух русских коней, то они уже освоились. У обоих очень хорошая эрекция, и, значит, осенью следует ждать хороший крепкий приплод. «Мои девочки, – писала Дженни, имея в виду кобыл, – им очень нравятся. У них очень большая любовь».

Что же касается конюха Егорыча, то и он неплохо освоился. «Подружился с нашими ковбоями, – писала о Егорыче Дженни, – и теперь он с ними неразлейвода. Это он научил меня такому красивому слову. А наших ковбоев он научил каким-то особым словам, которые мне говорить не разрешает. Говорит, что за такие слова в России людей арестовывают полицейские».

В связи с чем Дженни заканчивала письмо рассуждениями о демократии, о свободе слова и о могуществе первой поправки к Конституции Соединенных Штатов Америки.

– Может, к нам на огонек залетишь? – предложил Танцор. – У нас тут сейчас весело.

Однако Деду было не до праздной гульбы. Он писал какую-то потрясающую программу, в машинных кодах, которая, как он пообещал, должна творить в Сети чудеса.

В связи с тем, что в разговоре с Дедом прозвучала информация о лошадях, необходимо было позвонить и Василию.

К телефону долго никто не подходил. Потом ответили:

– Охрана слушает.

Танцор чуть было не ляпнул сполупьяну: «Ох, рано встает охрана!» Однако вовремя опомнился и деловито попросил Василия.

– Василий уже давно ушел.

– Слышь, друг. Это его товарищ звонит. Танцором меня зовут. Может, помнишь, когда ваших коней продавали?

– Да, помню, – ответил охранник уже более живо. – К тому же и за гостинцы спасибо. Они нам очень пригодились.

– После того раза отстали, надеюсь?

– Да, теперь тишина.

– Слышь, скажи-ка мне домашний телефон Василия. Там весточку из Америки прислали. От Егорыча.

– А! – ещё более оживился охранник. – Ну, как он там?

– Да всё нормально. Русский человек нигде не пропадет. Говорит, научил ковбоев материться.

Охранник радостно рассмеялся.

И это было странно. И несколько обидно за Великую Русскую Культуру. Неужели в ней, в Великой Русской Культуре, всего-то и ценного, что несколько матерных слов, которые наши соотечественники развозят и внедряют по всему свету? Неужели нет Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова? Почему лишь одни матерные слова готовы жадно, словно губка, впитывать народы мира из всего необъятного богатства Великой Русской Культуры?

Такое положение столь обидно и унизительно, что иногда даже возникает крамольная мысль: а, может быть, железный занавес, который препятствовал распространению по свету русских матерных слов, был необходим? Может быть, мы зря его разрушили в состоянии аффекта?..

Короче, охранник дал телефон Василия.

Василий уже собирался спать. Потому что завтра с утра предстояла тяжелая работа с Танцором.

На сей раз говорил уже Следопыт. Он сильно порадовал Василия прилетевшей из-за океана весточкой. Особенно приятно было ему узнать о жеребцах, которые дали жару американским кобылкам. И он очень надеялся, что богатая американка, как и обещала на банкете, подарит «Сокоросу» жеребенка.

И тут силы начали покидать Василия. Голос стал слабеть, мысль путаться, а язык заплетаться. Вскоре из трубки донесся его богатырский храп.

Однако натура, естество или что там ещё срабатывает внутри человека после двух чашек виски требовали продолжения общения с миром.

Додумались до того, что включили аську. И хохоча и отпихивая друг друга от кейборда, начали задирать и подкалывать Сисадмина.

Эй, старый пень! Как твоя хау а ю?

Да вы, я смотрю, нарезались до поросячьего визга!

Мы-то в норме, выживший из ума козел. А вот у тебя и без алкоголя в башке все мысли перепутаны!

Это с какой же это вы радости? Или засекли дом

Хозяина? Или ещё что?

Кстати, Следопыт сегодня был на волосок от смерти.

Кто ж тебе поверит, старый урод? У нас все нормально. Ситуация под контролем.

Сомневаюсь. Ну-ка, кто из вас двадцать шагов пройдет по прямой линии, тому я отвалю премию. 500 баксов хватит?

Ты ненормальный, что ли? Кто ж её, прямую линию, нарисует?

Так чего вам от меня надо?

Проверяем твой интеллект.

Это каким же образом?

У нас есть очень замаскированный тест. У тебя сейчас пока, после четвертой части теста, только 7 баллов набралось. А у нормального человека должно быть 100.

А сколько у вас, полоумных алкоголиков/

У меня 350, у Следопыта 250.

Ну, ты и тупой.

Какие?

Это в граммах, что ли?

Да не тупей вашего. Кстати, как будете деньги делить?

Которые 1 июня на счет Следопыта придут.

Он ещё спрашивает! Я ж говорю – тупой! Мы все деньги тебе пошлем. Подумай, как будешь их тратить.

Чего ж тут думать-то?

Устрою новую игру. Такую крутую, что вы и предположить не можете.

Вы у меня ещё повертитесь, как уж на сковородке.

Ты хочешь сказать, что сейчас тоже идет игра? Так, старый пень?

А то как же? Конечно, игра. И вы как были моими подопытными кроликами, так ими и помрете.

А ты жопа с ручкой.

Это кто сказал? У кого 350? Уж Дед тебе, козлу, бомбу подложит.

А у Деда литруха, что ли? Он что, говорить не в состоянии?

Дед готовит тебе погибель! Be ready!

Слушайте, кролики, вы мне уже надоели. Мне надо работать.

А чего ты там работаешь, безмозглая курица?

Диссертацию пишу.

Про что?

Про размножение кроликов.

Тема очень интересная. Все.

Есть ещё вопросы?

Как тебя зовут? В смысле, что на табличке напишут, когда ты совсем скоро подохнешь?

Напишут: «Властелин кроликов». Что еще?

Как-то глупый Сисадмин Возвращался с именин. Наступил ногой в говно, И запачкалось оно.

Ладно, проспитесь, тогда и беседовать будем.

На этом он отрубился от Сети.

Танцор со Следопытом поколобродили ещё часик. Стрелка снисходительно наблюдала за их художествами до тех пор, пока друзья не собрались на охоту: чтобы выбрать для Деда какую-нибудь крутую телку с доставкой на дом.

– Всё! – сказала она решительно. – Хватит! Марш по постелям!

Разобрала в соседней комнате для Следопыта диванчик. Танцора, вонявшего перегаром, положила одного. А сама потащилась в кухню, на оттоманку.

***

Утром мужчины проснулись от шкворчания на огромной сковородке яичницы. Ноздри дразнил аппетитный аромат.

Однако после умывания сразу же выпили два пакета яблочного сока, а уж потом принялись за фирменное Стрелкино блюдо, которое всегда удавалось ей на славу.

– Ну, что же, – сказал Танцор сразу же после кофе, – развеялись. А теперь с головой уходим в работу.

– Это как это? – поинтересовался Следопыт.

– Всё, шутки в сторону. Будем вспоминать всякие мелочи. Может, всё это сложится в какую-то более-менее цельную картину. Значит, когда тебя привезли и выгрузили около дома, что-нибудь необычное ты уловил? Зву-ки там, запахи…

– Да нет, вроде бы, – сосредоточившись, начал вспоминать Следопыт. – Птицы пели… Нет, ничего необычного.

– Какие птицы-то?

– Что я тебе, орнитолог, что ли? – возмутился Следопыт. – Хотя стой! Вроде кукушка куковала.

– Ну, вот, дорогой. Значит, там лес. Кукушки в лесу живут. А еще? Может, колокольный звон?

– Да, где-то далеко звонили. Но это нам мало что дает. Сейчас всюду звонят.

– Слушайте, – вмешалась Стрелка, – давайте-ка Деда позовем. Дед – это голова. Как три наших вместе взятых.

Танцор недобро глянул на Стрелку, поскольку она наступила на мозоль актерского тщеславия. Но вынужден был согласиться.

Следопыт опять сосредоточился. И заговорил о каких-то шагах, показавшихся ему странными. Двор, как он тогда определил, был не асфальтовый и не травяной. Что-то типа трамбованной крошки. Гранитной или ещё какой-то. И эти шаги были очень уж громкими. Типа стука.

– А, понял, – воскликнул он радостно, – так ходят на деревянных протезах! Вот, значит, это был Козел.

– Ты че, дорогой, перегрелся? – изумился столь дурацкому выводу Танцор.

– Нет, именно он! – заклинило Следопыта. – Он сам безногий. Поэтому-то и калечит людей. От зависти.

– Ладно, пусть безногий, пусть от зависти. Но на хрена ему деревянные протезы? Когда можно в коляске с электроприводом ездить! С его-то состоянием!

– Какое там состояние! – продолжал горячиться Следопыт. – Да, конечно, состояние. Но он вполне может ходить на деревянных. Из жадности! Кстати, может держать у себя обслугу из прооперированных. Вот кто-то из таких и ходил!

Стрелка повертела пальцем у виска.

– Нет, Следопыт, – задумчиво сказал Танцор, – этого быть не может. Чтобы он при себе держал такое вещественное доказательство?

– Может, вполне может, – не хотел отступать Следопыт. – Я же рассказывал, какой он скупердяй. Вполне может держать дворником. За миску похлебки. Или конюхом там…

– Стоп! – мгновенно среагировал Танцор. – А это не могла быть действительно лошадь?

– Во-во! – врубилась Стрелка. – Это было бы очень интересное совпадение. Рядом с домотдыха конная база. И какой-нибудь лошадиный босс приглядел это местечко. И решил сделать из него фабрику инвалидов. А?

– Да, очень может быть, – пришел в большое возбуждение Танцор. – Ну, Следопыт, вспоминай, это лошадь ходила?

– Вроде не ржала.

– Нет, по шагам!

– А я знаю, что ли, как лошади ходят?

Танцор вздохнул, сказал: «Что бы вы без меня делали?» и надел ботинки. Свои на ноги, а стрелкины на руки. И опустился на четвереньки.

Следопыт закрыл глаза и приготовился внимательно слушать.

Танцор вначале прошелся иноходью. То есть одновременно продвигал вперед правую ногу и правую руку. Потом левую ногу и левую руку. И так это у него хорошо получалось, что будь у Танцора хвост, он непременно начал бы помахивать им в такт ходьбе.

– Нет, – сказал Следопыт, – это не то.

И тогда Танцор начал ходить правильно. То есть так, как это делает подавляющее большинство лошадей. Выдвигал вперед правую руку и левую ногу. Опирался на них, перемещая туловище по ходу движения. Затем размашисто выносил левую руку и правую ногу. Причем ставил копыта на пол акцентированно, чтобы Следопыт улавливал ритм.

За этим занятием его и застал Дед.

Однако немая сцена не состоялась. Дед мгновенно врубился и начал сердито покрикивать на Танцора:

– Что ты, ексель-моксель, раскорячился, как каракатица! Бабки, задние бабки надо резче выносить!

Танцор послушался, хоть уже почти плевался пеной. Ни о каком помахивании хвостом не могло быть и речи. И наконец-то Следопыт радостно воскликнул:

– Точно! Именно так он и ходил. Значит, была лошадь.

Деду все быстро объяснили, и он одобрил выбранную стратегию расследования.

У Танцора появилась ещё одна идея. Попросил, чтобы Следопыт скачал со своего мэйнфрейма несколько файлов, где Козел вел учет траты денег. И все вместе начали внимательно их изучать.

– Вау! – завопила Стрелка. – Вот, вот! Двести килограммов овса. Все сошлось!

– Ну, значит, главная версия – про лошадиного босса? Так? – констатировал находку овса Танцор.

Все согласились. Кроме Деда, который начал говорить про то, что наиболее очевидные выводы в большинстве случаев бывают ошибочны. Что орудие убийства, найденное под подушкой подозреваемого, ещё ни о чем не говорит. Даже если на нем обнаружены отчетливые отпечатки пальцев. Вот если в жилетном кармане найден волосок жертвы или что-либо ещё малоприметное и малозначительное, то это действительно очень веский повод для подозрений.

И затем перешел от общего к частному:

– С какого бы хрена бандиты начали наезжать на конную базу, раз она тоже принадлежит Козлу?

И сел в калошу, поскольку его с легкостью опровергла Стрелка. То есть женщина, что было слишком уж обидно.

– С такого, Дед, что домотдыховские отморозки и их начальство понятия не имеют, кто такой Козел. Он для них Boss из почтового ящика. Но когда Козел узнал об этих налетах, то приказал всё прекратить. Именно потому бандиты не пришли на следующую ночь мстить за заваленных братанов. Так ведь?

Дед вынужден был согласиться.

Танцор начал вызванивать Василия.

Через пять минут к телефону кто-то все же соизволил подойти. Оказалось, что Василия в данный момент найти очень непросто, ответил кто-то не вполне трезвым голосом. Тогда Танцор сказал, что на Василия пришел перевод. На три тысячи рублей. Кто-то оживился. И три раза сказал: «Ты, это, трубку-то не клади. Я счас, мигом!»

Миг продолжался ещё пять минут.

– Да, я слушаю, – радостно гаркнул Василий.

– Привет, это Танцор. Я только что получил от Егорыча перевод на тебя. Сто баксов. Давай ко мне скорей.

– Отлично! Жди!

– Адрес-то помнишь?

– Да, у меня записан.

Следопыт с большим недоумением выслушал эту туфту:

– Чего это ты ему наплел?

– Все правильно, Следопыт. Вдруг там стукач сидит? И при этом наверняка ещё пара параллельных телефонов. Что же, надо было все ему объяснять?

И тут Стрелка выложила ещё одно подтверждение истинности версии, в которую они вцепились зубами. Она вспомнила, как Сисадмин написал, что Следопыт был на волосок от смерти. То есть этот самый Козел скорее всего был на банкете в «Метрополе». И, вероятно, просто не узнал Следопыта, когда тот прислал ему свою фотографию.

АППЛЕТ 31.

ВИЛЬНЕВ ЧУЕТ НЕЛАДНОЕ

Вильнев был взбешен.

Два дня телефон Мовсесяна не отвечал. Когда же на третий день два быка поехали к нему на квартиру, то того и след простыл. Выяснилось, что квартира продана. И теперь там что-то типа подпольного публичного дома.

И достать Мовсесяна было невозможно! Всем, абсолютно всем он вшил ампулы со спиртом. Его же самого прооперировать было некому. Слишком тонкая работа. Второй хирург, Желудько, справиться с ней не мог.

И такой убийственный свидетель оказался вне досягаемости!

Конечно, Мовсесян не совсем свидетель. И очень даже не свидетель, а самый что ни на есть преступник. Один из основных, кто будет проходить по делу. Если, конечно, заметут. Что очень сомнительно, поскольку Хозяин всё предусмотрел…

Однако полностью обезопасил он лишь одного себя. И в случае угрозы разоблачения выдаст команду на умерщвление всего персонала. Всего, кроме, конечно, Вильне-ва. Поскольку Вильнев не кретин, чтобы по приказу лечь на стол, а потом носить в себе мину. Доложил, что подшил. Тот поверил. Поскольку проверить невозможно.

И, значит, останутся только трое. Хозяин, которого никто не знает. Вильнев. И Мовсесян, который становится очень опасен именно для Вильнева.

И судя по тому, что хирург отвалил, дело шло к чему-то очень неприятному. Несомненно, тот что-то почуял своим крючковатым носом. Иначе бы не сбежал. Потому что Хозяин платил столько, чтобы никто не накопил слишком много бабла. Чтобы в коллективе не родилась мысль закончить все это зверство и уйти на покой. Чтобы жить до старости спокойно и в достатке.

Такая мысль могла привести к общему бунту. И программист вполне смог бы разрушить систему, которая карает непослушных. А потом все разбежались бы в разные стороны с мешками баксов.

Однако мешков ни у кого не было. Даже у него, у Вильнева, накопилось лишь двести штук.

Но что, что могло спугнуть Мовсесяна?

То, что при загадочных обстоятельствах погибли восемь быков? Но они и раньше гибли по дурости. Правда, не в таких количествах.

Может быть, узнал что-то от программиста, который способен отслеживать изменение ситуации? Например, сбор денег. Воздействия Хозяина на программу. Наверняка ещё что-нибудь…

Да, но тогда первым должен был отвалить программист…

Или не мог? Ведь ему подшита ампула.

Но ведь вполне мог так изменить программу, что она в нем не срабатывала бы…

А если бы взяли нового программиста? Который все восстановил бы. И тогда получается, что Евграфов убежать от смерти не в состоянии.

Вопросы. Проклятые вопросы.

Что делать? Что делать? Что делать, если…

Никаких если! – успокаивал себя Вильнев. Если что, то отвалю вместе с программистом и Желудько. Ну, разве что ещё Синявского, начальника охраны, можно взять. Человек полезный.

А можно и никого не брать. Начать все дело с чистого листа. И тогда уж Вильнев будет сам Хозяином!

А сейчас надо срочно искать замену Мовсесяну. Срочно. Чтобы Хозяин не узнал о возникшей проблеме.

В дверь постучали.

– Да, – как обычно бодро гаркнул Вильнев.

– Там, это самое, – начал жевать слова бык по кличке Лось, – четверо последних. Уже, Зинка говорит, готовые. Выписывать пора. Так что, выписывать, что ли, будете? Ага?

– Да, пусть всё готовит.

Помимо устрашения персонала, Вильнев исполнял и ещё одну функцию. Конечно, когда не был в запое. Напутствовал прооперированных, подробно объясняя, что же теперь нового появилось в их организмах.

Решительно вошел в палату, где в шеренгу были построены четверо одноногих бомжей. Пока ещё только с костылями. На протезы, а то и на коляски им ещё предстояло заработать.

Благодаря неустанной работе быков, ни у кого из них уже не было обид на то, что им отрезали ноги. Даже и вопросов-то не было. Точнее, вопросы когда-то были, но сейчас о них напоминали лишь багровые и фиолетовые следы на лицах.

Теперь они должны были выслушать заключительную лекцию, после чего их можно безбоязненно отпускать на волю. Как бы на волю.

– Кем вы были раньше? – начал заученно, словно магнитофон, Вильнев. – Раньше вы были двуногим дерьмом. Мы из вас сделали людей. Ветеранов Афганской Войны.

Еще раз внимательно осмотрел строй. Точно – всем четверым было лет по сорок.

– Вы, никогда не воевавшие, теперь стали героями. И вам теперь будут подавать больше. Потому что героям подают больше, чем какому-то двуногому дерьму. Но вы вначале должны отработать наши услуги: операция, медикаменты, форма, костыли и бесплатная кормежка. Паспорта получили?

– Да, – ответил наименее избитый.

– Так вот, ровно через месяц вы с ними придете в Сбербанк. И перечислите на счет, который записан на бумажке, вложенной в паспорт, шестьсот долларов. Правда, в рублях. И потом каждый месяц будете делать то же самое. Ровно по шестьсот долларов. Там есть подробная инструкция, как в банке заполнять бумажки. Есть вопросы?

– А почему потом надо платить? – спросил самый непуганый. – Разве шестьсот баксов не хватит за костыли и за форму?

– Отвечаю для самых тупых. Потом ваши деньги будут перечисляться в Детский фонд Организации Объединенных Наций. На помощь голодающим детям Африки и Азии. На лечение больных. Такая будет установка. Ну, всем все понятно?

– Да, всё ясно, – ответили все сразу.

Было совершенно очевидно, что никто из них не собирался платить даже рваного бакса. И все четверо, выйдя за ворота, намеревались выкинуть паспорта. А лучше – сжечь. Вдруг на них висит что-нибудь жутко хреновое: миллионный долг или десяток трупов. Без паспорта бомж властям заметен не так, как с паспортом.

– Ничего вам не ясно! – с максимально угрожающей интонацией сказал Вильнев и велел самому бойкому раздеться до пояса.

И показал два шрама:

– Здесь зашита ампула со смертельным ядом. А здесь радиоуправляемый прибор, который впрыскивает яд в вену. Работает через спутник. Так что никуда вы от нас не спрячетесь. Не будете платить – смерть. Правда, лишь через два месяца. У вас ещё есть время, чтобы намастыриться и с легкостью зарабатывать шестьсот баксов. Если задумаете рассказать кому-нибудь про эти самые игрушки – тоже смерть. Но сразу. Теперь ясно?

Несчастные инвалиды подавленно молчали. Было понятно, что процентов на девяносто они поверили.

Однако этих процентов для нормальной работы системы было недостаточно. Нужны все сто процентов. А лучше – сто десять.

Поэтому Вильнев включил учебную видеокассету, отснятую здесь же, во время экспериментов над первыми пациентами.

На экране выплыл крупным планом одноногий человек, который матерился на двоих охранников в масках. И угрожающе замахивался табуреткой. Несомненно, его к тому специально спровоцировали.

Затем показали человека, сидящего у компьютера. Он также был в маске.

Потом камера приблизилась к монитору. И стало видно, как человек, вероятно, программист, пишет буква за буквой слово «С-М-Е-Р-Т-Ь». В верхней части экрана. А внизу были три периодические кривые, которые отображали, по-видимому, сокращения сердца, какой-то мозговой биопотенциал и ещё что-то, известное лишь специалистам-реаниматологам.

Человек обернулся. Камера проследила его взгляд, и на экране вновь появился возбужденный инвалид.

Потом показали клавиатуру. Указательный палец завис над клавишей «Enter». И тюкнул по ней.

Инвалид замер. Выронил табуретку. Глаза его превратились в два индикатора предсмертного ужаса.

Боролся со смертью он недолго, секунд десять. После чего упал, словно срезанный снайпером, и ударился затылком о пол.

На мониторе все три луча вычерчивали уже три прямые линии. Лишь средняя иногда еле уловимо вздрагивала. Словно продолжала агонизировать.

Финальная сцена: инвалида кладут на носилки, накрывают с головой зеленым холстом и выносят вперед ногами.

Потом показал ещё один эпизод, где инвалид сидит на стуле и заигрывает с какой-то женщиной, довольно молодой. Вероятно, с санитаркой. И вдруг внезапно падает на пол.

Затем Вильнев добавил, что «эту штуку» не сможет вырезать даже самый опытный хирург. Потому что она устроена так, что при любой попытке удаления автоматически срабатывает.

После этого Вильнев передал пациентов специалисту по социальной адаптации, который начал подробно объяснять, что и как надо делать в банке, чтобы не вызвать ненужного к себе интереса.

Сам же вернулся в кабинет. И продолжил мучительно думать.

Примчался Василий.

– А, что, где? – начал радостно тараторить с порога.

Танцор вынужден был отсчитать ему три тысячи рублей. В противном случае разговора не получилось бы. Или же он вышел каким-нибудь другим: разговором с жуликами, которые заныкали чужие деньги.

И лишь потом Василию начали всё подробно объяснять. С самого начала и до конца, который имелся на настоящий момент. Скрыли лишь существование в другой реальности Сисадмина – чтобы парень с ума не сошел. А также то, что конкретно делают с бомжами в соседнем домотдыхе. Так, сказали, чего-то нехорошее делают, но мы пока не знаем, что же именно.

И очень подробно рассказали о поездке Следопыта в дом Козла. И то, что пришли к четкому выводу: кто-то из начальства, самого главного начальства конной базы, и есть тот самый Козел.

– Ну, Василий, думай! – сказал Танцор и придвинул сильно забалдевшему от убойной информации пареньку две бутылки «Будвайзера».

Василий крепко задумался. И открыл рот для разговора лишь тогда, когда первая бутылка опустела.

– Нет, я не верю, – сказал он решительно. – У нас нет таких козлов. Потому что…

– Ладно, не торопись, – как можно деликатней прервал его Танцор. – Пусть нет, но позволь уж нам проверить. Ты нам будешь называть имена, фамилии. Рассказываешь, что знаешь о каждом. Говоришь, кто где живет. Если, конечно, знаешь. И учти один момент: Козел очень жаден. До крохоборства. Хоть и очень богат. Но это он наверняка скрывает.

Василий начал перечислять боссов конного спорта. Стрелка со Следопытом в поте лица своего лазили по Сети, отыскивая, на кого какая недвижимость зарегистрирована.

Через полтора часа маниакально жадного человека, который жил бы по питерскому направлению, километрах в пятидесяти от Москвы, найдено не было.

Неожиданно пришло письмо от Сисадмина:

Танцор, вы на верном пути!

Ищите и обрящете! Только вот почему вы так уверены, что Козел – это непременно мужчина? Ведь история знает огромное количество порочных, преступных, деспотичных, вероломных, хитрых и так далее женщин. Взять хотя бы Кабаниху из произведения Островского «Гроза, или Луч света в темном царстве»! Она, не задумываясь, организовала бы именно такое предприятие по отрезанию ног, если б это позволяла технология того времени.

Мне кажется, вам следует расширить круг поиска. Я бы, например, включил в список подозреваемых олимпийскую чемпионку по выездке 1972 года Елену Петушкову. А что? Почему бы и нет?

С другой стороны, Козел может настолько скрывать свое богатство, настолько рядиться в рваную тогу бедняка, чтобы оказаться, например, неприметным конюхом. А то и гардеробщиком. Ведь, насколько мне известно, в «Сокоросе» теперь есть гардероб для богатых господ, которые обучаются верховой езде. Припомните-ка другое классическое произведение – «Голдовый гарнитур». Так там был такой подпольный миллионер по фамилии Корейко. Так вот, человек именно с такой фамилией работает в «Сокоросе» гардеробщиком.

Шире надо смотреть на проблему, как можно шире. И тогда наверняка обрящете.

Живите так,

Как вас ведет звезда,

Под кущей, средь ухоженных куртин.

С приветствием,

Вас помнящий всегда

Знакомый ваш

навеки Сисадмин.

Не было ни сил, ни желания вступать с подлецом в перепалку. Поэтому продолжили просеивать сквозь мелкое сито конных боссов.

При этом Дед не принимал во всеобщем поиске ни малейшего участия. У него были какие-то свои дела, чисто индивидуалистические. Уединившись в соседней комнате с лэптопом и мелкими глотками потягивая виски, он рылся в трофеях, которые Следопыт скачал в свой мэйнфрейм.

Это периодически вызывало у Стрелки протест. И она порой покрикивала:

– Эй, Дед, кончай на фиг Сеть тормозить!

– Так у меня свое подключение. Чего, японский городовой, пургу гонишь? – отвечал Дед отнюдь не сварливо, а с чувством человека, знающего о своем интеллектуальном и нравственном превосходстве.

– Так мы тоже в мэйнфрейме копаемся. А у него, блин, только один выходной провод.

– Ладно, Стрелка, не бузи, – посмеивался из соседней комнаты Дед. – Давай-ка я плесну тебе грамм пятьдесят. Чтобы душа завеселела.

Наступил вечер. Все уже совершенно отупели. То ли от усталости, то ли от отсутствия света в конце туннеля. Хоть бы что! Хоть бы какой-нибудь проблеск! Охотников на Козла, вероятно, обрадовал даже свет приближающегося поезда.

И лишь в соседней комнате всё так же невозмутимо постукивал по клавишам Дед. Да ещё и напевал при этом что-то задушевное.

В конце концов Дед закричал: «Эврика!». И все пошли на этот крик.

Поскольку отпито из бутылки было граммов триста, не больше, то к находке Деда следовало отнестись в высшей мере серьезно.

Роясь в записках Козла, Дед обратил внимание на то, что тот смехотворно мало платит за обед. Ни разу эта сумма не превысила шестидесяти рублей. Причем эти практически дармовые обеды происходили не круглогодично, а с перерывом на два летних месяца.

Как будто Козел преподает в одном из московских институтов и харчуется в студенческой столовой.

Но тут Дед наткнулся на очень любопытное письмо. С вложенной в него фотографией: три человека с карабинами, в добротной военизированной одежде тропического фасона, стоят рядом с убитым буйволом. Этот снимок был сопровожден следующим текстом:

Вспоминай, Юра, о прекрасных днях, проведенных в Африке. О наших охотничьих трофеях. О нашей дружбе и совместном служении делу. Жизнь, Юра, прекрасна!

Леонид

Р. 5. Я тебе приготовил отличный подарок. Передам, как только начнется сессия.

На первый взгляд получалась полная чушь. Напоминание о начале сессии свидетельствовало о том, что Козел преподает в институте или университете. Не может же он быть студентом. В то же время ни один институтский преподаватель, будь он доцентом, профессором или даже академиком, не может охотиться в Африке на буйволов.

Дед посмотрел на дату отправления: 24 августа 1999 года. Сессия, которая начинается в сентябре?! Полная чушь.

Но, ещё раз отхлебнув виски, понял, что не такая уж и полная. И даже не чушь. Потому что в сентябре может начинаться сессия Государственной думы Российской Федерации.

Значит, Козел либо депутат, либо какая-нибудь околодепутатская сошка. Все встало на свои места. И даже дармовые обеды, которые депутатам процентов на восемьдесят оплачивают из госбюджета.

– Ну, – торжественно вскричал ясным соколом Дед, – прав я?!

– Дорогой, – устало изрек Танцор, – уже первый час ночи. А ты нам головы всякими своими умозрениями забиваешь. Нам надо знать его фамилию и адрес, а не то, где он может работать. Он может быть депутатом или помощником депутата Московской думы, областной думы… Да таких дум до хрена и больше – в каждом подмосковном городе!

– Так это ж мы сейчас элементарно проверим, японский городовой!

И Дед набрал в адресной строке браузера http://duma.ru.

На экране появился двуглавый орел с одной общей короной и надпись: Государственная Дума Федерального Собрания Российской Федерации. Все слова были написаны с заглавных букв.

Дед нажал кнопку «Депутатский состав». На экран высыпали депутаты, чьи фамилии начинались на «А». Первым стоял Абраменков Дмитрий Николаевич, фракция КПРФ. Дед кликнул мышкой товарища Абраменкова и появились его фотография и жизнеописание.

Дед сравнил его с троицей охотников. Никто не был похож даже отдаленно.

Затем кликнул Аверченко Владимира Александровича из фракции «Народные депутаты». Этот тоже был непричастен к убийству буйвола.

И когда дошла очередь до Азаровой Надежды Борисовны из ОВР, Следопыт не выдержал.

– Да ты знаешь, сколько их там?! – завелся он. – Штук пятьсот! Это ж надо дня три колупаться.

Отстранил Деда, сел за аппарат, извлек из мэйнфрейма программу автоматической идентификации изображений, подправил начальные условия, запустил, закурил и пошел в кухню за пивом.

Наступила напряженная пауза. Все внимательно смотрели на мелькание лиц на мониторе, и каждый мысленно подгонял чертову железяку: «Давай! Давай! Давай!»

Через пятнадцать минут Козел был найден. Им оказался Камышников Юрий Александрович, член фракции «Слуги отечества». Причем не простой депутат, а заместитель председателя думского комитета по труду и социальной политике.

– Нормально, японский городовой, – прокомментировал это Дед. – В каком же ещё комитете ему заседать? Только по социальной политике. Наверняка что-нибудь придумывает для облегчения жизни бомжей.

– Не, Дед, – откликнулась из соседней комнаты Стрелка. – У него совсем другие масштабы. Он сразу про всех нас думает. И про тебя тоже. Вот, я тут нарыла в Сети его речугу. Слушайте все внимательно.

Значительная часть социальной программы правительства столь же неприемлема для нас, как и соответствующие социальные статьи бюджета, на которых эта программа базируется. За броскими цифрами социальных льгот и доплат стоят «социальные перевертыши». К примеру, 11 миллиардов рублей, которые в прошлом году входили в бюджет Минобороны по разделу выплаты военных пенсий, автоматически перенесены в общий раздел социальной политики. Так же, как и 4 миллиарда пенсионных рублей, входящие ранее в графу правоохранительных органов. Громко заявляя о добавках по соцстраху в 3 миллиарда рублей, с помощью постатейного перевертыша, отнимают 7 миллиардов. Такой же откровенный грабеж идет и по другим социальным статьям.

– Ладно, – сказал Танцор, – с ним теперь все ясно. Он уже труп. Совсем скоро, Дед, другие будут о твоей пенсии заботиться. Теперь нам надо найти, где он живет.

И тут взмолился Василий. Потому что было уже два часа ночи. А ему завтра ни свет ни заря. Решили отпустить парня. Коль работа такая, то, значит, должен быть утром в форме. А то уснет и с лошади свалится.

И тут Танцор сделал очень широкий жест. Подарил Василию «Жигули». Потому что, во-первых, уже поздно. И до дому долго добираться. Во-вторых, как вчера выяснилось, такая машина для дела не годилась. А дело предстояло очень серьезное. Поэтому утром Танцор намеревался купить что-нибудь понадежней. «Вольво», а лучше БМВ.

Василий изрядно прибалдел. И продолжал бы горячо благодарить Танцора до самого утра, но его насильно выставили за дверь.

Следопыт ещё немного побродил по Сети, разыскивая адрес Камышникова. Но так ничего и не нашел.

Пора было ложиться спать. Поскольку, как им вдолбили с самого детства, утро всегда мудренее вечера. Даже если вечер заканчивается тогда, когда начинается утро. То есть когда в нижней части мрачного монитора появляется робкая голубоватая подсветка. А внутри полставаттных колонок просыпаются щебечущие звуки.

Так что легли они, по сути, утром. При этом встать намеревались тоже утром. Типичная временная разориентированность, характерная для людей, помещенных в замкнутое пространство тюрьмы, сумасшедшего дома, могилы…

Или Интернета, куда их занесла нелегкая. И откуда несмотря ни на что, они намеревались когда-нибудь выбраться.

Примерно так, как это в свое время предполагал сделать Маяковский, красивый, двадцатидвухлетний:

Алло!

Кто говорит?

Мама?

Мама!

Ваш сын прекрасно болен!

Мама!

У него пожар сердца.

Скажите сестрам, Люде и Оле, – ему уже некуда деться.

Каждое слово, даже шутка,

которые изрыгает обгорающим ртом он,

выбрасывается, как голая проститутка

из горящего публичного дома.

Люди нюхают –

запахло жареным!

Нагнали каких-то.

Блестящие!

В касках!

Нельзя сапожища!

Скажите пожарным:

на сердце горящее лезут в ласках.

Я сам.

Глаза наслезённые бочками выкачу.

Дайте о ребра опереться.

Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!

Рухнули.

Не выскочишь из сердца!

АППЛЕТ 32.

ПРОВЕРКИ НА ДОРОГАХ

Утром, то есть в два часа дня, позавтракав без излишества, как в количественном, так и в качественном смысле, Дед попилил домой, чтобы вновь сразиться в холодных виртуальных сферах с упырем Биллом Гейтсом.

Танцор взял сорок килобаксов. Пересчитал оставшиеся десять. Взял ещё три штуки и поехал покупать машину.

Следопыт со Стрелкой возобновили поиск дома, в котором жил Камышников. Надо было торопиться, потому что через четыре дня он переведет деньги на счет Следопыта. А через некоторое время, вероятно, весьма короткое, обнаружит, что его надули.

Последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Вплоть до уничтожения всей домотдыховской банды, включая санитарок и уборщиц. А уборщицы, хоть, конечно, и были суками, но заслуживали максимум трех лет общего режима.

Но самым неприятным было то, что Камышников в такой ситуации, несомненно, станет бдителен, как Штирлиц в кабинете Мюллера. И обязательно усилит охрану. И тогда придется долбить лбом кирпичную стену.

Танцор вернулся через четыре часа, счастливый и довольный, как и всякий мужчина, овладевший новой машиной или женщиной.

И застал ситуацию точно в том же самом состоянии. Поиски дома Камышникова зашли в тупик. Однако Следопыт и Стрелка, словно цирковые лошади, накручивали уже совершенно бессмысленные круги. И некому их, несчастных, было остановить.

– Ладно, заканчивайте, – сказал Танцор, скептично глядя на позеленевших сетевых сыщиков. – Выключайте шарманку. А то электричества черт его знает сколько нагорает. Будем искать с другого конца.

На следующий день, незадолго до завершения парламентских дебатов, Танцор с приклеенной длинной бородой стоял на Охотном ряду, у входа в думу. И не просто стоял, а изображал на лице легкую форму шизофрении. Это было необходимо потому, что на груди у него красовался плакат:

Свободу политическим заключенным России!

Пара думских ментов, которым вменялось в обязанность поддержание общественного спокойствия на прилегающей к объекту территории, злобно смотрели на свалившегося на их служивые головы правозащитника. Но подойти и набить морду не решались. Поскольку правозащитника снимали несколько камер с эмблемами СНМ, АВС, ВВС, НТВ.

Собралось десятка полтора зевак, преимущественно немолодых, с такими же умеренношизоидными глазами, которым Танцор раздавал мелко нарезанные бумажки, на которых бесстрастный принтер отпечатал:

Пресс-конференция «Положение политических заключенных в сибирских лагерях. Сладкая ложь властей и горькая правда Международной амнистии» состоится 3 июня в Центральном доме журналистов. Начало в 10.30.

Российское отделение Хельсинкской группы

Раздавал и неотрывно смотрел на массивные двери, за которыми скрывался от правосудия не один преступник, защищенный депутатским иммунитетом. Правда, все Танцору сейчас не нужны были. Танцор жадно высматривал Камышникова.

Когда развязные бабы с микрофонами начинали доставать, дескать, мистер, шот интервью, ван минуте, Танцор доставал из кармана мятый листок и тыкал им в блестящие от пота носы. На листке было коряво написано:

Я – немой. Пытки, которым я подвергался в заключении, сделали меня инвалидом. Подробности на пресс-конференции. I am sorrу.

Из дверей начали выходить сытые люди.

«Смена закончилась», – подумал Танцор. И ещё более напрягся. Что было весьма телегенично: жертва режима с выпученными глазами ищет поддержки у избранников народа. А те проходят мимо, не повернув головы, усаживаются в шикарные авто и уезжают прочь.

Корреспондентка СНЫ тараторила в микрофон: «Такая пассивность российских конгрессменов объясняется тем, что следующие парламентские выборы будут проходить лишь через два года. И пока ещё рано бороться за симпатии избирателей».

Танцора так и подмывало вырвать микрофон и рявкнуть в него: «Дура! Им же на всё насрать! И сейчас, и через два года!»

Однако сдержался, успокоив себя строкой Цветаевой: «Читатели газет, глотатели пустот».

Поток сытых людей заметно поубавился. Видимо, Камышников задержался на заседании комитета. А может, на общем собрании фракции обсуждают, как устроить подлянку спикеру, а то и всей конкурирующей фракции нардепов.

Представление явно затягивалось. Это Танцор остро ощущал своим актерским чутьем. Вот уже зачехлили камеру АВС. Вот и длинноногая репортерша из ВВС закончила опрашивать жиденькую толпу и, словно сержант, рявкнула оператору: «О'кей, Джони!»

Менты уже наверняка торжествовали: «Сейчас, разойдутся все, и уж мы с ним, гадом, разберемся по полной программе!»

А Камышникова всё не было.

Конечно, надо было бы действовать более рационально. Предварительно позвонить в его приемную и выяснить, на месте ли господин депутат. Однако интуиция Танцора ещё ни разу не подводила. Она уверенно твердила в левое ухо: «Здесь он, здесь!» А в правое ухо нашептывало рацио: «Куда он к черту денется. Ведь не станет же пропускать обед за пятьдесят рублей. Удавится, а не пропустит!»

И – ЙЕС! Вышел!

Сел в «Тойоту», подрулившую к парадному подъезду, где робко толклись простые русские люди. Танцор запомнил номер.

Снял плакат. И пошел, не обращая внимания на возроптавших борцов за справедливость.

По дороге сказал Следопыту по мобильнику номер «Тойоты». Он был уже другим, не как в прошлый раз. Вероятно, повесили настоящий.

Удовлетворенно отметил, что джип Следопыта двинулся за Камышниковым.

Спокойно подошел к своему БМВ. Сел и поехал в том же направлении.

Джип уже затерялся в вечерней сутолоке. «Ничего, – подумал Танцор, – на трассе достану».

***

Такого дома Танцор ещё никогда не видел. Естественно, вблизи, а не по телевизору или в журнале. Не было у него случая прогуливаться в местах обитания очень сытых людей.

Когда Стрелка начала расспрашивать, то он смог лишь сказать, что три этажа, что наверху зимний сад, что красного цвета, что забор такой, как на секретном объекте, что эстетически это не напоминает ни одну эпоху и ни одну культуру. Хотя нет! Если будку билетера в Диснейленде увеличить до таких же размеров, то получится примерно то же самое.

Танцор медленно проехался мимо дома Камышникова. С безопасным после Следопыта интервалом. И понял, что это не вполне подходящее место для приведения в исполнение сурового приговора. С ходу крепость взять было трудно. К тому же можно ожидать чего угодно от соседей, у которых, несомненно, оружия тоже было в достатке.

***

Наступило 30 мая 2002 года. Плана у Танцора не было. К разработке операции подключили Деда, но получилось ещё хуже.

Лишь Стрелка с исступлением народоволки что-то твердила про бомбу. Однако это была лишь теория, к тому же опровергнутая грозным ходом истории XX века.

Следопыт лепил про Калашникова, который на ходу следует высунуть в окно джипа и долго поливать «Тойоту» свинцом. А когда будут израсходованы все тридцать патронов, вставить ещё один полный магазин и опять долго поливать.

– Полная херня, – задумчиво сказал Танцор. – Там же стекла затемненные. А потом придется нам с тобой, как зайцам, по полям от милицейского вертолета прыгать.

И выставил Следопыта вон.

После чего дорвался до освежающего Стрелкиного тела.

И уж как она запела на все голоса в предлетней московской ночи, с каким восторгом, с каким упоеньем: «О! О, мамочка! Ох! Мамочка! Блядь! Мамочка! О-О-О!»

Под окнами счастливо улыбались дремавшие тополя. Скоро, совсем скоро и о них можно будет пропеть на разрыв аорты:

Кругом семенящейся ватой, Подхваченной ветром с аллей, Гуляет, как призрак разврата, Пушистый ватин тополей.

31 мая 2002 года Танцор проснулся с полным осознанием того, что и как он будет делать завтра. Картина была отчетливой, вплоть до мелочей и нюансов.

После завтрака сразу же позвонил Евграфову. Тот, как и положено служивому человеку, был на месте.

– Йорик, ты один? – спросил Танцор во избежание ненужных осложнений.

– Да, – ответил тот испуганно. Что было нормальной его реакцией не только на Танцора, но и на весь окружающий мир.

– Надеюсь, ты трахаешь там у себя какую-нибудь грамотную медсестру?

– Сейчас нет.

– В данный момент? Или как?

– В данный момент. А что такое «грамотная»?

– Ну, которая может не только перевязки делать и клизмы ставить. Есть у тебя такая, которая была бы к тебе особо расположена?

– Есть. А что надо-то?

– Слушай внимательно. Возьмешь у неё два шприца и две ампулы снотворного. Чтобы в ампуле была доза на четыре-пять часов. Понял? Но чтобы человека при этом не угробить. Сделаешь?

– Постараюсь, – без всякого энтузиазма ответил Евграфов.

– Нет, дорогой, ты не постараешься, а сделаешь! От этого очень многое зависит. В том числе и твоя жизнь. Понял?

– Да, понял. Но что я ей скажу?

– Соври что-нибудь. Например, про дядюшку, который часто впадает в бешенство. Еще что-нибудь… В общем, действуй! Сегодня должен мне передать. Во что бы то ни стало!

Затем срочно был вызван Следопыт. Как объяснил Танцор, «для тренировок».

Тренировки оказались на редкость шумными. Стрелка, проснувшись, услышала доносящиеся из соседней комнаты подозрительные звуки. Вначале решила, что это воры. Потом поняла, что воры вначале должны были бы связать её, а потом уж безбоязненно сопеть, ронять на пол предметы, топать по-лошадиному.

В общем, картина, которую она обнаружила, подкравшись на цыпочках, превзошла все её ожидания. Танцор и Следопыт стояли лицом к гардеробу и ожесточенно молотили ребрами ладоней по дверцам. Словно отмороженные каратисты.

– Эй, друзья, не устали еще? – участливо спросила Стрелка, встав в дверном проеме, словно воспитательница старшей группы детского сада.

– А, это ты, – сказал Танцор, тяжело дыша. – Мы вот тут тренируемся. Завтра – в бой.

– Ну, ну, – неопределенно сказала Стрелка, то ли одобрительно, то ли, напротив, с язвительным скепсисом. И пошла умываться.

Вернувшись с чашкой кофе в руке, тут же её выронила. Потому что Следопыт недвижимо лежал на полу, а Танцор делал ему что-то типа искусственного дыхания.

– Ты, че, блин, озверел совсем? – зашипела Стрелка.

– Да вот, сработало. Все по теории, – начал оправдываться Танцор, не прекращая реанимационного мероприятия. – Точно по сонной артерии.

– А нельзя было на ком-то другом проверить, изверг?!

– На тебе, что ли?

Осколки чашки валялись на полу. Поэтому нечем было плеснуть ему в морду. А идти в кухню было лень. Тем более, что Следопыт уже начал приходить в себя.

– Ну, – спросил Танцор, – ничего?

– Ничего, – ответил Следопыт. – В общем-то, и боли никакой не было. Отрубился и все.

– Это хорошо, – сказала Стрелка, – а то бы мы с тобой сейчас его мудохать начали. Ишь, козел, руки распустил.

– Ладно, всё нормально, – сказал Следопыт, поднимаясь с пола. – Тяжело в ученье, легко в госпитале на излеченье.

Затем Танцор позвонил Василию. Велел в 7 утра быть верхом на жигуле у подъезда.

– Чтобы как штык! – строго сказал Танцор. Хотя это было совершенно излишне. Василий относился к тому роду надежных людей, которым легче умереть, чем подвести товарища.

В семь часов Танцор взял у Евграфова медикаменты. До восьми чистили и смазывали оружие. После чего стали ждать завтрашнего утра.

АППЛЕТ 33.

СМЕРТЬ ДЕПУТАТА

Наступило 1 июня 2002 года.

В половине девятого все уже были расставлены по номерам.

Стрелка, умытая и благоухающая зубной пастой «Ак-вафреш», от которой зубы во рту вырастают в два ряда, сидела у монитора. Дожидалась, когда Камышников перечислит деньги на счет Следопыта.

Василий сидел в жигуле у поворота к дому Камышникова. И тренировался, тыкая правым указательным пальцем в кнопки Стрелкиного мобильника.

Танцор и Следопыт стояли на сороковом километре Ленинградского шоссе. Нервно куря и посматривая на часы.

В 9.02 позвонила Стрелка. И сказала, что банковская операция проведена успешно.

Следопыт расплылся в довольной улыбке. Танцор, напротив, ещё больше сосредоточился.

– Ну, по коням! – сказал он решительно. Следопыт пересел в свой джип, и они на ста сорока погнали туда, где обычно прячется за поворотом гибдэдэшник, собирающий с водителей свой законный налог на скорость.

Никого за поворотом не было. И это осложняло положение.

– Вариант «Б», – сказал Танцор Следопыту по мобильнику.

– Есть вариант «Б»! – ответил тот, словно член орудийного расчета.

Танцор притормозил. Следопыт въехал ему в зад безжалостным джиповским бампером, которым можно не только БМВ калечить, но и бить насмерть слонов подросткового возраста.

Вышли и осмотрели нанесенные БМВ увечья. Следопыт улыбался, словно идиот. В связи с чем у Танцора появилось желание дать ему хэндой по фэйсу. Однако сдержался. Сказал лишь:

– Неужели нельзя было помягче, хрен тебя задери?! Чтобы сигналы не всмятку?

– Дык, так получилось.

– Получилось, блин! Ремонт за твой счет.

– А это нам сейчас товарищ милиционер скажет, кто платить будет! – совершенно по-идиотски пошутил Следопыт.

Вызвали ментов. Одних ментов, поскольку пострадавших в ДТП не было.

Через десять минут вдалеке послышалась сирена. Потом стало различимо миганье проблескового маяка, установленного на крыше. И вскоре, лихо свистнув тормозами, остановилась «Волга».

Вышел лейтенант. Больше в машине никого не было.

Танцор с легким кавказским акцентом погнал пургу, обзывая дюдика на сраном джипе такими последними словами, за которые в России не привлекают к административной ответственности.

Лейтенант, глядя на последствия ДТП, соображал о чем-то своем, профессиональном.

Танцор вовсю жестикулировал, словно был рожден итальянкой от грузина. И это не вызвало у лейтенанта подозрений. Поэтому он и охнуть не успел, как на его сонную артерию обрушилось жесткое ребро ладони.

Машин вокруг не было. И это радовало.

Подхватили обмякшее тело и втащили в джип.

Танцор аккуратно сделал укол, протерев место инъекции ваткой, смоченной спиртом.

Потом милиционера раздели. И милиционером стал Танцор. А бывшего милиционера поудобней уложили на заднем сиденье. Пусть парень поспит спокойно, намаялся, бедный.

Танцор набрал личный номер Камышникова.

– Да, слушаю вас, – ответил абонент сотовой сети МТС.

– Юрий Александрович, это вас Уткин беспокоит, – сказал Танцор голосом спикера.

Это было проделано столь искусно, что Камышников мгновенно узнал голос самого крупного парламентского босса. Еще до того, как тот представился.

– Да, Геннадий Северинович, очень рад вас слышать.

– Юрий Александрович, хотел бы с вами пообщаться где-нибудь через часик. Надеюсь, у вас нет никаких не терпящих отлагательства дел?

– Нет, конечно, Геннадий Северинович. Весь к вашим услугам.

– Ну, вот и отлично. Значит, через часик жду вас у себя.

– Непременно, непременно, Геннадий Северинович. Танцор нажал кнопку «Ко».

И набрал Стрелкин номер. Василий был начеку:

– Да, слушаю!

– Отлично. Совсем скоро должен появиться. Сразу же позвони. Потом пойдешь за ним на безопасном расстоянии, чтобы глаза не мозолить. И скажешь, какая у него скорость. Когда мы его остановим, проедешь мимо. И домой. Все ясно?

– Все.

Танцор сел за руль «Волги» и отогнал её вперед метров на пятьдесят. За ним пристроился Следопыт на своем джипе, который после столкновения абсолютно не пострадал.

Позвонил Василий. Танцор прикинул на калькуляторе, что будут минут через десять.

Снял с предохранителя Стечкина.

И закурил перед боем.

Следопыт потихоньку пошел вперед. На всякий случай.

«Тойота» неслась совершенно по-наглому. Километрах на ста пятидесяти. Да ещё и с включенными фарами.

«Расступись, народишка! – зло подумал Танцор. – Сам депутат едет!»

Танцор повернулся лицом к врагу и замахал палкой.

«Тойота» проскочила мимо, даже не сбросив скорости.

Что, в общем-то, можно было предположить. «Для нас законы не писаны! – ещё злей подумал Танцор. – Мы сами законы пишем! И всех, блин, имеем!»

И кинулся в погоню. С мигалкой, с сиреной – как положено.

Следопыт сработал четко. Зад у джипа оказался таким же прочным, как и перед. «Тойота» же стояла сзади с осыпавшимся лобовым стеклом.

– Где тебя черти носят?! – накинулся на Танцора водитель. – Не видишь, депутата Госдумы везу, блин!

– Это он там у вас в Москве депутат, – спокойно, как идеальный автомат убийства, парировал Танцор. – А тут я депутат. Что случилось?

– Этот козел, – водитель кивнул на стоявшего рядом Следопыта, – зад свой подставил. Давай скорей разбирайся, нам некогда.

– Так, – многозначительно сказал Танцор, осматривая ДТП, – скорость у вас, товарищ водитель, была не меньше ста пятидесяти. И при этом еще, возможно, имел место и соленый огурчик на закуску.

Вылез охранник:

– Ты, че, мент, оборзел совсем?! Тебе ж сказали, депутата везем! По важному, блин, государственному делу!

«Скольких же эти самые депутаты развращают, – подумал Танцор брезгливо. – Сколько же вокруг них вьется ублюдков, всяких помощников депутатов, шоферни, охранников, секретарей, совершенно обнаглевших от вседозволенности, зажравшихся, возомнивших себя хозяевами жизни! Скоты! Холопы!»

– Ну, это меняет дело, – несколько переменил тон Танцор. – Слышь, – обратился он уже к Следопыту, – ты, по всему видать, из бандитов. А тут облом вышел. Не на тех наехал. Эти покруче тебя будут!

Следопыт схватился руками за голову и с чрезмерным усердием завыл.

– Так, – продолжил Танцор, – маленькая формальность. Можно на вашего депутата посмотреть, на его удостоверение?

Приоткрыл заднюю дверцу «Тойоты». И влепил Камышникову в лоб две пули.

Сзади раздалось два характерных шлепка. Следопыт уложил охранника, который сдуру схватился за пушку.

Шоферюга был уже совсем другим. Маленьким шофериком, который обдулся, играя в песочнице с маленькой машинкой. Спеси не было и в помине. Лишь ужас в глазах. И страшная жажда жизни. Что-то при этом лепетал.

Следопыт вопросительно посмотрел на Танцора.

– Хрен с ним, пусть живет, – прозвучал оправдательный приговор. – Может, образумится. А ну-ка, козел обоссанный, гони мобильник.

Шоферик еле попал в карман дрожащей рукой, вытащил трубку и передал Танцору.

– Ну, а теперь на хрен, в лес! Беги, а то передумаю! Побежал, с большой охотой побежал. Пересматривая на бегу иерархию ценностей.

Засунули охранника в «Тойоту».

Вытащили ключ из замка зажигания: вдруг шофер вернется раньше времени. Исходя из этих же соображений, Танцор с омерзением вытащил мобильники из карманов трупов. А потом спихнули «Тойоту» на обочину. Чтобы со стороны все выглядело вполне благообразно.

Развернулись и погнали к оставленному без присмотра БМВ. Действовать надо было стремительно, не дожидаясь, когда поднимется тревога.

БМВ был на месте.

Танцор переоделся и аккуратно сложил форму на переднем сиденье милицейской «Волги». Потом туда перегрузили и сладко спавшего лейтенанта. Вот, вероятно, удивляться будет…

В одиннадцать были уже дома.

***

Где их поджидали Стрелка с Василием. А также Дед, которому чутье подсказало, что надо временно оставить в покое Билла Гейтса и двигать к Танцору.

Более того, сам Сисадмин разразился напыщенным до глумливости посланием.

Танцор!

А также Следопыт, который уже вполне повзрослел!

Чувства переполняют меня! Поэтому прошу извинить, если в моем послании окажутся какие-либо стилистические погрешности.

Ваша блистательная операция, которую вы блистательно провели на 36-м километре трассы Москва–Петербург, вне всякого сомнения, достойна не только моих ничтожных похвал, не только долгих лет исправительно-трудовых работ в сибирских лагерях, но и Оскара, Остапа, Тэффи и Грэмми, вместе взятых.

Я был настолько потрясен свежестью ощущений и логичностью происходящего, что чуть было не попросил вас повторить всё на бис.

Однако вовремя унял свои эмоции. Потому что вам предстоит ещё более грандиозное дело. Еще более величественное и благородное.

Итак, как вы, видимо, уже догадываетесь, нельзя спать спокойно до тех пор, пока в парке Сокольники, предназначенном для отдыха москвичей и гостей столицы, существует страшное бандитское гнездо, фабрика по производству калек. Враг должен быть разбит наголову! Враг должен быть полностью уничтожен! Чтобы никогда более в человеческой истории не было ни одного рецидива столь страшного явления.

Главная битва впереди! Ваше дело правое, победа будет за вами!

Верховный главнокомандующий Сисадмин

Р.8. Да, и приоденьтесь как следует. А то вы сейчас более похожи на банду гопников, нежели на орудие праведного возмездия. Как-никак, на всю Европу транслировать будут! Не опозорьте старика!

Все расхохотались. Лишь один Василий побледнел. Однако ему рассказали всю правду и доходчиво объяснили, что деваться некуда. И что работу действительно придется доделать до конца: домотдыха необходимо сровнять с землей.

Завершающую операцию назначили на 3 июня.

В связи с чем Танцор, Следопыт и Василий поехали на конную базу. Изучать ситуацию на местности, а также инструктировать охранников «Сокороса», которым выпала почетная обязанность праведного возмездия. Не бесплатно, конечно. Поскольку жизнь – материя хрупкая, а потому и дорогостоящая, каждому из десяти бойцов решили выделить по сорок штук.

А Стрелка решила на всякий случай выучить Плач Ярославны. Села, расслабилась и начала внедряться острым умом в седую архаику. Однако вскоре поняла, что ни за что не совладать ей со всеми этими зегзицами, бебрянами, кычеть, аркучи, бяшет, еси, комоня, буй турами…

Глянула, кто перевел. Некий Андрей Чернов, поэт. Из нынешних. Посмотрела что-нибудь из его стихов. И с ходу напоролась:

В подворотне два мурла

Солнцедарят из горла.

Клевая была герла,

Жалко только, померла.

Все слова были вроде бы современные. Кроме одного. И из-за этого было совершенно непонятно, чем же два мурла занимаются в подворотне. Всего лишь лет тридцать прошло, а такое ощущение, что и тогда тоже, в семидесятые годы прошлого века, куролесил князь Игорь, не давая Ярославне спокойно спать под Путивлем.

Нет, твердо решила Стрелка, от поэзии один только вред, одна великая путаница и головная боль.

Следопыт снял со счета шестьсот штук. Двести отдал Евграфову. И сказал, чтобы он дня на два лег на дно. Упаси господи, если подвернется под горячую руку.

Четыреста штук разделил между десятью охранниками «Сокороса», с которыми предстояло вместе идти в бой.

АППЛЕТ 34.

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ – ОН ТРУДНЫЙ САМЫЙ

2 июня 2002 года все готовились к баталии.

Кто кивер чистил, кусая длинный ус.

Кто штык точил, весь избитый.

Кто, ворча сердито, набивал магазин патронами.

Примеряли черную форму морского десанта. Шнуровали высокие ботинки. Повязывали на головы лоскуты черного, в драконах, ситца. Специальным составом наносили на лица боевую раскраску, от которой у врага кровь стынет в жилах.

Передергивали затворы. Цепляли на пояс ножи и гранаты. Набивали накладные карманы запасными магазинами.

И только засветилось утро 3 июня, все шумно вдруг зашевелилось.

Не совсем, конечно, утро. А часов одиннадцать, когда весь преступный персонал ООО «Нирагонго» был уже на своих местах.

Танцор, которому было назначено звание полковника, отдавал последние указания: женщин не трогать, Вильнева мочить не раздумывая, остальных – по обстоятельствам.

Главной ударной силой был охранник Михаил, прошедший первую чеченскую войну в звании лейтенанта ВДВ. Но и остальные парни были не промах. Достаточно было взглянуть в их решительные лица, пылающие яростным огнем, оценить ладные, крепко сбитые фигуры, чтобы стало ясно: Вильнев обречен.

Разбившись на две группы, подошли с разных сторон к проходной…

Внезапно зазвонил мобильник Танцора.

– Алло, Танцор, это Сисадмин! Я тут подумал и понял, что у нас полная херня получается! Прогорим на хрен с рекламой, никто под такой проект не захочет платить лимон за минуту эфира!

– Ты что, сдурел, старый идиот?! – рявкнул Танцор свирепым полковничьим голосом.

– Нет, не сдурел, – огрызнулся Сисадмин. – В общем, так. Я сейчас меняю файл ЗО. И вы будете работать в другой среде. Это, Танцор, необходимо. Тебе-то что, дело простое – мочи всех подряд. А у меня тут спонсоры выкобениваются, трафик, пиарщики, как суки, злые. В общем, решено. А вот с воротами помогу.

И в тот же миг распахнулись ворота…

Почти все пространство домотдыха занимал огромный корпус, внутри которого что-то сверкало и громыхало. Что-то типа автоматического завода, где весь процесс производства выполняли промышленные роботы.

Делать было нечего. Двенадцать бойцов, заглотав двойную дозу амфетамина, устремились вперед, навстречу неизвестности.

На первом этаже со звоном разбилось стекло, из окна ударила автоматная очередь. Следопыт раздолбал ублюдка из гранатомета.

До ворот завода добрались все, без потерь.

Внутри царил полумрак. Было включено лишь подслеповатое дежурное освещение. Да в нескольких местах плевалась ослепительными искрами сварка.

Враг затаился.

– Шесть направо, шесть налево! – скомандовал Танцор.

И бойцы, пригибаясь, переводя дыхание за силовыми шкафами и массивными стальными опорами, начали исследовать враждебное пространство метр за метром.

С антресолей ударил автомат. Следопыт отшатнулся и прижался боком к массивному швеллеру. Пули, вышибая искры, звякали о надежный металл.

Били короткими очередями. Следопыт, уловив паузу, вскинул гранатомет и шарахнул на звук.

Грохнул взрыв. Раздался предсмертный крик. И Следопыт краем глаза заметил, как что-то безжизненное полетело вниз. И грохнулось в ванну с кислотой.

«Йес, Следопыт, – услышал он в наушнике голос Василия. – Ты его сделал! Один – ноль!»

Между тем нирагонговские бандиты начинали проявляться. Двое бегали внизу и лупили во все стороны из пистолетов. На разных этажах злобно заговорили шесть или семь Калашниковых. Какая-то сука часто кидала вниз гранаты. Только успевай уворачиваться, перепрыгивать от одной защиты к другой, кувыркаясь через голову, перекатываясь, проползая между опасно работающими автоматическими механизмами.

Грохот разгоревшегося боя полностью подавил не столь уж и слабые звуки работающего на полную мощность завода. Фрезы и сверла продолжали бешено вращаться, пуансон продолжал остервенело лупить по стальному листу. Но гораздо бешеней и остервенёлей работали пистолеты, автоматы и гранатометы.

Вредоносней и подлей всех был скот, засевший под куполом цеха со станковым пулеметом. Несомненно, там был Вильнев.

Сверху со страшным криком полетел вниз ещё один бандит. И завершил свою жизнь в ванне с расплавленным оловом.

И тут же рядом вскрикнул пятый номер. Танцор обернулся и увидел, что тот держится за плечо, а между пальцев течет кровь.

– Как ты? В порядке? – спросил Танцор.

– Я в порядке, – ответил пятый номер, попробовав улыбнуться.

Танцор жестом дал понять, чтобы уходил из опасной зоны. Мол, справимся. И за тебя сполна отомстим.

И услышал в наушнике испуганный крик: «Первый, сзади!»

Резко обернулся и увидел, как на него валится бандит с уже отсутствующим на этом свете взглядом.

Шагнул назад. И бандит плашмя рухнул на бетонный пол. Из спины у него торчал десантный нож.

Подскочил лейтенант Михаил, выдернул нож и обтер его о куртку бандита. А потом сказал зло: «Башкой надо быстрей во все стороны вертеть, если жизнь дорога!»

Между тем на первом этаже бандитов больше не осталось. Живых. И бойцы, громко стуча каблуками, побежали наверх по металлическим лестницам. Стреляя на ходу, матерясь, доставая врагов не только пулей, но и тяжелым ботинком.

Сопротивление начало ослабевать.

И лишь из-под купола продолжал грозно стучать станковый пулемет.

Михаил, Василий, а за ними и Танцор со Следопытом начали карабкаться наверх. Рискуя попасть под пулю или сорваться вниз со страшной высоты.

Передохнуть решили на предпоследнем карнизе, хорошо защищенном со всех сторон от автоматного огня. Закурили.

– Ну, блин, – сказал, жадно затягиваясь, Михаил, – только бы взять этого козла. А там…

– Что там? – решил уточнить Танцор.

– Женюсь. Домик куплю на родине. Я ведь из-под Смоленска. Открою драгстор. Утром детишкам мороженое. Днем работяг хотдогами кормить буду. Ну, а вечером, милости просим, на кружечку пивка. Или там соточку пропустить, – мечтательно сказал Михаил.

– На соточку надо лицензию покупать, – скептически сказал Следопыт. – Это уже средний бизнес. И постоянно держать под стойкой пару заряженных кольтов.

– А, – отмахнулся Михаил, – у меня деверь шериф в Чипсогонске, откуда я родом.

– Ну, тогда это меняет дело, – согласился Танцор. – А ты, Василий?

– Я, – Василий мечтательно прищурился, – открою тут, на этом самом месте, родео. Публика валом повалит. Егорыч из Оклахомы приедет, привезет профессионалов этого дела. А я буду, значит, боссом. Буду сидеть в первом раду с женой. Сигары там по пятьдесят баксов за штуку, бой приносит колу со льдом. Кайф!

– Рад за вас, ребята, – сказал Танцор. – Очень рад. А вот мы со Следопытом при своих останемся. Мы всегда при своих остаемся. Такая, блин, работа!

Молча докурили. При этом каждый думал о своем, о сокровенном.

Однако надо было ещё дожить…

Танцор отщелкнул окурок вниз. Он, описав дугу, угодил в бочку с чем-то жутко химическим. Бочка тут же гулко взорвалась, разбрызгивая метров на тридцать огненные струи.

– Пошли! – коротко и энергично сказал полковник. И они поднялись. Опять с перекошенными от злости лицами.

Вильнев не ожидал, что они появятся именно в этом месте – как раз напротив. И изо всей силы надавил на гашетку. Однако пулемет молчал.

Судорожно глянул – патронов в ленте было навалом.

Изо всей силы врезал кулаком по затвору и опять нажал на гашетку.

Тот же эффект. Пулемет заклинило намертво.

Начал вытаскивать пистолет. Но дрожащими руками. И он, сука, никак не вытаскивался.

– Не дергайся перед смертью! – сказал Михаил. – Молись! Если, конечно, слова подходящие знаешь!

Однако Вильнев всё же вытащил пистолет. Но не успел поднять его. Тут же в грудь саданула короткая очередь.

Он устоял. И, словно бык, мало уже что понимая, пошел вперед.

Вторая короткая очередь тоже не остановила его. Он шел вперед и рычал по-звериному, разбрызгивая кровь.

И тут уж заговорили ещё три ствола.

Вильнев рухнул навзничь. Огромное его тело сотрясла агония. Словно гору – землетрясение.

Вскоре затих. Взгляд остановился, видимо, найдя на потолке ту единственную точку, через которую его поганый дух отправился туда, где всех нас ждет суровый и справедливый приговор.

– Ну, вроде всё? – удивленно спросил Михаил.

– Всё для тебя будет совсем скоро, засранец! – кто-то совершенно безумно рассмеялся неподалеку.

Из-за силового щита вышел майор Синявский.

И сразу же попер напролом, пытаясь уесть почему-то одного Михаила. Видимо, угадал такого же, как и сам, профессионала.

– Ну что, говнюк, – начал майор ритуальный словесный танец, – щас я проверю, чему тебя в Чечне, блин, выучили! Щас я тебе мозги на хер вышибу! Ну, готов, лейтенант?!

И положил рядом с собой пистолет, показывая, что намерен биться вручную. Как мужчина с мужчиной.

– Уймись, майор, – попытался образумить его Михаил. – К тебе претензий нет. Иди спокойно. И лечи геморрой, который получил в Кандагаре. Иди, майор. Так будет всем лучше.

Но майор уже ничего не хотел понимать. Он встал в боевую стойку и ожесточенно орал;

– Кам он! Кам он! Джек асс!

И наконец-то достал лейтенанта до самых печенок.

– Сан оф зв бич! Мазерфакер! – взревел лейтенант и пошел на майора.

Они сошлись, осыпая друг друга страшными ударами, каждый из которых мог оказаться смертельным для любого нормального человека, не обученного убивать и не страшиться собственной смерти.

– Бул шит!– орал майор, молотя лейтенанта ботинком по мозжечку.

– Доуп! Доуп – орал лейтенант, вывернувшись и пытаясь каблуком переломить позвоночник майора.

Майор, перевернувшись через голову, в полете врезал лейтенанту каблуком так, что заглушил звук парового молота.

Лейтенант отлетел и ударился головой о швеллер.

Майор прыгнул на него сверху и сдавил горло клещами пальцев.

У лейтенанта глаза начали вылезать из орбит. Однако у него хватило сил прохрипеть, когда Следопыт начал поднимать Макарова: «НЕТ! ОН МОЙ!»

Лейтенант по-змеиному извернулся и впечатал свои каблуки в уши майора.

Майор скатился с лейтенанта. Но тут же встал на четвереньки, воя и мотая головой.

Лейтенант начал бить майора ногой снизу, в солнечное сплетение. Отчего тот при каждом ударе подпрыгивал вверх на полметра.

Бил, приговаривая: Фак! Фак! Фак!

Лейтенант поднял майора за шиворот и начал колотить головой о силовой щит, отчего во все стороны полетели искры, и запахло паленым мясом.

Майор опять вмазал лейтенанту ногой в грудь.

Лейтенант пролетел метров пять. И каким-то чудом ухватился руками за край балки, раскачиваясь над сорокаметровой бездной.

Майор угрожающе приближался, повторяя что-то нечленораздельное.

Но лейтенант, раскачавшись, как маятник, взлетел вверх на три метра и обрушил свои страшные ботинки на затылок майора.

Майор рухнул, истекая кровью. Попробовал подняться, но у него ничего не вышло. Лежал и молил: Килл ми! Килл ми!

Михаил успокоил дыхание, сплюнул полный рот крови и сказал торжествующе, но при этом вполне миролюбиво:

– Вот так вот, батя! А то насмотрелся всякой заморской херни. А тебе уже о внуках пора подумать. Отдыхай.

И все пошли вниз. Счастливые и довольные. Отхлебывая из банок кока-колу и спрашивая друг друга: Ты в порядке? – В порядке. А ты в порядке? – И я в порядке. А он в порядке? – Он тоже в порядке.

АППЛЕТ 40.

СМЕРТИ БОЛЬШЕ НЕТ

Внизу их поджидала Стрелка. Которая сразу же кинулась на шею Танцору.

– Измажешься кровью, – сказал он смущенно.

Но Стрелку это не колыхало, не колебало и не фачило. Стрелка сияла от радости.

Дед, хохоча, как безумный, отхлебывал из двухлитровой бутыли виски и декламировал стихотворение Ивана Ахметьева:

новое поколение выбирает

старое поколение выпивает

Пошли к выходу, на божий свет. В русскую действительность. В благоухание сирени и жасмина, в веселый щебет птиц.

И вдруг где-то совсем рядом раздался приглушенный ропот и удары железякой о железяку.

Звуки доносились из-за огромной трехметровой высоты двери, на которой было написано:

СКЛАД ГОТОВОЙ ПРОДУКЦИИ

– Ну-ка, – сказал Танцор, – посмотрим, что у них тут за продукция.

И двумя выстрелами сшиб похожий на гирю замок.

Дверь со скрипом раскрылась.

В воздухе разлилось серное зловоние.

И тут же, словно ошпаренный, из двери выскочил мужик с огромной клетчатой сумкой. Судя по тому, с какой скоростью он понесся к выходу, сумка была пуста.

Затем вышли живые и невредимые:

– восемь охранников ООО «Нирагонго», все тихие, благостные, с просветленными взглядами;

– мастер спорта международного класса Сергей Прыжов, в сине-красно-белом камзоле и начищенных до блеска сапогах;

– телохранитель Камышникова, со следами относительного прозрения на лице;

– сам депутат Камышников, который походил уже не на депутата, а на облезлый ослиный хвост, который наконец-то понял свое истинное положение по отношению к тому месту, где он крепится;

– девять охранников ООО «Нирагонго», только что павших в бою во имя неведомо чего;

– Вильнев, который, как и Камышников, был уже в наручниках.

А потом огромной толпой поперли бомжи. Целые и невредимые. С двумя руками, с двумя ногами и с неколебимой уверенностью в том, что самое дорогое на свете – это свобода. Как бы дорого ни приходилось за неё платить. И было тех бомжей превеликое множество.

Затем из недр склада готовой продукции раздались какие-то странные механические звуки, и в обнимку появились два отца. Отец военно-полевой хирургии Николай Иванович Пирогов и отец лошади Пржевальского Николай Михайлович Пржевальский. Но не канонические старцы, способные внушать окружающим лишь стерильное почтение, а молодые, изрядно пьяные и чрезвычайно довольные собой молодые люди, почти студенты. На груди у Пржевальского на кожаном ремне висела обшарпанная шарманка, и он весело крутил ручку. А Пирогов на мотив «Амурских волн» орал на чистейшем русском языке всего лишь два слова. И эти слова были: «ПОЛНЫЙ АБЗАЦ!»

Content

Владимир Тучков
Скованные одной целью
(Танцор-4)

ХАРАКТЕРИСТИКИ ГЛАВНЫХ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ

АППЛЕТ 1. СЕКС В НАЧАЛЕ МАЯ

АППЛЕТ2. НА СТЕНЕ ВИСИТ МОЧАЛО

АППЛЕТ 3. ПОХОРОНЫ КРАСНОГО КОНЯ

АППЛЕТ4. ЕЩЕ ОДНА АМЕРИКАНСКАЯ ВДОВА

АППЛЕТ 10. ОНА ЕГО ЗА ХЕРДЕЛЬ ПОЛЮБИЛА

АППЛЕТ 11. ВЗНУЗДАННЫЕ ШЕЛКОВОЙ УЗДОЮ

АППЛЕТ 12. СКОЛЬКО ЧЕЛОВЕКУ ДЕНЕГ НАДО?

АППЛЕТ 13. ДЛЯ ДЕЛА И БМВ НЕ ЖАЛКО

АППЛЕТ 14. СЕАНС ОДНОВРЕМЕННОГО СЕКСА

АППЛЕТ 20. СТРАШНАЯ МЕСТЬ

АППЛЕТ 21. КОЗЛАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ

АППЛЕТ 22. ЧТО У ЧЕЛОВЕКА ГЛАВНЕЕ ГОЛОВЫ

АППЛЕТ 23. ПОЛНЫЙ ОБЛОМ

АППЛЕТ 24. В ЛОГОВЕ ВРАГА

АППЛЕТ 30. ГЛАВНОЕ ОТЛИЧИЕ ЛОШАДИ ОТ ЧЕЛОВЕКА

АППЛЕТ 31. ВИЛЬНЕВ ЧУЕТ НЕЛАДНОЕ

АППЛЕТ 32. ПРОВЕРКИ НА ДОРОГАХ

АППЛЕТ 33. СМЕРТЬ ДЕПУТАТА

АППЛЕТ 34. ПОСЛЕДНИЙ БОЙ – ОН ТРУДНЫЙ САМЫЙ

АППЛЕТ 40. СМЕРТИ БОЛЬШЕ НЕТ