МАРК ЛЕВИ

Следующий раз

Посвящается Луи и моей сестре Корен

Ажонатан,

ты по-прежнему носишь это имя? Сегодня я понимаю, что очень многого не знал, и не перестаю барахтаться в пустоте, окружившей меня после твоего ухода. Как часто, погруженный в потёмки одиночества, я взирал на небо, потом на землю, ожесточённо твердя себе, что ты где-то рядом. Так оно и было все эти годы, только мы не могли ни видеть, ни слышать друг друга.

Кажется, мы могли бы пройти рядом, не узнав друг друга.

Со дня твоего ухода я не перестаю читать, много где побывал, разыскивая тебя, пытался найти способ понять, постичь. И чем дальше переворачивались страницы жизни, тем понятнее становилось, что прозрение только отдаляется, как бывает в кошмарах, где каждый новый шаг вперёд отбрасывает тебя все дальше назад.

Я блуждал по бесконечным лабиринтам больших библиотек, по улицам города, который был нашим городом, о котором мы с детства хранили общие воспоминания. Вчера я бродил по набережным, между рядами рынка под открытым небом, который ты так любил. Я останавливался то тут, то там, и мне казалось, что ты гуляешь со мной. Потом, как всегда по пятницам, я вернулся в маленький портовый бар. Помнишь? Мы часто встречались там с наступлением темноты. Излюбленной нашей забавой было сталкивать друг друга в лавины слов, которые изливались из наших ртов вместе со страстями, которые мы с тобой разделяли. Забывая о времени, мы беседовали о картинах, оживлявших наши жизни и переносивших нас в иные времена.

Боже, как же мы, ты и я, любили живопись! Я часто возвращаюсь к написанным, тобою книгам и наслаждаюсь твоим стилем, твоим вкусом.

Джонатан, я не знаю, где ты. Не знаю, наделено ли смыслом, все пережитое нами, существует ли истина, но если ты когда-нибудь найдёшь эту записку, то узнаешь, что я сдержал слово, которое тебе дал.

Знаю, стоя перед полотном., ты заложишь руки за спину и прищуришься, как всегда щуришься, когда удивляешься, а потом улыбнёшься. Если, как я этого хочу, рядом с тобой окажется она, ты обнимешь её за плечи, и вы станете вдвоём взирать на это чудо, которое вам повезло разделить на двоих. Тогда, быть может, ты вспомнишь… И тогда, если все так и произойдёт, придёт, мой черёд кое о чём тебя попросить, ведь у тебя передо мной должок. Хотя нет, забудь, что я сейчас написал, дружба не терпит долгов. И всё же вот она, моя просьба:

Скажи, скажи ей, что где-то на этой земле, вдали от вас, от вашего времени, я бродил по тем же самым улицам, смеялся вместе с тобой за теми же столиками; камни никуда не деваются, вот и скажи ей, что каждый камень, к которому мы прикасались руками, на который глядели, навсегда впитал частицу нашей истории. Скажи ей, Джонатан, что я был тебе другом, а ты мне — братом, а то и больше, ведь мы выбрали друг друга, скажи, что ничто не смогло нас разлучить, даже ваше внезапное исчезновение.

С тех пор не было дня, чтобы я не думал о вас обоих, чтобы не желал вам счастья.

Я теперь стар, Джонатан, близится час моего ухода, но, благодаря вам, в сердце старика живёт искра света, дарующая ему блаженную лёгкость. Я любил! Всем ли дано уходить с таким бесценным богатством?

Ещё несколько строк, и ты сложишь это письмо, молча уберёшь его в карман пиджака, уберёшь руки за спину и улыбнёшься, как улыбался я, когда писал эти последние слова. Ведь я тоже улыбаюсь, Джонатан, улыбка никогда не сходила с моих губ.

Хорошо вам пожить вдвоём!

Твой друг Питер.

1

— Это я, я выезжаю из «Степлдона», буду у тебя через полчаса. Надеюсь, ты дома? Чёртов автоответчик! Я скоро.

Питер нервно оборвал связь, порылся в карманах в поисках ключей, потом вспомнил, что отдал их накануне служащему гаража. Он посмотрел на часы. Рейс на Майами вылетал из аэропорта Логан только под вечер, но в наступившие тревожные времена новые правила безопасности требовали являться в аэропорт не позднее чем за два часа до вылета. Он закрыл дверь элегантной квартирки, которую арендовал на год в жилом комплексе посреди финансового квартала. Пройдя по застеленному толстым ковром коридору, он нетерпеливо нажал на кнопку вызова лифта, как будто его нетерпение могло ускорить прибытие кабины. Спустившись с восемнадцатого этажа, он, торопливо минуя привратника Дженкинса, бросил ему на ходу, что вернётся через день. У двери квартиры он оставил для прачечной пакет с бельём. Дженкинс убрал в ящик стола тетрадку «Искусство и культура» из газеты «Бостон глоб», которую внимательно изучал, записал заказ Питера в служебный журнал и, опередив жильца, успел распахнуть перед ним дверь.

На крыльце он раскрыл широкий зонт с эмблемой, чтобы Питера не намочил мелкий дождик, полоскавший город.

— Я распорядился, чтобы пригнали ваш автомобиль, — доложил он, уставившись в обложенный тучами горизонт.

— Очень любезно с вашей стороны, — сухо ответил Питер.

— Миссис Бет, ваша соседка по лестничной площадке, сейчас отсутствует, поэтому, увидев, что лифт поехал на ваш этаж, я заключил…

— Я знаю, кто такая миссис Бет, Дженкинс!

Привратник взирал на серо-белую пелену у них над головами.

— Отвратительная погода, не правда ли?

Питер не ответил. Он терпеть не мог некоторые особенности проживания в шикарном доме, числившиеся преимуществами. Всякий раз, когда он проходил мимо конторки Дженкинса, ему казалось, что у него похищают частицу его личной неприкосновенности. Человек с журналом учёта, восседавший за конторкой лицом к огромной вращающейся двери, контролировал все приходы и уходы в доме. Питер не сомневался, что рано или поздно привратник изучит его привычки лучше, чем большинство друзей. Однажды, находясь в дурном настроении, он спустился до самой подземной стоянки по служебной лестнице и вышел из дома через ворота гаража. Когда, вернувшись, он шагал мимо Дженкинса с гордо задранной головой, тот любезно протянул ему ключ с круглой головкой. В ответ на недоуменный взгляд Питера Дженкинс невозмутимо произнёс:

— Если пожелаете возвращаться тем же способом, это вам поможет. Двери с площадок на лестницу запираются изнутри. Этот ключ отпирает замок.

В лифте Питер дал себе слово не проявлять своих чувств, потому что Дженкинс, как оказалось, узнает о них, следя за ним по системе видеонаблюдения. Когда спустя полгода он завязал эфемерные отношения с некой Тали, молодой модной актрисой, то, сам себе удивляясь, решил провести ночь в отеле, предпочтя анонимность, а не восторженную физиономию привратника, чьё неизменно благостное настроение по утрам раздражало его сверх всякой меры.

— Кажется, я слышу звук вашего двигателя. Ждать осталось недолго, сэр.

— Значит, вы узнаете машины по урчанию их моторов, Дженкинс? — спросил Питер с намеренной задиристостью.

— О, далеко не все, сэр. Но, согласитесь, у вашей немолодой англичанки слегка постукивают тяги. Их «тук-тук-тук» напоминает очаровательный выговор наших родственников с той стороны Атлантики.

Питер зажмурился, чтобы не взбеситься. Дженкинс всю жизнь жалел, что не родился подданным её величества, что было в этом городе с его англосаксонскими традициями признаком изящества. В жерле подземной стоянки загорелись большие круглые фары «ягуара». Служащий аккуратно затормозил на белой линии, проведённой специально для этой цели поперёк крыльца.

— Неужели, Дженкинс? — С этими словами Питер шагнул к своей машине, дверцу которой придержал вышколенный служащий гаража.

Сев с оскорблённым видом за руль, Питер заставил «пожилую англичанку» натужно взреветь и сорвался с места, делая пальцем непристойный жест — так, чтобы Дженкинс, которому жест предназначался, его всё-таки не увидел.

Он наблюдал в зеркале заднего вида, как привратник по привычке ждёт у крыльца, пока автомобиль жильца свернёт за угол, чтобы только после этого вернуться в дом.

— Старый олух! Ты же уроженец Чикаго, как и вся твоя семейка! — пробормотал Питер.

Он вставил мобильный телефон в держатель, нажал кнопку памяти с домашним номером Джонатана и прокричал в микрофон, вделанный в противосолнечный щиток:

— Я знаю, ты дома! Ты не представляешь, как меня бесит эта твоя игра в прятки. Чем бы ты там ни занимался, в твоём распоряжении осталось только девять минут. В твоих же интересах меня услышать.

Он потянулся к «бардачку», чтобы найти на спрятанном там радио другую волну. Выпрямившись, он увидел на некотором расстоянии перед своей машиной переходящую через улицу женщину. Он вовремя понял, что идёт она с той скоростью, с какой ей позволяет идти преклонный возраст. От экстренного торможения на асфальте остались чёрные полосы горелой резины. Только после полной остановки Питер осмелился открыть глаза. Женщина мирно продолжала свой неспешный путь. Не разжимая судорожно скрюченные на руле пальцы, он облегчённо перевёл дух, потом отстегнул ремень безопасности и выскочил из машины. На старушку обрушились извинения, незнакомец взял её под руку и помог преодолеть считаные метры, ещё отделявшие её от тротуара.

Напоследок он вручил ей свою визитную карточку и, включив на полную мощность все своё обаяние, поклялся, что всю следующую неделю будет клясть себя за то, что так её напугал. Пожилая дама была крайне изумлена и попыталась его успокоить, теребя белую палочку. Дрожь испуга, с которой она прореагировала на порыв чужого мужчины, так учтиво взявшего её под локоток, объяснялась только её слабым слухом. Питер снял на прощание волосок с пальто старушки и отпустил её, чтобы с облегчением продолжить путь. Привычный запах старой кожи в салоне машины помог ему прийти в чувство. Остаток дороги до дома Джонатана он проехал не торопясь. На третьем по счёту светофоре он уже беззаботно насвистывал.

* * *

Джонатан поднимался по лестнице чудесного дома неподалёку от старого порта. Дверь на верхнем этаже вела с лестничной площадки в мастерскую со стеклянным потолком, где работала его подруга. Они с Анной Уолтон познакомились на вернисаже. Фонд, принадлежавший богатой городской коллекционерке, устроил выставку картин Анны. Любуясь её полотнами, он почувствовал, что каждое из них полно присущим ей самой изяществом. Её стиль принадлежал веку, которому он посвятил всю свою карьеру эксперта. Пейзажи Анны уходили в бесконечность; он тщательно подбирал слова, делая ей комплимент. Чувство такого признанного профессионала, как Джонатан, дошло до сердца молодой художницы, впервые выставлявшей свои работы.

С тех пор они почти не расставались. Весной они поселились вблизи старого порта, в доме, выбранном Анной. Помещение, в котором она проводила почти все свои дни, а то и ночи, накрывал стеклянный фонарь. С утра его заливало солнце, создавая неповторимую, волшебную атмосферу. Весь пол, от стены из фальшивого белого кирпича до огромных окон, был застелен паркетом из широких белых планок. В коротких перерывах Анна любила выкурить сигарету, сидя на деревянном подоконнике и любуясь видом залива. В любую погоду она поднимала раму, легко ездившую вверх-вниз на пеньковых тросах, и втягивала восхитительную смесь табака и приносимых с моря водяных брызг.

У тротуара остановился «ягуар» Питера.

— Кажется, приехал твой друг, — сказала она, услышав шаги Джонатана в мастерской.

Он подошёл и обнял её, чтобы нежно поцеловать в шею. Её пробил озноб.

— Ты заставляешь Питера ждать!

Вместо ответа Джонатан стянул с Анны хлопковую блузку, почти обнажив ей грудь. С улицы раздались нетерпеливые гудки. Она мягко отстранилась.

— Твой свидетель несколько надоедлив. Поезжай на свою конференцию. Чем скорее ты уедешь, тем быстрее вернёшься.

Джонатан ещё раз обнял её и попятился к двери. Когда дверь закрылась, Анна зажгла новую сигарету. Из отъезжающей машины высунулась рука Питера, помахавшая ей на прощание. Анна со вздохом перевела взгляд на старый порт, куда в прошлом причаливали бесчисленные суда с эмигрантами.

— Почему ты вечно опаздываешь? — спросил Питер.

— На встречи с тобой?

— Нет, к самолёту, к обеду или к ркину. Люди назначают время встречи, но ты у нас не носишь часов.

— Ты — раб времени, а я сопротивляюсь неволе.

— Когда ты несёшь подобную чушь своему психотерапевту, он, к твоему сведению, не слышит ни одного твоего словечка. Он в это время прикидывает, сможет ли купить на заплаченные тобой денежки машину своей мечты и какую — «купе» или «кабриолет».

— Я не посещаю психотерапевта!

— Советую начать. Как твоё самочувствие?

— Лучше признайся, чем вызвано твоё бравурное настроение.

— Ты читаешь тетрадки «Искусство и культура» в газете «Бостон глоб»?

— Нет, — ответил Джонатан, глядя в окно.

— Дженкинс и тот их читает! Эта пресса меня прикончит!

— Неужели?

— Так ты читал?

— Разве что чуть-чуть, — сказал Джонатан.

— Помнится, в университете я тебя однажды спросил, спал ли ты с Кэтти Миллер, в которую я втюрился. «Самую малость», — ответил ты. Может, объяснишь наконец, что ты подразумеваешь под этими своими «чуть-чуть» и «самую малость»? Уже двадцать лет я ломаю голову… — Питер стукнул кулаком по рулю. — Нет, как тебе нравится этот заголовок: «Последние продажи аукционного оценщика Питера Гвела вызывают разочарование»? Кто побил продержавшийся десяток лет исторический рекорд стоимости картин Сера? Кто заключил самую роскошную за целое десятилетие сделку по продаже Ренуара? А коллекция Боуэна с Джонкингом, Моне, Мэри Кассатт и другими? Кто был первым защитником Вуияра? Сам знаешь, на сколько он тянет теперь!

— Питер, ты зря убиваешься. Дело критика — критиковать, не более того.

— На моём автоответчике четырнадцать тревожных сообщений от компаньонов в «Кристиз», вот что меня убивает!

Затормозив на светофоре, он разворчался пуще прежнего. Джонатан терпел это несколько минут, потом включил радио. Салон наполнился урчащим басом Луи Армстронга. Джонатан увидел на заднем сиденье коробку.

— Что в этой коробке?

— Ничего! — отрезал Питер.

Джонатан обернулся и стал весело перечислять:

— Электробритва, три драные рубахи, две штанины одних разорванных пижамных штанов, пара баш маков без шнурков, четыре письма в мелких клочках, и все это полито кетчупом… Ты сбежал из дому?

Питер изогнулся в кресле, чтобы сбросить картонную коробку с сиденья на пол.

— У тебя никогда не бывало неудачных недель? — пробурчал он, делая громче радио.

Джонатан чувствовал, что всё сильнее робеет. Когда он поделился своими опасениями с Питером, тот заявил:

У тебя нет никаких причин трусить. Ты же всезнайка!

— Это как раз то идиотское суждение, от которого опускаются руки.

— А я ужасно перетрухнул за рулём, — поделился с другом Питер.

— Когда?

— Сейчас, когда ехал к тебе.

«Ягуар» тронулся с места. Джонатан провожал взглядом старинные строения в порту. Они выехали на скоростное шоссе, ведущее в международный аэропорт Логан.

— Как поживает наш дорогой Дженкинс? — поинтересовался Джонатан.

Питер поставил машину напротив будки охранника, за что незаметно сунул тому в ладонь купюру. Джонатан в это время доставал из багажника, свою старую дорожную сумку.'Когда они шагали вверх по пандусу стоянки, их шаги отзывались гулким эхом. В этот раз, как всегда бывало перед посадкой в самолёт, Питер взбеленился, когда его заставили снять ремень и ботинки, трижды звеневшие под рамкой безопасности. В отместку за его недружелюбные высказывания дежурный досконально перебрал весь его багаж. Джонатан показал жестом, что, как всегда, дождётся его у газетного киоска. Питер застал его там за чтением антологии джаза Милтона Мезза Мезроу. Джонатан купил эту книгу. Посадка прошла без затруднений, самолёт взлетел по расписанию. Джонатан не взял предложенный ему поднос с обедом, опустил щиток на иллюминаторе, зажёг лампочку для чтения и погрузился в конспект своего выступления, до которого оставалось несколько часов. Питер полистал журнал авиакомпании, просмотрел правила безопасности и даже каталог беспошлинной торговли на борту, хотя знал его наизусть. После всего этого он откинул спинку кресла.

— Скучаешь? — спросил его Джонатан, не сводя глаз со своих бумаг.

— Думаю!

— Я и говорю: скучаешь. — А ты нет?

— Я готовлюсь к докладу.

— Ты одержим этим человеком, — высказался Питер, снова берясь за правила безопасности на борту «Боинга-737».

— Увлечён!

— Это уже смахивает на наваждение, старина, поэтому я позволяю себе настаивать, что твои отношения с этим русским художником лучше описываются термином «одержимость».

— Владимир Рацкин умер в конце девятнадцатого века, так что я поддерживаю отношения не с ним самим, а с его творчеством.

Джонатан вернулся к чтению, но молчание длилось недолго.

— У меня острое чувство дежа-вю, — насмешливо проговорил Питер. — И немудрёно: ведь мы говорим об этом в сотый, наверное, раз!

— А сам ты почему оказался в этом самолёте, если не заразился тем же вирусом, что и я?

— Первое: я тебя сопровождаю. Второе: я бегу от звонков коллег, травмированных статьёй кретина в «Санди тайме». Наконец, третье: да, мне скучно.

Питер достал из кармана пиджака фломастер и нарисовал крестик на листке в клетку, на котором Джонатан делал последние примечания к своему докладу. Не переставая изучать свои картинки, Джонатан нарисовал рядом с крестиком Питера нолик. Питер нарисовал рядом с ноликом другой крестик, Джонатан начал новым ноликом диагональ. Самолёт приземлился на десять минут раньше времени прибытия по расписанию. Друзья не сдавали багаж и без задержек покинули аэропорт. Такси отвезло их в отель. Питер посмотрел на часы и сообщил, что до конференции остаётся ещё час. Получив номер, Джонатан поднялся туда, чтобы переодеться. Дверь комнаты беззвучно закрылась за ним. Он поставил сумку на маленький письменный стол из красного дерева напротив стола и взял телефонную трубку. Когда Анна ответила на звонок, он закрыл глаза и подчинился её голосу, словно находился в мастерской, с ней рядом. Свет там был потушен, Анна сидела на подоконнике. У неё над головой, над стеклянной крышей, мерцали считаные звёздочки, выигравшие сражение у зарева большого города, — тонкая вышивка на бледном полотне. На старинных стёклах, скреплённых свинцовыми полосками, оседали солёные брызги с моря. В последнее время Анна отдалялась от Джонатана, словно колёсики хрупкого механизма стали заедать с тех пор, как они решили пожениться. В первые недели Джонатан объяснял её отчуждённость страхом перед ответственным решением на всю жизнь. А ведь она желала этого торжественного акта больше, чем он. Их город был так же консервативен, как мир искусства, в котором они вращались. После проведённых вместе двух лет было хорошим тоном официально оформить союз. Бостонский свет все яснее показывал это выражением своих физиономий на каждом коктейле, на каждом вернисаже, на каждом крупном аукционе.

И Джонатан с Анной уступили давлению светского общества. Приличный облик пары был к тому же залогом профессионального успеха Джонатана. На том конце телефонной линии Анна замолчала, теперь он слушал её дыхание и старался угадать её жесты. Длинные пальцы Анны тонули в её густых волосах. Закрывая глаза, он даже начинал чувствовать аромат её кожи. В конце дня запах её духов смешивался с запахом дерева, пропитавшим все уголки мастерской. Их разговор завершился молчанием, Джонатан положил трубку и открыл глаза. У него под окнами непрерывный поток машин вытягивался в длинную красную ленту. Его охватило чувство одиночества, как бывало всякий раз, когда он оказывался далеко от дома. Он вздохнул, спрашивая себя, зачем согласился выступить с докладом. Времени оставалось в обрез, он разобрал свою сумку и надел белую рубашку.

Перед выходом на сцену Джонатан сделал глубокий вдох. Его встретили аплодисменты, потом зал погрузился в полутьму. Он встал за пюпитр с маленькой, как в суфлёрской будке, бронзовой лампочкой, освещавшей текст его доклада. Джонатан знал своё выступление наизусть. На огромном экране у него за спиной появилась первая картина Владимира Рацкина из тех, которые он собирался показать за вечер. Он решил представить полотна в обратном хронологическом порядке. Первая серия — английские пейзажи — иллюстрировала труд, которым Рацкин был увлечён в конце своей жизни, укороченной болезнью.

Рацкин писал свои последние картины в комнате, покидать которую ему не позволяло здоровье. Там он и умер в возрасте шестидесяти двух лет. На двух больших портретах был изображён сэр Эдвард Ленгтон (на одном он стоял в полный рост, на другом сидел за письменным столом красного дерева) — уважаемый коллекционер и торговец живописью, покровительствовавший Владимиру Рацкину. На десяти полотнах с небывалой степенью проникновенности изображалась жизнь бедных лондонских пригородов в конце XIX века. Презентация Джонатана завершалась ещё шестнадцатью картинами. Сам докладчик не знал, когда именно их создал художник, но посвящены они были молодости художника в России. На шести первых его картинах, заказанных самим царём, красовались придворные, десять других были плодами вдохновения самого молодого художника, потрясённого нищетой простого люда. Эти уличные сценки стали причиной вынужденного бегства художника из родной страны, куда он никогда уже не возвращался. На устроенной царём персональной выставке художника в санкт-петербургском Эрмитаже тот самовольно вывесил несколько этих картин, вызвавших громкий скандал. Император люто возненавидел его за то, что страдания народа он запечатлел красочнее, чем великолепие монаршего правления. Рассказывают, что на вопрос придворного советника по культуре о причинах такого поступка, Владимир ответил так: «Если в своём стремлении к могуществу человек питается ложью то в живописи властвуют противоположные законы. Искусство в моменты слабости может разве что приукрашивать действительность. Разве судьба русского народа меньше достойна изображения, чем сам царь?» Советник, ценивший живописца, ответил на эти его слова горестным жестом. Открыв в огромной библиотеке с бесценными манускриптами потайную дверь, он посоветовал молодому художнику бежать со всех ног, пока за ним не явилась тайная полиция. Больше он ничем не мог ему помочь. Спустившись по кривой лестнице, Владимир оказался в длинном тёмном коридоре — на настоящей тропинке, ведущей в ад. Двигаясь в потёмках на ощупь, водя ладонями по бугорчатым стенам, он перебрался в западное крыло дворца, попав из подземелья, где приходилось ковылять сгорбившись, в сырые каменные пещеры. Дряхлые крысы, семенившие в противоположном направлении, задевали его лицо, порой проявляли чрезмерный интерес к непрошеному гостю и гнались за ним, кусая за лодыжки.

Когда стемнело, Владимир выбрался на поверхность и спрятался в подгнившей соломе на телеге во дворе дворца. Там он дождался рассвета и сбежал, воспользовавшись утренней суматохой.

Все картины Владимира немедленно конфисковали и сожгли, побросав во внушительный камин, согревавший гостей на приёме у царского советника. Веселье длилось четыре часа.

В полночь приглашённые столпились у окон, чтобы насладиться редкостным зрелищем. Владимир, спрятавшись в тени ниши, тоже наблюдал за злодейством. Его жену Клару, схваченную вечером, двое гвардейцев приволокли на место, облюбованное для казни. Едва очутившись во дворе, она воздела очи к небу и более их не опускала. Двенадцать солдат навели на неё ружья. Владимир молился, чтобы она в последний раз встретилась с ним взглядом. Но этого не произошло. Она сделала глубокий вдох, раздался оглушительный залп. Ноги Клары подкосились, продырявленное пулями тело осело в глубокий грязный снег. Эхо её любви перелетело через стену, и воцарилась тишина. При свете душившей его боли Владимир открыл, что жизнь сильнее его искусства. Все краски мира не смогли бы выразить его несчастье. В ту ночь вино, обильно лившееся за столами, смешивалось для него с кровью, которой истекла несчастная Клара. Алые ручьи растопили белый снежный покров и начертали эпиграфы на оголившейся брусчатке. Сердце живописца прожгли раскалённые брызги. Десять лет Владимир носил в душе эту картину, одну из лучших, прежде чем написать её в Лондоне. За годы изгнания он восстановил одну за другой уничтоженные картины своего «русского» периода, внося в них изменения, ибо никогда больше Владимир не писал женское тело, женские лица, ни разу больше на его картинах не появлялся красный цвет.

На экране погас последний диапозитив. Джонатан поблагодарил аудиторию, та наградила его шумной овацией. Аплодисменты тяжело наваливались ему на плечи, такая ноша была неподъёмной для присущей ему скромности. Он сгорбился, погладил свою папку, повторяя пальцем очертания букв, складывающихся в имя и фамилию: Владимир Рацкин. «Это они тебя приветствуют, старина», — прошептал он. С пылающим лицом он взял сумку и последним неуклюжим жестом поблагодарил публику. В зале поднялся мужчина, у которого был к Джонатану вопрос. Джонатан прижал сумку к груди и снова повернулся лицом к залу. Мужчина представился громко и чётко:

— Франц Джарвиц, журнал «Новости живописи». Как вы считаете, мистер Гарднер, нормально ли, что ни в одном крупном музее не выставлено ни одной картины Владимира Рацкина? Почему его игнорируют?

Джонатан подошёл к микрофону, чтобы ответить.

— Я посвятил большую часть своей профессиональной жизни пропаганде его живописи, добиваясь её признания. Рацкин — очень большой художник, но, как многие другие, не признанный при жизни. Он никогда не старался нравиться, душа его живописи — искренность. Владимир пытался запечатлеть надежду, его интересовало истинное в человеке. Это никак не могло принести ему благо склонность критики.

Джонатан вскинул голову. Его взгляд устремился внезапно куда-то за пределы зала, в другие времена. Его покинул страх, слова полились свободно, словно у него внутри ожил старый художник, воспользовавшийся как мольбертом его сердцем.

— Взгляните на лица его персонажей, на краски, рождавшиеся под его кистью, на великодушие и смирение его героев. Вы не найдёте сжатой тайком руки, обманчивого взгляда.

Зал затаил дыхание.

— Сильви Леруа, музей Лувра, — представилась, вставая, женщина. — Существует легенда, будто бы последнюю картину Владимира Рацкина никому не довелось увидеть: её так и не нашли. Что думаете об этом вы?

— Это не легенда. В своей переписке с Алексеем Саврасовым Рацкин рассказал, что, невзирая на болезнь, день за днём подтачивавшую его силы, принялся за новую картину, которую называл лучшим своим творением. Отвечая на вопрос Саврасова о здоровье и о том, как продвигается работа, Владимир пишет: «Закончить это полотно — единственное моё средство борьбы с ужасной болью,раздирающей мои внутренности». Владимир Рацкин угас, дописав свою последнюю картину. Она загадочно исчезнет во время крупного лондонского аукциона в 1868 году, спустя год после кончины живописца.

Джонатан объяснил, что это полотно сняли с торгов в последний момент. По неведомым ему, Джонатану, причинам ныне картины Владимира Рацкина не находят покупателей. Художника надолго забыли. Эта несправедливость крайне удручает докладчика, считающего Рацкина одним из величайших живописцев столетия.

— Сердечное богатство часто исцеляет ревность и невнимание современников, — продолжил Джонатан. — Некоторые способны видеть только мёртвую красоту. Но сегодня время уже не властно над Владимиром Рацкиным. Искусство рождается из чувства, это и делает его вневременным, бессмертным. После всех невзгод большая часть его творений нашла себе место в небольших музеях и в крупных частных коллекциях.

— Говорят, трудясь над своей последней картиной, Рацкин отошёл от запрета, который раньше сам на себя накладывал, и изобрёл какой-то исключительный красный цвет, — сказал ещё кто-то.

Казалось, весь зал ждёт ответа Джонатана, перестав дышать. Он заложил руки за спину, смежил веки, вскинул голову.

— Как я только что сказал, упомянутая картина внезапно испарилась, так и не увиденная публикой. До сегодняшнего дня других свидетельств о ней не появилось. Я сам ищу её следы с тех пор, как посвятил себя этому ремеслу. Доказательствами её существования до сих пор остаются только письма Владимира Рацкина к собрату-живописцу Саврасову и считаные статьи в тогдашней прессе. Осторожность требует ответить на ваш вопрос так: все сведения о сюжете этой картины и о её особенностях являются легендой. Благодарю за внимание.

Под аплодисменты Джонатан поспешил в угол сцены и скрылся за занавесом. Питер, поджидавший его там, взял его за плечо и искренне поздравил.

* * *

В конце дня залы Конгресс-центра в Майами, вмещавшие четыре тысячи шестьсот человек, пустели одновременно. Людской поток растекался по многочисленным барам и ресторанам комплекса. Центр имени Джеймса Л. Найта площадью тридцать тысяч квадратных футов был связан аллеей под открытым небом с отелем «Хайятт Редженси» с шестью сотнями номеров.

После выступления Джонатана минул час. Все это время Питер не отрывал от уха мобильный телефон, а Джонатан не слезал с табурета у барной стойки. Он заказал «Кровавую Мэри» и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. В глубине зала, освещённого бронзовыми светильниками, старый пианист наигрывал Чарли Хейдена. Джонатан наблюдал за сопровождавшим его контрабасистом. Музыкант прижимал к себе инструмент и шёпотом сообщал ему каждую очередную ноту, прежде чем её взять. На дуэт мало кто обращал внимание, хотя играл он божественно. Создавалось впечатление, что эти двое проделали вместе долгий путь. Джонатан встал и положил десятидолларовую бумажку в бокал на ножке, стоявший для этой цели на «Стейнвее». В благодарность контрабасист сухо щёлкнул струной на своём монументальном инструменте. Когда Джонатан вернулся к стойке, купюры в бокале уже не было, хотя дуэт не взял ни одной фальшивой ноты.

На соседний с Джонатаном табурет села женщина. Они учтиво поздоровались. Серебристыми волосами она напомнила ему мать. Наша зрительная память запечатлевает родителей в одном возрасте, словно любовь запрещает нам помнить, как они старели.

Женщина увидела на лацкане у Джонатана значок, который он забыл отстегнуть, прочла его имя и занятие — эксперт по живописи.

— Какой период? — осведомилась она вместо того, чтобы представиться самой.

— Девятнадцатый век. — Джонатан приподнял свой бокал.

— Замечательное время. — Женщина сделала большой глоток бурбона из только что долитого барменом бокала. — Я посвятила ему большую часть своих изысканий.

Заинтересовавшись, Джонатан вгляделся в табличку, висевшую у неё на шее. Оказалось, что перед ним участница симпозиума по оккультным наукам. Джонатан выдал покачиванием головы своё удивление.

— Наверное, вы не из любителей гороскопов? — предположила соседка. Сделав новый глоток, она добавила: — Уверяю вас, я тоже!

Она повернулась на табурете и протянула ему руку. На её безымянном пальце сверкнул бриллиант.

— Старинная огранка производит более внушительное впечатление, чем истинный вес камня в каратах. Это фамильная драгоценность, я её особенно люблю. Я профессор, руковожу исследовательской лабораторией в Йельском университете.

— С чем связана ваша работа?

— С одним синдромом.

— Новая болезнь?

Она, хитро глянув на него, утвердительно кивнула:

— Синдром дежа-вю!

Эта тема всегда занимала Джонатана. Ощущение, будто нечто, что ещё только должно было наступить, уже пережито прежде, посещало его нередко.

— Я слыхал, что наш мозг обладает способностью предвидеть будущее событие.

— Наоборот, это одно из проявлений нашей памяти.

— Но если нечто ещё не прожито, как же мы можем это вспомнить?

— А кто вам сказал, что вы этого ещё не прожили?

И она заговорила о предыдущих жизнях, не смущаясь из-за почти насмешливого выражения на лице Джонатана. Потом, чуть отстранившись, она окинула его взглядом.

Какой у вас интересный взгляд! Вы курите?

— Нет.

— Так я и думала. Вы не против дыма? — Спрашивая, она уже доставала из кармана пачку сигарет.

— Нисколько, — заверил её Джонатан.

Он взял со стойки коробок, чиркнул спичкой и протянул её женщине. Она прикурила, огонь сразу потух.

— Вы преподаёте? — осведомился он.

— Мне случается наполнять аудитории. Вот вы не верите в прошлые жизни — зачем тогда проводите свою в девятнадцатом веке?

Джонатан, задетый за живое, задумался, потом подался к ней.

— У меня почти чувственные отношения с одним художником, жившим в то время.

Она разгрызла кубик льда, который сосала, и уставилась на заднюю стенку бара, заставленную бутылками.

— Как получается, что в человеке просыпается интерес к прошлым жизням? — спросил её Джонатан.

— Это происходит, когда он смотрит на часы и не получает удовлетворения от того, что на них видит.

— Как раз эту точку зрения я безуспешно пытаюсь довести до сознания моего лучшего друга. Между прочим, я не ношу часов.

Под пристальным взглядом женщины Джонатану становилось все больше не по себе.

— Прошу меня извинить, — проговорил он, — я ничуть над вами не подтруниваю.

— Мужчины нечасто просят прощения. Чем именно в области живописи вы занимаетесь?

Пепел на кончике её сигареты грозил осыпаться на стойку. Джонатан пододвинул пепельницу под жёлтый указательный палец своей собеседницы.

— Я — эксперт.

— Значит, вам приходится много разъезжать.

— Я бы даже сказал, что многовато. Женщина с серебряными волосами погладила пальцем стекло своих часов.

— Время тоже путешествует. В разных местах оно разное. Только в нашей стране целых четыре часовых пояса.

— Замучили меня эти скачки из пояса в пояс, мой желудок тоже от них мучается. Бывает, я неделями завтракаю в часы ужина.

— У нас ошибочное представление о времени. Время — это измерение, наполненное частицами энергии. Каждый вид, каждая личность, даже каждый атом пересекают это измерение по-своему. Возможно, я когда-нибудь докажу, что Вселенная содержится во времени, а не наоборот.

Джонатан так давно не сталкивался с по-настоящему увлечёнными людьми, что охотно погрузился в эту беседу. Женщина продолжала:

— Верили же мы раньше, что Земля плоская, что Солнце вращается вокруг нас, а не наоборот. Большинство людей довольствуются верой в то, что видят. Настанет день, когда мы поймём, что время тоже движется, что оно вращается, как Земля, и не перестаёт расширяться.

Джонатан не знал, что на это ответить. Чтобы сохранить самообладание, он стал рыться в карманах пиджака. Женщина с седыми волосами приблизила своё лицо к его лицу.

— Когда мы согласимся пересмотреть нами же изобретённые теории, мы поймём гораздо больше про относительную и истинную протяжённость жизни.

— И вы этому учите? — спросил Джонатан, слегка отодвигаясь.

— Видели бы вы своё лицо! Представьте, как вытаращили бы глаза мои студенты, если бы я уже сейчас обрушила на них плоды своих исследований… Мы ещё слишком боимся, мы не готовы. Так же невежественно, как наши предки, мы причисляем к паранормальному, к эзотерике все, чего не можем постигнуть, все, что тревожит наш ум. Мы — существа, тянущиеся к наукам, но страшащиеся открытий. На свои страхи мы отвечаем верованиями. Почти так же моряки в старину отказывались заплывать слишком далеко, ибо пребывали в убеждении, что вдали от твёрдой, надёжной суши мир обрывается, их подстерегает там бездонная пропасть.

— У моего ремесла тоже есть научные стороны. Время меняет живопись, многое делает невидимым взору. Вы представить себе не можете, какие чудеса открываются при реставрации полотна!

Внезапно женщина схватила его за руку, уставилась на него серьёзным взглядом, её синие глаза вдруг вспыхнули.

— Мистер Гарднер, вы совершенно не понимаете смысл моих речей. Но я не хочу докучать вам словесами. Когда затрагивается эта тема, я делаюсь неистощимой.

Джонатан сделал знак бармену, чтобы тот наполнил её бокал. Соседка следила из-под тяжёлых век за движениями бармена, за янтарной жидкостью, полившейся по хрустальной стенке изнутри. Поболтав в бокале кубиками льда, она залпом опрокинула содержимое. Догадываясь, что Джонатан ждёт продолжения разговора, она заговорила снова:

— Мы ещё ждём новых исследователей, путешественников во времени. Достаточно будет небольшой кучки новых Магелланов, коперников и Галилеев. Сначала мы объявим их еретиками, осыплем их насмешками, но они откроют пути в глубь Вселенной, сделают видимыми наши души.

— Оригинальные речи для учёной! Обычно наука и душа плохо сочетаются.

— Перестаньте изрекать банальности! Вера имеет отношение к религии, а душа рождается из нашего сознания, из того, кем мы являемся или кем себя мним.

— Вы действительно считаете, что после смерти наши души продолжат жить?

— Невидимое глазу не перестаёт существовать!

Её разговоры о душах заставили Джонатана задуматься о душе старого русского художника, жившей в нём самом начиная с того дождливого воскресного дня, когда отец привёл его в музей. В большом зале под бескрайним потолком его захватили картины Владимира Рацкина. Чувства, которые он при этом испытал, широко распахнули двери его отрочества и навсегда определили его судьбу.

Женщина продолжала смотреть на него, синева её глаз сменилась на черноту, Джонатан чувствовал, что его оценивают. Потом она перевела взгляд на свой бокал.

— То, что не способно отражать свет, прозрачно, — сказала она хрипло. — Тем не менее оно существует. Мы больше не видим жизнь, когда она покидает тело.

— Признаться, я частенько не наблюдаю жизни даже в живых…

Она улыбнулась и ничего не ответила.

— Тем не менее рано или поздно все умирает, — закончил Джонатан в некотором замешательстве.

— Каждый из нас строит и разрушает своё существование в присущем ему ритме. Мы стареем не потому, что время течёт, а в зависимости от потребляемой и частично возобновляемой нами энергии.

— Вы полагаете, что мы оснащены некими аккумуляторами, от которых работаем и которые подзаряжаем?

— В какой-то степени да.

Если бы не табличка с научными титулами, Джонатан причислил бы её к маргиналам-одиночкам, просиживающим сутками в барах в надежде вывалить на случайного соседа все своё безумие. Оставаясь в недоумении, он ещё раз попросил жестом обслужить собеседницу. Она покачала головой, отвергая предложение. Бармен поставил бутылку бурбона на стойку.

— Думаете, душа живёт несколько раз? — не отставал от неё Джонатан, сам к ней придвигаясь.

— Некоторые — да.

— Помнится, в детстве я слышал от бабушки, что звезды — это души людей, вознёсшиеся на небеса.

— Свету звезды не нужно времени, чтобы дойти до нас, время само его приносит. Понять, что такое в самом деле время, значит обрести средства передвижения в его измерении. Наши тела ограничены противящимися физическими силами, но наши души от этого свободны. Замечательно было бы представлять души бессмертными. Например душа одного известного мне художника…

— Умерьте свой оптимизм. Большая часть душ угасает. Мы стареем, а души по мере накопления памяти меняются в размерах.

— Что содержит их память?

— Их путешествия во Вселенной! Впитываемый ими свет! Геном жизни! Это переносимое ими послание, от бесконечно малого до бесконечно великого, и все они мечтают этого достичь. Мы живём на планете, которую очень немногие из нас успевают обогнуть, так и очень немногим душам удаётся достигнуть цели их путешествия: описать полный круг творения. Души — это электрические волны. Они состоят из мириад частиц, как все, из чего сложена наша Вселенная. Подобно звезде из сказки вашей бабушки, душа страшится рассыпаться, все для неё сводится к энергии. Вот почему ей необходимо земное тело: она поселяется в нём, восстанавливается и продолжает путь во временном измерении. Когда в теле уже не остаётся достаточного количества энергии, она его покидает и ищет новый источник жизни, с помощью которого продолжит свои скитания.

— Сколько времени уходит у неё на поиски?

— День, век? Всё зависит от её силы, от запаса энергии, который она восстановила за прошлую человеческую жизнь.

— А если энергии мало?

— Тогда душа гаснет.

— Что это за энергия, о которой вы толкуете?

— Источник жизни: чувство!

— Питер положил руку Джонатану на плечо, заставив его вздрогнуть.

— Прости, что прерываю, старик, но они не станут долго держать для нас столик. Найти другой будет почти невозможно, здесь кишит изголодавшаяся деревенщина.

Джонатан пообещал ему, что через несколько минут присоединится к нему в ресторане. Питер кивнул его собеседнице и, закатив глаза, покинул бар.

— Мистер Гарднер, — продолжила она, — я совершенно не верю в случайность.

— При чём тут случайность?

— Мы придаём ей недопустимо большое значение. Из всего, что я вам тут наговорила, запомните одно. Случается, что две души, повстречавшись, сливаются воедино. Они навсегда становятся зависимыми друг от друга. Они неразлучны, от жизни к жизни они снова и снова друг друга обретают. Если во время очередного земного существования одна половинка оторвётся от другой, нарушит связывающую их клятву, то обе тотчас угаснут. Одна не может продолжать путешествие без другой.

В облике пожилой женщины произошла резкая перемена, её черты заострились, в глазах опять зажглась глубокая синева. Она встала, схватила Джонатана за запястье и изо всех сил стиснула. Её голос стал ещё более низким.

— Мистер Гарднер, сейчас вы догадываетесь краешком ума, что я вовсе не выжившая из ума старуха. Прислушайтесь хорошенько к тому, что я вам сейчас скажу: не отрекайтесь! Она вернулась, она рядом. Она ждёт вас, ищет вас. Отныне время для вас обоих сочтено. Если вы друг от друга откажетесь, то это будет даже хуже, чем пройти мимо собственной жизни, это будет утратой души. Конец обоих ваших путешествий окажется невероятным крахом, а ведь цель была так близка! Когда вы повстречаетесь, постарайтесь не разминуться.

Питер, вернувшийся в бар, развернул Джонатана на табурете.

— Они отказываются посадить меня за столик, пока нас не будет двое. Я выторговал у метрдотеля трехминутную отсрочку, а потом он поставит нас в хвост очереди. Поторопись, антрекот с кровью вот-вот пересохнет!

Джонатан высвободился, но за те секунды, что друг владел его вниманием, седая женщина успела исчезнуть. Его сердце заколотилось, он поспешил за ней следом, но отыскать её в плотной толпе было гиблым делом.

2

Метрдотель посадил их за отгороженный столик в глубине ресторана. Сидя на банкетке, обтянутой красным дерматином, Джонатан никак не мог избавиться от напряжения и не притрагивался к еде.

— Ты странно себя ведёшь, — не выдержал с аппетитом жующий Питер.

— Разве я как-то себя веду?

— Ты всё время затягиваешь узел галстука.

— Ну и что?

— На тебе нет галстука!

Джонатан заметил, что у него дрожит правая рука, и спрятал её под стол.

— Ты веришь в судьбу? — обратился он к Питеру.

— Во всяком случае, этому антрекоту не избежать своей судьбы, если тебя это интересует.

— Я серьёзно!

— Серьёзно?

Питер наколол на вилку ломтик картошки, отправил его в рот и блаженно зажмурился.

— Есть рейс в двадцать два часа. Если ты поторопишься, то успеешь на него. — Питер прицелился вилкой в здоровенный кусок мяса. — Ты ужасно выглядишь!

Джонатан, все ещё не прикоснувшийся к своей тарелке, отломил кусочек хлеба и стал мять его пальцами. Сердце у него в груди все ещё отчаянно колотилось.

— Я сам займусь гостиничным счётом. Сматывайся!

Голос Питера вдруг показался Джонатану доно сящимся издалека.

— Что-то мне нехорошо… — пробормотал он, пытаясь прийти в себя.

— Женись на ней, и дело с концом! Вы с Анной начинаете меня утомлять.

— Ты не хочешь вернуться сегодня вечером вместе со мной?

Питер не расслышал в словах друга призыва о помощи и налил себе вина.

— Вообще-то я хотел воспользоваться этим ужином, чтобы рассказать тебе о своих трудностях, подумать вместе с тобой о том, как реагировать на эти непрестанно атакующие меня статейки. Хотел, чтобы ты изучил то, что я намерен выставить на продажу в следующий раз, а получается ужин на пару с антрекотом… Что ж, ничего не поделаешь. Его мне тоже не хочется оставлять недоеденным, холостяцкий вечер так холостяцкий вечер!

Немного поколебавшись, Джонатан встал и вынул из кармана пиджака бумажник.

— Ты на меня не сердишься?

Питер не позволил ему достать деньги.

— Даже не вздумай! Не хватало, чтобы ты платил за ужин, на котором не присутствуешь. Лучше позволь задать тебе один личный вопрос. Ответ останется между нами.

— Конечно!

Питер заговорщически указал на нетронутый кусок мяса посреди тарелки Джонатана.

— Не возражаешь?

Не дожидаясь ответа, он поменял тарелки местами и вонзил нож во второй по счёту антрекот.

— Убирайся! Не забудь обнять её за меня. Позвоню тебе завтра, когда приеду. Мне действительно нужна твоя помощь, самому мне не справиться.

Джонатан стиснул плечо друга. Это помогло ему восстановить хотя бы часть утраченного душевного равновесия. Питер поднял голову и внимательно на него посмотрел.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Да, просто немного устал, не беспокойся. Можешь на меня рассчитывать.

И он заспешил к выходу. Там было столько света, что он зажмурился. По его знаку привратник стал подзывать такси. Ослеплённый, неуклюжий, Джонатан смахивал на игрока, которому предательски изменила удача. Под козырёк въехало такси. Как только машина тронулась, он опустил стекло, чтобы глотнуть воздуха.

— Не повезло? — спросил водитель, наблюдавший за клиентом в зеркальце заднего вида.

Джонатан отрицательно помотал головой, закрыл глаза и упёрся затылком в подголовник. Уличные фонари чертили на его спрятанных под веками глазницах пунктирные полосы, заставляя вспоминать клочок картона, который в детстве он цеплял на спицы переднего колеса своего велосипеда. Воздух посвежел, и Джонатан облегчённо разомкнул веки.

За окном раскинулся пригородный пейзаж. Сейчас ему ничего не хотелось.

— Я съехал с автострады, там пробка из-за аварии, — сообщил водитель. Джонатан встретился с ним взглядом в прямоугольном зеркальце заднего вида. — У вас невыспавшийся вид. Много пировали?

— Много работал!

— В чем-нибудь обязательно перетрудишься!

— Скоро приедем? — поинтересовался Джонатан.

— Надеюсь, теперь уже скоро. Тут дорожные работы.

Впереди показались в сумерках оранжевые огни аэропорта. Такси остановилось перед входом для пассажиров «Континентал Эрлайн». Джонатан расплатился и вышел из белого «форда» с красными дверцами. Машина укатила.

У стойки регистрации ему сообщили, что все четыре места первого класса уже заняты, зато салон экономкласса почти пуст. Джонатан выбрал кресло у иллюминатора. В этот вечерний час поток авиапассажиров становился реже, поэтому он быстро прошёл контроль безопасности и зашагал по бесконечному коридору, ведущему в зал посадки.

«Макдоннелл-Дуглас» с раскраской «Континентал Эрлайн» почти что упирался носом в стеклянную стену. Мальчуган, ждавший посадки вместе со своей мамой, помахал рукой лётчикам в кабине, командир корабля ответил ему. Спустя несколько минут дюжину прилетевших пассажиров проглотило жерло эскалатора. Стюардесса, закрывшая за ними дверь, объявила, что на борту лайнера уже идёт уборка, ждать осталось недолго.

И действительно, через считаные мгновения в её рации раздался негромкий треск, она выслушала сообщение и, наклонившись к микрофону, объявила начало посадки.

Самолёт вырвался из плотного облачного покрова, пронзая темноту серебристым лучом света. Джонатан откинул спинку кресла, надеясь обрести подобие комфорта, и попытался уснуть. Попытка не удалась. Он прижался носом к иллюминатору и уставился на проплывающие под крыльями гребни облаков.

* * *

Дом встретил его безмолвием. Джонатан заглянул в спальню. Постель стояла не разобранная, Анна была, видимо, наверху. Он направился в ванную. Тугие струи душа били его в лицо, потом растекались по телу. Он долго простоял под водой, прежде чем надеть халат и подняться на второй этаж. В мастерской было темно, единственным источником света была луна над стеклянной крышей. Анна прикорнула на диванчике. Он бесшумно приблизился к ней и надолго застыл, сторожа её сон. Потом опустился на колени, чтобы погладить её щеку. Она вздрогнула во сне. Он натянул ей на плечи серую шаль, которую она набросила себе на ноги, и попятился. Улёгшись в одиночестве посредине большой кровати, он скорчился под одеялом и под стук дождя по окну погрузился в глубокий сон.

* * *

В Бостон пришла снежная зима. Старый город, готовясь к Рождеству, искрился светом В промежутке между двумя поездками Джонатан вернулся домой, где его ждала Анна и разнообразные приготовления.

Анна готовила их свадьбу во всех мельчайших деталях, вплоть до выбора бумаги для приглашений, цветов для церкви, текстов, оглашаемых на церковной службе, еды на коктейле, предшествующем основному пиршеству, расстановки столов, учитывающей сложную иерархию бостонского света, платы музыкантам свадебного оркестра и подбора мелодий для разных этапов церемонии и последующего веселья. Джонатан, полный честного желания любить Анну, не отходил от неё, восхищённый её стремлением сделать эту свадьбу самой прекрасной из всех, какие только видел город спокон веку. Все их субботы посвящались походам по специализированным магазинам, все воскресенья — изучению каталогов и отобранных накануне образцов. Иногда в конце очередного уик-энда ему казалось, что излишне скрупулёзный выбор скатертей и букетов для свадебных столов украдёт у красоты церемонии больше, чем к ней добавит. С каждой проходящей неделей энтузиазма у него оставалось все меньше.

* * *

Весна выдалась ранней, рестораны старого порта уже выставили столики наружу, террасы протянулись до самого открытого рынка. Анна и Джонатан, трудившиеся с самого утра, отдыхали за огромным блюдом с дарами моря. Но и сейчас Анна не расставалась с блокнотом. Глядя, как она что-то подчёркивает на последней странице, Джонатан лелеял надежду, что является свидетелем долгожданного завершения затянувшихся приготовлений. Ещё четыре недели -и в этот самый час их союз скрепят священные узы законного брака.

— Три уик-энда полного отдыха придутся очень кстати, если мы намерены встретить день «Д» в полном сознании.

— Изволишь шутить? — откликнулась Анна, жуя ручку.

— Знаю, это твоя любимая ручка. За эти месяцы ты их сжевала штук двадцать. Не попробуешь ли для разнообразия устриц?

— Как тебе известно, Джонатан, у меня нет ни матери, ни отца, мне никто не поможет все организовать. Когда я на тебя смотрю, у меня порой появляется чувство, что я выхожу замуж без твоего участия.

— А у меня иногда возникает ощущение, что я женюсь на кольцах для салфеток!

Анна прожгла его взглядом, забрала свой блокнот, встала и ушла с ресторанной террасы. Джонатан не пытался её удержать. Он дождался, пока не в меру любопытные соседи по ресторану отвернутся, потом спокойно продолжил еду. Потом он использовал свободный вечер, чтобы побродить по огромному магазину музыкальных дисков, задержался в магазине, с витрины которого к нему тянул рукава толстый чёрный свитер. Гуляя по улицам старого города, он пробовал дозвониться по мобильному телефону Питеру, но ему всякий раз отвечал автоответчик. Пришлось оставить другу сообщение. Позже он остановился у цветочной лавки, составил букет из пурпурных роз и пешком возвратился домой.

В кухне Анна повязалась фартуком, подчёркивавшим её талию и приподнимавшим её декольтированную грудь. На букет, который Джонатан поставил на стол, она не обратила никакого внимания. Он взгромоздился на высокий табурет и стал с нежностью наблюдать за Анной, молча готовившей ужин. Её резкие движения выдавали холодную ярость.

— Прости, — сказал он наконец, — я не хотел тебя обидеть.

— Не прощу! Я хочу сделать эту церемонию незабываемой только для нас с тобой, я твоя женщина и я участвую в твоей карьере, представь себе! Не мне требуется внимание и уважение всех видных и состоятельных людей Восточного побережья. Вешая твои картины у себя в гостиных, они изъявляют желание любоваться на своих стенах отчасти и твоим успехом — Может, остановишь эту дурацкую пластинку? — не выдержал он. — Лучше ответь наконец, кто будет твоей свидетельницей? Давно пора решиться!

Он встал, обошёл кухонный стол и попробовал её обнять. Анна отпихнула его.

— Тебе должны завидовать, Джонатан, — не унималась она. — Для этого я крашусь, даже когда иду за покупками, для этого наш дом содержится в безупречной чистоте и порядке, а званые ужины здесь беспримерны! Топливо этой страны — зависть, так что не смей упрекать меня за излишнюю тягу к совершенству, просто я забочусь о твоём будущем.

— Я не торгую картинами, Анна, я их оцениваю, — проговорил Джонатан со вздохом. — Наплевать мне на то, что думают другие! Раз уж мы женимся, я должен сделать важное признание: твой макияж меня мало волнует, по утрам, любуясь тобой, когда ты ещё не проснулась, я нахожу тебя бесконечно красивее, чем когда ты прихорашиваешься вечером. Утром, в нашей уютной постели, я смотрю на тебя, небоясь, что за нами подглядит ещё кто-нибудь. Мне бы хотелось, чтобы с течением времени мы сближались все теснее, но в последние недели я вижу, наоборот, отчуждение.

Она поставила бутылку вина, которую уже взялась откупоривать, и внимательно на него посмотрела. Он встал у неё за спиной, его ладони заскользили по её спине, потом по бёдрам, пальцы развязали фартук. Анна немного посопротивлялась и смирилась.

Занималось холодное утро. Вчерашний спор утих ещё к ночи. Джонатан встал, собрал завтрак и отнёс поднос Анне. Они завтракали вместе, наслаждаясь ленью воскресного утра. Потом Анна поднялась в свою мастерскую, а Джонатан остался нежиться в кровати. Обедать они не стали и посвятили дневное время прогулке по улочкам старого порта. В четыре часа они наскоро перекусили в итальянском трактире, после чего долго изучали ассортимент видеоклуба на углу своей улицы.

* * *

На другом конце города из-под тяжёлого одеяла вылезла всклокоченная голова Питера. Свет дня долго трудился, чтобы прервать наконец его глубокий сон. Он потянулся, покосился на радиобудильник на ночном столике. Он провалялся в постели непозволительно долго. Последовали нескончаемые зевки, поиск ощупью под одеялом дистанционного пульта. Найдя пульт, он наугад ткнул кнопку. Телевизионный экран на противоположной стене зажёгся, и он принялся гулять по каналам. В нижнем углу экрана замигал конвертик — электронная почта!

Он переключился в режим чтения и увидел послание. Судя по «шапке», его только что отправил лондонский аукционный дом «Кристиз». На Восточном побережье США было 3 часа дня, а на противоположном берегу океана — уже 8 часов вечера.

— Они тоже не читали газету! — проворчал Питер.

Текст письма оказался слишком мелок. Питер ненавидел очки для чтения, которыми уже несколько месяцев был вынужден пользоваться. Не желая стариться, он предпочитал потешную лицевую гимнастику — серию гримас, якобы обостряющих зрение. От содержания письма он вытаращил глаза. Читая в третий раз подряд послание из Лондона, он поискал рукой телефон, потом набрал не глядя номер и напряжённо замер. На десятом гудке он разъединился и тут же набрал номер снова. После третьей безуспешной попытки он со злостью выдвинул ящик ночного столика и достал мобильный телефон, чтобы запросить срочную связь со службой бронирования мест авиакомпании «Бритиш Эруэйз». Зажав подбородком телефончик, он побрёл в гардеробную. Чтобы снять с верхней полки чемодан, пришлось встать на цыпочки. Он уже схватил чемодан за ручку, когда на него обрушилось сверху все содержимое полки, а там был настоящий склад дорожных сумок. Ответ службы бронирования прозвучал тогда, когда он с бранью выбирался из-под несчётных вешалок.

* * *

В шесть вечера рано почерневшее небо грозило городу ливнем. Раздувшиеся тучи походили формами на огромные сбившиеся в кучу цистерны, настолько пропитанные влагой, что казались прозрачными. Началось все с редких капель, с тонких серебристых струек в пыли, а кончилось хлещущими по асфальту потоками. Джонатан поспешно опустил оконную раму. В ненастье нет ничего лучше ленивого сидения перед телевизором. Он отправился в кухню, где извлёк из холодильника банки с итальянскими закусками — выбор Анны. Для разогревания жаркого из баклажанов потребовалось зажечь духовку. Он щедро посыпал блюдо пармезаном и снял со стены телефонную трубку с мыслью потревожить в мастерской Анну, как вдруг замигала лампочка внешнего вызова, потом раздался звонок.

— Куда ты запропастился? Я в десятый раз тебе набираю!

— Добрый вечер, Питер!

— Собирай свой чемоданчик. Встречаемся в аэропорту Логан, в зале посадки «Бритиш Эруэйз». Лондонский рейс, вылет в 12:15. Я забронировал два места.

— Предположим на минуточку, что сегодня не воскресенье, что я не на кухне, не готовлю ужин женщине, на которой через месяц женюсь, и не собираюсь снова смотреть с ней «Мышьяк и кружева»… В чём цель перелёта?

— Мне нравится, когда ты так говоришь. Можно подумать, что мы уже в Англии, — ответил Питер язвительным тоном.

— Конечно, старик, болтать с тобой одно удовольствие, но, пользуясь твоим излюбленным выражением, ты перебил мою увлекательную беседу с баклажанным жарким, поэтому, если не возражаешь…

— Я только что получил письмо из Лондона. Некий коллекционер выставляет на продажу пять картин одного мастера, кажется, это Владимир Рацкин… С чем, говоришь, у тебя там лазанья?

— Ты серьёзно?!

— Как-нибудь я тебя познакомлю с человеком, приславшим это письмо. Я больше не шучу, когда хожу к дантисту! Джонатан, либо продажу этих картин организуем мы, либо это сделают наши конкуренты. Решай сам, качество экспертизы на рынке бывает разным.

Джонатан зажмурился, машинально наматывая на палец телефонный шнур.

— Пять полотен Рацкина на аукционе в Лондоне? Это невозможно!

— Я не говорил, что их там продадут, я только сказал, что они будут выставлены. Если бы я сумел продать в Бостоне такую коллекцию, то моя карьера была бы спасена.

— Ты ошибаешься, Питер. Повторяю, пять картин выставляться не могут. Я знаю, где находятся все до единой работы Рацкина. Только четыре из них до сих пор остаются в неизвестных частных коллекциях.

Ты эксперт, — сказал Питер и насмешливо добавил: — Я не ошибался, когда, набирая твой номер, думал: эта история стоит блюда макарон. До скорого!

Джонатан услышал щелчок: Питер разъединился, даже не попрощавшись. Трубка заняла своё место на стене. Через несколько секунд Анна, слышавшая весь разговор, повесила трубку у себя в мастерской. Она положила кисть в баночку с водой, завернулась в пелерину, распустила волосы и спустилась по лестнице в кухню. Джонатан в задумчивости застыл рядом с телефоном. Когда Анна его окликнула, он вздрогнул.

— Кто это был?

— Питер.

— Как он поживает?

— Нормально.

Анна втянула запах шалфея, пропитавший кухню. Открыв дверцу духовки, она полюбовалась булькающими поджаристыми баклажанами на противне.

— Сейчас повеселимся! Я ставлю фильм и жду тебя в гостиной. Умираю с голода, а ты?

— Я тоже, — буркнул Джонатан почти уныло.

По пути Анна схватила за хвостик маленький артишок и отправила его в рот.

— Обожаю итальянскую кухню! — призналась она с полным ртом и, промокнув на губах оливковое масло, вышла.

Джонатан со вздохом достал из духовки раскалённый противень и осторожно переложил его содержимое на блюдо. Он приготовил только одну тарелку, обложив на ней баклажаны холодными закусками, а остальную еду — свою долю — убрал в холодильник. Потом откупорил бутылку кьянти и налил вино в изящный бокал на высокой ножке. На подносе появилась также чашка с мацареллой.

Анна уже устроилась на диване, напротив включённого плазменного экрана. Оставалось нажать на кнопку пульта DVD-проигрывателя — и начался фильм Фрэнка Капры.

— Принести твою тарелку? — предложила Анна ласково, когда Джонатан поставил ей на колени маленький поднос.

Вместо ответа он сел рядом с ней, взял её за руку и сокрушённо сознался, что поркинать с ней уже не успеет. Не давая ей времени на ответ, он поведал о причине звонка Питера и попросил прощения так ласково, как только был способен. Поездка была необходима не только ему, но и его лучшему другу, попавшему в затруднительное положение. Фирма «Кристиз» не поймёт его, если он не явится на эти торги. Для него, Джонатана, это будет профессиональной ошибкой, чреватой для его карьеры, столь важной и для неё. Если уж совсем начистоту, он всегда мечтал подойти к этим полотнам как можно ближе, так, чтобы виден был рельеф слоя краски на холсте, особенности цветов, не искажённые оптикой фотоаппарата и составом фотобумаги…

— Кто продавец? — спросила она еле слышно.

— Понятия не имею. Возможно, картины принадлежат потомку владельца картинной галереи, где Рацкин выставлялся при жизни. Я никогда не находил их следов на публичных торгах. Работая над первым каталогом работ художника с профессиональными комментариями, я был вынужден довольствоваться фотографиями и сертификатами подлинности.

— Сколько там всего картин?

Джонатан не сразу назвал цифру. Он знал, что с ней нельзя делиться не покидавшей его надеждой найти пятую картину, о которой ему рассказал Питер. Последняя картина Владимира Рацкина с точки зрения Анны была химерой, плодом ненасытной, болезненной страсти её будущего супруга к старому спятившему живописцу.

У себя в гардеробной Джонатан открыл маленький чемодан, отобрал несколько аккуратно сложенных рубашек, пуловер, галстуки, бельё на пять дней. Сосредоточившись на сборах, он не услышал шагов Анны у себя за спиной.

— Опять ты бежишь от меня к своей возлюблен ной, в этот раз — всего за четыре недели до нашей свадьбы. Как только совести хватает!

Джонатан оглянулся. В дверном проёме вырисовывался привлекательный силуэт его будущей жены.

— Моя возлюбленная, как ты выражаешься, — старый художник, спятивший, как ты его называешь, к тому же уже много десятилетий покоящийся в земле. Неутешительное свидетельство моих извращённых вкусов на заре нашего союза!

— Даже не знаю, как относиться к этому твоему замечанию… Ведь я тоже в твоём вкусе!

— Я совсем не это имел в виду! — возмутился он, заключая её в объятия. Анна вывернулась и толкнула его в грудь.

— Ты перебарщиваешь!

— Анна, у меня нет выбора Не усложняй моё положение. Почему я не могу делить эту радость с тобой?

— Интересно, если бы Питер позвонил накануне свадьбы, ты бы отменил наше бракосочетание?

— Питер — мой лучший друг и наш свидетель. Накануне свадьбы он бы не позвонил.

— Почему нет? Он бы не постеснялся!

— Ошибаешься. У него, конечно, своеобразный юмор, которому ты сама отдаёшь должное, но при этом он вовсе не лишён такта.

— Значит, он это успешно скрывает. Как бы ты поступил в случае такого его звонка накануне свадьбы?

— В этом невероятном случае мне бы, наверное, пришлось отправить в отставку «возлюбленную» ради скрепления законными узами союза со спутницей моей жизни.

Джонатан надеялся, не слишком, впрочем, в это веря, что теперь Анна перестанет его мучить. Чтобы не помогать ей провоцировать ссору, он удалился с вещами в ванную, собирать туалетные принадлежности. Но она решительно последовала за ним и туда. Когда он, сняв с вешалки плащ, наклонился, чтобы её поцеловать, она сделала шаг назад.

— Признайся, ты и сам понимаешь, что Питеру хватило бы наглости позвонить даже в утро свадьбы!

Джонатан спустился вниз и там, уже взявшись за ручку входной двери, оглянулся и долго смотрел на Анну, оставшуюся со сложенными на груди руками на лестничной площадке.

— Heт, Анна, он бы дождался утра понедельника, и тогда я бы его прикончил за то, что он не посмел позвонить.

Выйдя, он сильно хлопнул дверью. Шофёру подкатившего такси велено было ехать к терминалу «Бритиш Эруэйз» аэропорта Логан. Город успело полить ливнем, по тротуару все ещё бежали потоки воды. Когда машина отъехала, на окнах в мастерской опустились деревянные жалюзи. Анна улыбалась.

3

Питер дожидался Джонатана под табло посадки на рейс 776, провожая глазами последних пассажиров, исчезавших в рукаве. Джонатан положил руку Питеру на плечо, тот облегчённо обернулся и увидел, как растерян его друг.

— Я все eщё ваш свидетель?

— Если все пойдёт по-прежнему, готовься к роли свидетеля на нашем разводе.

— Как скажешь, я не возражаю. Только сперва изволь жениться, надо же соблюсти хронологию!

Ответственный за посадку поманил их нетерпеливым жестом: все пассажиры уже находились на борту, ждали только их двоих. Питер выбрал кресло у иллюминатора. Едва Джонатан забросил свой чемоданчик на багажную полку, самолёт тронулся с места.

Спустя час стюардесса, подошедшая к друзьям, услышала от Питера вежливый отказ от еды за обоих. В ответ на вопросительный взгляд Джонатана Питер заговорщически прошептал:

— Не тревожься! Я выработал два приёма для улучшения состояния в долгих перелётах, им цены нет! Во-первых, качество еды: я побывал в твоём любимом итальянском трактире и накупил лакомств на целый пир! Меня мучило чувство вины из-за твоей не съеденной лазаньи.

— Это были баклажаны, — с досадой возразил Джонатан. — Где же твоё угощение? Я подыхаю с голоду!

— У тебя над головой. Как только стюардесса укатит свою тележку с вакуумными подносами и задвинет за собой занавес, я достану восхитительные яства.

— А второй приём?

Питер вынул из кармана пузырёк с пилюлями и потряс им у Джонатана перед носом.

— Вот он! — Он вытряс на ладонь две белые пилюли. — Чудо-снадобье! Ты проснёшься, посмотришь в окошко и удивлённо скажешь: «Надо же, Лондон!»

Но Джонатан отказался от предназначенного ему спасительного средства.

— Напрасно! — Питер решительно забросил себе в глотку белую пилюлю. — Это не снотворное, а просто помощь засыпанию. Единственный побочный эффект — ты не замечаешь, как проходит полет.

Джонатан не изменил своему решению. Питер прижался виском к щитку иллюминатора, и оба углубились в свои мысли. Старший стюард закончил своё дежурство и исчез в закутке для персонала.

— В котором? — спросил Джонатан, указывая наряд закрытых багажных отделений над креслами.

Питер не ответил, и Джонатан, наклонившись к нему, убедился, что он уже спит. Он потряс друга за плечо — безуспешно. Повторять попытку он не стал. Будить Питера было бессмысленно — он отличался чрезвычайно крепким сном. Джонатан заглянул в багажное отделение прямо над их креслами и обнаружил там с десяток сумок и пальто. Разбирать всё это было бы слишком хлопотно, да и неприлично. Пришлось сесть, задыхаясь от гнева. В самолёте было темно. Промучавшись час, Джонатан включил лампочку индивидуальной подсветки и попробовал нашарить в кармане у спящего Питера его склянку. Друг от души храпел, привалившись к переборке, его правый карман оказался недосягаем.

Ещё через шесть часов стюардесса снова ввезла в салон тележку с едой. Джонатан, весь полет мучавшийся от голода, с благодарностью принял завтрак. Стюардесса наклонилась, чтобы откинуть столик для Питера, тот проснулся и широко зевнул. При виде предназначенного ему завтрака он негодующе выпрямился.

— Я же тебе сказал, что ужин за мной! — Он был готов истребить Джонатана взглядом.

— Ещё одно слово — и при следующем пробуждении ты скажешь, глядя в окошко: «Надо же, лондонская больница Святого Винсента»!

После этого Джонатан украл с подноса Питера булочку и круассан и тут же их проглотил, не обращая внимания на немое возмущение друга.

Такси доставило их из аэропорта Хитроу в центр Лондона. В этот ранний утренний час Гайд-парк выглядел волшебно, заставляя забыть, что они угодили в самое сердце одной из крупнейших европейских столиц. Из тумана, ещё устилавшего просторные лужайки, торчали только верхушки столетних деревьев. Джонатан наблюдал из окна за двумя серыми в пятнах лошадками, трусившими по свежеподметенному песку аллеи для кавалеристов. Они миновали решётку Принс-Гейт. Не было ещё восьми, но на площади Марбл-Арч машины уже не ехали, а ползли. Проехав по Парк-лейн, чёрное лондонское такси высадило их под козырьком отеля «Дорчестер» — у самого парка, в богатом районе Мейфэр. Друзья разошлись по своим номерам, потом Питер навестил Джонатана. Тот как раз переодевался и открыл Питеру дверь в белой рубашке и в клетчатых трусах.

— Узнаю элегантность бывалого путешественника! — воскликнул Питер, входя. — Любопытно, чтобы ты напялил, если бы я затащил тебя в Африку?

После перелёта я вконец измотан, — признался он,падая в глубокое кожаное кресло у окна.

Джонатан, ничего ему не ответив, исчез в ванной.

— Все ещё дуешься? — крикнул Питер ему вслед. Джонатан высунул голову в щель.

— Я провёл конец своего уик-энда, глядя на твой сладкий сон в кресле самолёта. Не исключено, что за четыре недели до свадьбы мне грозит расставание с невестой. С чего бы мне дуться? — И он продолжил завязывать галстук.

— Ты всегда натягиваешь брюки в последнюю очередь? — насмешливо спросил Питер.

— Это что-то для тебя означает?

— Ровным счётом ничего. Просто в случае потопа я предпочитаю выбегать из номера в коридор без галстука, а не без штанов.

Джонатан испепелил его взглядом. Хватит корчить рожи! — потребовал Питер. — Мы здесь из-за твоего художника.

— Твой источник хотя бы заслуживает доверия?

— Он гребёт такие деньги, что лучше ему не болтать зря! В его письме чёрным по белому написано: пять картин. — Питер возмущённо отвернулся к окну.

— Можешь мне поверить: он ошибся.

— Проснувшись, я прочитал его послание в своём компьютере и не сумел с ним связаться. Здесь было уже поздно, я не вправе упрекать его за то, что в воскресенье вечером у него собственная жизнь.

— Ты опять встал только в середине дня?

Отвечая на это, Питер смущённо прятал глаза.

— Я поздновато лёг… Между прочим, старик, это я пожертвовал своим уик-эндом ради того, чтобы ты утолил свою страсть, так что перестань меня винить!

— А что, разве такая крупная продажа не поправит ваши отношения с партнёрами, мистер аукционный оценщик?

— Будем считать, что мы с тобой пожертвовали уик-эндом ради общего дела.

— У тебя есть ещё какие-нибудь сведения?

— Да, адрес галереи, где начиная с сегодняшнего дня будут выставлены полотна. Там должна пройти экспертиза, после чего владельцы выберут счастливчика, который займётся продажей.

— С кем тебе предстоит конкурировать?

— С каждым, кто способен держать молоток и кричать «продано!». Надеюсь, что с твоей помощью вожделенный стук издаст мой молоток.

Престиж Джонатана был главным оружием Питера в борьбе с другими оценщиками, желавшими выступить продавцами на этих торгах. Зарегистрировавшись первым, да ещё прибыв в обществе такого признанного эксперта, как Джонатан, Питер сразу заручался весомой форой.

Они пересекли гостиничный холл. Питер задержался перед дежурным, чтобы узнать, в какую сторону следует отправиться, чтобы попасть по имеющемуся у него адресу. Служащий в красном поискал в ящиках своей стойки, нашёл карту района и провёл ручкой маршрут, который приведёт клиента в галерею живописи. Клиенту посоветовали тоном знатока проявить внимание в помеченных крестиками местах — там высились здания, представляющие особый интерес. В ответ Питер поинтересовался, нет ли у дежурного случайно близкого или хотя бы дальнего родственника в Бостоне. Служащего вопрос удивил. Он проводил постояльцев до вращающейся двери и сам, дабы они не утруждали себя, привёл её в движение. Выйдя с ними на улицу, он счёл своим долгом ещё раз подробно повторить свои недавние наставления. Пришлось Питеру вырвать у пего карту и удрать, утащив за собой Джонатана.

Улочки, по которым они шагали, заливало солнце, вдоль белого тротуара тянулись красочные витрины магазинов. Корзины с цветами, развешанные с одинаковыми промежутками на фонарных столбах, покачивались от ветерка. Джонатану чудилось, что он попал в другое время, совсем в другую эпоху. Он шёл на встречу, которой всегда ждал, и на ходу восторгался крышами из шифера или дранки. Даже если осведомитель Питера напутал, даже если Джонатана ждало разочарование (на всякий случай он к этому готовился), он знал, что в одной из галерей неподалёку от Пиккадилли он окажется, наконец, перед последними творениями Владимира Рацкина. До дома номер 10 по Альбермарл-стрит оказалось от силы десять минут ходу. Питер достал из кармана пиджака клочок бумаги и проверил адрес, потом глянул на часы и просунул голову между брусьями решётки, защищающей витрину.

— Кажется, ещё закрыто, — проговорил он раздосадованно.

— Тебе бы в полиции работать, — отрезал Джонатан.

На противоположной стороне улицы в маленьком кафе можно было скоротать время за кофе с венскими булочками. Он зашагал туда, Питер поспешил за ним следом. Местечко оказалось симпатичным, аромат свежепомолотых кофейных зёрен смешивался там с запахом только что вынутых из печи булочек. Немногочисленные клиенты опирались локтями о высокие столики, читая кто газету, кто журнал. При появлении двух американцев никто из них не поднял головы.

У стойки из старого зернистого мрамора друзья заказали две чашки капуччино, чтобы усесться с ними за столик у окна. Оттуда Джонатан и увидел впервые Клару. Сидя в бежевом плаще на табурете, она перелистывала «Геральд трибьюн» и пила кофе со сливками. Погруженная в чтение, она подносила горячую чашку к самым губам, морщилась, обжигая язык, и, не отрывая взгляда от статьи, снова ставила чашку на блюдце, чтобы быстро перевернуть страницу. Чувственному очарованию, исходившему от неё, не мешали даже белые усики — полоска от сливок над верхней губой. Джонатан заулыбался, подошёл к ней и протянул бумажную салфетку. Клара взяла салфетку, не поднимая головы, вытерла губы и так же машинально отдала ему бумажку. Джонатан убрал её в карман, не отрывая от Клары взгляда. Она закончила чтение, не доставившее ей, кажется, удовольствия, отодвинула газету и покачала головой. Только после этого она в замешательстве уставилась на Джонатана.

— Мы знакомы?

Вместо ответа он, вынув салфетку, указал ей на подбородок. Клара вытерла след от сливок, опять отдала ему салфетку, немного поразмыслила, потом её глаза загорелись.

— Извините, — сказала она. — Мне так жаль, я сама не знаю, зачем читаю эту прессу, каждый раз потом весь день сержусь.

— Что сказано в этой статье? — спросил Джонатан.

— Полная ерунда, — отмахнулась Клара. — Чисто технические, заумные вещи, говорящие только о самодовольстве автора.

— А ещё?

— Очень любезно с вашей стороны проявлять интерес, но вы, скорее всего, ничего в этом не поймёте. Это страшно скучно, из мира моих профессиональных интересов.

— Дайте мне шанс, назовите свою планету!

Клара покосилась на часы и взяла с соседнего табурета платок.

— Живопись! Простите, мне пора, я уже опаздываю, жду доставку.

Она подошла к двери, но, прежде чем выйти, оглянулась.

Ещё раз спасибо за…

— Не за что, — перебил её Джонатан.

Она сделала лёгкий реверанс и вышла из кафе. Джонатан смотрел в окно, как она бежит через улицу. Остановившись на тротуаре напротив, она вставила ключ в ящичек на фасаде, и железная штора на витрине галереи в доме номер 10 на Альбермарл-стрит поехала вверх.

Питер подошёл к Джонатану:

— Что ты делаешь?

— Думаю, мы уже можем туда войти, — ответил Джонатан, глядя, как силуэт Клары исчезает в двери галереи.

— Нас ждёт встреча с ней?

— Похоже на то.

— Раз так, немедленно перестань так на неё глазеть!

— Ты о чём?

— О том, что ты держишь меня за болвана. Хотя в этом нет ничего страшного, за двадцать лет я привык.

В ответ на удивление Джонатана Питер скорчил гримасу и указал на свой подбородок, после чего вышел из кафе, изобразив прощальный взмах платком. Джонатан последовал за ним и прижался лбом к витрине галереи. Внутри было голо, помещение пустовало, женщины не было видно. Он нажал на звоночек у синей деревянной двери. Питер стоял у него за спиной. Клара не заставила себя ждать. На ней ещё был плащ, в карманах которого она что-то искала. Узнав Джонатана, она заулыбалась и загремела задвижкой. Дверь открылась.

— Я забыла в кафе ключи?

— Нет, — сказал Джонатан, — иначе вы не смогли бы отпереть дверь и войти.

— Кажется, вы правы. Тогда кошелёк?

— Опять не угадали.

— Значит, ежедневник! Вечно я его теряю. Наверное, пытаюсь таким образом избежать нежелательных встреч.

— Уверяю вас, вы ничего не забыли.

Потерявший терпение Питер вышел из-за спины Джонатана и подал Кларе свою визитную карточку.

— Питер Гвел, представитель дома «Кристиз».

Мы только сегодня утром прилетели из Бостона для встречи с вами.

— Бостон? Далековато! Разве ваша фирма расположена не в Лондоне? — спросила Клара, впуская посетителей. Быстро опомнившись, она задала положенный вопрос, чем может быть им полезна. Питери Джонатан удивлённо переглянулись. Джонатан последовал за ней в глубь галереи.

— Я эксперт по картинам. Мы узнали, что…

Клара перебила его с весёлым видом:

— Догадываюсь, зачем вы пожаловали! Только вы поторопились: сами видите, картин ещё нет, их начнут подвозить только начиная с полудня.

— Начнут подвозить? — переспросил Джонатан.

— Из соображений безопасности картины будут доставлять по одной в день. Чтобы увидеть их все, вам придётся провести в Лондоне целую неделю. Галерея ни от кого не зависит, но в этом деле музыку часто заказывают страховые компании.

— Опасаетесь кражи в процессе транспортировки?

— Кражи, аварии… С такой коллекцией приходится обращаться бережно.

В следующую минуту к витрине подъехал фургон с эмблемой компании перевозок. Клара приветственно помахала вылезшему из кабины бригадиру. Питеру и Джонатану повезло: первую картину доставили в их присутствии. Упал задний откидной борт, трое мужчин приволокли огромный ящик на середину галереи и с бесконечными предосторожностями сняли по одной доски, защищавшие полотно. Когда оно было наконец извлечено из деревянного саркофага, Клара показала рабочим, где его повесить. Джонатана сжигало нетерпение. Точностью, с которой рабочие исполнили указание Клары, нельзя было не восхищаться. Когда они расступились, она дотошно осмотрела раму и само полотно. Наконец удовлетворённо подписала квитанцию, протянутую бригадиром.

Вся процедура заняла два часа. Все это время Питер с Джонатаном в религиозном восторге наблюдали, как Клара принимает картину и командует её размещением. Несколько раз Джонатан порывался ей помочь, но она ему не позволяла. Она подсоединила к раме сигнализацию, потом залезла на высокий табурет и по одному направила на картину маленькие прожекторы. Джонатан встал перед картиной и пытался управлять её действиями, но она мало обращала на него внимания. Несколько раз она слезала с табурета, чтобы взглянуть, куда бьют лучи. Бормоча себе под нос что-то, понятное ей одной, она снова взгромождалась на своё возвышение и поправляла прожектор. Питер шепнул другу на ухо, что раньше воображал, что на этом русском художнике свихнулся один Джонатан, но теперь видит, что и в этой области вспыхнула конкуренция. Джонатан ответил Питеру негодующим взглядом, и тот удалился, чтобы надолго прилипнуть к мобильному телефону. Болтая, он разгуливал перед витриной галереи то внутри, то снаружи, позволяя Кларе и Джонатану обсуждать освещение картины, сколько им вздумается. К часу дня Клара замерла перед картиной, рядом с Джонатаном, подбоченясь. Постепенно с её лица сошло озабоченное выражение, и она толкнула Джонатана локтем, заставив его вздрогнуть.

— Я проголодалась! — заявила она. — А вы?

— Я тоже.

— Любите японскую кухню?

— Люблю.

— Вы всегда такой разговорчивый?

— Да, — пробормотал Джонатан и снова получил локтем в бок.

— Чудесная картина, правда? — взволнованно проговорила Клара.

На картине был изображён обед под открытым небом: стол на каменной террасе у стены дома, дюжина обедающих, люди в отдалении. В тени большого тополя сидели двое элегантных мужчин. Мазки художника были так точны, что хотелось прислушаться к слетающим с их губ словам. Судя по раскраске листвы и по тону небес, дело происходило чудесным днём лета более чем столетней давности, которому живописец даровал своим талантом бессмертие. Джонатан думал о том, что всех персонажей полотна давно нет в живых, что тела их давно обратились в прах, однако благодаря кисти Владимира они никогда не исчезнут. Достаточно было на них взглянуть, чтобы представить себе живыми.

Он нарушил задумчивое молчание, которое они с Кларой хранили на протяжении долгих минут.

— Это одна из последних его картин. Обратите внимание на особенный угол изображения. Такие сцены — большая редкость. Владимир использовал возвышение, чтобы придать своему зрению глубину. Фотограф на его месте поступил бы так же.

— А вы заметили, что у стола нет ни одной женщины? Каждый второй стул пустует.

— Он никогда не писал женщин.

— Женоненавистник?

— Безутешный вдовец.

— Я вас проверяла! Ладно, идёмте, мой желудок сердится, когда я надолго о нём забываю.

Клара включила систему видеонаблюдения и сигнализации, потушила свет и заперла дверь. Питер все ещё прогуливался по тротуару. Он сделал им знак, что сейчас закончит телефонный разговор и присоединится к ним.

— У вашего друга вечная батарейка? Или он каким-то образом питает свой телефон от батарейки собеседника?

— В нём такой избыток энергии, что он сам подзаряжает телефон.

— Готова в это поверить. Идёмте, это здесь, рядом.

Джонатан и Клара перешли улицу, вошли в японский ресторанчик и сели за отгороженный от зала столик. Джонатан подал Кларе меню. Как раз в этот момент в заведение шумно ввалился Питер.

— Симпатичное местечко! — похвалил он, садясь. — Извините, что заставил ждать. Я думал, что из-за разницы во времени бостонская контора ещё не открылась, но они там ранние пташки.

Ты проголодался? — спросил Джонатан, давая меню другу. Питер открыл меню и сразу положил его на стол с огорчённым видом.

— Вы действительно любители сырой рыбы? Лично я предпочитаю блюда, заставляющие забыть, что они приготовлены из живых созданий.

— Вы давно знакомы? — с любопытством спросила Клара.

Обед удался. Питер пустил в ход весь свой шарм и то и дело заставлял Клару хохотать. Он тайком нацарапал на бумажной салфетке несколько слов и сунул её Джонатану. Тот развернул записку на коленях, прочёл, скомкал и уронил на пол. С другой стороны улицы из окна галереи на них смотрела, озарённая лондонским небом с бегущими облаками, картина старого русского художника, навечно запечатлевшая давно прошедшее лето.

После обеда Питер отправился в контору «Кристиз», а Джонатан вернулся с Кларой в галерею. Там, сев перед картиной на табурет, он провёл всю вторую половину дня. Он изучил через лупу каждый её квадратный сантиметр и тщательно записал в большой блокнот все свои умозаключения.

Питер отправил в галерею фотографа, явившегося в конце дня и приступившего к установке своей аппаратуры. По бокам' картины раскрылись на треногах большие зонты, соединённые проводами с профессиональной камерой шесть-на-шесть.

В вечерних сумерках витрина стала ритмично озаряться вспышками. С улицы могло показаться, что внутри галереи разразилась гроза. В конце рабочего дня фотограф убрал свои принадлежности в заднюю комнату и попрощался с Джонатаном и Кларой. Назавтра он пообещал приехать в тот же час, чтобы заняться второй картиной. Пока Клара закрывала за ним дверь, Джонатан покончил с идентификацией подписи под картиной. Это действительно был «Загородный обед» Владимира Рацкина, выставлявшийся в Париже в начале века, а потом, перед войной, в Риме. Картина займёт место в следующем издании каталога работ художника с подробными комментариями.

Джонатан уже давно чувствовал недомогание из-за разницы во времени. Он предложил Кларе, которой как будто пора было закрывать галерею, свою помощь. Она поблагодарила, но сказала, что ещё не все сделала, и проводила его до дверей.

— День вышел замечательный, — сказал он, — я вам очень признателен.

— Моя роль совсем невелика, — тихо ответила она, — благодарить надо его. — И она указала на картину.

Ступая на тротуар, он уже с трудом сдерживал зевоту, тем не менее сделал над собой усилие и со значением посмотрел на Клару.

— Я собирался задать вам тысячу вопросов.

Она улыбнулась.

— Кажется, у нас будет на это целая неделя. А пока ступайте спать, я весь день удивлялась, как вы умудряетесь держаться на ногах.

Джонатан попятился и помахал ей на прощание рукой. Она ответила ему тем же. Рядом затормозило чёрное такси.

— Спасибо, — сказал Джонатан, залез внутрь и ещё раз помахал ей из окна.

Клара вернулась в галерею, заперла дверь и, подойдя к окну, задумчиво проводила такси взглядом. Начиная с обеда её занимал ещё один вопрос: не встречалась ли она с Джонатаном раньше? Эта мысль не давала ей покоя. Когда он разглядывал картину, сидя на табурете, ей показались знакомыми некоторые его жесты. Но сколько она ни ломала голову, связать это ощущение с каким-то местом или датой не удавалось. Она пожала плечами и села за письменный стол.

Войдя в свой гостиничный номер, Джонатан увидел на телефоне мигающую красную лампочку. Он положил сумку, снял трубку, нажал кнопку звуковых сообщений. Раздался голос Питера, энергичный, как всегда. Их обоих приглашали на вернисаж, за которым последует ужин в модном ресторане — с «нормальной, вареной едой», как не преминул уточнить Питер. Он назначал Джонатану встречу в холле в 9 часов вечера.

Джонатан предпочёл не признаваться себе, что слегка разочарован, и тоже оставил звуковое сообщение на телефоне Питера. Его одолела усталость, лучше он хорошенько выспится, они встретятся завтра утром. После этого он набрал свой бостонский домашний номер. Телефон надрывался напрасно: видимо, Анна, работая в мастерской, выключила там звонок или ушла и не включила автоответчик. Джонатан разделся и поплёлся в ванную.

Потом, в спальне, облачённый в толстый халат, он стал изучать свои записи в блокноте. Внизу страницы, густо покрытой его мелким почерком, красовался набросок, который он успел сделать. Как ни слаб он был как рисовальщик, профиль Клары нельзя было не узнать. Джонатан со вздохом отложил блокнот, погасил свет, заложил руки за голову и стал ждать прихода сна.

Минул час, а уснуть все не удавалось. Он вылез из постели, достал из шкафа костюм, надел свежую рубашку и покинул номер. Длинный коридор, ведший к лифтам, он преодолел бегом, забросил в кабину ботинки. Когда лифт остановился на первом этаже, он уже поправлял галстук. У мраморной колонны на другом конце холла он увидел Питера. Джонатан заторопился к нему, но тут от колонны отделился другой, женский силуэт. Рука Питера обнимала за талию стройную молодую женщину, скорее раздетую, чем одетую. Джонатан замер и, улыбаясь, позволил Питеру исчезнуть вместе с его спутницей в барабане вращающейся двери. Оставшись один посреди холла отеля «Дорчестер», Джонатан повертел головой, увидел бар и направился туда. В баре было людно. Официант посадил его за столик. Джонатан утонул в глубоком кресле с чёрной кожаной обивкой. Он решил, что бурбон и сандвич помогут справиться с последствиями разницы во времени, самыми неприятными среди которых были постоянно меняющиеся желания.

Он уже разворачивал газету, когда его взгляд случайно упал на седые, с серебром, волосы дамы у барной стойки. Он подался вперёд, но за стойкой сидело много людей, заслонявших от него женщину, мешавших увидеть её лицо. Джонатан долго следил за ней, она в свою очередь не сводила глаз с бармена.

Он собирался вернуться к чтению, но вдруг вздрогнул: веснушчатая рука женщины как-то поособенному вращала рюмку виски с кубиками льда. Потом он заметил кольцо на её пальце. У него ускоренно забилось сердце, он вскочил, стал продираться сквозь толпу.

Но, когда он достиг стойки, на табурете уже сидела гораздо более молодая особа. Её окружали коллеги-трейдеры, и она весело вцепилась в Джонатана, приглашая его присоединиться к их веселью. Ему пришлось потрудиться, чтобы отбиться от этих весельчаков. Привстав на цыпочки, он успел увидеть, как в воображаемом океане, седую причёску, плывущую к выходу. Он метнулся к двери, но холл был уже пуст. Он пересёк его бегом, выбежал на улицу, пристал к привратнику с вопросом, видел ли тот, как считаные секунды назад отель покинула пожилая особа. Привратник смутился, но дал ему понять, что не имеет права отвечать на вопросы такого рода: Лондон всё-таки!

* * *

Джонатан и Питер встретились ранним утром для пробежки в парке.

— Ну и вид у тебя! Ты проспал, кажется, половину суток, но все равно не отоспался, — сказал Питер Джонатану. — Или ты где-то шатался?

— Нет, просто не мог сомкнуть глаз. А как провёл вечер ты?

— Скучал в компании знаменитостей.

— Вот как? Ну и как она?

— Знаменито!

— Мне показалось то же самое.

Питер привалился к плечу Джонатана.

— Признаться, в последний момент я поменял программу, а все почему? Потому что ты не составил мне компанию. Мне бы попить кофе, я ведь тоже не спал…

— Прошу тебя, избавь меня от подробностей! — взмолился Джонатан.

— Ты в хорошем настроении, уже хорошо! Конкуренты соберутся с силами только к пятнице, так что в нашем распоряжении целая неделя, чтобы прибрать к рукам этот аукцион. Я бы тебя попросил нацепить улыбку пособлазнительнее для посещения нашей галеристки. Не знаю ещё, кому принадлежат эти картины, но её мнение будет определяющим. У меня сложилось впечатление, что она к тебе неравнодушна.

— Отстань, Питер!

— Я оказался прав: ты в превосходном настроении! — Питер с трудом перевёл дыхание. — Ты должен отправиться туда прямо сейчас.

— Извини, не понял…

— У тебя одно желание: вернуться поскорее к своей ненаглядной картине. Ну так беги!

— Ты со мной не пойдёшь?

— У меня уйма работы. Увезти полотна Рацкина в Соединённые Штаты — непростая задачка, за это ещё придётся повоевать.

— Вот и занимайся сам своим лондонским аукционом.

— Так не пойдёт, ты нужен мне здесь.

— Не пойму, в чём загвоздка…

— Когда вернёшься в номер переодеться, загляни в свой ежедневник. Если я ничего не путаю, в конце июня в Бостоне у тебя свадьба.

— Ты хочешь продать эти картины через месяц?

— Через десять дней мы закончим общий ката лог. Я ещё могу успеть.

— Ты отдаёшь себе отчёт, насколько несерьёзно это звучит?

— Знаю, это безумное пари, но у меня нет выбора! — пробормотал Питер.

— По-моему, ты не безумец. Дело обстоит гораздо хуже!

— Джонатан, эта статья поставила всех моих сотрудников на уши. Вчера они смотрели на меня, как на скорого кандидата в трупы.

— Да у тебя настоящая паранойя!

— Хотелось бы мне оказаться параноиком… — вздохнул Питер. — Нет, уверяю тебя, дела принимают плохой оборот. Этот аукцион может меня спасти, ты мне необходим, как никогда. Постарайся, чтобы этим твоим русским художником занялись мы! Если мы не попадём на торги, то мне уже не подняться, а вместе со мной и тебе.

На этой неделе в лондонском отделении «Кристиз» царила суета. Эксперты и продавцы, покупатели и оценщики проводили совещание за совещанием. Специалисты всех отделов не знали передышки с утра до вечера, составляя календари аукционов в филиалах по всему миру, изучая каталоги и распределяя между аукционистами крупные произведения. Питеру нужно было убедить коллег позволить ему увезти картины Владимира Рацкина в Бостон. Через месяц с небольшим ему предстояло пустить там с молотка целый ряд полотен XIX века, на что непременно откликнутся международные журналы, специализирующиеся на изобразительном искусстве. В его ремесле не полагалось нарушать графики. Питер знал, что его ждёт нелёгкая страда, но, оставаясь наедине с собой, иногда сомневался, сумеет ли взять намеченную высоту.

В десять с минутами Джонатан стоял перед дверями галереи в доме 10 на Альбермарл-стрит. Клара уже была на месте. Она видела в окно, как он вылезает из такси и переходит улицу. Через несколько минут он вышел из кафе напротив галереи с двумя картонными чашечками капуччино. Она открыла ему дверь. В 11 часов перед галереей остановился давешний фургон. Ящик со второй по счёту картиной водрузили на козлы посреди зала. Джонатан чувствовал, как в нём нарастает нетерпение, воспоминания теснили друг друга. Он сохранил ценное детское качество — умение искренне восхищаться. Сколько взрослых людей вокруг навсегда расстались с этим чувством! Джонатан обладал редкостной способностью восторгаться красками вечера, запахами, свойственными тому или иному времени года, улыбкой на лице незнакомки, взглядом ребёнка, жестом старика, простым сердечным движением, таящимся в повседневности. Невзирая на насмешки Питера, Джонатан дал себе слово, что всю жизнь останется верен обещанию, некогда данному им отцу: никогда не переставать изумляться.

Сегодня скрывать своё нетерпение ему было ещё труднее, чем накануне. Вдруг ожиданию чуда суждено продлиться, вдруг картина, о которой он столько грезил, не входит в эту коллекцию? Но нет, Джонатан верил в свою счастливую звезду.

Он наблюдал, как рабочие отрывают одну светлую планку за другой. С каждой доской, которую бережно принимал от них бригадир, сердце Джонатана билось всё сильнее. Клара, стоящая рядом с ним, скрестила за спиной пальцы: она тоже сгорала от нетерпения.

— Я бы предпочёл, чтобы они отодрали все деревяшки сразу. Уж очень хочется быстрее увидеть картину! — прошептал Джонатан.

— Я выбрала эту компанию именно за их обстоятельную неторопливость, — ответила ему Клара так же тихо.

В этот раз досок оказалось больше, и освобождение картины из деревянной клетки затянулось. Рабочие устроили перекур в открытом кузове своего фургона, чтобы отдохнуть на солнышке. Клара заперла галерею и предложила Джонатану вместе подышать свежим воздухом. Они побрели вдвоём по тротуару. Внезапно она остановила такси.

— Вы уже гуляли по набережной Темзы?

Они шли под деревьями вдоль реки. Джонатан отвечал на бесконечные вопросы Клары. Среди прочего она спросила, что побудило его стать экспертом по живописи, чем неосознанно приоткрыла окошко в его прошлое. Они сели на скамейку, и Джонатан рассказал, как однажды осенью отец в первый раз привёл его в музей. Он начал с описания размеров зала, куда они вошли тогда вдвоём. Отец выпустил его руку в знак того, что предоставляет ему свободу. Ребёнок замер перед одной из картин. Ему казалось, что человек на полотне посреди нескончаемой стены смотрит на него одного.

— Это автопортрет, — шёпотом подсказал отец. — Художник изобразил самого себя. Так делают многие живописцы. Знакомься: Владимир Рацкин.

Сперва ребёнок затеял с художником игру: прятался за колоннами, ходил по залу взад-вперёд, ускорял или замедлял шаг, даже пятился назад — взгляд художника всегда оставался устремлён только на него. Даже жмуря глаза, мальчик не сомневался, что «дядя с картины» не сводит с него глаз. Наконец он заворожённо приблизился к полотну и провёл перед ним много часов. Казалось, замерли все маятники на свете, соединились две эпохи — таким могучим было охватившее его чувство, порождённое взглядом с полотна. В свои 12 лет Джонатан дал волю воображению. Благодаря волшебным мазкам на полотне, опровергавшим все законы материального мира, глаза художника говорили мальчику, преодолевая десятилетия, мудрые слова, доступные одному ему. Отец сидел на скамье у него за спиной. Джонатан не мог отвести глаз от картины, отец — от сына, самого прекрасного своего творения.

— Если бы он не привёл вас в тот день в музей, как бы вы поступили со своей жизнью? — робко спросила Клара.

Отец ли, этот ли человек с мудрой, вечной улыбкой подвёл его к той небольшой картине на стене? Не слились ли в тот день их души? Джонатан оставил вопрос Клары без ответа и сам спросил, что её связывает со старым художником. Она улыбнулась, посмотрела издали на куранты башни Биг-Бен, встала со скамейки и подозвала такси.

— У нас ещё много работы, — сказала она.

Джонатан не настаивал: у них оставалось ещё два дня, а если ему улыбнётся удача, если пятая картина вправду существует, то и все три, чтобы наслаждаться обществом друг друга.

На следующее утро Джонатан уже привычно пришёл к Кларе, а рабочие доставили очередную картину. Потом рутина была нарушена: пока разбиралась деревянная клетка полотна, перед галереей остановился ярко-красный «остин-мини». Вылезший из него молодой мужчина понёс в галерею кипу бумаг. Клара помахала ему рукой и исчезла в задней комнате. Незнакомец молча разглядывал Джонатана минут десять, пока не появилась Клара в кожаных брюках и в блузке от модного портного. Джонатана заворожила исходящая от неё чувственность.

— Мы вернёмся через два часа, — бросила она молодому человеку, схватила папки, которые тот свалил ей на стол, и заторопилась к двери. Оглянувшись, Клара сказала Джонатану: — Поедемте со мной.

На улице она наклонилась к нему и прошептала:

— Его зовут Фрэнк, он работает в другой моей галерее. Современное искусство! — И она поправила бюстгальтер.

Ошеломлённый Джонатан открыл перед ней дверцу машины. Клара перебралась через рычаг переключения скоростей в противоположное кресло.

— У нас руль не с той стороны, что у вас, — со смехом напомнила она и исторгла из двигателя «Купера» надсадный рёв.

Галерея в Сохо оказалась раз в пять больше галереи в Мейфэре. Живопись, представленная в ней, не относилась к сфере, в которой Джонатан разбирался, однако он опознал две работы Баскья, две Энди Уорпола, одну Бейкона, одну Виллема де Коонига, а также скульптурные композиции Джакометти и Чиллиды.

Клара посвятила полчаса беседе с клиентом, посоветовала ассистенту перевесить две картины, проверила, тщательно ли протёрта мебель, незаметно проведя по поверхности пальцем, подписала два чека, поданные в оранжевой папке молодой женщиной с рыжими и зелёными прядями волос. Потом она подсела к компьютеру, тоже своего рода произведению искусства, чтобы написать несколько писем, и, удовлетворённо переведя дух, предложила Джонатану съездить с ней к коллеге. Фрэнка по её просьбе предупредили, что его ожидание в Мейфэре немного затянется. После этого, попрощавшись с четырьмя работниками галереи, они укатили.

Клара смело носилась по узким улочкам Сохо, прежде чем втиснуться на единственное свободное местечко на Грик-стрит. Джонатан ждал, пока она договорится о приобретении какого-то монументального скульптурного произведения. На Альбермарл-стрит они вернулись уже днём. Привезённая утром картина оказалась не той, которую мечтал увидеть Джонатан, но её красота не позволила ему разочароваться.

Приезд фотографа прервал хрупкую интимность, даровавшую счастье обоим, хотя они не торопились в этом признаваться. Пока Джонатан занимался экспертизой картины, Клара возилась за письменным столом, разбирая бумаги и делая записи. Время от времени она поднимала на него глаза, он то и дело поступал так же. В редкие моменты, когда их взгляды встречались, оба спешили опустить глаза, стесняясь совпадения своих чувств.

Питер провёл день в офисе «Кристиз», готовясь к аукциону. Он собрал прошлые клише и отбирал те, которые можно было поместить в его каталоге. Он часто бегал к своим администраторам, демонстрируя, что сумеет все вовремя устроить, но больше времени проводил, запершись в архиве. Сидя перед дисплеем компьютера, подсоединённого к одному из крупнейших частных банков данных, какие только существуют в области торговли живописью, он перебирал статьи о Владимире Рацкине и репродукции его работ, появившиеся за столетие. Административный совет, который должен был принять окончательное решение, перенесли на завтра, но Питера все равно не покидало ощущение, что ворот его рубашки — это неуклонно затягивающаяся намыленная петля.

Вечером, найдя Джонатана в гостинице, он потащил его на светский раут, хотя друг больше всего на свете ненавидел эти сборища. Но требования профессии неумолимы: пришлось Джонатану корчить хорошую мину на представлении мюзик-холла, на котором собрались и крупные коллекционеры, и перекупщики произведений искусства. Но хватило его ненадолго: как только представление закончилось, он сбежал без оглядки. На улицах Ковент-Гарден он попытался представить себе жизнь, которая кипела здесь в прошлом. Тогда роскошные фасады были в плачевном состоянии, улицы района, ныне одного из самых престижных в огромной метрополии, тонули в нечистотах. В слабом свете фонаря он мог наткнуться здесь сто пятьдесят лет назад на русского художника, рисовавшего углём торопившихся на рынок и с рынка прохожих.

Питер тем временем встретил свою давнюю знакомую-итальянку, ненадолго, проездом, заглянувшую в Лондон. Немного поколебавшись, он пригласил её после представления в ночной клуб. В конце концов, решающее заседание должно было состояться днём, когда он обычно испытывал душевный подъем. Когда они с Мелёной, рука об руку, вошли в клуб, часы показывали всего лишь полночь.

Джонатан встал рано. Питера не оказалось в холле в назначенное время, и он неторопливо направился в галерею. Там его ждала решётка на витрине. Он купил газету и решил подождать Клару в кафе. Немного погодя там объявился молодой Фрэнк с предназначенной Джонатану запиской:

«Дорогой Джонатан, извините, что я не пришла, сегодня утром я занята. Картину примет вместо меня Фрэнк, он, разумеется, впустит вас в галерею. Знаю, как вам не терпится увидеть сегодняшнюю картину! На сей раз я предоставляю вам полную свободу: освещайте её, как хотите, я знаю, что у вас получится чудесно. Я подъеду, как только сумею. Желаю вам прекрасного дня в обществе Владимира. Как бы мне хотелось присоединиться к вам обоим!

Сердечно Ваша, Клара».

Он в задумчивости сложил записку и спрятал её в карман.

Когда он поднял голову, Фрэнк уже был в галерее. У входа остановился неизменный утренний фургон. Джонатан остался сидеть за стойкой: ему захотелось перечитать записку Клары. В 11 часов он пришёл к Фрэнку, но и к полудню они не обменялись даже словечком. Бригадир рабочих предупредил, что распаковка займёт на этот раз больше времени. Джонатан посмотрел на часы и вздохнул. У него почему-то не было желания любоваться уже вывешенными картинами.

Стоя у окна, он сначала считал проезжающие по улице машины, потом прикидывал, сколько уйдёт времени у контролёра-парковщика, чтобы выписать протокол. Он насчитал семь новых посетителей в кафе напротив, четверо из которых пили и ели внутри. Потом прикинул высоту уличного фонаря: всего-навсего два с чем-то метра. Когда на улице появился красный «купер», Джонатан перестал дышать; но машина проехала, не остановившись. Он вздохнул, подошёл к столу Клары и снял телефонную трубку.

— Ты где? — спросил он Питера.

— В аду! У меня чудовищное похмелье, а тут ещё собрание начинается на час раньше…

— Ты собрался?

— Уже четыре раза глотал аспирин, если ты об этом, и подумываю о пятой таблетке. А почему у тебя такой голос? — спросил Питер, когда Джонатан уже собрался вешать трубку.

— Что у меня с голосом?

— Ничего особенного. Можно подумать, что ты только что с похорон собственной бабушки.

— Увы, старина, с тех пор уже минуло много лет.

— Прими мои соболезнования. И не сердись, у меня от страха поджилки трясутся.

— Я с тобой. Крепись, всё будет хорошо.

— Положив трубку, Джонатан стал от нечего делать наблюдать за Фрэнком, возившимся в задней комнате.

— Вы давно здесь работаете? — спросил он его, кашлянув.

— Мисс Клара наняла меня три года назад, — ответил молодой человек, задвигая ящик с документами — Вы с ней хорошо ладите? — задал Джонатан следующий вопрос.

Фрэнк удивлённо посмотрел на него и молча продолжил работу. Прошёл час, прежде чем Джонатан опять нарушил молчание: он предложил Фрэнку пойти съесть по гамбургеру, но тот оказался вегетарианцем.

* * *

В зале заседаний Питер опустился на единственное свободное место за большим столом из красного дерева. Устроившись в кресле поудобнее, он стал ждать своей очереди. Каждый раз, когда кто-нибудь из коллег брал слово, ему чудилось, что у него в ушах маневрирует на ржавых гусеницах целая танковая дивизия, а виски ломило, как от близких залпов крупнокалиберных орудий. Заседанию не было видно конца. Наконец сосед Питера справа закончил презентацию, и слово предоставили ему самому. Члены совета листали розданные им досье. Он подробно изложил расписание своих торгов, уделив особое внимание аукциону в Бостоне в конце июня. Когда он сообщил о своём желании предложить там среди прочего только что выставленные картины Владимира Рацкина, по собравшимся пробежал шепоток. Слово взял председатель, он же директор. Он напомнил, что клиентка, предлагающая картины Рацкина, — крупная галеристка. Если она доверит эти полотна компании «Кристиз», то будет вправе ждать особого внимания к ним. Торопить события нет необходимости. Вполне подойдут и торги, намеченные в Лондоне во втором квартале.

— Мы все читали эту статью и искренне вам сочувствуем, дорогой Питер, но я сомневаюсь, что вы сумеете создать вокруг Рацкина событие должного масштаба. Это, как-никак, не Ван Гог! — весело закончил председатель.

Смех коллег вывел Питера из себя, но не оставил ему аргументов.

Вошла ассистентка с подносом, на котором возвышался тяжёлый серебряный чайник. Совещание не возобновлялось, пока она не обошла вокруг стола и не обслужила всех желающих. В открытую дверь Питер увидел выходящего из кабинета Джеймса Донована — того самого, кто в воскресенье отправил ему в Бостон электронное письмо.

— Прощу меня извинить, я сейчас! — пролепетал Питер и выскочил в коридор.

Поймав Донована за рукав, он затолкал его в угол — За два дня я отправил вам шесть посланий! — прошипел он. — Вы что, потеряли номер моего телефона?

— Здравствуйте, мистер Гвел, — отозвался Донован невозмутимо.

— Почему вы мне не позвонили? Тоже злоупотребляете чтением газеток?

— У меня украли мобильный телефон. Вообще не знаю, о чём вы толкуете…

Питер постарался взять себя в руки. Он сделал вид, что стряхивает с пиджака Донована пыль, и отвёл его чуть дальше.

— У меня к вам страшно важный вопрос. Попробуйте собраться с мыслями, как это вам ни трудно, и дать тот единственный ответ, который я жажду услышать.

— Я сделаю все от меня зависящее, сэр.

— Не вы ли написали мне по электронной почте, что предстоит продажа пяти картин Рацкина?

Молодой человек достал из кармана блокнот в кожаном переплёте, пролистал его сначала в одну, потом в другую сторону. Наконец, задержав взгляд на одной страничке, он радостно ответил:

— Совершенно верно, сэр!

— Откуда вы взяли цифру пять? — спросил Питер, с трудом сдерживаясь.

Последовало объяснение: к фирме «Кристиз» обратилась одна галерея, и его, Донована, отправили на встречу на Альбермарл-стрит, дом десять, в пятницу, в половине третьего дня. Его ждала женщина-директор галереи, снабдившая его всеми сведениями. Вернувшись в контору в четыре часа дня, он написал доклад о встрече и передал его заведующему отделом в 16:45. Заведующий спросил, занимается ли этим живописцем кто-нибудь из аукционистов. Миссис Бленц из отдела поиска назвала Питера Гвела, регулярно сотрудничающего с Джонатаном Гарднером, экспертом, специализирующимся по Владимиру Рацкину.

— И тогда я без промедления послал вам электронное письмо. Я сделал это дома, в субботу под вечер.

Питер внимательно на него посмотрел и раздельно произнёс:

— Исчерпывающие сведения, Донован.

Поблагодарив Джеймса, он набрал в лёгкие побольше воздуху и вернулся в комнату совещаний.

— У меня есть веские основания для того, чтобы выставить эти картины в Бостоне 21 июня, — гордо объявил он собравшимся.

Комиссия решила: если последняя картина Рацкина действительно существует, если она действительно окажется крупнейшим творением живописца и если Джонатан Гарднер возьмётся провести её экспертизу в кратчайшие сроки, то — только в этом случае! — Питеру разрешается устроить эти торги в июне. Прежде чем его отпустить, директор сделал ему официальное предостережение. Компания не потерпит ошибок на этом тернистом пути. Питера как аукционного оценщика обязывали взять на себя полную ответственность прямо здесь, в присутствии коллег.

Клара так и не приехала в галерею. Днём она позвонила и извинилась. Джонатан вместе с молодым Фрэнком вешал четвёртую картину и занимался её освещением. Остальное время он посвятил её экспертизе. На время работы фотографа Джонатан устроился в кафе напротив. Выгребая из кармана пиджака мелочь, он нашёл бумажную салфетку, послужившую ему в первый день поводом для знакомства с Кларой, и с удовольствием принюхался к исходившему от неё запаху духов. В отель он возвратился пешком. Вечером они встретились с Питером. Каждый был погружён в собственные мысли. Питер устал и мучился от головной боли, поэтому поднялся к себе и лёг.

Джонатан тоже вернулся в свой номер, оставил Анне сообщение на автоответчике и растянулся на кровати, чтобы поработать над сделанными за день записями.

Клара опустила решётку на витрине галереи в Сохо. День вышел утомительным. Уже закончились представления в театрах, и она изменила свой обычный маршрут, чтобы не стоять в пробках.

Джонатан включил телевизор, попутешествовал по каналам, потом встал и подошёл к окну. По Парк-лейн быстро проезжали немногочисленные машины, он долго провожал взглядом их задние габаритные огни. Красный «купер» притормозил на перекрёстке, потом помчался в сторону Ноттинг-Хилл.

4

Пятница в начале июня обещала стать одним из самых важных в его жизни дней. Джонатан уже поднялся. Улица за окнами была пуста — верный признак раннего утреннего часа. Он присел за стол в углу комнаты и сочинил письмо, чтобы послать его Анне факсом перед уходом.

«Клара, я каждый вечер безуспешно пытаюсь с тобой связаться. Если бы ты записала приветствие на нашем автоответчике, то, звоня домой, я бы слышал твой голос. Сейчас, когда я это пишу, ты, наверное, ещё спишь. Здесь уже поднимается солнце, и мне хотелось бы, чтобы ты была здесь, особенно сегодня. Сегодня я познакомлюсь, возможно, с картиной, которую столько лет мечтал увидеть. Не хочется быть излишне оптимистичным, но за дни, проведённые в Лондоне, я успел привыкнуть к этой мысли и всерьёз в это верю. Неужели завершатся наконец поиски, которые я вёл почти двадцать лет?

Вспоминаю, как студентом часами штудировал по ночам в своей комнате редкие труды, авторы которых предполагали, что это уникальное творение существует. Последняя картина Владимира станет наилучшей моей экспертной работой, так долго я её дожидался!

Я бы предпочёл, чтобы эти дни нашей разлуки не пришлись на время приготовления к нашей свадьбе. Но, быть может, эти последние дни нам обоим пойдут на пользу. Так хочется, чтобы наша встреча в Бостоне показала, что напряжению, разделявшему нас долгие недели, пришёл конец.

Думаю о тебе, надеюсь, что у тебя все хорошо. Дай знать, как у тебя дела.

Джонатан».

Он сложил письмо, положил его в карман пиджака и решил прогуляться и насладиться теплом нарождающегося дня. Проходя мимо стойки дежурного, он отдал ему письмо и вышел на улицу. На другой стороне улицы прохожих манил парк. Деревья уже оделись листвой, клумбы пленяли прелестью цветов. Джонатан дошёл до маленького пруда над центральным озером и залюбовался величественными пеликанами, скользившими по неподвижной воде. Возвращаясь, он думал о том, что с радостью зажил бы в этом городе, который вроде бы начинал понимать. Пора было отправляться в галерею. Он пришёл туда пешком и уселся в кафе напротив, поджидая Клару. Перед синей дверью остановился «остин», Клара вставила ключик в сигнальное устройство на стене, и на витрине стала подниматься железная решётка, впуская внутрь галереи утренний свет. Казалось, Клара колеблется: решётка замерла на середине окна, потом поползла вниз. Она развернулась и перешла улицу.

Войдя решительным шагом в кафе, она спустя несколько минут подошла к Джонатану, держа в каждой руке по чашке.

— Капуччино без сахара! — объявила она. — Осторожно, горячо! — Видя удивление Джонатана, она продолжила: — Чтобы изучить привычки другого человека, достаточно внимательно понаблюдать за его жизнью. — Она пододвинула ему чашку, свою поднесла к губам. — Какое красивое небо! В хорошую погоду город выглядит совсем по-другому.

— Отец говорил мне: если женщина разговаривает о погоде, это значит, что она хочет избежать других тем, — ответил Джонатан.

— А что говорила ваша мать?

— Что даже если это так, то указывать ей на это — последнее дело.

— Ваша мать была права!

Некоторое время они смотрели друг на друга, потом Клара широко улыбнулась.

— Вы, конечно, женаты! — выпалила она.

В этот самый момент в кафе влетел Питер. Поздоровавшись с Кларой, он без промедления обратился к Джонатану:

— Мне надо с тобой поговорить.

Клара взяла свою сумочку, внимательно посмотрела на Джонатана и сказала, что пойдёт отпирать галерею, они могут беседовать спокойно.

— Надеюсь, я не прервал важный разговор? — спросил Питер, беря чашку Клары.

— Почему такой встревоженный вид? — ответил Джонатан вопросом на вопрос.

— Я постоянно убеждаюсь: заставь дурака молиться — он лоб расшибёт! Мои английские партнёры передумали: теперь они твердят, что раз Рацкин написал большую часть своих картин в Англии, то торги ими следует проводить в Лондоне.

— Между прочим, Владимир был русским, а не англичанином!

— Спасибо, об этом я им уже напомнил.

— Что ты собираешься делать?

— Ты хотел спросить, что я уже сделал? Я заявил: эти торги должны происходить там, где проживает крупнейший эксперт по Рацкину.

— Неужели?

— Между прочим, этот крупнейший эксперт — ты, дубина!

— Мне нравится слышать это от тебя.

— Беда в том, что совет не возражает оплачивать твоё проживание в Лондоне столько времени, сколько ты сам сочтёшь необходимым.

— Как мило с их стороны!

— Чего ты наелся за завтраком? Ты отлично знаешь, что это невозможно!

— Почему же?

— Потому что через три недели у тебя в Бостоне свадьба, а мой аукцион состоится через два дня после неё. Эта галеристка вскружила тебе голову, старина! Я очень за тебя тревожусь.

— Они приняли этот довод?

— Они страшные консерваторы, их раздражает моя спешка. Они предпочитают дождаться нашего возвращения.

— А сам ты не думаешь, что так было бы лучше? Дополнительное время нам тоже не повредит.

— Я думаю, что ты уже двадцать лет таскаешь меня по своим докладам, что Рацкин достоин крупных торгов и что на июньских аукционах собираются крупнейшие коллекционеры.

— Тогда слушай, что думаю я. Первое: исключи тельными делают твои торги именно картины Владимира. Второе: ты боишься злых языков критики.

Третье: как твой лучший друг я сделаю всё возможное, чтобы тебе помочь.

Питер оглядел его с головы до ног.

— Завидное хладнокровие!

— Питер, давай говорить серьёзно. Если мне улыбнётся удача, если эта Последняя Картина приедет сегодня, мне потребуется на экспертизу много времени. А на мне висят ещё четыре отчёта.

— Если удача улыбнётся НАМ, мы устроим аукцион десятилетия. На этом я тебя оставляю. Постарайся сделать так, чтобы уже в понедельник мы подписали контракт с очаровательной молодой женщиной из галереи напротив. Если этот аукцион выскользнет у меня из рук, моей карьере придёт конец. Все мои надежды — только на тебя.

— Я постараюсь.

— Только смотри, не перестарайся! Напоминаю: я твой свидетель на свадьбе, ты случайно не забыл?

— Иногда ты становишься вульгарен, старик.

— Это точно. Но как мне нравится слышать это от тебя!

Питер похлопал друга по плечу и вышел из кафе. Джонатан дождался, пока он сядет в такси, и тоже встал из-за столика.

Остановившись на тротуаре, он стал наблюдать за Кларой через витрину. Она только что закончила устанавливать освещение над картиной, доставленной накануне. С озабоченным видом она спустилась со стремянки и пошла открывать ему дверь. Он ничего не сказал, только сверился с часами. До прибытия фургона оставалось совсем немного времени, и он не знал, куда деваться от нетерпения.

Все утро он провёл между четырьмя картинами. Каждые четверть часа он выглядывал на улицу. Клара, сидевшая за письменным столом, следила за ним краем глаза. Подойдя в очередной раз к окну, он задрал голову и сказал:

— Похоже, небо скоро затянется облаками.

— На мркчин правило тоже распространяется? — спросила Клара, отрываясь от работы.

— Какое правило?

— Насчёт разговоров о метеорологических условиях.

— Скорее всего… — смущённо согласился Джонатан.

— Вы заметили, что на улицах пусто? Сегодня в Англии выходной. Никто не работает — кроме нас. Тем более что это пятница, люди ещё накануне разъехались кто куда. Лондонцы обожают отдыхать за городом. Я сама уезжаю сегодня в свой загородный дом.

Джонатан молча глянул на Клару и, ничего не сказав, возобновил прерванное занятие. Наступил полдень, магазины на улице были закрыты. Джонатан встал и сообщил Кларе, что пойдёт в кафе напротив выпить кофе. Когда он уже стоял в дверях, она схватила со стула свой плащ и присоединилась к нему. На тротуаре она взяла его под руку.

— Не будьте так нетерпеливы. Этот вид вам совсем не идёт. У меня идея: я переменю свои планы.

Этот вечер я проведу в Лондоне. В темноте о погоде не поговоришь, к тому же я заранее узнала прогноз на уик-энд: в субботу дождь, в воскресенье солнце — или наоборот, здесь никогда не угадаешь. Эта тема уже исчерпана.

После кафе она оставила его работать в галерее одного.

Работа продвигалась медленно. Ближе к пяти часам позвонил Питер.

— Ну что? — спросил он нетерпеливо.

— Ничего! — хмуро отрезал Джонатан.

— То есть как ничего?

— Пишется, как слышится. Ничего нового.

— Черт!

— Всецело разделяю твоё мнение.

— Значит, все пропало… — пробормотал Питер.

— Не обязательно все. Никто не застрахован от хороших известий.

— Это интуиция или упрямая надежда? — спросил Питер.

— Наверное, то и другое.

— Этого я и опасался! Жду твоего звонка! — И Питер повесил трубку.

Невозмутимый Фрэнк приехал под конец дня запереть галерею. Клара задерживалась, она пообещала встретиться с Джонатаном по адресу, который её молодой сотрудник записал для него на бумажке.

Вернувшись в гостиницу, он не нашёл ответа от Анны на свой факс. Он переоделся и ещё раз набрал бостонский номер, чтобы опять внимать собственному голосу на автоответчике. Пришлось со вздохом положить трубку, не оставив сообщения.

* * *

Клара назначила ему встречу в маленьком модном баре в квартале Ноттинг-Хилл. Заведению придавали очарование мягкое освещение и приятная музыка. Клара ещё не пришла, и Джонатан сел дожидаться её у стойки. Он в десятый раз переставлял перед собой блюдце с миндалём, когда она появилась в дверях. Он вскочил. Под лёгким плащом у неё оказалось облегающее чёрное платье. Она сразу нашла глазами Джонатана.

— Простите, я опоздала. Полиция украсила мою машину изящным капканом на правом колесе, а все такси, как назло, куда-то подевались.

Джонатан обратил внимание, какими внимательными взглядами провожают Клару присутствующие. Она изучала меню коктейлей, он в это время разглядывал её. В свете свечи на стойке выделялись её скулы и рот. Джонатан дождался, пока отойдёт официант, и робко придвинулся к ней.

Они заговорили одновременно, их голоса слились.

— Сначала вы, — предложила Клара со смехом.

— Вам замечательно идёт это платье.

— Я перемерила целых шесть, потом чуть не передумала ещё раз уже в такси.

— У меня было то же самое с галстуками… четыре раза.

— В итоге на вас водолазка.

— Результат нерешительности.

— Я рада, что мы с вами ужинаем, — призналась Клара, в свою очередь затевая игру с миндальными орешками.

— Я тоже, — сказал Джонатан.

Клара обратилась к бармену за советом. Он порекомендовал прекрасное сансерское вино, но она продолжала сомневаться. Джонатана посетило вдохновение, и он брякнул:

— Моя жена предпочитает красное.

Клара округлила глаза, но быстро приняла игру, отдала меню Джонатану и заявила, что доверяет выбор мужу, который никогда не ошибается в том, что ей по вкусу. Джонатан заказал два бокала красного бордоского вина «помероль», и бармен отошёл, оставив их вдвоём.

— Вы становитесь похожи на юношу, когда расслабляетесь. Вам идёт юмор.

— Вы бы так не говорили, если бы знали меня юнцом.

— А каким вы были?

— Чтобы решиться рассмешить женщину, мне требовалось полгода.

— Не то что теперь?

— Теперь дело обстоит получше, с возрастом я обрёл уверенность в себе: три месяца — и готово! В обществе ведущей метеосводок я чувствовал себя гораздо раскованнее.

— Постараюсь вам помочь. Поверьте, в вашем обществе мне очень легко, — выпалила Клара, зардевшись.

В помещении было очень накурено, Кларе понадобился свежий воздух. Они вышли на улицу, Джонатан остановил такси, и покатили к набережным Темзы. Там они зашагали пешком по длинному тротуару вдоль неспешной реки. В спокойной воде отражалась луна, ласковый ветерок шевелил листву платанов. Джонатан расспрашивал Клару о её детстве. По причинам, о которых никто не мог ей поведать, её четырехлетней девочкой забрала к себе жить бабушка. С восьми лет она воспитывалась в пансионе. Ей всегда всего хватало, состоятельная бабка неизменно навещала её в день рождения. Клара навсегда запомнила тот единственный раз, когда бабка увезла её из школы в честь её шестнадцатилетия.

— Странно, считается, что от первых лет жизни у нас не остаётся никаких воспоминаний, а мне врезался в память силуэт отца в конце нашей улицы. По крайней мере, я думаю, что это он. Он неуклюже помахал рукой, словно прощался со мной, потом сел в машину и уехал.

— Может быть, это вам приснилось? — предположил Джонатан.

— Возможно. Во всяком случае, я так и не узнала, куда он подевался.

— Вы его больше не видели?

— Никогда. Хотя всегда загадывала под Рождество это желание. Рождество было странным временем. Почти все девочки разъезжались к родителям, а я до тринадцати лет молилась Богу, чтобы меня навестили мои.

— А потом?

— Потом молитва сменилась на противоположную: чтобы меня не забирали из этого места, которое я превратила наконец в свой дом Знаю, это нелегко понять. В детстве я страдала оттого, что нигде подолгу не задерживалась. Мы с родителями никогда не ночевали больше месяца под одной и той же крышей.

— Почему вы так кочевали?

— Понятия не имею, бабушка отказывалась от объяснений, а больше спросить было некого.

— Что вы выкинули на своё шестнадцатилетие?

— Моя покровительница — так я называла бабку — приехала за мной в пансион в роскошном автомобиле. Глупо, конечно, но знали бы вы, как я задрала нос перед остальными девчонками! Даже не потому, что это был немыслимый «бентли», а потому, что за рулём сидела она сама! Мы проехали через весь Лондон, ни разу не остановившись, как я ни упрашивала. Мне приходилось пожирать глазами быстро проплывающие мимо старинные церкви, пабы, кишащие пешеходами улицы, набережные Темзы…

С того дня Клару неизменно тянуло на берег реки. Где бы она ни оказалась, она обязательно выкраивала время, чтобы побродить вдоль неспешно текущей воды, постоять под сводами моста, соединяющего два речных берега, два городских района Все набережные мира делились с ней своими тайнами. Гуляя вдоль Влтавы в Праге, вдоль Дуная в Будапеште, вдоль Арно во Флоренции, вдоль Сены в Париже, вдоль Янцзы — самой загадочной из всех рек — в Шанхае, она впитывала историю городов и их жителей. Джонатан рассказал ей о реке Чарльз, о старом бостонском порте, где он так любил гулять. Он пообещал, что обязательно повезёт её на тамошний открытый рынок с его булыжной мостовой.

— Так куда вы поехали в тот день с бабушкой? — вернул он её к прерванному рассказу.

— За город. Я очень злилась: пансион ведь тоже находился за городом, где же разнообразие? Мы ночевали в гостинице, номер которой я до сих пор могла бы описать во всех подробностях. Помню ткань, которой были обиты стены, скрипучий комод, запах навощённого дерева, исходящий от ночного столика, в который я упёрлась головой, чтобы забыться сном после нескольких часов бессонницы. Мне хотелось слышать бабкино дыхание, чувствовать её присутствие. На следующий день, прежде чем отвезти меня назад в пансион, она показала мне своё имение. Красивое?

— Оно было не в таком состоянии, чтобы им любоваться.

— Почему понадобилось сначала столько колесить?

— Бабушка была занятной особой. Она столько меня протаскала, чтобы заключить со мной сделку. В машине, перед закрытыми решётчатыми воротами дома, она мне заявила, что в шестнадцать лет человек уже в состоянии сдержать слово.

— Какого же обещания она от вас потребовала?

— Я вам не надоела своими историями? — спросила Клара.

Они сели на скамейку. Сгущались сумерки, над их головами разгорался фонарь. Джонатан попросил её продолжать.

— Не одно обещание, а целых три! Мне полагалось поклясться, что сразу после её смерти я продам это имение и что никогда не зайду внутрь.

— Почему?

— Дождитесь двух других, тогда вы все поймёте. Бабка обожала переговоры и договорённости. Ей хотелось, чтобы я ступила на научную стезю, я ей виделась химиком, какой-то новой Мари Кюри.

— У меня впечатление, что это обещание вы не сдержали.

— Это ещё что по сравнению с третьей по счёту клятвой, которую она от меня потребовала! Я должна была обязаться всю жизнь за милю обходить все, что имеет отношение к миру живописи.

— Действительно… — озадаченно протянул Джонатан. — Но почему? И что она обещала в обмен на все эти клятвы?

— Завещать мне все своё состояние — поверьте, очень внушительное. Добившись от меня этих обещаний, она развернулась и покатила обратно.

— В тот день вы не побывали в этом доме?

— Какое там, даже из машины не вышли!

— Вы продали имение?

— Бабушка умерла, когда мне было двадцать два года. Я тогда чахла на третьем курсе химического факультета. В день её смерти я ушла с факультета. Церемонии погребения не было. Среди прочих причуд в её завещании была и такая: запрет нотариусу сообщать мне, где она покоится.

После этого Клара, поклявшаяся, что больше никогда в жизни не прикоснётся к пробирке, поселилась в Лондоне и стала изучать историю искусств в Национальной галерее. Потом прожила год в Париже и там же закончила обучение в Школе изящных искусств.

— Я тоже там был! — с воодушевлением сообщил Джонатан. — Вдруг мы встречались?

— Невозможно! — Клара состроила недовольную гримасу. — Сожалею, что это от вас ускользнуло, но между нами несколько лет разницы.

Джонатан со смущённым видом выпрямился на скамейке.

— Я хотел сказать только, что читал там лекции.

— Это другое дело! — рассмеялась Клара.

Прошёл целый час, а они и не заметили. Осознали они другое: что со значением смотрят друг на друга — У вас уже бывало ощущение дежа-вю?

— Со мной это часто случается. Но в данном случае удивляться нечему: мы с вами гуляли здесь только вчера.

Я не об этом, — возразила Клара.

— Если совсем начистоту, то если бы не боязнь сморозить недопустимую банальность и предстать перед вами полным болваном, я бы уже при первой нашей встрече в кафе спросил, не встречались ли мы раньше.

— Не знаю, сходились ли наши пути раньше, — проговорила она, пристально глядя на него, — но иногда мне кажется, что мы давно знакомы.

Она встала, и они зашагали прочь, к городским кварталам. В вечерней тиши угадывались мерные движения секундной стрелки, словно время тщилось удержать их на месте, на пустынной улице, в пелене мгновения, невидимой для всех, кроме их двоих. Едва не прикасаясь друг к другу при ходьбе, они каждым своим шагом в ногу творили новую невесомую вселенную. К ним приближалось чёрное такси. Джонатан посмотрел с грустной улыбкой на Клару и поднял руку. Машина затормозила рядом с ними, он открыл дверцу. Уже садясь, Клара обернулась и призналась ласковым голосом, что провела чудесный вечер.

— Я тоже, — сказал Джонатан, глядя на носки своих ботинок.

— Когда вы возвращаетесь в Бостон?

— Питер завтра, а я не знаю. Она потянулась к нему:

— Тогда до скорой встречи.

И она поцеловала его в щеку. Это было их первым телесным соприкосновением. И впервые случилось невероятное.

У Джонатана закружилась голова, земля ушла у него из-под ног. Он зажмурился, под веками рассыпались тысячи звёздочек. В странном помутнении разума его понесло неведомо куда. Клапаны его сердца распахнулись, принимая бурный прилив крови. В висках гудело. Улица постепенно менялась. Облака в небе все быстрее неслись на запад, заслоняя яркую луну. Тротуары затягивались густым туманом, электрические лампы в старинных фонарях сменились свечами. Асфальт с рокотом схлынул с улицы, как скатывается с берега волна, обнажив дощатые тротуары. Фасады домов друг за другом облезали: здесь торчал голый кирпич, здесь обнажилась свежая извёстка. Справа от Джонатана выросла закрывающая тупик решётка на ржавых петлях.

За спиной у него раздался быстро приближающийся цокот лошадиных копыт. Он хотел оглянуться, но мышцы не повиновались. Незнакомый голос прошептал ему в самое ухо: «Скорее, прошу вас!» У него чуть не лопнули барабанные перепонки. Лошадь была уже рядом, он не мог её видеть, но чувствовал её дыхание, у самого его плеча оглушительно фыркнули конские ноздри. Головокружение усиливалось, лёгкие раздувались, сердце сжималось.

Он сделал отчаянное усилие, чтобы вдохнуть воздух. До слуха донёсся, как с большого расстояния, голос Клары: она его звала. Потом всё застыло.

Облака медленно сползли с лунного диска, деревянный настил под ногами снова залило асфальтом, неряшливые стены опять закрылись аккуратной кирпичной кладкой. Джонатан открыл глаза На свои места вернулись электрические фонари, лошадиное фырканье сменилось тихим урчанием мотора такси.

— Вам нехорошо, Джонатан? — в третий раз спрашивала Клара.

Кажется, да, — пробормотал он, постепенно приходя в себя. — Приступ головокружения.

— Как я перепугалась! Вы так побледнели!

— Это, наверное, даёт себя знать усталость путешественника. Не волнуйтесь.

— Полезайте в машину, я вас отвезу.

Джонатан поблагодарил её и отказался: до его гостиницы рукой подать, ему полезно пройтись, да и вечер приятный.

— Вот и румянец на щеках! — сказала Клара с облегчением.

— Конечно. Уверяю вас, всё будет хорошо, просто короткое беспричинное недомогание. Поезжайте, уже поздно.

Клара ещё поколебалась и спряталась в такси. Дверца хлопнула, Джонатан проводил глазами удаляющуюся машину. Клара тоже смотрела на него через заднее стекло. Машина свернула за угол, лицо Клары исчезло. Джонатан зашагал к своей гостинице.

Он полностью пришёл в себя, но одно не давало ему покоя: то, что он увидел в своём коротком обмороке, не было ему совсем незнакомо. Нечто, осадок в памяти, делал его почти уверенным в этом. Зарядил мелкий дождик. Он остановился, задрал голову и подставил лицо под дождевые струйки. В этот раз он, закрыв глаза, увидел, как Клара входит в бар. Повторилось сладостное мгновение, когда она снимала плащ, улыбка, с которой она нашла его у стойки. Вот куда ему хотелось бы вернуть стрелки часов! Он открыл глаза, засунул руки поглубже в карманы и зашагал дальше. Плечи налились странным грузом, нести их было необычно тяжело.

В холле «Дорчестера» он помахал рукой дежурному и направился было к лифту, но по пути передумал и решил подняться по лестнице. Под дверью своего номера он нашёл конверт — скорее всего, уведомление о получении факса, который он передал для отправки Анне. Он поднял конверт и положил его на стол, сбросил мокрый пиджак и пошёл в ванную. Зеркало подтвердило, что он очень бледен. Он вытер полотенцем мокрую голову. Вернувшись в комнату, он сел на кровать, положил руку на телефонный аппарат, набрал свой бостонский номер. Снова включился автоответчик. Джонатан попросил Анну непременно ему позвонить, ведь он беспокоится, почему от неё нет известий. Спустя считаные минуты раздался телефонный звонок. Джонатан поспешно схватил трубку.

— Куда ты запропастилась, Анна? — крикнул он. — Я десять раз тебе звонил, уже тревожился…

Несколько секунд тишины, потом — голос Клары в трубке:

— Это я. Мне было за вас тревожно, захотелось убедиться, что вы благополучно вернулись.

— Очень любезно с вашей стороны. Дождик составил мне компанию.

— Это я видела. Я спохватилась, что у вас ни плаща, ни зонта.

— Вы об этом подумали?

— Да.

— Сам не знаю, почему это доставляет мне такое удовольствие. Настоящее удовольствие!

Она помолчала, потом произнесла:

— Джонатан, я хотела сказать вам кое-что важное насчёт проведённого нами вместе вечера.

Он сел на кровати прямо, плотнее прижал к уху трубку, задержал дыхание.

— Я тоже.

— Я знаю, вы не стали мне об этом говорить, вот и сейчас помолчите, это только делает вам честь, я понимаю вашу сдержанность, она меня даже восхищает. Должна признаться, я тоже не облегчила вам задачу, мы с вами ходим вокруг этой темы с первых наших разговоров в галерее. Послушав вас сегодня вечером, я окончательно убедилась, что так надо. Думаю, сам Владимир меня одобрил бы. Думаю даже, вы тоже вызвали бы у него доверие. По крайней мере, я решилась. Вам доставили, наверное, конверт, я оставила его в вашей гостинице. В конверте маршрут. Возьмите напрокат машину и приезжайте завтра ко мне. Мне надо показать вам кое-что важное, вас это порадует. Жду вас в полдень, смотрите, не опоздайте. До завтра, Джонатан.

Она положила трубку, не дав ему времени ответить. Джонатан взял со стола конверт, развернул план. Потом заказал на завтра машину, заодно спросил дежурного администратора отеля, не пришёл ли ему факс. Оказалось, что днём его разыскивала некая Анна Уолтон, ограничившаяся просьбой сообщить ему о её звонке. Джонатан пожал плечами и повесил трубку.

Он уснул, лишь только улёгся. Ночью ему приснился странный сон. Он ехал на лошади по скользкой мостовой старого Лондона. У одного из домов волновалась толпа в старинных одеждах. Желая скрыться от грозно подавшихся к нему людей, он пустил лошадь галопом.

Улочка вывела его из города. Он перешёл на рысь, въехал в аллею, образованную высокими деревьями. Справа от него обнаружилась всадница. Пошёл мелкий дождь. «Скорее, поторопитесь!» — взмолилась женщина и пришпорила своего коня.

* * *

Заведённый вечером будильник разорвал его сон. Он покинул отель «Дорчестер» за рулём арендованной машины, выехал из города с восточной стороны и помчался по шоссе. Выполняя письменные указания Клары, он свернул с шоссе через сто километров. Спустя полчаса он запетлял но сельской дороге, постоянно напоминая себе, что в Англии положено держаться левой стороны. Просторные лужайки по обеим сторонам дороги были ограждены длинными деревянными изгородями. Он добрался до развилки, обозначенной на плане, потом и до кабачка. Ещё два виража — и он въехал по узкой дорожке в густой лес. Несмотря на частые выбоины, он не снижал скорости. От его колёс летела во все стороны грязь, но это его только потешало. Скоро дорожка превратилась в аллею под раскидистыми деревьями. Он затормозил перед чугунной решёткой. За внушительными воротами он разглядел гравийный круг и пленительный английский дом-замок. К главному входу с высокими стеклянными дверями по бокам вели три длинные каменные ступени. Клара в лёгком плаще, вооружённая секатором, шла к розам, густо разросшимся вдоль стены. Срезав несколько белых роз, она укоротила стебли, понюхала цветы и начала составлять букет. Она была ослепительно красива. Солнце, игравшее в небе в прятки, пронзило острым лучом тонкий облачный слой. Клара тут же сбросила на землю свой плащ. На ней оказалась тесная белая футболка, открывавшая плечи и подчёркивавшая её формы.

Джонатан вылез из машины. Когда он подошёл к решётке, Клара исчезла в доме. Толкая левой рукой калитку, он увидел у себя на запястье часы, подарок Анны в честь помолвки. Золотой луч солнца, заглянувший в дом через застеклённую дверь, отразился от светлого паркета гостиной. Джонатан долго стоял неподвижно, прежде чем принять решение, которое, как он заранее знал, очень дорого ему обойдётся. Он вернулся к машине, сел за руль, дал задний ход. Возвращаясь в Лондон, он сердито колотил по рулю кулаком. Глянув на часы на приборной панели, он позвонил по мобильному телефону Питеру, сообщил, что едет прямиком в аэропорт, и попросил забрать из его номера вещи. Следующий звонок был в «Бритиш Эруэйз», для подтверждения полёта.

Настроение его было сумрачным. Дело было даже не в несбывшейся многолетней мечте о картине, а в навязчивых мыслях о Кларе. Чем больше километров их разделяло, тем труднее было отделаться от её облика, стоявшего у него перед глазами. В Хитроу он сознался себе в том, не сознаться в чём было невозможно: он уже тосковал по Кларе.

5

Питер нетерпеливо расхаживал по залу ожидания. Если бостонский рейс не задержится, они будут дома ещё до наступления вечера — Чего ты не понял? — спросил Джонатан друга.

— Двадцать лет ты таскаешь меня по своим конгрессам, двадцать лет мы бродим по библиотекам, роемся в архивах, перелопачиваем тонну за тонной бумаг в поисках мельчайших проблесков, способных прояснить загадку твоего художника, двадцать лет только о нём и говорим — и ты отказываешься выяснить, существует ли эта картина?!

— Пятой картины, вероятно, нет в природе, Питер.

— Откуда ты знаешь? Ты же не удосужился побывать в замке! Она мне нужна, Джонатан, иначе партнёры вытолкают меня в шею. У меня ощущение, будто я — пленник аквариума, стенки которого всё сильнее пропускают воду!

В Лондоне Питер пошёл на огромный риск. Ему удалось убедить Совет повременить с выпуском каталога именитой компании, что было равносильно сигналу для мира живописи о зреющей сенсации.

Каталоги были периодическими изданиями компании, здесь была замешана её репутация.

— Успокой меня: ты не брал на себя невыполнимых обязательств?

— После твоего утреннего звонка, рассказа о вашем разговоре и экстренной поездке за город я связался с главой нашего бюро в Лондоне.

— Нет, только не это! — ахнул Джонатан.

— Сегодня суббота, пришлось звонить ему домой.

— Что ты ему наболтал?

— Что я даю ему своё личное ручательство, что он может мне доверять, что этот аукцион станет чемпионом десятилетия!

Питер не грешил против истины. Если бы они с Джонатаном представили последнее полотно Владимира Рацкина, то на аукцион съехались бы, пренебрегая предложениями крупнейших коллекционеров, представители главных музеев. Стараниями Джонатана русский художник снискал бы заслуженную громкую славу, о чём они с Питером всегда мечтали, а Питер стал бы вдобавок одним из самых уважаемых аукционных оценщиков.

— Твоей картине недостаёт одной важной детали. Ты позаботился об альтернативе?

— Да: ты будешь слать мне открытки на пустынный остров, на который сам меня сошлёшь под обещание, что я не наложу на себя руки, когда подвергнусь остракизму коллег.

За иллюминатором уже показалось американское побережье, а друзья все не прекращали разговор, продолжавшийся на протяжении всего полёта и сильно надоевший пассажирам вокруг, не сомкнувшим из-за них глаз. Когда стюардесса раздавала еду, Питер как бы невзначай отвернулся, поднял на иллюминаторе щиток и залюбовался облаками, боясь встретиться взглядом с Джонатаном. Потом резко обернулся, схватил с подноса Джонатана шоколадное пирожное и с наслаждением захрустел.

— Согласись, от этой еды любого стошнит!

— Мы летим в тридцати тысячах футах над океаном, путешествие от континента до континента занимает какие-то восемь часов и не грозит морской болезнью — чего ныть, что тебе не по вкусу индейка?

— Если бы одна индейка!

— Постарайся себя убедить, что тебя не отравят.

Питер так долго и неотрывно глазел на Джона тана, что тот не выдержал.

— Что ещё?

— Когда я забирал из номера твои вещи, там лежала квитанция на отправленный тобой Анне факс и само послание. Мне не следовало его читать, но, видишь ли…

— Говори! — сухо потребовал Джонатан.

— Ты обратился к ней «Клара», а не «Анна».

Спешу тебя предостеречь, чтобы твоя невеста не сказала тебе об этом первой.

Друзья понимающе переглянулись, Питер прыснул.

Вот я и спрашиваю себя… — выдавил он, отсмеявшись.

— О чём ты себя спрашиваешь?

— Зачем ты полез вместе со мной в этот самолёт?

— Я возвращаюсь домой!

— Тогда спрошу иначе, чтобы даже до тебя дошло. Я все спрашиваю себя: чего ты боишься?

Джонатан долго думал, прежде чем ответить.

— Себя самого! Я боюсь себя самого.

Питер покачал головой и стал высматривать в иллюминаторе остров Манхеттен.

— Я тоже иногда побаиваюсь тебя, что мне не мешает оставаться твоим лучшим другом. Встречайся со мной почаще — и избавишься от своих причуд, останешься верен своему русскому художнику, но, по крайней мере, перестанешь день-деньской о нём разглагольствовать. И будешь готовиться к свадьбе, не строя больше унылых рож.

Уверяю тебя, если ты сумеешь подружиться с самим собой, то увидишь, сколько в жизни замечательных неожиданностей!

Вместо ответа Джонатан достал из кармана в кресле перед собой журнал авиакомпании. Каких только случайностей не происходит в жизни! Листая на взлёте это глянцевое издание, он наткнулся на короткое интервью с модной лондонской галеристкой. Иллюстрацией к статье служила фотография Клары перед загородным домом. Джонатан сунул журнал обратно. Питер следил за ним уголком глаза.

— Если мне будет позволена перед изгнанием на необитаемый остров последняя просьба, — снова заговорил он, — я настою на том, чтобы отправиться туда в одиночестве.

— Почему?

— Потому что, если туда придётся ехать тебе, остров уже не получится необитаемым.

— Почему это мне тоже придётся туда ехать?

— В наказание за полное непонимание бостонской жизни и за слишком позднее осознание этой своей ошибки.

— На что ты намекаешь, Питер? — досадливо спросил Джонатан.

— Ни на что! — насмешливо ответил Питер и небрежно открыл свой экземпляр журнала.

После таможни оба отправились к охраняемой стоянке. На переходном мостике Питер напыжился от гордости.

— Видишь очередь на такси? Кому надо сказать спасибо за мудрое решение оставить в аэропорту машину?

В длинной очереди прибывших авиапассажиров на тротуаре Джонатан не заметил седую даму, садившуюся в головное такси.

Из-за дорожных пробок у Питера ушло на доставку Джонатана домой больше часа. Дома Джонатан поставил на пол чемоданчик, повесил на вешалку плащ. В кухне было темно. Он подошёл к лестнице и позвал Анну, но ответа не последовало. В его комнате тоже царила темень, кровать стояла не разобранная. Услышав над головой скрип, он поспешил наверх, осторожно приоткрыл дверь мастерской. На мольберте стояла новая картина Анны. Джонатан подошёл и стал её разглядывать. Анна изобразила вид, открывавшийся из окна этой мастерской столетие назад. Он опознал на полотне те редкие сооружения, что выдержали удары времени и до сих пор высились на прежних местах. Центром композиции был стоящий в старом порту на якоре двухмачтовый парусник. На его палубе можно было различить нескольких пассажиров. На берег сходило семейство. Если бы Джонатан подошёл ещё ближе, он смог бы оценить точность кисти: различить можно было даже текстуру досок, из которой был сколочен корабль. Массивный мужчина в скрывающем лицо жемчужно-сером капюшоне вёл за руку дочь. На руке его жены, держащейся за верёвочный поручень, угадывалось широкое кольцо.

Джонатан вспомнил друга. Должно быть, ему сейчас одиноко. Питер не мог ввести его в заблуждение, сколько ни пытался: Джонатан слишком хорошо его изучил, чтобы не заметить снедающее его волнение, и считал виноватым в этом себя. Он подошёл к столу Анны и снял телефонную трубку. Номер Питера оказался занят. Джонатан оглядел мастерскую, освещённую последними дневными лучами, проникающими через стеклянный потолок. Пол мастерской казался сейчас таким же светлым, как пол в английском замке. От счастливого предвкушения сладко замерло сердце. Он повесил трубку, покинул мастерскую, заторопился вниз. С так и не открытым чемоданчиком он выбежал из дома и захлопнул дверь. Сев в такси, он приказал водителю:

— Аэропорт Логан, как можно быстрее, пожалуйста!

Увидев в зеркальце заднего вида выражение лица клиента, таксист рванул с места.

Когда машина исчезла за углом, рука Анны опустила деревянную штору на окне. Анна улыбалась, стоя у окна своей мастерской. Потом она спустилась вниз, включила в кухне автоответчик, взяла ключи. Выходя, она взглянула на плащ, забытый Джонатаном на вешалке, и пожала плечами. Пройдя метров сто пешком, она села в свою машину и покатила на север. Сначала она миновала Гарвардский мост через реку Чарльз, потом доехала в плотном потоке. До Кембриджа. Следуя по Масс-авеню, она обогнула университетский городок и свернула на Гарден-стрит.

Её целью был дом номер 27. Она поднялась по ступенькам и позвонила в домофон. Раздался зуммер, дверь открылась. Лифт поднял её на верхний этаж. В конце коридора её ждала отпертая дверь.

— Открыто! — сказал на всякий случай женский голос из глубины квартиры.

Жилище было элегантное, с навощённой мебелью под старину в гостиной, с серебряной посудой. На широких окнах слегка колебались тюлевые занавески.

— Я в ванной, сейчас выйду, — сообщил тот же голос.

Анна опустилась в коричневое бархатное кресло перед окном и залюбовалась прекрасным видом на парк Дейнехи.

Хозяйка элегантной квартиры вошла в комнату, бросила на спинку стула полотенце, которым вытирала руки.

— Как меня утомляют эти разъезды! — простонала она, обнимая Анну.

Потом она взяла из резной вазы кольцо с великолепным бриллиантом старинной огранки и надела его на палец.

* * *

За время полёта Джонатан восстановил силы. Как только самолёт оторвался от взлётной полосы, он закрыл глаза. Очнулся он только тогда, когда лайнер «Бритиш Эруэйз» выпустил посадочные шасси. Он взял в аренду автомобиль, выехал из Хитроу и помчался по автостраде. Увидев впереди приметный кабачок, он прибавил газу. Скоро перед ним выросла внушительная чёрная ограда. Ворота были широко распахнуты. Он въехал на территорию усадьбы, замедлил ход и затормозил перед террасой.

Фасад дома ярко освещало солнце. По стене карабкались вразнобой дикие розы пастельных расцветок. Посреди круглой лужайки шелестел на ветру высокий тополь, касавшийся длинными ветвями крыши. На террасу вышла Клара. Спустившись по ступенькам, она молвила:

— Ровно полдень. Вы вовремя, опоздание на сутки не в счёт.

— Простите меня. Это долгая история, — смущённо пробормотал он.

Клара остановилась на полпути и вернулась в дом. Джонатан немного постоял в растерянности и последовал за ней. В этом загородном доме любая вещь выглядела случайной, однако имела своё собственное место. Некоторые жилища непонятным образом сразу начинают навевать ощущение благополучия. Дом источал уют, казалось бы, благотворный.

— Идите за мной, — приказала Клара.

Они вошли в большую кухню с коричневым кафельным полом. Казалось, время здесь давно остановилось. В очаге камина пылали раскалённые угли. Клара нагнулась к корзине из ивовых прутьев, выбрала полено и бросила его в огонь. В камине ярко полыхнуло.

— Здесь такие толстые стены, что топить приходится и зимой и летом. Если бы вы заглянули сюда утром, то поёжились бы от холода.

Она расставила на широком столе тарелки.

— Хотите чаю?

Джонатан привалился к стене, не спуская с неё глаз. Даже самые простые движения Клары были образцом изящества.

— Выходит, вы не исполнили ни одного бабушкиного желания? — спросил Джонатан.

— Как раз наоборот!

— Разве это не её загородный дом?

— Она была тонким психологом. Лучшей гарантией того, что я исполню её истинный замысел, было взять с меня противоположное обещание.

В чайнике закипела вода. Клара разлила чай, Джонатан уселся за массивный деревянный стол.

— Провожая меня в пансион, она спросила, не забыла ли я скрестить за спиной пальцы, когда давала ей слово.

— Любопытный подход!

Клара села напротив него.

— Хотите, расскажу вам про Владимира и его галериста сэра Эдварда? — предложила Клара. — Постепенно они стали неразлучны, относились друг к другу, как родные братья. Говорят, Владимир умер у него на руках.

Её голос был полон радостного предвкушения. Джонатан наслаждался её обществом. Клара начала свой рассказ.

Сбежав из России в шестидесятых годах XIX века, Рацкин оказался в Англии. Лондон был тогда временным прибежищем всех изгнанников: греков и турок, французов и испанцев, шведов, даже китайцев. Старинный город был настолько космополитичен, что самое популярное спиртное здесь называли «напитком всех народов». Впрочем, Владимир не пил, у него не было ни гроша за душой. Он жил в гнусной комнатёнке отвратительного квартала Ламбет. Рацкин был человеком гордым и бесстрашным и, невзирая на свою нищету, предпочёл бы умереть от голода, чем протягивать руку за подаянием. Днём он отправлялся на рынок Ковент-Гарден с заточенными, как карандаши, угольками, чтобы рисовать лица прохожих.

Изредка продавая за бесценок свои наброски, он боролся с нищетой. Там, на рынке, он и повстречал в одно осеннее утро сэра Эдварда. Судьба явила свою непредсказуемость во всём блеске.

Сэр Эдвард был богатым и уважаемым торговцем живописью. Он бы никогда не оказался на рынке, если бы не болезнь одной из служанок и не желание его жены немедленно найти ей замену. Владимир Рацкин сунул сэру Эдварду под нос портрет, который успел нарисовать за те считаные мгновения, что тот провёл перед овощным прилавком. Владелец картинной галереи сразу угадал в этом жалком нищем большой талант. Он купил эскиз и весь вечер его изучал. На следующий день он приехал на рынок в коляске, в сопровождении дочери, и попросил художника нарисовать её. Но Владимир отказался, сказав, что не рисует женские лица. Ломаный английский не позволил ему толком объясниться. Сэр Эдвард вспылил. Первая встреча этих двух людей, которым суждено было никогда больше не расставаться, чуть не закончилась дракой. Но Владимир спокойно показал англичанину другой рисунок — портрет его самого, рке в полный рост, сделанный накануне по памяти, когда покупатель ушёл. Манера художника была поразительно реалистичной.

— Тот самый портрет сэра Эдварда, что экспонируется в Сан-Франциско?

— Да, портрет написан на основании того наброска… — Клара прищурилась. — Боюсь, вы все это и так знаете. Я веду себя смешно, вы ведь крупнейший знаток этого художника, а я взялась вас просвещать, хотя все это можно найти в любой книжке про него…

Рука Джонатана оказалась рядом с рукой Клары. Ему хотелось накрыть её руку своей, но он сдержался.

— Во-первых, книжек о Рацкине одна-две и обчёлся. Уверяю вас, эту историю я не знал.

— Вы меня дразните?

— Нет. Скажите, где и как вы раздобыли эти сведения? Я включу их в монографию, которую готовлю.

Немного поколебавшись, Клара продолжила рассказ.

— Попробую вам поверить. — Она налила ему чаю. — Сэр Эдвард был недоверчив, поэтому потребовал, чтобы Владимир нарисовал при нём портрет кучера.

— Уж не оригинал ли это той картины, которую мы распаковали в среду? — воодушевился Джонатан.

— Он самый. Владимир и сэр Эдвард подружились, их объединяла общая страсть. Если вы надо мной насмехаетесь, если и без меня все это знаете, то я могу вам обещать…

— Ничего не обещайте, просто продолжайте.

В молодости Владимир был прекрасным всадником. Спустя много лет, когда любимая лошадь кучера пала посреди улицы, Владимир в утешение ему написал его портрет с лошадью перед конюшней. Кучер был уже стар, но Владимир воспользовался для портрета тем наброском, который сделал сырым осенним утром на открытом рынке Ковент-Гарден.

Джонатан не стал скрывать от Клары, что эта история существенно увеличивает ценность выставляемой на продажу картины. Клара ничего на это не ответила. Эксперт брал в Джонатане верх: он несколько раз интересовался, откуда она черпает свои сведения, пытаясь отделить правду в её рассказе от легенды. Весь день она проговорила о Владимире и сэре Эдварде.

Галерист почти ежедневно навещал художника, выпытывая его намерения. Через несколько недель он предложил ему бесплатное жильё — тёплую коморку в принадлежащем ему доме недалеко от рынка.

Рацкину не нужно было больше торопиться в утренних сумерках по грязным и небезопасным лондонским улицам и брести назад в вечерних потёмках. Жить бесплатно он отказался, предпочитая расплачиваться за крышу над головой своими рисунками. Когда он переселился, сэр Эдвард снабдил его высококачественными масляными красками и пигментами из Флоренции. Владимир сам смешивал краски; лишь только получив от сэра Эдварда холсты на рамах, он отложил угли и взялся за настоящую живопись. Так начался английский период его творчества, продолжавшийся все восемь лет, которые ему ещё было отведено прожить. Живя неподалёку от Ковент-Гарден, художник выполнял заказы владельца галереи. Тот сам доставлял ему всё необходимое для работы и раз за разом проводил с ним все больше времени. За считаные недели он сумел смирить гордыню живописца, которого решил взять под своё покровительство. За год его «русский друг» создал шесть крупных полотен. Клара перечислила их. Джонатан знал все и мог сказать, в каком уголке мира какая из них теперь находится.

Бегство из России и тяжёлые условия жизни в Ламбете подточили здоровье Владимира. Его часто мучили приступы страшного кашля, все больше страданий причиняли боли в суставах. В один из своих традиционных утренних визитов сэр Эдвард нашёл художника лежащим на полу скромной мастерской, которую он для него устроил. Ревматизм не позволил Владимиру самостоятельно встать с кровати, все, что он смог сделать, — это скатиться на пол…

Пришлось без промедления везти Рацкина в городской особняк галериста, который сам взялся его выхаживать. Услышав от своего личного врача, что его подопечный идёт на поправку, сэр Эдвард переправил его в своё загородное имение, набираться сил в комфорте, на свежем воздухе. Там Владимир выздоровел на диво быстро. Благодаря сэру Эдварду он самостоятельно побывал несколько раз во Флоренции, где сам покупал пигментные порошки для своих несравненных красок. Когда Владимир не путешествовал, он работал. Сэр Эдвард выставлял его творения в своей лондонской галерее. Картинами, не находившими покупателей, он украшал свои дома, расплачиваясь с художником так, словно работы проданы.

Через восемь лет Владимир опять слёг. В этот раз его состояние только ухудшалось, причём быстро.

— Он умер в начале июня, мирно сидя в кресле, в густой тени дерева, куда его усадил сэр Эдвард.

Свой рассказ Клара закончила погрустневшим голосом. Встав, она убрала со стола. Джонатан бросился ей помогать, не спрашивая разрешения. Клара собрала чашки, Джонатан схватил чайник, и оба направились к двойной потрескавшейся раковине под массивными медными кранами. Вода потекла длинной струёй. Под плеск воды Джонатан признался, что почти ничего не знал о загородной жизни Владимира. В свою очередь он поведал Кларе некоторые другие эпизоды из жизни художника, которому он посвятил всю жизнь.

Она поманила его за собой и вывела из кухни и из дома. Они пересекли двор и остановились перед огромной хозяйственной постройкой. Пока Клара поворачивала в скважине ключ, Джонатан пытался обуздать сердцебиение. Она энергично толкнула две высокие дверные створки. Их встретил блеском хрома древний «морган». Клара села за старомодный деревянный руль, мотор взревел.

— Что за удивлённая гримаса? Садитесь, мне надо в деревню за покупками. Когда мы вернёмся, вы увидите то, ради чего явились сюда. Разве вы уже не позволили себе суточное опоздание? — добавила она с хитрым блеском в глазах.

Джонатан сел рядом с Кларой, и они лихо сорвались с места.

Кабриолет выказал неожиданную бойкость. Они остановились перед бакалейной лавкой. Клара накупила снеди для ужина, Джонатан вынес из магазина и поставил на заднее сиденье полную коробку. На обратном пути Клара уступила ему баранку. От волнения он ошибся передачей, и двигатель заглох.

— Не привыкли переключать сцепление? — поддела она американского гостя.

Джонатан не стал задираться, он старался скрыть своё нетерпение. К дому он подъехал почти спокойным. Отнеся на кухню покупки, Клара повела его в глубь дома. Длинный коридор привёл их в большую библиотеку. Видавшие виды деревянные стены покрывала выцветшая ткань. Большие часы над камином давно не шли: они постоянно показывали шесть часов, и никто уже не мог сказать, утром они остановились или вечером и сколько лет с тех пор прошло. На столе красного дерева, стоявшем посередине комнаты, лежали в беспорядке несколько книг в потрёпанных обложках. За окнами из мелких стеклышек заходило солнце. Джонатан увидел в стене маленькую дверь, к ней Клара и направилась. Он пропустил её немного вперёд. Она взялась за дверную ручку, их тела соприкоснулись, и у Джонатана снова начался приступ странной дурноты.

Небо молниеносно заволокло тяжёлыми тучами. День померк, пошёл вечерний дождь. Порывом ветра распахнуло библиотечное окошко. Джонатан подбежал к нему с намерением захлопнуть, но рука не желала повиноваться. Все мышцы тела отяжелели и отказывались работать. Он хотел позвать Клару, но изо рта не вылетело ни звука. Снаружи тоже происходили стремительные перемены. Побеги диких роз на стене дома превратились в буйные заросли. Облупившиеся ставни скрипели на ветру, грозя сорваться с гнилых петель. Несколько черепичных плиток сорвало с крыши и швырнуло вниз. Джонатану казалось, что он задыхается, его лёгкие разрывались, по гцекам хлестали дождевые струи. Перед домом стоял обветшалый фиакр. Лошадь в испуганном нетерпении перебирала копытами, кучер в цилиндре изо всех сил натягивал вожжи, стараясь её удержать. В берлине угадывался силуэт молодой дамы в сером плаще, с опущенным на глаза капюшоном. Из дома торопливо вышла пожилая пара. Осанистый мужчина подсадил женщину в экипаж, залез туда сам, захлопнул дверцу и, высунувшись в окно, крикнул:

— Лесом, скорее! Они уже близко!

Кучер щёлкнул кнутом, экипаж объехал дерево. На тополе не было ни одного листочка. Лето умерло, едва родившись. До слуха Джонатана донёсся сквозь шум ливня незнакомый голос: «Скорее, поторопитесь!»

Джонатан с трудом оторвал взгляд от двора. В библиотеке тоже всё стало совершенно по-другому. Дальняя дверь, выходящая в коридор, резко распахнулась, Джонатан увидел две фигуры, бегущие на второй этаж. Одна держала под мышкой большой свёрток. Джонатан знал, что через несколько секунд ему станет нечем дышать. Он сделал глубокий вдох, изо всех сил борясь с растущим оцепенением. Отступил всего на шаг — и дурнота тут же прекратилась. Перед ним по-прежнему стояла Клара, он находился в нише, у дверцы.

— Опять началось, да? — спросила она.

— Да, — кивнул Джонатан, восстанавливая дыхание.

— Со мной тоже так бывает. Какие-то видения… — пробормотала она. — Это происходит, когда мы с вами касаемся друг друга.

От этого признания непонятность происходящего только усугубилась. Пристально на него посмотрев, она ничего больше не сказала и вошла в маленький кабинет.

В центре комнаты стоял мольберт. Клара сдёрнула с холста покрывало — и настало мгновение, о котором столько грезил Джонатан. Глядя на картину, он не верил собственным глазам.

6

На холсте навечно застыла, повернувшись к миру спиной, молодая женщина. На ней было темно-красное складчатое платье. Такого оттенка красного цвета Джонатан никогда ещё не видел. Он осторожно, кончиками пальцев дотронулся до холста. Картина превосходила красотой все, что он был способен представить. Прежде всего поражала её тема: Владимир отступил от всех правил, которым раньше неуклонно следовал; и этот неописуемый красный цвет! Недаром художник по старинке сам размельчал и смешивал краски.

Трезвым размышлениям эксперта мешало опьянение восторга. Расположение против света было выполнено в современной манере. Это была не вибрация света, а точное изображение, освоенное художниками гораздо позже, уже в XX веке. Синеватый тополь на заднем плане и изумрудно-зелёное небо предвещали пришествие фовизма. Джонатан убедился, что раньше не представлял себе всей силы таланта своего любимого художника. Владимир не принадлежал к определённому времени. Эта картина была совершенно беспрецедентной, её не с чем было сравнить.

— Ты сделал это, старина! — прошептал он. — Ты создал свой шедевр.

Много часов подряд он не сводил глаз с «Молодой женщины в красном платье». Клара ушла, чтобы не нарушать трепетное молчание долгожданной встречи художника с историком его творчества.

Она не появлялась в кабинете всю ночь и вошла туда только на рассвете. Поставив на письменный стол поднос, она раздвинула занавески, приоткрыла окно, впуская свет. Джонатан смежил веки и потянулся. Сев за столик напротив Клары, он налил ей чаю. Они долго смотрели друг на друга, ничего не говоря. Наконец он нарушил это многозначительное молчание.

— Как вы собираетесь с ней поступить?

— Это в немалой степени зависит от вас, — ответила она, выходя.

Он уже знал, что картина, которую он всю ночь изучал, принесёт наконец Рацкину заслуженное признание. «Молодая женщина в красном платье» поставит его в один ряд с самыми знаменитыми его современниками. Отныне выставлять картины Рацкина будут стремиться все ведущие музеи мира: нью-йоркский Метрополитен, лондонская галерея Тейт, парижский Орсе, мадридский Прадо, флорентийская Уффици, токийский Бриджстоун… Джонатан вспомнил Питера: тот первым делом поинтересуется, кто назначит победную цену и повесит картину в своём музее? Он достал мобильный телефон, набрал номер Питера и оставил на его автоответчике такое сообщение.

Это я. У меня новость, я хочу разделить её с тобой. Я стою сейчас перед картиной, которую мы так настойчиво искали. Можешь мне поверить, она превосходит все мои ожидания. Она превратит тебя в счастливейшего из всех аукционных оценщиков, в объект всеобщей зависти…

— Есть одно небольшое «но», — произнесла у него за спиной Клара.

— Вы о чём? — спросил Джонатан, кладя в карман трубку.

— Вы под таким сильным впечатлением, что пропустили немаловажное обстоятельство.

Она протянула ему руку, чтобы подвести к мольберту. Они вовремя переглянулись, и она спрятала руку за спиной. Джонатан ещё раз осмотрел картину Владимира. Когда ДО него дошла вся важность совершенной им ошибки, он вытаращил глаза, приподнял холст и изучил изнаночную сторону. Пропущенная деталь имела катастрофические последствия: Владимир Рацкин оставил свою последнюю картину без подписи!

Клара подошла к Джонатану и хотела положить руку ему на плечо, чтобы поддержать, но спохватилась и замерла.

— Не казните себя, вы не первый, с кем эта картина играет злую шутку. Сэр Эдвард тоже упустил эту мелочь, картина покорила его, как и вас. Идёмте, сколько можно здесь находиться? По-моему, вам не повредит небольшая пешая прогулка.

В парке она продолжила свой рассказ о художнике и хозяине галереи.

Болезнь быстро сгубила Владимира: он скончался, как только закончил свою «Молодую женщину в красном платье». Смерть друга подкосила сэра Эдварда. Терзаемый болью и гневом из-за того, что работы художника не ценят по достоинству, он спустя год рискнул собственной репутацией, заявив, что последнее творение Владимира Рацкина — одно из самых значительных живописных произведений столетия. В годовщину его смерти он устроил громкие торги и выставил на них эту картину. На его зов съехались крупные коллекционеры со всего мира. Накануне аукциона он извлёк картину из сейфа, где её хранил, чтобы отправить в зал торгов.

Только тогда он увидел, что картина не подписана. Слишком поздно: чудо яркого церемониала, задуманное ради прославления друга, обернулось против него самого. Все торговцы живописью того времени, все критики набросились на сэра Эдварда. В мире живописи он стал предметом осмеяния. Его обвинили в грубой, непростительной ошибке. Обесчещенный, разорённый, он бросил все свои имения и спешно покинул Англию, отправился с женой и дочерью в Америку, где умер спустя несколько лет в полной безвестности.

— Откуда вы все это знаете? — спросил Джо натан.

— Вы до сих пор не поняли, где находитесь?

Джонатан выглядел таким озадаченным, что Клара не могла не расхохотаться.

— Знакомьтесь: дом сэра Эдварда. Здесь художник прожил последние годы, здесь создал больше всего картин.

Теперь Джонатан увидел замок совсем другими глазами. Проходя под тополем, он попытался представить, как здесь сидел и работал художник. Он догадался, где Владимир устанавливал мольберт, трудясь над одной из любимых его картин, — пейзаж, открывавшийся с этого места. Теперь, как было известно Джонатану, эта картина экспонировалась в одном небольшом музее в Новой Англии. Имение окружала, насколько хватало взгляда, белая изгородь. Холм, красовавшийся на картине, казался в действительности гораздо ниже. Только опустившись на колени, Джонатан сообразил, что Владимир работал над этим пейзажем сидя, а не стоя. Клара ошиблась, должно быть, в хронологии: уже через два года после переезда сюда Владимир был, судя по всему, очень слаб.

Чудесный летний день начинал клониться к закату. Джонатан и Клара вернулись в дом.

Следующие несколько часов Джонатан провёл в кабинете. Вечером он нашёл Клару на кухне. Появившись бесшумно, он опёрся о дверной косяк и устремил на неё взгляд.

— Любопытно, что, размышляя, вы обязательно убираете руки за спину и щурите глаза. Вас что-то тревожит? — спросила она.

— Очень многое! Не найдётся ли поблизости таверны, где я мог бы угостить вас ужином? По пути туда я бы попытался поднять за рулём «моргана» свою репутацию водителя. К тому же я проголодался, а вы?

— Я умираю с голоду! — заявила она, бросая в раковину груду ложек и вилок. — Я поднимусь переодеться. Через две минуты я буду готова.

Она почти сдержала обещание. У Джонатана хватило времени всего на одну безуспешную попытку дозвониться до Питера и на открытие, что у его мобильного телефона напрочь сел аккумулятор, когда Клара позвала его из холла.

— Я уже!

Автомобиль мчался в неярком свете полумесяца. Клара накрыла волосы платком, спасая их от ветра. Джонатан вспоминал, когда он в последний раз ощущал такой же, как сейчас, избыток чувств. Он опять подумал про Питера: надо бы его предупредить, что «Молодая женщина в красном платье» не подписана. Он уже представлял себе выражение лица Питера; он заранее знал, какую работу придётся проделать, чтобы спасти друга. Необходимо было в считаные дни найти способ доказать подлинность картины, так сильно отличающейся от других произведений художника, якобы её написавшего…

Пусть любой мазок кисти значил для него не меньше, чем целая разборчивая подпись, отсутствие простой закорючки на холсте непременно вызовет в среде знатоков немало вопросов. Первым делом надо было определить, почему Владимир не подписал эту работу. Не потому ли, что изменил в ней двум своим железным правилам: никогда не пользоваться красным пигментом и никогда не изображать женщин? Если таковы были причины этой странной анонимности, значит, художник, сам того не зная, сыграл худшую из шуток с экспертом, который спустя сто тридцать с лишним лет попытается донести до сознания мира величие его творчества, — а значит, он сыграл шутку и с самим собой.

«Почему ты так поступил, Владимир?» — напряжённо думал Джонатан.

— Я тоже не перестаю ломать над этим голову, — сказала Клара.

Светильник на столике, за который их усадили в таверне, мягко озарял её лицо. Джонатан поднял голову и не смог оторвать от неё взгляд.

— Вы читаете мои мысли?

— Я их разделяю! Хотя я ни при чём: ваши губы, не спрашивая разрешения, повторяют ваши мысли.

— Картина без подписи вызовет противоречивые отклики. Нам нужны веские доказательства авторства Рацкина.

— С чего вы намерены начать?

— С состава краски. Надо будет определить происхождение пигментов «Молодой женщины в красном платье» и сравнить их с теми, которые он использовал для других картин. Это станет доказательствами первого уровня.

Их руки были так близко, что оставалось преодолеть несколько сантиметров, победить не то страх, не то стыд — и они крепко соединились бы. Кто знает, не дало бы это соединение рук ответы на вопросы, которыми оба, не сознаваясь друг другу, не переставали мучаться?

Джонатан занял в доме гостевую комнату. Поставив сумку на кресло, он пощупал кровать под балдахином из сурового полотна. Потом подошёл к одному из двух окон, выходивших в парк, и втянул запах большого тополя, шевелившего в темноте листвой. Поёжившись, он опустил шторы и отправился в ванную. Клара, проходя по коридору, задержалась перед дверью гостевой комнаты, а потом пошла дальше, к себе.

Он встал ни свет ни заря, собрался и спустился в кухню. Там приятно пахло догоревшими дровами. Клара не преувеличивала: ранним утром в доме стоял ХОЛОД. На столе, рядом с корзинкой, стояли две большие вазы. Джонатан опустил в одну из них записку, развёл в очаге огонь и, выйдя через заднюю дверь, бесшумно её затворил. Парк спал, омытый розовым заревом рассвета. Джонатан глубоко вдохнул холодный воздух. Он любил эти короткие минуты, когда ненадолго сходятся два таких разных мира. Ветви деревьев и стебли роз на стенах застыли в неподвижности. Под ногами у Джонатана похрустывал гравий. Он сел в свою машину, запустил двигатель и выехал за ворота. Удаляясь от дома по узкой дороге, стиснутой высокими деревьями, он смотрел на него в зеркало заднего вида. Когда он выезжал на асфальт, Клара распахнула створки окна на втором этаже.

Аэропорт Хитроу умывался мелким дождиком. Джонатан сдал машину и сел в автобус-челнок, доставивший его к стойкам регистрации авиакомпании «Ал-Италия». До рейса во Флоренцию оставалось ещё два часа, но он забыл у Клары свой зонтик, поэтому вместо прогулки на свежем воздухе отправился по магазинам беспошлинной торговли.

Клара спустилась в кухню, подошла к камину, в котором потрескивал огонь, и улыбнулась. Теперь, в полусне, к плите, поставить на огонь чайник, сесть за стол… Экономка, каждый день прибиравшая в доме, уже принесла газету и свежий хлеб, Клара слышала у себя над головой её ободряющие шаги. Увидев письмо Джонатана, она отложила газету и открыла конверт.

«Клара, я уехал рано утром. Мне хотелось постучаться к вам в дверь и сказать вам „доброе утро“, но вы ещё спали. Когда вы читаете эти строки, я уже лечу во Флоренцию, по следам нашего художника. Странно, мне пришлось столько ждать, прежде чем сделать величайшее в моей жизни открытие. Я хотел поделиться с вами мыслью, с которой я этим утром проснулся. Это открытие подобно путешествию, мне кажется, что началось оно в момент нашей с вами встречи. Но когда мы в действительности отправились в путь, вы это знаете?

Сегодня вечером я вам позвоню. Желаю вам хорошего дня, я бы предпочёл провести его рядом с вами, я уже знаю, что буду по вам скучать.

Всего хорошего,

Джонатан».

Клара сложила письмо и медленно опустила его в карман халата. Глубокий вдох, спокойный взгляд на люстру, воздетые к потолку руки — и громкий крик радости.

В двери появилось удивлённое лицо экономки Дороти Блекстон.

— Вы меня звали, мэм? Клара смущённо кашлянула.

— Нет, Дороти, это, наверное, свисток кипящего чайника.

— Вероятно. — Экономка покосилась на чайник на плите: Клара забыла зажечь под ним огонь.

Клара вскочила и на радостях, не отдавая себе отчёта, сделала пируэт. Мисс Блекстон было поручено прибраться в доме и поставить в гостевой комнате цветы. Сама она едет в Лондон, но скоро вернётся.

— Конечно, мэм, — сказала экономка и пошла к лестнице. В коридоре она скорчила насмешливо-непонимающую гримасу.

Шасси самолёта, уносившего Джонатана, оторвались от взлётной полосы. В тот же самый миг Клара выехала в «моргане» из ворот имения. Через два часа она подъехала к галерее.

В нескольких тысячах километров от галереи Джонатан подкатил в такси к отелю «Савой» на пьяцца делла Република. Войдя в номер, он первым делом позвонил своему старому другу, с которым давно не виделся. Лоренцо сразу схватил трубку и безошибочно опознал голос.

— Что тебя привело к нам? — спросил Лоренцо с тосканским акцентом.

— Как насчёт обеда? — ответил Джонатан вопросом на вопрос.

— С тобой — всегда! Где ты остановился?

— В «Савое».

— Хорошо, встретимся через полчаса в кафе «Джилли».

Терраса была переполнена, но Лоренцо знали во всех модных местах города. Официант обнял его, пожал руку Джонатану и без промедления их усадил, разгневав этим туристов, стоявших в очереди перед дверями. Джонатан вежливо отказался от меню, протянутого метрдотелем.

— Мне то же самое, что ему!

Друзья радовались встрече и болтали без умолку.

— Итак, ты считаешь, что раскопал эту свою драгоценную картину?

Я твёрдо в этом уверен, но мне необходима твоя помощь, чтобы моё мнение разделил весь остальной мир.

— Почему твой проклятый художник не подписал эту картину?

— Ещё не знаю. Для этого ты мне и понадобился.

— Ты все тот же! Всегда был свихнутым! Ещё в Париже, на скамье Школы изящных искусств, ты мне все уши прожужжал своим Владимиром Рацкиным!

— Ты тоже не изменился, Лоренцо.

— Прошло целых двадцать лет, за это время мудрено не измениться.

— Как Лючиана?

— По-прежнему — моя супруга и мать моих детей. Сам знаешь, здесь, в Италии, семья — это свято. А ты женился?

— Почти!

— Вот я и говорю: ты ни капельки не изменился!

Официант принёс счёт и две чашечки крепкого кофе. Джонатан полез за кредитной карточкой, но Лоренцо его опередил.

— Позволь мне! Доллары в Европе больше ничего не стоят, разве ты не знал? Я отвезу тебя к Цеччи, их мастерские здесь, под боком. Возможно, там мы больше узнаем про пигменты, которыми пользовался твой русский. Они не меняют свои составы на протяжении столетий. Этот магазин — настоящая память нашей живописи.

— Я знаю, что такое «Цеччи», Лоренцо!

— Зато ты не знаешь никого из тех, кто там работает, а я знаю их всех.

Они покинули пьяцца делла Република. Такси высадило их у дома 19 на виа делла Студио. Аоренцо назвал себя, пленительная брюнетка по имени Грациэлла встретила его с распростёртыми объятиями. Лоренцо шепнул ей на ухо пару слов, она пропела на это «si». Подмигнув Лоренцо, она повела обоих друзей в глубь магазина. Там их ждала ведущая вверх древняя лестница, застонавшая под их шагами. Грациэлла извлекла внушительный ключ, с лязгом отперла дверь и пригласила гостей на огромный чердак, куда не проникало ни лучика света. В стропила упирались бесконечные этажи полок с пыльными гроссбухами. Повернувшись к Джонатану, Грациэлла спросила почти без акцента:

— В каком году здесь побывал ваш художник?

— Между 1862 и 1865 годами.

— Тогда идите за мной, конторские книги того периода хранятся чуть дальше.

Найдя нужную этажерку, она медленно провела по ней пальцем и остановилась перед пятью потрескавшимися корешками.

Она положила тяжёлые тома на стол. Здесь фигурировали все заказы, выполнявшиеся фирмой «Цеччи» в течение четырех веков.

— Раньше чистые пигменты и масляные краски готовили прямо здесь, — начала объяснять Грациэлла. — На этих полках рылись величайшие живописцы. Теперь это — архив флорентийского музея. Между прочим, чтобы здесь находиться, вам полагается получить разрешение директора музея. Если отец меня увидит, мне несдобровать. Но вы — друг Лоренцо, так что чувствуйте себя как дома. Я помогу вам в ваших поисках.

Джонатан, Лоренцо и Грациэлла принялись листать старинные бухгалтерские книги. Просматривая рукописные страницы, Джонатан представлял себе Владимира, расхаживавшего здесь в ожидании исполнения его заказов. Рацкин говорил, что ответственность художника не исчерпывается эстетическим и техническим совершенством его творения, необходимо ещё уметь защитить его от действия времени. Ещё учительствуя в России, он часто сожалел об ущербе, причиняемом неудачной реставрацией полотнам его любимых мастеров. Джонатан знал нескольких парижских реставраторов, которые охотно присоединились бы к точке зрения живописца.

Лестница заскрипела, и вся троица испуганно замерла: на чердак поднимался кто-то ещё. Грациэлла постаралась расставить гроссбухи на полке в прежнем порядке. В двери повернулась ручка, Грациэлла едва успела напустить на себя невинный вид — и на чердаке появился её насупленный папаша.

Разглаживая бороду, Джованни набросился на Лоренцо:

— Что ты тут забыл? Мы не договаривались о встрече.

— Джованни, видеть тебя — неизменное удовольствие! — вскричал Лоренцо, бросаясь к нему.

Когда отцу Грациэллы представили Джонатана, он смягчился: оказалось, что его дочь проводит время не наедине с Лоренцо.

— Не сердись на дочь. Это я попросил её показать одному из моих лучших друзей это единственное во Флоренции место. Он из Америки, из Бостона. Знакомься: Джонатан Гарднер. Мы с ним дружим ещё с Парижа, со студенческой скамьи, вместе учились. Он — один из величайших на свете экспертов.

Преувеличение — не главная национальная болезнь. Постарайся обойтись без него, Лоренцо! — сказал отец Грациэллы.

— Папа! — взмолилась дочь.

Джованни смерил Джонатана взглядом, опять запустил пальцы в бороду, приподнял правую бровь. Джонатан увидел его протянутую руку.

— Добро пожаловать! Раз вы — друг Лоренцо, значит, будете и моим другом. А теперь спускайтесь, лучше продолжить беседу внизу. Жители этого чердака побаиваются сквозняков. Идёмте, я вас провожу.

Старик привёл их в огромную кухню. Там колдовала у печи женщина в бигуди и платке. Она сняла фартук, обернулась и поздоровалась за руку с гостями дочери. Глядя на неё, Джонатан поймал себя на том, что уже скучает по Кларе.

Через час, покидая вместе с Джонатаном дом Джованни, Лоренцо спросил:

— Ты ещё не уезжаешь?

— Нет, я хочу дождаться результатов поисков, которые я доверил твоей подруге.

— Грациэлла не подведёт, можешь на неё положиться.

— Только бы ей не помешал папаша.

— Не волнуйся, я его хорошо знаю, он только напускает на себя строгость, но перед дочерью тает, как снег на солнцепёке.

— Ты меня очень обяжешь, Лоренцо.

— Приглашаю тебя к себе домой на ужин. Лючиана будет рада снова тебя увидеть, а мы продолжим разговор о твоих делах.

Лоренцо довёз Джонатана до отеля и поехал в Академию искусств, где руководил научным отделом. Джонатан с радостью отправился бы в Уффици, но по понедельникам галерея не работала. Пришлось запастись терпением и, перейдя понте Век-кио, отправиться на пьяцца Питти. Купив билет, он зашёл в сады Боболи.

Преодолев внутренний двор, он поднялся по лестнице на террасу, отделённую от дворца фонтаном Карсиофо. Оттуда ему открылся захватывающий вид на Флоренцию. Вдали высились купол и колокольня собора, море крыш расплескалось во все стороны, сколько хватало взгляда. Он вспомнил картину Камиля Коро, написанную в 1840 году и выставленную в Лувре. В парке он задержался у амфитеатра XV века с римским бассейном и египетским обелиском. Потом он поднялся на вершину холма. Аллея справа вела наверх, к круглой площади. Джонатан сел у подножия дерева, чтобы передохнуть, пользуясь флорентийской свежестью. На соседней каменной лавочке сидела и держалась за руки влюблённая пара, молча любуясь величием творений искусства вокруг. В садах Боболи царят вековые тишина и покой. Джонатан не мог не позавидовать влюблённым. Не желая за ними подсматривать, он направился к Виоттолоне.

Длинная кипарисовая аллея вела круто вниз, к пьяццале делль Изолотто с её круглым фонтаном, украшенным скульптурами. В центре фонтана красовался островок с апельсиновыми и лимонными деревьями. Джонатан подошёл к фонтану «Океан». Среди мифических персонажей в неподвижной воде отразилось вдруг лицо Владимира, словно он неслышно подошёл к Джонатану сзади. Джонатан оглянулся, и ему показалось, что старый художник прячется за деревом. Он беспечно прогуливался среди творений прошлого, насыщавших это место своими неуловимыми ароматами. Джонатан заворожено последовал за ним к фонтану Нептуна. Владимир остановился перед фигурой «Изобилие», потом подошёл к Джонатану и, прижимая палец к губам, посоветовал помалкивать. Покровительственно взяв Джонатана за плечо, он повлёк его за собой.

Так, шагая бок о бок, они спустились к форту Бельведер. По широкому спуску справа от дворца они дошли до гротов. «Здесь потрудился Буонтален-ти. Гроты украшены водоёмами, сталактитами, резным камнем, картинами, — зашептал художник на ухо своему спутнику. — Гляди, какая красота!»

Прощальный взмах руки — и призрак художника испарился. Джонатан встал со скамьи. Оказалось, что его сморил сон. На выходе из парка, у маленького фонтана Бахуса, он помахал гномику, оседлавшему черепаху.

* * *

Грациэлла крадучись поднялась на чердак, бесшумно повернула дверную ручку, прошла вдоль длинных стеллажей и почтительно сняла с полки нужный гроссбух. Водрузив его на стол, она приступила при свете лампочки к работе, о которой её просил Лоренцо. Работа так её увлекла, что она вздрогнула, когда рядом с ней опустился на табурет отец. Обняв дочь за плечи, он привлёк её к себе.

— Что ты ищешь для своих друзей, моя девочка?

Она улыбнулась и чмокнула отца в щеку. Страницы старой книги стали переворачиваться быстрее, в лучах лампы заискрились частицы пыли. Весь день трудились Грациэлла и Джованни на чердаке, полном загадок прошлого.

* * *

Уже вечером Джонатан добрался до флорентийского фасада XVI века. В этом доме жил Лоренцо. Как раз тогда Грациэлла спустилась во двор дома Цеччи. Пелерина, которую она накинула, служила не для того, чтобы защититься от свежести тосканского вечера: она прятала под ней толстую книгу в потрескавшейся обложке. На ходу она посмотрела на освещённые окна: отец и мать сидели перед телевизором Девушка вышла на улицу и исчезла в суете старого города.

* * *

В Лондоне Клара заканчивала переговоры с английским аукционным оценщиком и явившимся вместе с ним экспертом. Она незаметно посмотрела на часы. Конкурентам Джонатана и Питера было заявлено, что она уже сделала свой выбор. Она встала и направилась к двери. Прежде чем закрыть дверь, она задержала взгляд на репродукции картины Камиля Коро, висевшей на стене в зале заседаний. Картина захватывала своей искренностью. Пейзаж заставил её мысленно воспарить над крышами Флоренции.

* * *

Анна прошлась по улочкам открытого рынка в старом порту Бостона и расположилась на террасе одного из многочисленных кафе. Она развернула газету. Через десять минут к ней подошла и уселась напротив седая женщина.

— Прошу прощения за опоздание, адское движение!

— Ну, что? — спросила Анна, откладывая газету.

— Происходящее превосходит мои ожидания. Если бы я когда-нибудь решила опубликовать свои труды, мне присудили бы Нобелевскую премию.

— Если бы ты их опубликовала, тебя бы сразу засадили в сумасшедший дом.

— Возможно, ты права. Человечество всегда отвергало открытия, сулящие переворот в жизни. И всё-таки, как говаривал один мой старый друг, она вертится!

— У тебя есть снимки?

— Есть, а как же!

— Значит, все к лучшему в этом лучшем из миров. Мне хочется побыстрее с этим покончить, — сказала Анна.

— Терпение, дорогая, — произнесла седая. — Мы уже сбились со счёта, сколько времени дожидаемся этого момента. Потерпи ещё недельку-другую. Они пролетят быстрее, чем ты можешь себе представить, поверь мне.

— Вечно я только это и делаю! — бросила Анна и поманила официанта.

* * *

Лючиана приготовила роскошное угощение. К Джонатану подвели здороваться обоих детей Лоренцо. Когда все рке садились за стол, появилась Грациэлла — Кажется, я кое-что нашла, — объявила она. — Но сначала надо подкрепиться!

После обеда она принесла из прихожей свёрток. Положив гроссбух на стол в гостиной, она благоговейно его открыла. Джонатан и Лоренцо смирно сидели рядом с ней.

— Ваш Владимир не бывал во Флоренции. Во вся ком случае, у Цеччи его ноги не было.

— Это невозможно! — крикнул Джонатан Лоренцо жестом попросил его дать Грациэлле договорить. Та перевернула страницу, потом ещё одну, вернулась к прежней.

— Смотрите! — Она ткнула пальчиком в синие чернильные строчки, написанные мелким почерком. В первой колонке значился сам заказ: пигменты, масло, кисти, растворитель, расширитель; во второй — дата изготовления, в третьей — стоимость, в четвёртой, последней, — заказчик. Таковым оказался сэр Эдвард.

— Сам художник сюда не приезжал, — заключила Грациэлла.

Загадка, за решением которой Джонатан приехал сюда, стала ещё туманнее.

— Я составила для вас полный список купленного. Вас наверняка заинтересует одна подробность. Ваш галерист не скупился на расходы. Масла, которые он выбрал, стоили в те времена целое состояние.

Она объяснила, что для достижения наибольшей чистоты масла расставляли в больших чанах на раскалённых крышах дома Цеччи. К вечеру жидкости становилось несравненно меньше.

— Это ещё не все. Я выяснила, какие он покупал кисти. Это «Майолика», высочайшее качество, на них шёл тот же барсучий волос, что на кисточки для бритья. Они тоже были страшно дороги, зато обеспечивали точнейшее смешивание красок на мольберте художника.

Лючиана принесла им кофе. Чтобы не залить книгу, опасливо закрытую Грациэллой, они отошли с чашками подальше.

— Если папаша тебя здесь застукает, он ославит меня на весь город! — заметил Лоренцо, поглядывая на неё.

— Ты сам мне помог. Ты знаешь отца не хуже, чем я.

Лоренцо был учеником Джованни. Учитель безжалостно распекал его, но и любил больше, чем всех остальных своих учеников, за неиссякаемое любопытство.

— Если он пронюхает, что я натворила, лучше мне удрать в Рим.

С этими словами Грациэлла показала листок, на который переписала состав всех пигментов, приобретённых сэром Эдвардом во Флоренции.

— Я раздобыла образцы каждого. Вы сможете сравнить их с теми, на картине. Не знаю, хватит ли этого для установления её подлинности, но это все, что я смогла сделать.

Джонатан вскочил и крепко обнял Грациэллу.

— Даже не знаю, как вас благодарить. Это именно то, что мне требуется.

Зардевшаяся Грациэлла высвободилась и сконфуженно кашлянула.

— Езжайте и прославьте вашего любимого художника. Мне тоже нравится этот ваш Владимир.

Лоренцо отправился провожать Грациэллу с её драгоценным фолиантом. Прощаясь с ним перед домом Цеччи, она спросила, женат ли Джонатан. Лоренцо с улыбкой ответил, что личная жизнь его друга в настоящее время складывается непросто. Грациэлла пожала плечами.

— Так всегда бывает, когда мужчина мне нравится. Недаром моя бабушка говорила: «Удачное знакомство — это правильные люди в подходящий момент». Но я все равно счастлива, что с ним познакомилась. Передай ему от меня привет и скажи, что если ему случится вернуться во Флоренцию, то я с удовольствием с ним пообедаю.

Лоренцо пообещал выполнить поручение. Как только за Грациэллои закрылась дверь, он заспешил обратно.

Лючиана воспользовалась отсутствием Лоренцо, чтобы завести разговор с Джонатаном.

— Выходит, ты наконец решился? Лоренцо сказал мне, что ты женишься?

— Да, 19 июня. Было бы замечательно, если бы вы прилетели на свадьбу.

— Увы, нам это совершенно не по средствам.

Мой муж занимается замечательным делом, и я довольна, что он утоляет страсть своей жизни, но конец месяца для семьи учёного — всегда нелёгкое время. Сам знаешь, Джонатан, мы счастливы, счастье нас никогда не покидает, у нас есть все, что нужно. Этот дом полон любви.

— Знаю, Лючиана. Я восхищаюсь тобой и Лоренцо.

Лючиана наклонилась к нему и взяла за руку.

— Ты готовишься к счастливому будущему с женщиной, на которой женишься?

— Почему об этом спрашивают меня эти чёрные глаза?

— Потому что для человека, который через несколько недель женится, ты не выглядишь достаточно счастливым.

— В последнее время я несколько растерян. Мне полагалось бы находиться в Бостоне, рядом с ней, помогать ей готовиться, а я здесь, во Флоренции, гоняюсь за тайнами, прождавшими больше ста лет и способными подождать ещё месяц-другой.

— Почему же ты так поступаешь?

— Сам не знаю…

— А мне кажется, ты прекрасно знаешь, ты же умный человек. В твоей жизни, кроме этой картины, возникло ещё кое-что.

Джонатан смотрел на Лучиану в искреннем изумлении.

— У тебя появился дар ясновидения?

— Единственный мой дар, — ответила Лучиана, — это внимательное наблюдение за мужем, моими детьми, друзьями. Это помогает мне понять их и ещё крепче полюбить.

— Что же ты видишь, когда наблюдаешь за мной?

— Я вижу свет в твоих глазах, Джонатан. Это безошибочный знак, свет твоего разума и чувств. Мужчины всегда все усложняют. Осторожнее, сердце может не выдержать, когда его испытывают на разрыв. Чтобы услышать его голос, надо уметь прислушаться. У меня есть простое средство…

Лоренцо позвонил в дверь. Лючиана встала и улыбнулась Джонатану.

— Он опять забыл ключи!

— Что за средство, Лючиана?

— От граппы, которой я тебя угостила, ты будешь крепко спать. Я сама её готовлю и знаю её действие. Завтра утром, проснувшись, запомни, чьё лицо первым предстанет перед тобой. Об этом человеке ты будешь думать, засыпая. Так ты получишь ответ на вопрос, не дающий тебе покоя.

Лоренцо вошёл и похлопал друга по плечу. Джонатан встал и нежно простился с друзьями. Он пообещал, что теперь будет чаще их навещать. Супруги проводили его до угла улицы, а оттуда Джонатан сам дошёл до пьяцца делла Република. Кафе «Джилли» уже закрывалось, официанты прибирались на террасе. Один из них поприветствовал Джонатана дружеским жестом. Джонатан помахал ему в ответ и пересёк почти пустую площадь. Шагая, он не переставал думать о Кларе.

* * *

Клара вошла в свою квартирку в Ноттинг-Хилл. Не зажигая свет, она полагалась на память и осязание. Вот выключатель, вот спинка дивана, вот абажур… Подойдя к окну, она устремила взгляд на безлюдную улицу. Плащ упал на пол, за ним последовали юбка, блузка… Оставшись без всего, она потянула к себе лежавший на кресле плед, закуталась в него, бросила взгляд на телефон, вздохнула и побрела в спальню.

* * *

Джонатан покинул «Савой» на заре. Первый же рейс унёс его в Лондон. Стоило самолёту приземлиться, как он побежал по нескончаемым коридорам Хитроу, чтобы, едва отдышавшись у таможни, снова перейти на бег. Испугавшись долгой очереди у стоянки такси, он развернулся и заторопился на станцию скоростного поезда. «Хитроу-экспрессу» требовалось всего четверть часа, чтобы домчаться до центра столицы. Если он успеет на ближайший поезд, то сможет воплотить в реальность желание, сжигавшее его с момента пробуждения.

Он вихрем влетел на уходящий круто под землю эскалатор и ринулся вниз, перескакивая через ступеньки. После головокружительного виража на скользком мраморе подземного вокзала он побежал по коридору, конец которого терялся вдали. Электронные панно, развешанные под потолком через равные интервалы, оповещали, что ближайший поезд на Лондон отбывает через 2 минуты 27 секунд. Ао нужной платформы было ещё далеко, пришлось поднажать.

Казалось, коридору никогда не будет конца. Раздался длинный звонок, на световых табло ускорился бег секунд. Он бежал из последних сил. Когда он пулей вылетел на перрон, двери поезда уже закрывались. Джонатан вытянул руки и ворвался в вагон. «Хитроу-экспресс» тронулся ровно в 8:45. За пятнадцать минут пути Джонатан кое-как восстановил дыхание. Так же бегом он пересёк вокзал Паддингтон и прыгнул в такси. В 9:10 он уже сидел в маленьком кафе напротив дома номер 10 по Альбермарл-стрит. До появления Клары оставалось пять минут. Кто говорил, что для изучения привычек другого человека надо не торопясь понаблюдать за его жизнью?

Клара шагала, как автомат, к стойке, углубившись в чтение газеты. Не поднимая глаз, она заказала капуччино, заплатила, взяла свою чашку и села за стойку у самого окна.

Она уже поднесла чашку к губам, когда в поле её зрения появился белый платок. Клара не сразу подняла голову, хотя чувствовала, что напрасно скрывает свою радость. Она повернулась на табурете, борясь с желанием броситься Джонатану на шею. Она прятала за чашкой лицо и своё смущение.

— У меня добрые вести, — сообщил Джонатан.

Они вошли в галерею. Джонатан подробно поведал о своей поездке в Италию.

— Не понимаю… — задумчиво протянула Клара. — В письме одному из своих клиентов сэр Эдвард радостно докладывал, что отправил Владимира во Флоренцию. Зачем ему было врать?

— Вот и я пытаюсь ответить на этот вопрос.

— Когда вы сможете сравнить привезённые образцы и соскобы с полотна?

— Надо будет попросить Питера, чтобы он порекомендовал мне какую-нибудь английскую лабораторию.

Джонатан покосился на часы: полдень в Лондоне — это всего семь утра на Восточном побережье Соединённых Штатов.

— Будем надеяться, что он ещё не ложился!

* * *

Питер ощупью искал источник невыносимого звука, помешавшего ему выспаться. Он сорвал с глаз маску, провёл ладонью по заспанному лицу особы по имени Анита и, схватив трубку, пробубнил:

— Кто бы вы ни были, вы только что лишились дорогого вам человека! — И он швырнул трубку.

Через несколько секунд звонок раздался снова. Питер выполз из-под тяжёлой перины.

— Зануда и упрямец! Кто это?

— Это я, — спокойно сказал Джонатан.

— Ты видел, который час? Сегодня воскресенье!

— Вторник, Питер.

— Черт, я не заметил, как быстро пролетело время!

Пока Джонатан объяснял ему, в чём дело, Питер осторожно тряс за плечо спавшую с ним рядом особу. Потом он шёпотом сказал Аните на ухо, чтобы она быстрее собиралась, он страшно опаздывает.

Анита пожала плечами и встала. Питер поймал её за руку и нежно поцеловал в лоб.

— Если ты соберёшься за десять минут, я отвезу тебя домой.

— Ты меня слушаешь? — спросил Джонатан на другом конце линии.

— Кого ещё мне слушать? Повтори на всякий случай то, что ты сказал, здесь ещё такая рань!

Джонатан просил связать его с лабораторией в Англии.

— У меня есть приятель, который поможет тебе с рентгеном полотна. Можешь обратиться к нему от моего имени, его лаборатория находится недалеко от твоей гостиницы.

Джонатан нацарапал на бумажке продиктованный Питером адрес.

— Что касается анализа органического состава, то мне надо сделать несколько телефонных звонков.

— Предоставляю тебе один день. Между прочим, тебе самому должен быть дорог каждый час.

— Спасибо за приятное напоминание спозаранку, я чувствовал, что мне чего-то не хватает для удачного начала дня!

Питер уже почти закончил разбирать привезённые из Лондона документы. За часы, проведённые в архивах «Кристиз», он успел сделать копии газетных сообщений, относившихся к годам жизни Рацкина в Англии.

Дочитав их, он обобщит содержание всех статей с упоминанием о прославленных торгах, устроенных сэром Эдвардом, во время которых улетучилась знаменитая картина.

— Надо выяснить, почему она исчезла.

— Можешь не беспокоиться: мы пытаемся в этом разобраться каких-то двадцать лет, что мне стоит найти разгадку за целых две недели! — саркастически проговорил Питер.

— Помнишь, что тебе говорил твой знакомый из полиции? — спросил Джонатан.

— У меня полно знакомых полицейских, поточнее, пожалуйста!

— Тот, из Сан-Франциско.

— Джордж Пильгес.

— Ты сотни раз повторял его слова, пока мы занимались поисками: достаточно крохотного кончика, чтобы вытянуть всю нить событий.

— По-моему, у Пильгеса это звучало лучше, но я понимаю, что ты имеешь в виду… Я перезвоню, как только организую весь процесс анализа.

Когда Питер клал трубку, из ванной вышла Анита. На ней были джинсы и футболка, такая узкая, что после стирки её не надо было гладить. Поколебавшись, он протянул руку, чтобы она помогла ему встать, но через секунду передумал и потянул её в постель.

* * *

Джонатан набрал полученный от Питера номер телефона. Рентгенолог осведомился, какого размера полотно, и попросил не вешать трубку. Джонатану повезло: у того нашлись две подходящие рентгеновские пластинки.

Встреча была назначена на середину дня. Клара и Джонатан вопросительно переглянулись и принялись поспешно упаковывать картину. После этого оба прыгнули в такси, которое доставило их на улочку между Парк-Лейн и Грин-стрит. После звонка по домофону мужской голос пригласил их подняться на второй этаж. Джонатан в нетерпении перепрыгивал через ступеньки, Клара шагала за ним следом с сосредоточенным видом.

Дверь открыла ассистентка в белой блузке. Она провела их в комнату ожидания. Беременная женщина на четвёртом месяце дожидалась эхографии, молодой человек с загипсованной ногой изучал последний снимок своей пострадавшей конечности. В ответ на подозрительный вопрос пациентки с подвязанной рукой, на что она жалуется, Клара спряталась за газетой «Тайме», которую схватила со столика. В дверях кабинета появился доктор Джек Сисел, поманивший Джонатана и Клару.

— Экстренный случай! — пробормотал он, предвосхищая недовольство других посетителей.

— Ну, показывайте свою диковину! — нетерпеливо произнёс он, приглашая их в рентгеновский кабинет.

Джонатан снял упаковку, и Джек Сисел, друг Питера и большой любитель живописи, восторженно застыл перед «Молодой женщиной в красном платье».

— Питер не преувеличил, — проговорил он, устанавливая рентгеновский стол горизонтально. — Я собираюсь побывать у него в Бостоне в сентябре, у нас там намечается медицинский конгресс. — Говоря, рентгенолог помогал Джонатану расположить полотно под аппаратом.

Он обозначил маркерами зону съёмки, разместил под столом пластинку с плёнкой, выставил генератор перпендикулярно поверхности холста и подал гостям два коричневых фартука.

— Обязательная защита! — объяснил он.

Клара и Джонатан, неуклюжие в свинцовых фартуках, спрятались в стеклянной кабинке. Доктор Сисел в последний раз проверил свою технику и присоединился к ним. Нажатие кнопки — и яркий луч пронзил полотно слой за слоем, чтобы на итоговом негативе раскрылись некоторые его загадки.

— Не дышите, второй снимок, — сказал доктор, меняя пластинку.

Джонатан и Клара переминались в нетерпении, дожидаясь проявки. Доктор Сисел вернулся через четверть часа и вместо снимков бедренной кости и лёгкого повесил на светящееся табло те, что только что проявил. Вот они, рентгенограммы картины Владимира! Для любого эксперта или реставратора рентген картины — особенный момент. Рентгеновские лучи выявляют в полотне то, что прежде оставалось невидимым для человеческого глаза. Джонатан получил бесценные сведения о грунте, к которому прибег Владимир. Сравнивая эти снимки со снимками других картин того же художника, он мог обоснованно утверждать, что холст с «Молодой женщиной в красном платье» имеет тот же состав, что и холсты с другими картинами, созданными Рацкиным в Англии.

Изучая снимки вблизи, Джонатан заметил кое-что ещё.

— Можно погасить в кабинете свет? — пробор мотал он.

— Это единственные рентгеновские снимки, описать которые не в моих силах, — заметил Джек Сисел, направляясь к выключателю. — Надеюсь, покрайней мере, что вы оцените отменное качество их исполнения.

Кабинет погрузился в темноту, единственным источником света осталось панно на стене. Сердца Клары и Джонатана забились в одинаковом учащённом ритме. Их изумлённым взорам открылись карандашные надписи на обеих сторонах холста.

— Что это такое, что он хотел нам этим сообщить?

— Я вижу только цифры и заглавные буквы, — откликнулась Клара с той же интонацией.

— Я тоже. Но если бы я смог опознать его почерк, то это стало бы исчерпывающим доказательством.. — прошептал Джонатан.

Доктор Сисел кашлянул в кулак у них за спиной. Пациенты в комнате ожидания теряли терпение. Джонатан забрал снимки, Клара снова завернула холст. Они прочувственно поблагодарили рентгенолога за помощь и, уходя, пообещали при первом же разговоре с Питером передать ему привет от доктора.

Вернувшись в галерею, они сели к столу с подсветкой, за которым Клара обычно разглядывала диапозитивы. Остаток дня они посвятили изучению рентгеновских снимков. Клара тщательно перерисовывала в блокнот Джонатана пометки Владимира. Он на минуту отошёл за бумагами из своей сумки. Клара случайно уронила блокнот, нагнулась за ним и стала листать, чтобы найти свою страницу. Но другая раскрывшаяся страница заставила её замереть, палец заскользил по наброску знакомого ей лица. Джонатан уже шёл назад, поэтому она поспешно захлопнула блокнот и положила его на стол.

Большие буквы, оставленные Владимиром карандашом на холсте, не позволяли формально определить автора картины. Однако усилия этого дня были не напрасны: Джонатану удалось идентифицировать холст, на котором художник написал «Женщину в красном», он оказался полностью идентичен тем, которыми сэр Эдвард снабжал Владимира. То же самое относилось к раме холста.

С наступлением темноты Джонатан и Клара заперли галерею и решили прогуляться по тихим улочкам квартала.

— Я так вам благодарна за то, что вы делаете! — сказала Клара.

— Мы ещё очень далеки от цели, — напомнил ей Джонатан. — И потом, это я должен вас благодарить…

Джонатан добавил, что для выполнения своей задачи в назначенные сроки он не обойдётся без помощи. Несмотря на то, что он и так убеждён в подлинности картины, потребуются другие исследования, чтобы вынести неоспоримое заключение.

Клара остановилась под фонарём и повернулась к нему. Ей хотелось говорить, хотелось подыскать правильные слова, но, возможно, в это мгновение обоим правильнее всего было хранить молчание. Она вздохнула и зашагала дальше. Джонатан тоже предпочёл молчать. Ещё несколько шагов — и они, подойдя к его гостинице, расстались под козырьком. В этот вечерний час он бы предпочёл не прерывать их прогулку, сделать её бесконечной. Как ни старались оба не дотрагиваться друг до друга, избежать прикосновения не удалось: мизинец Клары задел мизинец Джонатана, сцепились и остальные пальцы. Две руки слились в этот лондонский вечер воедино — и снова случилось помутнение разума.

Величественные хрустальные подсвечники с тысячами свечей озаряли просторный аукционный зал, все места в котором были заняты. Мужчины в цилиндрах и фраках теснились между рядами, в зале не осталось ни одного свободного пятачка. Некоторых сопровождали дамы в пышных платьях. Джентльмен за пюпитром не знал покоя. Очередное падение его молоточка возвестило продажу старинной вазы. Позади него, за кулисами, где стояли и Джонатан с Кларой, суетились мужчины в серых блузах. Настил, обитый красным бархатом, повернулся на оси, и проданная ваза исчезла из зала. Рабочий снял её с подставки и тут же заменил статуэткой.

Взорам участников торгов предстала фигура из бронзы. Джонатан и Клара переглянулись. Впервые у них одновременно помутилось в головах, и они отдавали себе в этом отчёт. Оба не могли вымолвить ни слова, зато не испытывали физических страданий, сопровождавших прошлые приступы. Напротив, соприкосновение рук как будто лишило обоих возраста. Джонатан шагнул к Кларе, она прильнула к нему, он упоённо вдыхал запах её кожи. От удара молоточка аукциониста оба вздрогнули. В зале стало удивительно тихо. Настил снова пришёл в движение, и человек в серой блузе поставил на него картину, которую оба немедленно узнали. Пристав-оценщик заявил о выставлении на торги крупного произведения большого русского живописца. Эта картина, уточнил он, принадлежит к личной коллекции сэра Эдварда Ленгтона, уважаемого в лондонском свете владельца картинной галереи. Клерк пересёк зал и поднялся на эстраду, чтобы передать приставу конверт. Пристав вскрыл конверт, ознакомился с письмом и подал его аукционисту. У того окаменело лицо. Подозвав клерка, он спросил его на ухо:

— Он передал вам это собственноручно?

Клерк утвердительно кивнул. Тогда аукционист громко приказал рабочим убрать картину как подделку. Потом он указал пальцем на мужчину в последнем ряду. Все повернулись к сэру Эдварду, тот поспешно встал. Кто-то крикнул: «Это скандал!» «Мошенничество!» — подхватили сразу несколько голосов. Зазвучали вопросы, кто заплатит кредиторам. «Обман!» — заорал кто-то.

Сквозь толпу прокладывал себе путь осанистый мужчина. Ему удалось пробиться к дверям, выходившим на главную лестницу. За ним бросилась вниз по ступенькам толпа торговцев. Мужчина выбежал на улицу. Аукционный зал стремительно опустел.

«Скорее, скорее!» — прошептал голос у уха Джонатана. Какие-то двое пытались у него глазах спрятать под покрывало и утащить последнее творение Владимира Рацкина. Пара скрылась за кулисами давно минувших времён — и помутнение рассудка кончилось.

Клара и Джонатан ошеломлённо переглянулись. На безлюдной улице уже не мерцали, а горели все более ровным светом электрические фонари. Оба дружно задрали головы. На фасаде дома, перед которым переплелись их руки, красовалась вырезанная на белом камне надпись: «В XIX веке здесь находился аукционный зал графства Мейфэр».

7

Когда Питер закрывал дверь своего кабинета, раздался телефонный звонок. Он вернулся и нажал кнопку громкой связи. С ним хотел поговорить мистер Гарднер. Питер не заставил его ждать.

— У тебя уже поздний вечер. Я и то собирался уходить. — Говоря это, Питер поставил портфель на пол.

Джонатан рассказал, как продвигаются дела. Он идентифицировал грунт картины, но пока что не может разгадать смысл пометок, спрятанных художником под слоем краски. Увы, эти заглавные буквы не подлежали формальному опознанию. Джонатану опять была необходима помощь друга. Исследования, которые предстояло провести, требовали таких технических средств, какими располагали лишь немногие частные лаборатории. У Питера сразу родилась идея: в Париже у него была знакомая, способная помочь.

Прежде чем положить трубку, Питер рассказал об открытии, сделанном им в архивах. Речь шла о газетной статье от июня 1867 года, прежде остававшейся им неведомой, с отчётом о сканда ле на аукционе. Других подробностей журналист не приводил.

— Газетному хроникёру хотелось прежде всего испортить репутацию твоему галеристу, — сказал Питер.

— У меня есть веские основания предполагать, что в тот день картину похитили или, по крайней мере, унесли перед самыми торгами, — ответил Джонатан.

— Дело рук сэра Эдварда? — спросил Питер.

— Нет, картину прятал в одеяле не он.

— О чём ты?

— Это сложно объяснить, как-нибудь в другой раз…

— Во всяком случае, это было не в его интересах, — согласился Питер. — Продажа повысила бы ценность его коллекции, поверь аукционному оцешцику!

— Думаю, от его прежнего состояния давно уже ничего не оставалось, — заключил Джонатан.

— Какими источниками ты пользуешься? — спросил заинтригованный Питер.

— Это длинная история, старина, не думаю, что ты захочешь её слушать. Сэр Эдвард не был, скорее всего, тем джентльменом, каким мы с тобой его воображали. Тебе удалось что-нибудь узнать о его поспешном отъезде в Америку?

— Очень мало. Но насчёт поспешности ты прав. Не знаю, что с ним произошло, но в той же статье рассказывается, что в вечер аукциона его лондонский дом разграбили. Полиция разогнала толпу из опасения, что она спалит дом. Сам сэр Эдвард никогда больше туда не возвращался.

Накануне Питер побывал в архивах старого бостонского порта и изучил списки пассажиров эмигрантов из Англии того времени. Один бриг, вышедший из Манчестера, заходил перед пересечением Атлантики в Лондон. Дата его стоянки там примерно совпадала с временем отплытия сэра Эдварда.

— На нашу беду, — продолжил Питер, — никакого Ленгтона на борту не оказалось, я трижды проверял. Зато я наткнулся на кое-что забавное. Другая семья, сошедшая с этого корабля, записалась в книгах эмиграционной службы города под фамилией Уолтон.

— Что в этом забавного? — спросил Джонатан, чиркая на листочке бумаги.

— Ничего! Сам это ей расскажи. Всегда трогательно находить следы своего происхождения или корни своей дальней родни. Кажется, Уолтон — девичья фамилия Анны, твоей будущей супруги?

У карандаша Джонатана сломался грифель. Друзья долго молчали. Питер несколько раз окликнул Джонатана, потом стал нажимать на кнопку громкой связи — Джонатан упорно молчал. Кладя трубку, Питер недоумевал: как Джонатан может утверждать, что картину завернули в одеяло?

* * *

Джонатан и Клара покинули Лондон сразу после полудня. Питер договорился со своей парижской знакомой, та ждала их под вечер. Пока подлинность картины не была установлена, страховые компании не могли потребовать её охраны в дороге. В любом случае, для обеспечения должной охраны было слишком мало времени. Клара завернула картину в одеяло и сунула в кожаный футляр.

Такси доставило их в маленький аэропорт прямо в Сити. Поднимаясь на эскалаторе в терминал, Джонатан мысленно восторгался фигурой стоявшей выше него Клары. Дожидаясь своего рейса, они присели в кафе над взлётной полосой. В окно видны были маленькие реактивные самолёты, с регулярными короткими интервалами отправлявшиеся в коммерческие полёты. Джонатан пошёл в бар, купить Кларе что-нибудь попить. Прислонившись к стойке, он подумал сначала о Питере, потом о Владимире, удивился, что толкает его на этот путь… Вернувшись за столик, он пристально посмотрел на Клару.

— Я задаю самому себе два вопроса, — начал он. — Вы совершенно не обязаны на них отвечать.

— Начните с первого! — предложила она, поднося к губам стакан.

— Как к вам попали эти картины?

— Они висели на стенах дома, когда его купила моя бабушка. Но «Молодую женщину з красном платье» нашла я.

И Клара поведала ему об обстоятельствах этого открытия. Несколько лет назад она решила отремонтировать чердак и крышу дома. Он принадлежал к зарегистрированным памятникам, поэтому пришлось долго ждать от властей разрешения на начало работ. Получив отказ, Клара забросила свой проект. Но ночные скрипы не давали ей покоя. Местный плотник Уоллес, симпатизировавший Кларе, согласился тайком разобрать стропила, заменить отслужившие своё балки, а остальные вернуть на место. Когда снова вступит в законные права пыль, сам инспектор исторических памятников ничего не обнаружит. Однажды за ней пришёл столяр: ей необходимо было кое-что увидеть. Клара полезла с ним под крышу. Он только что нашёл между двумя балками старый деревянный сундук длиной и шириной в метр. Вместе с работником Клара вытащила сундук из тайника и водрузила его на козлы. Так из прошлого, из серого одеяла извлечена была «Молодая женщина в красном платье». Клара сразу поняла, кто её автор.

Рассказ прервал громкоговоритель, объявивший посадку. Перед выходом на посадку обнималась пара. Женщина улетала одна. Отпустив её за арку контроля, мужчина нежно помахал ей рукой. Женщина исчезла в круглом «рукаве», рука мужчины ещё какое-то время махала впустую. Джонатан проводил взглядом его понурую фигуру, потом в задумчивости нагнал Клару, шедшую к выходу номер 5.

«Сити-Джет» компании «Эр Франс» долетел до Парижа за 45 минут. Документы галереи позволили им без затруднений миновать французскую таможню. Джонатан заранее заказал два номера в гостиничных апартаментах на авеню Бюго. Они занесли в номера вещи, заперли картину в гостиничном сейфе и стали ждать вечера. Сильви Леруа, опытная исследовательница из Научно-реставрационного центра музеев Франции, встретилась с ними в баре гостиницы. Втроём они заняли столик подальше от чужих ушей, под деревянной лестницей, скрипучие спирали которой вели на галерею второго этажа. Сильви Леруа внимательно выслушала Джонатана и Клару, потом отправилась с ними в гостиную между их номерами. Клара расстегнула на футляре молнию, развернула картину и установила её на подоконнике.

— Она великолепна! — пробормотала францу жёнка на прекрасном английском языке.

После долгого изучения картины она с уверенным видом опустилась в кресло.

— Увы, очень сожалею, но ничем не могу вам помочь. Я уже объяснила это вчера вечером Питеру по телефону. Лаборатории Лувра занимаются только картинами, представляющими интерес для национальных музеев. Частных заказов мы никогда не выполняем. Без специального запроса от директора какого-нибудь музея я не могу предоставить в ваше распоряжение наше оборудование.

— Понимаю, — проговорил Джонатан.

— А я не понимаю! — взвилась Клара. — Мы прилетели из Лондона, у нас остаётся всего две недели, чтобы доказать подлинность этой картины, а вы располагаете всем, что для этого необходимо…

— Мы не имеем никакого отношения к проблемам рынка живописи, мадемуазель, — молвила Сильви Леруа.

— Речь идёт о живописи, а не о рынке! — решительно возразила Клара. — Мы бьёмся за то, чтобы главное произведение художника было причислено к его работам, а не за то, чтобы оно побило рекорд цен на аукционах!

Сильви Леруа кашлянула, потом натянуто улыбнулась.

— Полегче, все же меня вам порекомендовал Питер!

— Клара сказала правду. Я эксперт, а не купец, — сказал Джонатан.

— Я знаю, кто вы, мсье Джонатан, ваша репутация бежит впереди вас. Меня очень интересуют ваши труды, некоторые из них весьма мне пригодились. Я даже присутствовала на одной из ваших лекций в Майами. Там я и познакомилась с вашим другом Питером, у нас с ним был… поздний ужин, но встретиться с вами мне не довелось: вы уже уехали. Сильви Леруа встала и пожала руку Кларе.

— Счастлива с вами познакомиться, — сказала она Джонатану, прежде чем удалиться.

— Что теперь делать? — спросила Клара, как только закрылась дверь.

— Учитывая, что мне нужны приборы для инфракрасной съёмки и для бокового освещения, плазменный спектрометр и электронный сканирующий микроскоп, думаю, что самое лучшее — это прогулка по Парижу. Я даже знаю, куда мы отправимся.

Такси мчалось по набережным. С моста Трокадеро захватывающе смотрелась Эйфелева башня, усыпавшие её несчётные огни отражались в спокойной воде Сены. Мягкий летний вечер расцвечивала позолота на куполе Дома Инвалидов. Машина доставила их к Оранжерее. На площади Согласия одиноко брёл между двумя фонтанами какой-то старик. Вода обильно изливалась из пастей статуй. Клара и Джонатан молча шли по набережной. Минуя сад Тюильри, Джонатан вспомнил по аналогии с деревьями слева от него сады Боболи.

— В Бостоне мы будем гулять вдоль реки Чарльз? — спросила Клара.

— Даю вам честное слово, — отозвался Джонатан.

Они прошли перед Львиными воротами. Под ними, в подвалах Лувра, раскинулись научно-реставрационные лаборатории музеев Франции.

* * *

Сильви Леруа оставалось три шага, чтобы скрыться в подземелье метро, когда зазвонил её мобильный телефон. Она остановилась на ступеньках и полезла в сумочку. Голос Питера осведомлялся, чем она занимается без него в самом романтическом городе мира.

* * *

Анна стояла перед мольбертом, нанося на свою картину последние мазки. Отступив на шаг, она залюбовалась совершенством сделанного. В следующую секунду она услышала настойчивый высокий сигнал. Положив кисть в глиняный горшок, она села за письменный стол у окна в глубине мастерской, набрала на клавиатуре компьютера свой персональный код, вставила в считывающее устройство цифровую карточку. На экране появилось изображение. На первом кадре Джонатан и Клара, стоя рядышком в галерее на Альбермарл-стрит, любовались картиной; на втором, несмотря на недостаточное освещение и вызванный этим оранжевый оттенок картинки, Джонатан и Клара смотрели друг на друга с не вызывающим никаких сомнений выражением. На третьем они прогуливались в парке английского загородного имения. Вот они сидят за столиком за витриной кафе, вот стоят рядом под козырьком отеля «Дорчестер»… На шестом снимке Джонатан сидел у стойки бара в аэропорту, Клара — за столиком у окна, выходящего на лётное поле. Качество изображения было таким высоким, что можно было разглядеть даже эмблему компании на фюзеляже только что приземлившегося самолёта.

В углу дисплея замигал конвертик. Анна открыла письмо, приложенное к только что пришедшей электронной почте. Оно тоже содержало цифровые фотографии, которые Анна принялась рассматривать. Париж, авеню Бюго: Клара и Джонатан спускаются по лестнице отеля. А вот они садятся в такси. Время на последней фотографии: 21 час 12 минут. Анна подошла к телефону и набрала номер.

— Замечательно, да? — спросил её голос в трубке.

— Да, — согласилась Анна. — Ситуация проясняется.

— Не радуйся раньше времени. Боюсь, ситуация, как ты это назвала, развивается не так быстро, как хотелось бы. Разве я тебя не предупреждала, что этот тип чудовищно медлителен?

— Алиса! — вскрикнула Анна.

— Позволь мне иметь собственное мнение, — веско произнёс голос в трубке. — В общем, в нашем распоряжении остаётся всего три недели. Главное, чтобы у них не опустились руки. Придётся их немного подтолкнуть, как это ни рискованно.

— Что ты собираешься делать? — спросила Анна.

— У меня есть во Франции полезные связи — это все, что тебе необходимо знать. Так мы обедаем завтра?

— Да, — ответила Анна и положила трубку.

Рука её собеседницы сделала то же самое. На пальце женщины сверкал бриллиант.

* * *

Клара и Джонатан шли по мостику Искусств. В небе высоко над ними изгибался месяц.

Вы встревожены? — спросила она.

— Не знаю, как уложиться в срок с доказательством подлинности картины.

— Но вы считаете, что её создал он?

— Свято в этом уверен!

— Разве вашей уверенности недостаточно?

— Я должен предоставить партнёрам Питера гарантии. Они тоже рискуют своей репутацией. Если в подлинности картины усомнятся уже после продажи, то им придётся напрямую отвечать перед её приобретателем и возмещать его затраты. А счёт идёт на миллионы долларов! Поэтому мне необходимы очень существенные доказательства. Надо найти способ провести анализы.

— Какие есть ещё пути, кроме лабораторий Лувра?

— Понятия не имею. Обычно я работаю с частными лабораториями, но они перегружены работой, к ним надо обращаться заранее, за месяцы вперёд.

Джонатану был отвратителен овладевший им пессимизм. Он горел высокой целью, которую перед собой поставил. Подтвердив подлинность картины, он вызволит Питера из щекотливого положения; что ещё важнее, он прославит наконец Владимира Рацкина! Но существовал и сокровенный замысел: ему хотелось разобраться в странном явлении: ведь что-то мешало ему заключить в объятия Клару, стоило к ней прикоснуться, как вокруг него происходили ошеломляющие перемены… Его рука медленно приблизилась к лицу Клары, но прикосновения не произошло.

— Если бы вы только знали, как мне этого хочется! — вымолвил он.

Клара сделала шаг назад, повернулась лицом к реке, опёрлась о парапет. Ветер развевал её волосы.

— Мне тоже, — призналась она, не сводя глаз с Сены.

У Джонатана зазвонил мобильный телефон. Он узнал голос Сильви Леруа.

— Не пойму, как вам это удалось, мсье Гарднер.

У вас очень влиятельные знакомые. Жду вас завтра утром в лаборатории. Вход позади Львиных ворот, во дворе Лувра. Приходите в семь часов. — И она оборвала связь.

У Питера и впрямь исключительные связи, подумал Джонатан.

* * *

В этот ранний утренний час Научно-реставрационный центр музеев Франции был ещё закрыт. Джонатан и Клара спустились по лестнице в цокольный этаж крыла Лувра. Сильви Леруа ждала их за бронированным стеклом лаборатории. Она поднесла к считывающему устройству своё удостоверение, и дверь послушно ушла в стену. Джонатан поздоровался с ней за руку, она велела им следовать за ней.

От сверхсовременной обстановки и атмосферы захватывало дух. С длинных металлических мостков можно было наблюдать днём за деловой суетой учёных, техников, реставраторов в залах внизу. В различных программах Центра было занято сто шестьдесят человек. Создатели новейших технологий — учёные Центра, хранители немалой части памяти всего человечества — посвятили жизнь анализу, идентификации, реставрации, сохранению, защите, описанию величайшего наследия человеческого духа.

Необыкновенно опытным коллективам Научно-реставрационного центра музеев Франции было чем гордиться, но деятельность их не сопровождалась громкой рекламой. При всём том банки данных, созданные ими за много лет, были признаны и использовались во всём мире. С ними сотрудничали многие европейские и национальные организации.

В конце коридора гостей ждал Франсуа Эбрар, заведующий отделом станковой живописи. Он тоже приложил к прибору удостоверение. Тяжёлая дверь центра анализов медленно отодвинулась. Клара и Джонатан попали в одну из самых секретных лабораторий мира. По обеим сторонам коридора располагались большие залы, в центре его был лифт из стекла и стали, ведущий на верхний этаж. Сквозь стеклянные перегородки мерцали зелёные дисплеи бесчисленных мониторов. Джонатан и Клара вошли в зал с невероятно высоким потолком. Там стоял на рельсах гигантский фотографический аппарат с растяжным объективом. Бригада умелых специалистов поставила картину на мольберт и долго её изучала сектор за сектором. При всём совершенстве техники, бывшей в их распоряжении, они каждым своим движением подтверждали глубокое уважение к произведению искусства и очень старались не причинить ему даже микроскопического ущерба. Ответственный за съёмку окружил полотно светильниками. «Молодую женщину в красном платье» фотографировали сначала при прямом свете, потом при ультрафиолетовом и инфракрасном освещении.

Такая съёмка должна была выявить рисунки под наружным слоем красок, исправления и поправки, внесённые, быть может, с течением лет. Инфракрасная спектрометрия не дала удовлетворительных результатов. Для проникновения в тайны картины требовалось сначала попытаться выделить её отдельные элементы. К полудню были взяты микропробы, соскобы не больше булавочной головки, подвергнутые затем газовой хроматографии. Умная машина выявляла отдельные молекулы, из которых складывалось изображение.

Франсуа Эбрар изучал первые результаты обследования на терминалах компьютерной сети. Ещё несколько минут — и заработали принтеры. На глазах людей рождались все новые чертежи и графики. Один из специалистов тут же принялся их сравнивать. Обстановка в лаборатории становилась все более лихорадочной. Сама «Молодая женщина в красном платье», лицо которой никому не было дано увидеть, воспринимала, наверное, все происходящее со снисходительной улыбкой. С момента её появления в лаборатории количество суетящихся вокруг неё людей не переставало расти.

Самый причудливый из всех приборов предназначался для тончайшего распознавания красок. При всём сходстве со старинным кинопроектором гонио-спектро-фотоколориметр был прибором несравненной точности и начал выдавать результаты уже через минуту. Франсуа Эбрар дважды ознакомился с данными и подал листок Сильви Леруа. Они озадаченно переглянулись, Сильви что-то прошептала ему на ухо. Эбрар ещё помялся, пожал плечами, снял со стены телефонную трубку и набрал четырехзначный номер.

— AGLAE на ходу? — спросил он уверенным тоном, выслушал ответ и, довольный, повесил трубку.

Взяв Джонатана за руку, он провёл обоих гостей через ещё одну дверь не для посторонних. Их ждало нечто поразительное: бетонный коридор, образующий лабиринт.

— Противоядерная защита! — объяснил Эбрар не то в шутку, не то серьёзно. — У атомов не хватит ума, чтобы найти выход!

Извилистый ход привёл их в зал с ускорителем частиц. Десятки трубок соединялись в соответствии со сложной логикой, доступной только немногим учёным и техникам. Ускоритель элементарных частиц «Большой Лувр», украшение комплекса, был уникальной, единственной на весь мир установкой, предназначенной исключительно для изучения культурного наследия.

После взятия образцов Джонатан с Кларой уселись в соседней комнате, перед терминалами, на которые выводился весь процесс обработки анализов «Молодой женщины в красном платье» комплексом AGLAE.

День подходил к концу. Франсуа Эбрар изучал у себя в кабинете папку с результатами проделанной работы. Джонатан и Клара сидели напротив него, волнуясь, как родители на приёме у педиатра, осматривающего их дитя. Результаты были удивительными. Владимир прибегал к невероятно разнообразным природным веществам: маслам, воску, каучуку, пигментам, химический состав которых говорил об их огромной сложности. На этой стадии анализа специалисты Лувра не могли уверенно определить состав красного пигмента, пошедшего на одеяние женщины с картины. Живость красного цвета поражала. Вопреки всему картина, не подвергавшаяся реставрации, ничуть не пострадала от воздействия времени.

— Не знаю, что вам сказать… — заключил Эбрар. — Если бы не огромное впечатление от все возможных приёмов живописной техники Рацкина, мы бы предположили, что эта картина — творение крупного химика.

Ничего подобного Эбрар не видал за всю свою карьеру.

— На картине присутствует лак неизвестного, более того, непонятного состава! — добавил он.

«Молодая женщина в красном платье» противоречила всем правилам естественного старения. Особенные условия, в которых хранилась картина, не могли служить объяснением загадки, вставшей перед всеми учёными Центра. Что же придумал Владимир, чтобы его творение со временем не поблекло, а стало только прекраснее?

На этот вопрос, заданный Джонатаном при выходе из Центра, Клара ответила, поднимаясь по лестнице:

— Я знаю только одну алхимию, придающую возрасту красоту: она зовётся чувством.

Они решили сократить свой визит в Париж и поспешили в отель за вещами. По пути в аэропорт Джонатан позвонил Питеру и поведал ему о неожиданностях этого дня. На его благодарность за организацию работ в самом Лувре Питер ответил удивлением.

— В третий и последний раз клянусь тебе, что всю ночь дрыхнул, затолкав своё самолюбие под подушку. Сильви Леруа отправила меня вчера по телефону куда подальше.

И он бросил трубку.

Под вечер самолёт с Кларой и Джонатаном на борту приземлился в маленьком аэропорту лондонского Сити.

8

«Молодая женщина в красном платье», закутанная в привычное уже серое одеяло, ехала в такси в центр города. Джонатан отвёз Клару в Ноттинг-Хилл, на Вестберн Тров.

— Идёмте! — позвала она его. — Не будете же вы ужинать один в гостинице.

Они поднялись по лестнице — и замерли на лестничной площадке перед взломанной дверью Клариной квартиры. Джонатан велел Кларе спуститься вниз и ждать, пока он осмотрит помещение, но она, разумеется, ворвалась туда первой. В гостиной ничего не пропало, в спальне все тоже осталось нетронутым.

Полицию они дожидались, сидя в кухне. Полицейские не нашли отпечатков, о краже речи не шло: все добро было в неприкосновенности. Комиссар предположил, что грабителей кто-то потревожил, прежде чем они успели проникнуть в квартиру. Клара доказывала противоположное на том основании, что нашла кое-что не на привычных местах: например, лампу на ночном столике передвинули на несколько сантиметров. Угол наклона абажура в гостиной тоже был неправильным. Полицейские заполнили протокол, попрощались и ушли.

— Может, вам будет спокойнее, если я останусь до утра? — спросил Джонатан. — Я бы прикорнул на диванчике у вас в гостиной.

— Нет, я возьму кое-какие вещи и поеду в загородный дом.

— Я против того, чтобы вы ехали туда прямо сейчас! Идёт дождь, темно, хоть глаз выколи.

— Не беспокойтесь, я знаю дорогу наизусть.

Но Джонатан предупредил, что не успокоится, пока она не доедет до места. Мысль о том, что она будет там одна, ему тоже не нравилась… Слушая его ворчание, Клара улыбалась.

— Вы держите руки за спиной, щуритесь сильнее обычного и упрямитесь, как пятилетний ребёнок. Выходит, у вас нет выбора: вы поедете со мной.

Клара зашла в спальню, выдвинула ящик комода и стала удивлённо вынимать оттуда свои свитера.

— Эти люди не в своём уме! — крикнула она Джонатану, оставшемуся у двери. — Они украли результаты анализов!

— Каких анализов? — не понял Джонатан.

— На прошлой неделе я сдавала кровь. Не знаю, зачем им это понадобилось…

— Может быть, у вас куча поклонников, и они создали фэн-клуб?

— Не иначе! Говорю вам, они чокнутые!

Джонатан кое-как починил замок, чтобы запереть дверь, после чего они спустились, взяв с собой «Молодую женщину в красном платье». Внизу Джонатан вдруг остановился.

— Боюсь, втроём нам в ваш «остин» не влезть.

Вместо ответа Клара повела его за дом. Бывшие конюшни в тупике были переделаны в чудесные жилые дома с увитыми зеленью фасадами. Клара подняла гаражную дверь и нажала в кармане кнопку на брелке сигнализации. В глубине бокса зажглись фары «лендровера».

— Помочь вам уложить её в багажник? — спросила она.

Джонатан не ошибся: как только они съехали с шоссе, хлынул сильный дождь. Полноприводный вездеход штурмовал глубокие лужи, щётки не справлялись с водой на лобовом стекле. Кабачок за развилкой утонул в темноте, канавы вдоль узкой дороги сквозь кустарник переполнились водой. Даже для вездехода дорога оказалась трудной, он то и дело буксовал в грязи. Джонатан схватился за петлю над дверцей, чтобы не стукаться головой о переборки. Клара твёрдо держала руль, борясь с ветром, грозившим опрокинуть машину и задувавшим внутрь. Наконец в свете фар выросли высокие деревья. Ворота были распахнуты.

— Я заеду во двор! — крикнула Клара. — Открою дверь кухни, чтобы вы сразу вбежали туда с картиной.

— Дайте ключи мне, — предложил Джонатан.

— Нет, чтобы отпереть этот замок, нужна сноровка, уж поверьте мне.

Клара резко затормозила на гравии. Чтобы открыть дверцу машины, ей пришлось побороться с ветром. Отперев дверь дома, она поманила Джонатана. Тот вылез и поспешил к багажнику.

— Скорее, поторопитесь! — крикнула ему Клара от двери.

Кровь застыла у него в жилах. Его рука, словно чужая, схватила завёрнутую в серое одеяло картину. Когда в ночи снова раздался голос Клары: «Скорее, торопитесь!», он узнал тот голос, который звучал во время приступов дурноты. Он задвинул картину подальше, захлопнул крышку багажника и медленно зашагал в лучах фар. Клара смотрела на него в ошеломлении, по её щекам текла дождевая вода. По его взгляду она понял очевидное и бросилась ему навстречу.

— Ты веришь, что можно любить так сильно, что даже смерть не сотрёт память? Веришь, что чувство способно нас пережить и вернуть к жизни? Веришь, что время может без конца соединять беззаветно любивших? Веришь ли ты во всё это, Клара?

— Я верю в то, что влюбилась в тебя, — ответила она, кладя голову ему на плечо.

Джонатан стиснул её в объятиях.

— Даже между светом и тенью… — прошептала она ему на ухо.

Их объятия были так искренни и крепки, как искренне только что родившееся чувство. Тополь наклонился под напором ветра, ставни на окнах дома по очереди распахнулись, и всё вокруг стало меняться. В окошке каморки улыбалась тень Владимира.

Кожаные переплёты книг, разбросанных по столу, вдруг стали из потрескавшихся гладкими. Натёртая воском лестница в доме засияла в лунных лучах, льющихся в высокие окна гостиной. Обои в спальне Клары на втором этаже обрели прежнюю яркую расцветку. Юбка скользнула по её ногам вниз, она прижалась к Джонатану всем телом. До самого рассвета они любили друг друга.

В комнату заглянул свет нового дня. Клара свернулась под одеялом, натянутым Джонатаном ей на плечи. Она повернулась к нему, но его место пустовало. Она потянулась, открыла глаза, резко села. В доме все снова было по-прежнему. Клара сбросила простыни и встала, нагая, в утреннем свете. Подойдя к окну, она посмотрела вниз. Джонатан помахал ей, она шарахнулась в сторону и завернулась в занавеску.

Джонатан, улыбаясь, вернулся на кухню. Клара спустилась туда, накинув халат. Он хлопотал перед газовой плитой, в кухне вкусно пахло поджаренным хлебом. Он плеснул ложечкой пену с горячего молока на кофе, припудрил её шоколадом и поставил горячую чашку перед Кларой.

— Капуччино без сахара!

Сонная Клара чуть не окунула в чашу нос. Сделав блаженный глоток, она робко спросила:

— Ты видел меня в окне?

— Какое там! — ответил Джонатан, сражавшийся с куском хлеба, застрявшим в тостере. — Да я и не позволил бы себе на тебя глазеть, ведь между нами ещё ничего не произошло.

— Не смешно… — пробормотала она.

Джонатану так хотелось взять её за плечи, что он на всякий случай сделал шаг назад.

— Знаю, что не смешно. Надо, в конце концов, разобраться, что с нами происходит.

— Может, у тебя есть адрес хорошего специалиста? Не хочется выглядеть пессимистом, но, боюсь, деревенский эскулап засадит нас обоих в психушку, как только мы опишем свои симптомы.

— Джонатан швырнул в раковину обугленный тост, обжёгший ему пальцы.

— Ты держишь руки за спиной. Твоего лица я не вижу, но ручаюсь, что ты щуришься. Что у тебя на уме? — спросила Клара.

— На одной лекции я встретил женщину, которая могла бы нам помочь…

— Что за женщина? — подозрительно спросила Клара.

— Профессор Иельского университета. Надо постараться её отыскать. В пятницу утром я отдам свой отчёт партнёрам «Кристиз» и вечером того же дня улечу.

— Ты должен вернуться в Соединённые Штаты?

Джонатан обернулся. Клара ни о чём больше не спрашивала. Ему предстояло самому разобраться в собственной жизни. Чтобы соединиться, им необходимо было сначала расстаться.

До полудня Джонатан находился в обществе «Молодой женщины в красном платье». Потом он уехал в Лондон и заперся в гостиничном номере, чтобы написать отчёт.

Клара приехала к нему под вечер. Когда он готовил для Питера электронное письмо, она со значением спросила, уверен ли он в правильности своих действий. Анализ пигментов не давал оснований для доказательного сравнения, даже старания всех лабораторий Лувра не привели к неоспоримым результатам. Но Джонатан, всю жизнь изучавший творчество Владимира Рацкина, опознал технику, к которой прибег художник, работая над этой картиной, его мазки и холст. Теперь ему хватало уверенности, чтобы пойти на риск. Даже в отсутствие формальных доказательств он рискнёт перед коллегами своей репутацией эксперта. В пятницу утром он вручит партнёрам Питера документ о подлинности «Молодой женщины в красном платье» за свой подписью. Глядя на Клару, он нажал клавишу — и письмо ушло по назначению. Не прошло и пяти секунд, как на дисплее компьютера у Питера и у всех директоров «Кристиз» замигал конвертик.

Вечером следующего дня Клара простилась с Джонатаном перед четвёртым терминалом аэропорта Хитроу. Он попросил не провожать его дальше. У обоих было тяжело на душе.

Машина Клары ехала по узкой дороге к загородному дому, лайнер в эти минуты чертил в небе белую полосу. Уже вечером с печатных станков в типографиях «Нью-Йорк тайме», «Бостон глоб» и «Фигаро» сойдут газетные страницы с таким сообщением:

«ПОДТВЕРЖДЕНА ПОДЛИННОСТЬ ПОСЛЕДНЕЙ КАРТИНЫ ВЕЛИКОГО РУССКОГО ХУДОЖНИКА

Нашлось главное полотно художника Владимира Рацкина, исчезнувшее более ста сорока лет назад. Картина, официально опознанная знаменитым экспертом Джонатаном Гарднером, должна стать украшением престижных торгов, устраиваемых аукционным домом «Кристиз» в Бостоне 21 июня. Молоток аукциониста будет в руках Питера Гвела».

Такая же заметка появится в отделе «Искусство» итальянской «Корьерре делла Сера», её воспроизведут на первых страницах три международных журнала искусства. Четыре европейских и два американских телевизионных канала решат послать на аукцион своих корреспондентов.

* * *

Джонатан прилетел в Бостон под вечер. Когда он включил свой мобильный телефон, «ящик» коротких сообщений оказался набит доверху. Такси привезло его в старый порт. Сев на террасе кафе, памятного ему и Питеру, он позвонил другу.

— Ты уверен, что хорошо подумал? Это не безрассудство? — спросил лучший друг.

Джонатан прижал телефон к уху.

— Питер, если бы только мог понять, что со мной творится!

— Не требуй от меня невозможного. Вникнуть в твои чувства — это ещё куда ни шло, но понять абракадабру, которую ты сейчас на меня вывалил, — нет уж, уволь! Даже слушать не желаю. Хочешь доставить мне удовольствие — никому об этом не рассказывай, особенно Анне. Если удастся избежать распространения этого бреда по всему городу, объявления тебя умалишённым и заточения в соответствующее заведение, будет славно, особенно, знаешь ли, за три недели до аукциона.

— Плевать мне на аукцион, Питер!

— Вот и я говорю: здорово тебя зацепило! Сделал бы рентген, что ли, вдруг у тебя аневризма сосуда в черепе? Чего доброго, лопнет!

— Брось пороть чушь! — взвился Джонатан. Оба помолчали, потом Питер попросил прощения.

— Мне очень жаль…

— А мне каково! до свадьбы осталось всего две недели. Я даже не знаю, как разговаривать с Анной.

— Поговорить все равно придётся. Лучше поздно, чем никогда, не станешь же ты жениться против своей воли, только потому, что уже разосланы приглашения! Если ты так влюблён в эту женщину в Англии, как говоришь, то подумай о своей жизни, действуй! Тебе кажется, что ты крупно вляпался, но знал бы ты, как я тебе завидую! Как хотел бы вот так влюбиться! Это дар свыше, не пренебрегай им. Я побыстрее покончу с делами и вернусь из Нью-Йорка уже завтра, чтобы быть рядом с тобой. В полдень встретимся в кафе.

Джонатан прогуливался по набережной. От тоски по Кларе ему хотелось выть. К тому же через несколько минут он собирался ехать домой, чтобы выложить всю правду Анне.

Дом он нашёл погруженным в темноту. Он долго звал Анну, но ответа не было. Он поднялся к ней в мастерскую и там, на столе, увидел фотографии. На одной они с Кларой были запечатлены лицом к лицу перед аэропортом. Джонатан обхватил руками голову и упал в кресло Анны.

9

Она вернулась только ранним утром. Джонатан уснул на первом этаже, на диванчике в гостиной. Она сразу пошла на кухню, даже не поздоровавшись. Налила в кофеварку воды, насыпала в фильтр кофе, нажала кнопку. Потом поставила на рабочий стол две чашки, достала из холодильника пакет с тостами, сняла с полки над раковиной две тарелки, положила на стеклянную маслёнку нож — все это в гробовом молчании. Единственными звуками были её звонкие шаги по плиточному полу. Снова открыв холодильник, она всё-таки соизволила обратиться к Джонатану:

— Кажется, ты всегда ешь на завтрак клубничный конфитюр?

Джонатан хотел подойти к ней, но был остановлен угрожающим взмахом ножика для масла. Он уставился на двухсантиметровое лезвие с круглым кончиком.

— Перестань, Анна. Нам надо поговорить.

— Нет! — крикнула она. — Говорить не о чём!

— По-твоему, было бы лучше, если бы мы признали свою ошибку через полгода или через год?

— Замолчи, Джонатан, замолчи!

— Анна, мы уже много месяцев ломаем эту комедию — готовимся к свадьбе, я старался, как мог, мне хотелось, чтобы мы любили друг друга, искренне хотелось! Но чувствам нельзя лгать.

— А женщине, на которой хочешь жениться, лгать можно, да?

— Я приехал, чтобы сказать тебе правду.

— На каком этапе своей «правды» ты нашёл силы сделать это, Джонатан?

— Вчера, когда я её осознал. Я каждый вечер звонил тебе из Лондона, Анна.

Анна схватила сумку, открыла её и достала ещё один конверт с фотографиями, чтобы швырнуть их по одной Джонатану в физиономию.

— Вот ты на террасе кафе во Флоренции, вот в такси на площади Согласия, вот в этом ужас ном английском замке, вот в ресторане в Лондоне… Все это — в один и тот же день? Только за позавчера?

Джонатан посмотрел на фотографию Клары, упавшую к его ногам, и у него ещё сильнее сжалось сердце.

— Давно ты устроила за мной слежку?

— Как получила от тебя факс, в котором ты назвал меня «Кларой», так и устроила! Полагаю, её так зовут?

Джонатан не ответил, и Анна перешла на визг.

— Её зовут Кларой? Говори, я хочу слышать, как ты произносишь имя той, которая ломает мне жизнь! Что, трусишь?

— Не Клара сломала наш союз, мы сделали это сами, без посторонней помощи. Мы оба любой ценой старались вести одинаковую жизнь, но наши тела уже не соприкасались.

— Это утомление от приготовлений к свадьбе, Джонатан. Мы же не животные!

— Анна, ты меня больше не любишь.

— Можно подумать, что ты сходишь с ума от любви ко мне!

— Я оставлю тебе дом, я уйду сам.

Её взгляд был невыносим.

— Ничего ты мне не оставишь, потому что не покинешь этих стен. Тебе не удастся просто так выскочить из нашей жизни, Джонатан. Свадьба состоится. В субботу 19 июня, ровно в полдень, хочешь ты этого или нет, я официально сделаюсь твоей женой и останусь ею, покуда нас не разлучит смерть.

— Ты не можешь меня принудить жениться на тебе, Анна, как бы тебе этого ни хотелось.

— Могу, Джонатан, поверь, могу!

Неожиданно Анна присмирела, её взгляд стал другим, руки, до этого судорожно прижатые к груди, упали, морщины ярости на лице одна за другой разгладились. Она развернула на рабочем столе газету. На первой странице красовалась фотография: Джонатан и Питер.

— Прямо поздравительная открытка, правда, Джонатан? Только у меня к тебе вопрос… Когда пресса узнает, что эксперт, подтвердивший подлинность картины, которая побьёт рекорды стоимости продажи на торгах последнего десятилетия, на самом деле является любовником женщины, выставившей её на продажу, то' кто первым сядет в тюрьму за мошенничество — Клара или ты? Как ты считаешь, Джонатан?

Он смотрел на Анну, не в силах шелохнуться. Ему казалось, что у его ног разверзлась бездна.

Она взяла газету и принялась ироническим тоном читать статью.

«Эта картина с неведомым прошлым, обнаруженная владелицей известной галереи, объявлена экспертом Джонатаном Гарднером подлинной. Знаменитая компания „Кристиз“ и аукционист Питер Гвел выставляют её на продажу…» Твой дружок лишится профессии и получит два года тюрьмы условно за сообщничество. Ты тоже лишишься своего драгоценного звания, но благодаря мне отделаешься всего пятью годами. Мои адвокаты постараются убедить присяжных, что главный организатор этого мошенничества — твоя любовница.

С Джонатана было довольно. Он отвернулся от неё и пошёл к двери.

— Подожди, не уходи, — сказала Анна с нервным смешком. — Позволь зачитать ещё несколько строчек, ты их герой, суди сам… «Благодаря авторитетному установлению подлинности, произведённому Джонатаном Гарднером, цена картины, предварительно оцениваемой в два миллиона долларов, может вырасти на аукционе в два-три раза».

Анна поймала его в холле за рукав и принудила обернуться.

— Мошенничество на сумму шесть миллионов долларов обойдётся ей в десять лет за решёткой.

Есть ещё одна грустная для вас обоих новость: её ждёт женская тюрьма!

Джонатан почувствовал, что его сейчас стошнит. Он заторопился вон из дома, чтобы согнуть ся над водосточным жёлобом. Анна похлопала его по спине:

— Пусть тебя хорошенько вырвет, мой дорогой.

Исторгни её из своего нутра. Соберись с силами, чтобы позвонить ей и сообщить, что вы больше не увидитесь, что все это — смешная мимолётная интрижка, что ты её не любишь. Мне хотелось бы при этом присутствовать.

С этими словами Анна вернулась в дом. К Джонатану подошёл пожилой господин, выгуливавший собаку. Он помог ему сесть на землю и привалиться спиной к колесу машины.

Лабрадору не понравилось состояние мужчины, оказавшегося на земле на одной с ним высоте. Он ткнулся в него мордой, щедро облизал ему ладонь. Старик велел Джонатану дышать глубже.

— Небольшой приступ спазмофилии, — определил мистер Скардин обнадёживающим тоном.

Вернувшись с прогулки, он сказал жене, что врач и на пенсии не перестаёт быть врачом.

* * *

Питер целых полчаса дожидался его на террасе кафе, где они обычно встречались. Но стоило ему увидеть Джонатана, как от его раздражения не осталось и следа. Он вскочил, чтобы помочь другу сесть.

— Что происходит? — спросил он с испугом.

— Что происходит со всеми нами? — простонал Джонатан с потерянным видом.

Битый час после этого он рассказывал Питеру, как за считаные дни расшаталась вся его жизнь.

— Я знаю, что тебе надо сказать Анне! — не выдержал Питер. — «Дерьмо!» — вот что ты должен ей сказать.

Он так разъярился, что посетители за соседним столиком замолчали и стали прислушиваться к их разговору.

— Что, пиво не по вкусу? — напустился на них разошедшийся Питер.

Пристыженное семейство отвело взгляды.

— Брань и агрессия ничего не дают, Питер. Этим беде не поможешь.

— Я не допущу, чтобы ты пожертвовал своей жизнью ради этой картины, даже если бы она тянула на десять миллионов!

— Под ударом не только моя жизнь. Угроза нависла и над тобой, и над Кларой.

— Ну, так отрекись! Скажи, что у тебя возникли сомнения в подлинности картины, и дело с концом!

Джонатан бросил на стол номер «Уолл-стрит Джорнел», за ним — «Нью-Йорк тайме», «Бостон глоб» и «Вашингтон пост» — информацию опубликовали всюду.

— И это не считая еженедельников, которые выйдут сегодня, и ежемесячных изданий. Давать задний ХОД поздно. Я подписался под свидетельством о подлинности и вручил его твоим лондонским партнёрам. Когда Анна передаст свои фотографии прессе, неминуемо разразится скандал. «Кристиз» вчинит иск, адвокаты Анны станут им подпевать. Даже если мы избежим тюрьмы, в чём я сильно сомневаюсь, на тебе как на профессионале будет поставлен крест, на мне тоже. Клару ждёт разорение. В её галерею никто больше носа не покажет.

— Но ведь мы ни в чём не виноваты, чёрт возьми!

— Да, но это известно только нам троим.

— Я считал тебя оптимистом, — сказал Питер, в отчаянии ломая руки.

— Сегодня вечером я позвоню Кларе, — сказал Джонатан со вздохом.

— Чтобы сказать, что больше её не любишь?

— Да, чтобы сказать, что больше её не люблю — потому, что этого требует моя любовь к ней. Предпочитаю позаботиться о её счастье, а не тащить её за собой, навлекая на неё беду. Это и значит любовь, правда?

Питер подавленно посмотрел на Джонатана.

— Вот, значит, как? — Питер подбоченился. — От любовной тирады, которой ты меня сейчас попотчевал, прослезилась бы моя бабушка. Я сам тоже пустил бы слезу, если бы ты не заткнулся. Ты случайно не переел в Лондоне пудинга?

— Ну и дурак же ты, Питер! — отмахнулся Джонатан.

— Может, и дурак, зато ты уже улыбаешься. Хватит пичкать меня враками, я тебя раскусил. Бедные тоже женятся! Если твоя экс-невеста воображает, что сможет нам помешать, то мы ей покажем, что тоже не лыком шиты.

— Ты что-то задумал?

— Пока ничего, но можешь не сомневаться, идеи появятся!

Питер и Джонатан встали и зашагали под руку по открытому рынку. Простились они в разгар дня. В машине Питер включил мобильный телефон в держателе на приборной доске и набрал номер.

— Дженкинс? Это Питер Гвел, ваш любимый жилец. Вы мне нужны, дорогой Дженкинс. Не соблаговолите ли подняться в мою квартиру и собрать кое-что из моих вещей? Действуйте так, будто собираете собственный чемодан. Ведь у вас есть ключ, вы знаете, где у меня лежат рубашки? Простите, если я злоупотребляю вашей дружбой, дорогой Дженкинс, но в своё отсутствие я попрошу вас разузнать в городе кое-что для меня. Почему-то инстинкт мне подсказывает, что вы не обделены талантом ищейки.Я приеду через час.Питер повесил трубку перед самым тоннелем.

Покидая под вечер жилой комплекс «Степлдон», он оставил на мобильном номере Джонатана длинное голосовое сообщение:

— Это Питер. Конечно, мне бы следовало тебя возненавидеть за то, что ты одним махом сорвал главный в моей жизни аукцион, разрушил обе наши карьеры, не говоря о твоей собственной свадьбе, где мне предстояло быть свидетелем. Но, как ни стран но, у меня к тебе противоположное чувство. Мы угодили в невероятно паршивую передрягу, а я давно не испытывал такой радости! Я мучился вопросом, с чего бы это, и наконец сообразил…

Общаясь с автоответчиком Джонатана, Питер рылся в карманах. Бумажка, украденная им у друга, оказалась в самом дальнем.

— В Лондоне, — продолжил он, — я понял, глядя на вас двоих в том кафе, что вы так счастливы вовсе не из-за картины. Такие взгляды, которыми вы обменивались, — слишком большая редкость, чтобы не обратить на них внимание и не понять их смысл. Так что, старик, когда будешь говорить с Кларой сегодня вечером, постарайся дать ей понять, что даже в самых отчаянных ситуациях остаётся надежда. Если не знаешь, как ей это сказать, просто процитируй меня. До завтра ты не сможешь со мной связаться, я сам тебе позвоню и все объясню. Не знаю ещё, каким образом, но постараюсь справиться с этой ситуацией ради нас троих.

Он повесил трубку, мучимый сомнениями, но все равно довольный.

* * *

Джонатан вошёл в мастерскую Анны. Она работала за мольбертом.

— Я уступаю твоему шантажу. Твоя взяла, Анна!

И он решительно зашагал прочь. От двери он добавил, не оборачиваясь:

— Кларе я позвоню сам. Ты можешь украсть у меня жизнь, но не достоинство. Больше здесь нечего обсуждать.

Он сбежал вниз по лестнице.

* * *

Клара медленно положила трубку. Она стояла в загородном доме перед окном, но не видела, как качается на ветру тополь. Из её зажмуренных глаз сочились слезы.

Всю ночь она прорыдала. Женщина в красном, запертая вместе с ней в маленьком кабинете, казалось, сгорбилась, словно горе, пришедшее в дом, заполнило его по самую крышу и придавило ей плечи. Дороти осталась ночевать: то, что хозяйка не могла скрыть от неё свою беду, доказывало, что несчастье слишком серьёзно, чтобы оставить бедняжку с ним наедине. Иногда присутствие другого человека, даже безмолвное, помогает справиться с отчаянием.

Утром Дороти постучалась в кабинет. Она разожгла в камине огонь и поднялась к Кларе с чашкой чая. Подойдя, она поставила чашку на столик, опустилась на колени и обняла хозяйку дома.

— Сами увидите, жизнь повернётся к вам светлой стороной, надо только не переставать в это верить… — зашептала она.

Клара долго рыдала у неё на плече.

Когда солнце достигло зенита, Клара открыла глаза и опять крепко зажмурилась. Что её разбудило — дневной свет или гудки во дворе? Она сбросила одеяло и встала. Вошла Дороти. Доверительные разговоры — дело ночное, а сейчас она невозмутимо сообщила:

— Посетитель из Америки, мэм!

Питер топтался в кухне, где мисс Блекстон попросила его подождать, пока она выяснит, пожелает ли хозяйка его принять. По совету Дороти Клара поспешила к себе в комнату, чтобы наскоро привести себя в порядок. В стране её величества королевы Англии женщина не появляется в растрёпанных чувствах перед незнакомым мужчиной, даже если они уже встречались в городе, поучала Дороти, следуя за ней по лестнице.

* * *

— Значит, он меня любит? — спрашивала Клара, сидя напротив Питера за кухонным столом.

— Снова-здорово! Я провожу ночь над облаками, два часа мчусь в машине, руль в которой расположен не там, где положено, я все вам подробно растолковываю — и вы ещё спрашиваете, любит ли он вас? Да, он любит вас, вы — его, я тоже его люблю, а он — меня, все друг друга любят, что не мешает всем тонуть в трясине!

— Мистер будет обедать? — спросила экономка, появляясь в кухне.

— Вы не замужем, Дороти?

— Моё семейное положение вас не касается, мы не в Америке, — с достоинством парировала мисс Блекстон.

— Значит, не замужем, прекрасно! Могу устроить вам великолепное знакомство: американец из Чикаго, живущий в Бостоне и тоскующий по Англии!

* * *

Джонатан остался один в доме. Анна уехала на рассвете и вернуться должна была только вечером. Он поднялся в мастерскую, чтобы проверить электронную почту, и включил компьютер. Файлы Анны были защищены кодом, но войти в Интернет он мог. Питер не оставил ему сообщений, а отвечать на просьбы об интервью, забившие его почтовый ящик, не было никакого желания. Он решил спуститься в гостиную. Выключая монитор, он заметил опытным глазом небольшую деталь на картине Анны, висевшей на стене. Он заинтересованно подошёл, потом осмотрел другую картину. С возрастающим нетерпением он распахнул большой шкаф и вынул одну за другой картины Анны, от давних до свежих. На многих он обнаружил ту же самую подробность, от которой у него застыла кровь. Он бросился к столу, рывком выдвинул ящик, схватил лупу и снова стал разглядывать одну картину за другой. В глубине каждой из картин на сельские сюжеты обязательно находился дом — и не какой-нибудь, а именно загородный ДОМ. Клары! Самому последнему из этих полотен было уже десять лет, а ведь в те времена Джонатан и Анна ещё не были знакомы!

Он сбежал по лестнице, выскочил на улицу, запрыгнул в машину и покатил из города в надежде на то, что движение окажется не слишком напряжённым и на дорогу до студенческого городка Иельского университета уйдёт не больше двух часов.

Известность Джонатана сыграла роль: его принял ректор. Сначала он ждал в огромной приёмной с обитыми деревом стенами, увешанными не слишком качественными портретами деятелей литературы и науки. Потом профессор Уильям Бейкер пригласил его в свой кабинет. Просьба Джонатана удивила ректора: тот ждал захватывающей истории из области живописи, но речь пошла о науке, к тому же нетрадиционной. Бейкер развёл руками: он не мог припомнить среди профессоров никого, ни женщин, ни мужчин, кто соответствовал бы данному Джонатаном описанию; хуже того, никто из известных ему именитых персон не преподавал подобных дисциплин. В университете действительно существовало раньше научное подразделение, занимавшееся чем-то похожим, но это было давно. При желании Джонатан мог посетить его помещения. Корпус 625, принадлежавший раньше кафедре экспериментальных наук, со времени её закрытия пребывал в запустении.

— Вы давно здесь работаете? — спросил Джонатан сотрудника охраны, исполнявшего роль его провожатого по кампусу.

— С шестнадцатилетнего возраста. Я мог бы уже пять лет назад выйти на пенсию. Значит, я очень давний здешний работник, — ответил мистер О'Малли.

Он указал на внушительное сооружение из красного кирпича и остановил электрокар у самых его ступенек.

— Это здесь, — сказал О'Малли, маня Джоната на за собой.

Он поискал нужный ключ в связке из доброй сотни ключей и после короткого колебания вставил в ржавую скважину длинную бородку. Массивная дверь со скрипом пропустила их в вестибюль корпуса 625.

— Здесь уже сорок лет не было ни души. Ну и беспорядок!

Впрочем, на взгляд Джонатана, помещение находилось в прекрасной сохранности, если не считать толстого слоя пыли. О'Малли привёл его в большую лабораторию с десятью рабочими столами из белой плитки, заставленными пробирками и перегонными кубами.

— Здесь занимались чем-то вроде математических экспериментов. Я рассказал дознавателям, что здесь колдовали над химическими формулами.

— Каким дознавателям? — насторожился Джонатан.

— Вы не в курсе дела? Я думал, вы здесь для того же, что и они. Эту историю знает вся округа.

Ведя Джонатана по длинному коридору в профессорский зал, О'Малли поведал ему о том, что привело к поспешному закрытию старой экспериментальной кафедры, как её принято было называть. На неё принимали очень немногих студентов, большинство желающих проваливались на вступительных экзаменах.

— От них требовались не только большие познания в науках, но и глубокая склонность к философии. А ещё перед приёмом каждому устраивали встречу под гипнозом с заведующей по науке. Это она всех заваливала, никого не миловала. Странная была женщина! Она проработала в этих стенах десять лет, но никто из допрошенных не мог припомнить, чтобы она встречалась им в кампусе. Кроме меня, конечно, но я-то всех здесь знаю.

— Вы так и не сказали, что здесь расследовалось.

— Сорок лет назад пропал один студент.

— Куда пропал?

— В этом-то все и дело, сэр. Если вы знаете, куда девались ваши ключи, то ведь не скажешь, что они пропали, верно?

— К какому же заключению пришла полиция?

— Что он сбежал. Но лично я в это не верю.

— Почему?

— Потому что знаю, что он улетучился прямо из лаборатории.

— Возможно, он просто ускользнул от вашего бдительного ока, вы же не можете быть всюду сразу. В то время, — гнул своё О'Малли, — я входил в службу безопасности. Тогда слово «безопасность» было пустым звуком: мы просто мешали парням лазить по ночам в общежитие девушек, и наоборот.

— А днём?

— Как все ночные сторожа, днём мы спали. Во всяком случае, двое моих напарников дрыхли, а я — нет. Я никогда не сплю больше четырех часов, это у меня врождённое, кстати, поэтому от меня сбежала жена. Так вот, в тот день я стриг лужайку. Я видел, как молодой Джонас входил в это здание. Он оттуда так и не вышел.

— Полиция вам не поверила?

— Они прощупали стены, прочесали парк, допросили старуху — чего ещё от них требовать? И потом, в те времена я немного выпивал, поэтому не вызывал большого доверия как свидетель.

— Кто эта старуха, которую вы упомянули?

— Та самая заведующая. Идёмте!

О'Малли нашёл в своей пугающей связке другой ключ, отпер один из кабинетов и вошёл туда первым. Оба оконца в комнате были такими грязными, что в них с трудом проникал свет. Заросший пылью деревянный пюпитр был придвинут к стене, в углу, рядом с покосившейся вешалкой, громоздилось перевёрнутое кресло. В таком же плачевном состоянии был большой шкаф с выдвижными ящиками напротив.

— Понятия не имею, почему эту берлогу величали «профессорским залом». Здесь вела занятия одна она, — сказал О'Малли, роясь в старых пожелтевших газетах на полках у стены.

— Глядите: вот она, старуха!

И охранник показал Джонатану фотографию на первой газетной странице. Женщине, стоявшей на снимке в окружении четырех учеников, было на вид всего лет тридцать.

— Почему вы называете её старухой? — спросил Джонатан, всматриваясь в фотографию.

— Потому что мне самому было тогда всего двадцать, — пробубнил О'Малли, разбрасывая ногой комья свалявшейся пыли.

Джонатан подошёл к окну, чтобы лучше разглядеть пожелтевший снимок. Лицо молодой женщины ничего ему не говорило, но привлекла внимание её рука, вернее, внушительный бриллиант на безымянном пальце.

— Это и есть Джонас? — спросил Джонатан, указывая на молодого человека справа от преподавательницы.

— Откуда вы знаете? — удивился О'Малли.

— Ничего я не знаю, — пожал плечами эксперт.

Он сложил газету студенческого городка и сунул её в карман. Молодой человек на фотографии держал руки за спиной и щурил глаза — возможно, просто чтобы не моргнуть при вспышке.

— Как звали эту «старуху» на самом деле?

— Никак, только так.

— Но когда она к вам обращалась, вы наверняка не прибавляли к своему ответу обращение «старуха»! — не отставал Джонатан.

— Она к нам не обращалась, нам тоже было не о чём с ней толковать.

— Почему вы её так ненавидите, мистер О'Малли? Старый сторож повернулся к Джонатану.

— Зачем вы сюда пожаловали, мистер Гарднер? Все это давно поросло быльём, к чему ворошить прошлое? Меня ждёт работа, нам пора уходить.

Но Джонатан схватил его за руку.

— Вот вы говорите о прошлом… Я сам — плен ник неведомой мне эпохи, и у меня очень мало времени на то, чтобы узнать, что там скрывается. Знакомый одного знакомого говорил, что достаточно кончика нити, чтобы восстановить ход событий. Я ищу недостающий элемент головоломки, он позволит мне нарисовать всю картину. Вы нужны мне, мистер О'Малли!

Сторож внимательно смотрел на Джонатана и тяжело дышал.

— Здесь ставили опыты. Поэтому кафедру и прикрыли: чтобы избежать скандала после исчезновения Джонаса.

— Что за опыты?

— Сюда отбирали тех студентов, кому снились кошмары. Знаю, это может показаться бессмыслицей, но именно так и было.

— Кошмары о чём, О'Малли?

Тот часто моргал, ему было тяжело отвечать на этот вопрос. Джонатан поощрительно положил руку ему на плечо.

— Им представлялось, будто они переживают события, происходившие в давние времена, да?

О'Малли утвердительно кивнул.

— Она погружала их в транс. Говорила, что пытается таким способом докопаться до глубин нашего подсознания, привести в пороговое состояние, когда становится доступной память о наших прежних жизнях…

— Вы тогда не имели отношения к службе безопасности, а были одним их её студентов. Я прав, О'Малли?

— Да, мистер Гарднер, я действительно у неё учился. Когда лабораторию прикрыли, мне уже больше ничему не хотелось учиться.

— Что с вами случилось, О'Малли?

— На втором курсе она стала вводить нам в вены какое-то вещество — якобы чтобы вызвать «явление». После третьей инъекции мы с Корали все вспомнили. Вы готовы услышать по-настоящему страшный рассказ, мистер Гарднер? Ну, так пеняйте на себя. Слушайте хорошенько!

В 1807 году мы с женой, оказывается, жили в Чикаго. Я мирно торговал бочками, покуда Корали не убила нашу дочь. Малютке был всего годик, когда она задушила её пелёнками. Я любил жену, но у неё была болезнь, при которой разрушаются мозговые клетки. Первые симптомы — всего лишь короткие вспышки ярости, но через пять лет больные окончательно сходят с ума. Корали казнили на виселице. Вы не представляете, что это за страдание, когда палач не затягивает из милости к приговорённому узел, который может сразу сломать позвоночник! Я видел, как она болталась на верёвке, как лила слезы, умоляя прекратить её мучения… Я готов был собственными руками поубивать всех этих подлых зевак, сбежавшихся на её смерть, но чувствовал себя в толпе совершенно бессильным.

Все возобновилось в 1843 году, я её не узнавал, она меня тоже, но любовь была невероятная. В наши дни такой любви больше не бывает, мистер Гарднер. Новая стадия началась в 1902 году. Старуха предупредила, что это будет повторяться снова и снова. Не важно, какое имя у моей жены, какое лицо — душа у неё остаётся одна и та же, и безумие, губящее нас обоих, то же самое… Единственный способ навсегда прекратить наши страдания — это чтобы один из нас при жизни отказался от любви. Если не произойдёт этого отказа от чувства, приковывающего одного к другому, в каждой новой жизни мы будем встречаться опять, и опять будет происходить та же история, сулящая те же страдания.

— Вы ей поверили?

— Если бы вы видели наяву такие же кошмары, мистер Гарднер, вы бы тоже ей поверили!

Когда закрыли лабораторию, невеста О'Малли переживала третий по счёту приступ неконтролируемой ярости. В возрасте 23 лет она наложила на себя руки. Молодой человек сбежал в Канаду, а через двадцать лет вернулся в Иейл и нанялся сторожем. К этому времени он так изменился, что никто уже его не узнавал.

— Кто-нибудь догадался, что стряслось с этим Джонасом?

— Старуха его убила.

— Откуда такая уверенность?

— У него тоже были похожие сны. Утром перед исчезновением он объявил, что срочно уезжает в Лондон., то что бы они, по-вашему, сделали: поверили мне или законопатили в сумасшедший дом?

— О'Малли проводил Джонатана до машины, которую тот оставил на стоянке кампуса. На вопрос Джонатана, зачем он сюда вернулся, О'Малли ответил, пожав плечами:

— Это место, где я чувствую себя ближе всего к ней. У мест тоже есть память, мистер Гарднер.

Когда Джонатан уже собрался тронуться с места, О'Малли наклонился к его окну.

— Старуху звали Алисой Уолтон.

Питера буквально заворожила живописная техника Рацкина. Луч света, падавший на толстую тополиную ветку, а потом проникавший в оконце в правой части картины, казался живым. То, как ласково он серебрил пол у ног женщины в красном, совершенно не отличалось от следа луны на полу кабинета в этот вечер. Развлечения ради Питер несколько раз гасил свет, чтобы снова и снова убеждаться в этом волшебном совпадении. Он подошёл к окну, посмотрел на дерево, оглянулся на картину.

— Где была комната Владимира? — спросил он Клару.

— У вас над головой. Вы оставили там свои вещи и проведёте эту ночь в его кровати.

Час был поздний, и Клара простилась с гостем. Питер пожелал побыть рядом с картиной ещё. Она спросила, не нужно ли ему чего-нибудь, он ответил отрицательно, добавив, что располагает наилучшим оружием против разницы во времени — маленькой пилюлей с волшебным действием.

— Спасибо, Питер, — сказала ему Клара от двери библиотеки.

— За что?

— За то, что вы здесь!

Когда Питер обернулся, она уже исчезла.

Ворочаясь в кровати, Питер клял Дженкинса. Этот болван перепутал антибиотик и снотворное! Ни на кого больше нельзя положиться… В Англии было одиннадцать вечера — и так ранний для него час, в Бостоне же солнце вообще ещё не заходило. Отчаявшись уснуть, Питер встал, достал из портфеля папки и принёс их в постель. В комнате стало, на его вкус, душновато, поэтому он уже через минуту снова вскочил, чтобы открыть окно. С наслаждением вдыхая прохладный воздух, он восторженно любовался серебряной накидкой, в которую одела тополь луна.

Червь сомнения в душе принудил его надеть халат и спуститься в кабинет. Внимательный взгляд на картину — и он возвратился к себе с комнату, подбежал к окну. Толстая ветка тянулась у него над головой, касаясь крыши. Деревья растут, метя верхушкой в небеса, поэтому Питер предположил, что Владимир создавал свою картину, стоя у чердачного окна. Он дал себе слово, что непременно обсудит это назавтра с Кларой. Нетерпение усугубило его бессонницу, поэтому услышав, как под ногами хозяйки дома скрипят ступеньки, он открыл дверь, выглянул и окликнул её.

— Я иду за водой. Вы тоже хотите? — спросила Клара с лестницы.

— Я никогда не пью, боюсь заржаветь, — ответил Питер, выходя.

На его предложение спуститься в кабинет Клара ответила:

— Я знаю эту картину наизусть.

— Ничуть не сомневаюсь. И тем не менее пойдёмте!

Проведя считаные минуты на кухне, Питер и Клара замерли у окна его комнаты.

— Вот, смотрите сами! Я утверждаю, что Владимир работал наверху.

— Это невозможно, в конце жизни он был так слаб, что ему стоило больших усилий даже стоять перед мольбертом. Здоровому человеку и то трудно вскарабкаться на этот чердак. Лазить туда в его состоянии… нет, невозможно!

— Как бы то ни было, я настаиваю, что это окно и окно на картине — разные, здесь оно гораздо больше, перспектива другая, главная ветка достигает крыши, а не только моей комнаты!

Клара возразила, что за полтора века тополь сильно вырос и что художник имеет право на воображение. Сказав это, она удалилась к себе.

Питер лёг в неважном настроении. Посреди ночи он опять зажёг свет и вернулся к окну. Если Владимир был способен с таким мастерством отобразить свет полной луны на дереве, каким оно видно из его окна, то зачем бы он взялся переносить его ствол?

Остаток бессонной ночи он затратил на поиск ответа. Рассвет застал его за чтением досье небывалых торгов, которые он всё ещё надеялся провести через две недели. Дороти появилась в доме в 6:30, и Питер сразу поспешил на кухню выпить кофе.

— Здесь собачий холод! — пожаловался он, потирая руки возле камина.

— Это старый дом, — сказала Дороти, ставя перед ним на большой деревянный стол поднос с завтраком.

— Давно вы здесь работаете, Дороти?

— Я поступила на службу к миссис в шестнадцать лет.

— Кем была миссис? — поинтересовался Питер, наливая свою чашку.

— Бабушкой мисс Клары.

— Она здесь жила?

— Нет, никогда, я жила здесь одна.

— Неужели вы не боялись призраков, Дороти? — насмешливо спросил Питер.

— Они как люди, сэр: в зависимости от манер они могут быть и хорошей, и дурной компанией.

Питер покивал, намазывая масло на хлеб.

— Дом с тех пор сильно изменился?

— У нас не было телефона — вот, собственно, и все. Кроме того, мисс Клара изменила оформление нескольких комнат.

Дороти попросила её извинить: много дел, придётся ей оставить Питера доедать завтрак в одиночестве. Он полистал газету, убрал чашку в раковину и решил сходить в комнату за досье. Все предвещало ясный день, он приготовился работать на свежем воздухе, ждать, пока спустится Клара. Поднимаясь в свою комнату, он остановился посреди лестницы, перед гравюрой в раме, изображавшей сам дом. На гравюре стояла дата: 1879 год. Он наклонился, изучая её, потом в раздумьях спустился вниз, вышел из дома, пересёк двор. Остановившись под большим тополем, он стал внимательно разглядывать снизу черепичную крышу. Потом бегом вернулся в дом и снял гравюру со стены.

— Клара, Клара, идите сюда, я вам кое-что пока жу! — позвал он, держа под мышкой гравюру.

На крик Питера, доносившийся со двора, из кухни высунулась недовольная Дороти.

— Мисс Клара отдыхает, сэр, постарайтесь не шуметь, очень вас прошу.

— Немедленно её поднимите! Скажите, что это очень важно!

— Можно узнать, сэр, что настолько важного вы нашли посредине двора, чтобы я разбудила мисс Клару, когда ей так необходимо выспаться после бессонных ночей, которые ей выпали по милости вашего друга, сэр?

— Вы выговорили все это на одном выдохе, Дороти! Впечатляющий результат! А теперь поторопитесь, иначе я сам пойду к ней в спальню.

Дороти исчезла, предварительно воздев руки к небу. Эти американцы не имеют никакого понятия о приличиях, бормотала она себе под нос.

Клара вышла в халате к Питеру, прохаживавшемуся под деревом. Бросив взгляд на гравюру, прислонённую к стволу, она сопроводила утреннее приветствие словами:

— Если мне не изменяет память, вчера её здесьне было.

Питер наклонился, поднял гравюру в раме и показал Кларе.

— Полюбуйтесь!

— Это мой дом, Питер.

— Сосчитайте слуховые окна.

— Раз, два, три… Шесть.

Он взял её за плечо и повернул.

— А сколько их теперь?

— Пять… — прошептала Клара.

Питер взял её за руку и повёл в дом. Они взбежали по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Дороти, которой совсем не нравилось, в каком облачении сопровождает Питера хозяйка замка, покинула кухню и полезла вместе с ними на чердак.

* * *

Джонатан написал Анне записку: он проведёт день в музее и поужинает с директором, вернётся к десяти вечера. Ему совсем не хотелось уведомлять её о своём времяпрепровождении. Вырвав из блокнота листок с запиской, он прикрепил её на дверь холодильника при помощи магнита в виде гусеницы. Потом вышел на улицу, прошёл несколько шагов вправо, сел за руль машины и приготовился терпеливо ждать.

Спустя час Анна тоже вышла, но повернула налево. Тронувшись с места, она поехала в северном направлении, оставила позади Гарвардский мост и устремилась к Кембриджу. Джонатан остановился у начала Гарден-стрит и не спускал с неё глаз, пока она поднималась по ступенькам элегантного здания. Стоило ей войти внутрь, он выскочил из машины и подбежал к стеклянной двери. Судя по указателю над лифтом, кабина остановилась на тринадцатом этаже.

Джонатан вернулся в свой автомобиль. Анна появилась через два часа. Джонатан пригнул голову, пропуская мимо её «сааб». Когда Анна миновала перекрёсток, он решительным шагом направился к дому номер 27 по Гарден-стрит, немного поколебался, какую кнопку домофона нажать — 13А или 13В, потом позвонил в обе квартиры. Электрический замок открылся без промедления.

Дверь в конце коридора оказалась приоткрытой, Джонатан тихонько толкнул её. Голос, который он тотчас узнал, крикнул:

— Ты что-то забыла, дорогая?

Увидев его в своём жилище, седоволосая женщина вздрогнула, но сразу взяла себя в руки.

— Миссис Уолтон? — холодно промолвил Джонатан.

* * *

Дороти, упёршая руки в бока, стояла прямо, как кочерга, посреди просторного чердака. Клара подвергала её пристрастному допросу.

— Дороти, поклянитесь мне честью, что моя бабка не перестраивала верх дома!

Питер напряжённо ждал ответа. Он поднял с пола кувалду, постучал ею по стенке. Помещение заходило ходуном.

— Не собираюсь клясться! — разъярённо отрезала экономка.

— Почему вы никогда ничего мне об этом не говорили? — не унималась Клара.

От несильного удара кувалдой, нанесённого Питером, по внутренней обшивке зазмеилась первая трещина.

— Нам не предоставлялось повода обсуждать это.

— Бросьте, Дороти! Госфилд, наш архитектор, помнится, удивлялся, почему мэрия запрещает нам перестраивать чердак. Он тысячу раз повторял, что, по его убеждению, здесь уже велись работы.

Когда Питер в очередной раз долбанул по стене, Клара вздрогнула.

— Вы утверждали в моём присутствии, что дом остался тем же, каким был всегда. Я точно помню, словно это было вчера. Кстати, вы были с Госфилдом весьма невежливы, — упрекнула она Дороти.

Помещение снова задрожало, сверху посыпалась пыль. Клара задрала голову и поманила Дороти к окну.

— Ваша бабка взяла с меня обещание помалкивать. Это она внесла дом в государственный реестр памятников, — сказала та.

— Зачем? — спросил Питер из другого угла.

Он отпихнул ногой куски гипса, усеявшие пол. Обнажилась чёрная кирпичная кладка стены. Как ни ныли плечи от усилия, он набрал воздуху и нанёс новый удар.

— Я ничего не знаю! — сказала Дороти Кларе сквозь грохот. — Ваша бабка все решала сама, но она была сама справедливость. Она говорила, что вы станете крупным биологом, а вы поступили по-своему…

— Она хотела сделать из меня химика! Ещё она хотела, чтобы я продала этот дом, разве вы не помните? — перебила её Клара.

— Помню… — проворчала Дороти, беззаветно преданная дому.

Стеновые блоки уже крошились, Питер помогал этому процессу рукояткой своего тяжёлого инструмента. От следующего удара перегородка изогнулась.

— Почему она замуровала это окошко в крыше, Дороти?

Дороти уставилась на Клару, не торопясь с ответом. Но настойчивость хозяйки сломила её упрямство.

— Потому что с её дочерью случилось несчастье, когда она вот так же взялась за эту стену. Велите мистеру Гвелу прекратить, умоляю вас!

— Вам известно, что произошло с моей матерью? — спросила Клара, заранее трепеща.

Питеру удалось выбить первый кирпич, он уже просунул руку в образовавшуюся дыру. За стенкой было, как оказалось, ещё много места. Он опять поднял кувалду и с удвоенной энергией продолжил свою разрушительную работу.

— Ваша бабка наняла меня в деревне, когда приобрела замок. Когда ваша мать впервые приехала сюда на каникулы, у неё начались кошмары.

Питер выковырял второй блок и теперь мог заглянуть в отверстие. За стеной была непроглядная темень.

— Что за кошмары?!

— Она выкрикивала во сне ужасные слова.

— Вы помните, что это были за слова?

— Я бы предпочла их забыть, но разве такое забудешь… Это было что-то непонятное, она всё время повторяла: «Он скоро явится…» Что врач ни выписывал, она не успокаивалась, хозяйка приходила в отчаяние, видя свою дочь в таком состоянии. Та либо перерывала вверх дном весь дом, либо часами сидела под ветвями тополя. Я обнимала её, стараясь успокоить. Она говорила мне, что беседует во сне с человеком, которого знала всегда. Я ничего не понимала, а она твердила, что теперь его имя — Джонас и что раньше они любили друг друга. Вот-вот он за ней явится, потому что знает теперь, как её найти. А потом наступила страшная неделя, кончившаяся её гибелью от тоски.

— От тоски?

— Она перестала его слышать и повторяла, что он погиб, что его убили… Она отказывалась от еды, её стремительно покидали силы. Мы развеяли её прах под большим деревом. Хозяйка велела замуровать стену и заложить окошко в крыше. Умоляю вас, скажите мистеру Гвелу перестать, не то будет поздно!

Питер уже совершил два десятка взмахов кувалдой и боялся, что у него отвалятся руки. Наконец ему удалось пролезть в пролом.

— Этот Джонас — мой отец? — спросила Клара.

— О, нет, мисс Клара, Боже сохрани. Бабушка удочерила вас гораздо позже.

Клара привалилась к наличнику окна, посмотрела вниз, во двор, и задержала дыхание. От печали ей хотелось плакать, она не могла себя заставить снова посмотреть на Дороти.

— Неправда! — сказала она, не оборачиваясь. — Никто меня не удочерял. — Сдерживать рыдания было все труднее.

— Ваша бабушка была сама добродетель! Она часто посещала окрестные приюты. Вас она полюбила сразу, как только увидела. Она говорила, что увидела в вас свою дочь, что та перевоплотилась в вас. После её смерти она стала другой, никак не могла утешиться, вот и придумывала разные истории… Она запрещала вам приближаться к этому дому, сама тоже никогда в него не входила. Когда она приезжала из Лондона, чтобы вручить мне зарплату и деньги на содержание дома, я должна была ждать её у ворот. Я плакала каждый раз, когда видела её.

Питер расчихался от пыли. Он стоял неподвижно, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте.

— Как звали дочь моей бабушки?

Глаза Дороти Блекстон тоже наполнились слезами. Она крепко обняла молодую женщину, которую так любила, и сказала ей на ухо дрожащим голосом:

— Кларой, как и вас.

— Идите сюда! Смотрите, что я нашёл! — позвал Питер из-за стены.

* * *

Джонатан вошёл в богатую гостиную.

— Что вы здесь делаете? — спросила миссис Уолтон холодно.

— Я только что из Иейла. Сегодня вопросы вам задаю я, — сухо ответил Джонатан. — Что понадобилось у вас Анне, миссис Уолтон?

Седая женщина внимательно смотрела на него. Он уловил в её взгляде сочувствие.

— От вас слишком многое ускользает, мой бедный Джонатан.

— Да кем вы себя мните? — рассердился он.

— Вашей тёщей. Через несколько дней мы породнимся.

Джонатан не сводил с неё глаз, силясь понять, можно ли ей верить.

— Родителей Анны нет в живых.

— Вы должны были так считать, это входило в наш план.

— Какой ещё план?

— Ваше знакомство с моей дочерью начиная с её первой выставки устроила я, не пожалев расходов. Всё было предусмотрено, вплоть до вашего брака, даже эта трогательная и неизбежная встреча с Кларой — кажется, она снова носит это имя?

— Это вы устроили слежку за нами в Европе?

— Я или мои друзья — какая разница? Главное — результат. Ведь мои связи пригодились вам в Лувре?

— Но к чему вы стремитесь? — крикнул Джонатан.

— К мести! К справедливости для своей дочери! — крикнула ему в ответ Алиса Уолтон.

Она закурила. Как она ни старалась успокоиться, рука с бриллиантовым кольцом нервно елозила по пледу на диване, куда она опустилась.

— Итак, жребий брошен, ваша судьба предопределена. Позвольте, я вам доскажу грустную историю сэра Эдварда Ленгтона, моего мужа.

— Вашего мужа? Но ведь Ленгтона уже больше столетия нет в живых!

— В кошмарах не увидеть всего, — сказала Алиса со вздохом. — У сэра Эдварда было две дочери. Это был великодушный человек, даже слишком. Недовольствуясь тем, что все его способности, все состояние были посвящены этому художнику, Рацкину, он ещё взялся баловать свою старшую дочь. Она ни в чём не знала отказа. Знали бы вы, как страдала от равнодушия отца младшая дочь! Но мужчины признают только свои желания, не думая, какое зло могут причинять. Как вы могли так с нами поступить?

— Не понимаю, о чём вы говорите?

— Старшая дочь, отцовская любимица, увлеклась блестящим молодым знатоком искусства. Они были словно созданы друг для друга. Для Эдварда было невыносимо терять любимую дочь, он сгорал от ревности, как часто происходит, только не с такой силой, с многими отцами, когда их дети начинают стремиться к самостоятельному полёту. Я только и мечтала, чтобы она нас покинула, надеясь, что после этого Эдвард обратит наконец внимание на Анну. После смерти Владимира у нас почти не осталось возможностей исполнять наши финансовые обязательства. От разорения нас могла спасти только продажа его последней картины. Мы рассчитывали выручить за неё значительную сумму, после чего сильно подорожали бы и все другие непроданные полотна, собранные моим супругом за долгие годы. Этого требовала простая справедливость, ведь Эдвард долго содержал Владимира в неприличной роскоши в ущерб всей семье!

* * *

Клара полезла в проделанную Питером дыру. За стеной все дышало нищетой. Неуклюжая обстановка исчерпывалась столиком, стулом с неудобным си деньем, кроватью, больше похожей на койку в военном лазарете. На одной из трех полок красовался старинный фаянсовый горшок. В глубине комнатушки, над мольбертом, белело на потолке пятно проникающего снаружи света. Питер шагнул в угол, задрал голову и стал разглядывать приколоченные к потолку доски. Привстав на цыпочки, он оторвал их одну за другой. Теперь мольберт был освещён лучше. Питер распахнул освобождённую форточку и подтянулся на руках.

Из крыши высунулась его белая от пыли голова. Вокруг расстилался парк, большая тополиная ветвь касалась водосточного желоба. Питер с улыбкой спрыгнул обратно.

— Клара, мы обнаружили настоящее жилище Владимира Рацкина. Это здесь он написал «Молодую женщину в красном платье»!

* * *

Алиса Уолтон крутила на пальце кольцо, в пепельнице дымилась недокуренная сигарета. Она нервно загасила её и тут же зажгла новую. Огонёк зажигалки осветил её лицо невесёлым светом. Каждая её морщина свидетельствовала о страдании и гневе.

— Увы, в день аукциона недобросовестный эксперт прислал оценщику письмо с утверждением, будто картина не подлинная! Человек, сорвавший торги и разоривший мою семью, был не кем иным, как отчаявшимся сообщником старшей дочери, мстившей папаше за запрет замужества. Дальнейшее вам известно: мы отправились в Америку. Через несколько месяцев после прибытия сюда мой муж умер, не выдержав бесчестья.

Джонатан встал и подошёл к высокому окну. Все услышанное казалось ему ложью. Его не оставляла память о последнем, совместном с Кларой кошмаре. Стоя к Алисе спиной, он качал головой, не желая с ней соглашаться.

— Не изображайте оскорблённую невинность, Джонатан! Вас тоже посещают эти видения. Я так и не простила вас и её. Ненависть — чувство, долго поддерживающее живую силу наших душ. Я не переставала её лелеять, чтобы жить вновь и вновь. В каждую эпоху мне удавалось вас находить и губить ваши судьбы. Как же я забавлялась, когда вы были моими студентами в Иейле! Тогда вы оба вплотную подошли к цели. В той жизни ваше имя было Джонас, вы приехали учиться в Бостон и хотели, чтобы ваше имя звучало по-американски… Не важно, все равно вам всего этого не вспомнить. Вы были в двух шагах от встречи с Кларой, вы увидели во сне, что её надо искать в Лондоне. Но я вовремя вас разлучила.

— Вы настоящая сумасшедшая!

Джонатана тянуло удрать из этой квартиры, он задыхался здесь. Он уже направился к двери, но седая женщина задержала его, схватив за руку.

— Всех великих изобретателей объединяет способность отрешаться от окружающего мира, богатство воображения. Я сумела свести с ума Корали О'Малли, мне почти удалось сделать то же самое с Кларой в тот день, когда я отравила Джонаса. Помните, я говорила вам в первую нашу встречу в Майами: любить, ненавидеть — это создавать жизнь вместо того, чтобы её созерцать. Чувство никогда не умирает, Джонатан. Каждый раз оно снова вас сводило.

Джонатан окинул её ледяным взглядом и сбросил её руку со своего рукава.

— Чего вы добиваетесь, миссис Уолтон?

— Я стремлюсь истощить ваши души и навечно оторвать вас от Клары. Именно для этого понадобилось сперва вас свести. Осуществление моей цели уже близко. Если вы не сможете продлить эту любовь, то эта жизнь станет для вас обоих последней. У ваших душ почти исчерпаны силы. Новой разлуки им не пережить.

— Вот, значит, как? — проговорил Джонатан, снова вставая. — Желаете отомстить за пережитое вами век с лишним тому назад? Если предположить, что я принимаю вашу логику, то получится, что вы готовы принести в жертву этому неутолимому желанию одну из своих собственных дочерей. Вы будете и дальше утверждать, что вы в своём уме?

И Джонатан, больше не оборачиваясь, покинул квартиру. Когда он переступал через порог, Алиса Уолтон крикнула ему в спину:

— Клара не была моей дочерью, моей родной дочерью была одна Анна! Хотите вы этого или нет, через несколько дней вы станете её мужем.

* * *

— Наименьшее, что можно из всего этого заключить: Рацкин, живя у сэра Эдварда, при всём желании не сумел бы его разорить!

Питер чихнул. В комнате стоял спёртый, какой-то чесночный дух. — Он жил в этой клетушке? — в ужасе воскликнула Клара.

— Это, по крайней мере, представляется мне бесспорным… — прохрипел Питер, опуская на пол очередной блок из стенки.

Через час он так расширил дыру, что каморка оказалась сносно освещена.

— Замкнутое пространство, в котором обитал Владимир, больше смахивает на тюремную камеру, чем на гостевую комнату, — сказал Питер.

Потом его внимание привлёк цвет дощатого пола: в каморке он был не такой, как на остальном чердаке.

— Очевидно, этот кусок пола никогда не перекрашивали.

— Похоже на то, — согласилась Клара.

Продолжая обследовать каморку, Питер нагнулся и заглянул под кровать.

— Что вы ищете? — спросила Клара.

— Его мольберт, кисти, пузырьки с пигментами — хотя бы что-нибудь!

— Здесь ничего нет! Можно подумать, кто-то постарался стереть все следы его жизни здесь.

Питер залез на кровать и провёл рукой по полкам — Кажется, я что-то нашёл! — провозгласил он.

Спрыгнув, он протянул Кларе чёрную тетрадку.

Она сдула с обложки пыль. Питер в нетерпении отнял у неё свою находку.

— Дайте, я сам!

— Осторожнее!

— Я всё-таки аукционный оценщик и, каким бы странным вам это ни показалось, имею навык обращения с древностями.

Тем не менее Клара забрала у него тетрадку и сама осторожно открыла первую страницу.

— Что там? Не томите! — взмолился Питер.

— Понятия не имею. Похоже на дневник, но написано кириллицей.

— По-русски?

— Это почти одно и то же.

— Знаю, — буркнул Питер.

— Погодите, здесь ещё какие-то химические формулы…

— Вы уверены?! — Нетерпение Питера, судя по срывающемуся голосу, достигло предела.

— Представьте себе! — обиженно ответила Клара.

* * *

Франсуа Эбрар дочитывал за своим рабочим столом доклад Сильви Леруа. После визита Джонатана учёные Лувра упорно старались проникнуть в загадку красного пигмента.

— Вам удалось связаться с мсье Гарднером? — спросил он Сильви.

— Нет, ящик звуковых сообщений его мобильного телефона переполнен, даже сообщения не оставишь, а на электронную почту он не отвечает.

— Когда аукцион? — спросил Эбрар.

— Двадцать первого числа, через четыре дня.

— Зря что ли мы стараемся? Его обязательно надо поставить в известность. Делайте, что хотите, но найдите его!

Сильви Леруа возвратилась в свою мастерскую. Ей было к кому обратиться в поисках Джонатана Гарднера, только ей очень не хотелось этого делать. Она взяла сумочку, потушила над письменным столом свет. В коридоре она встретила нескольких коллег, но была так сосредоточена, что даже не услышала их приветствий. Дойдя по поста охраны, она вставила свою карточку в считывающее устройство. Тяжёлая дверь тут же отъехала. Сильви Леруа поднялась по внешней лестнице. Небо пылало, в воздухе уже пахло летом. Она пересекла двор Лувра и опустилась на скамейку, чтобы насладиться пейзажем вокруг. В стеклянной пирамиде отражалось алое предзакатное небо и аркада галереи Ришелье. По площади тянулась нескончаемая очередь посетителей. Работа в таком месте наполняла её гордостью, это было сбывшейся мечтой, к которой она никак не могла привыкнуть.

Она вздохнула, пожала плечами и набрала на мобильном телефоне номер.

* * *

Дороти накрыла ужин на террасе. Ужин был ранний, потому что на рассвете они возвращались в Лондон. Рабочие из компании перевозок должны были явиться с утра в галерею, чтобы подготовить «Молодую женщину в красном платье» к долгому пути. Клара и Питер тоже сядут в бронированный фургон, который поедет под охраной в аэропорт Хитроу. Все шесть картин Владимира отправятся в багажном отсеке «Боинга-747» авиакомпании «Бритиш Эруэйз» в Бостон. В аэропорту Логан их будет ждать другой броневик. Завтра Питер отсканирует в Лондоне рукописные страницы из дневника Владимира и отправит их электронной почтой русскому коллеге, чтобы тот немедленно принялся за их расшифровку…

Он налил Кларе кофе. Оба были погружены в раздумья и почти не разговаривали за ужином.

— Вы говорили с ним сегодня? — нарушила молчание Клара.

— В Бостоне ещё утро, Джонатан только встал. Обещаю скоро ему позвонить.

На столике завибрировал мобильный телефон Питера.

— Вы верите в мгновенную передачу мыслей? — радостно спросил Питер. — Уверен, это он!

— Питер, это Сильви Леруа. Можно с тобой поговорить?

Питер попросил у Клары извинения и отошёл. Сильви приступила к подробному отчёту.

— Мы сумели частично разложить пигмент на составные части. Его основой оказалась грушевая кошениль. Сначала мы о ней не подумали, потому что этот краситель при всей своей красоте очень нестоек. До сих пор непонятно, как этот ваш художник добился, чтобы цвет не померк от времени. Но базы данных не позволяют сомневаться. По нашему мнению, загадка этой картины кроется в применённом Рацкиным лаке. Он нам незнаком, но обладает совершенно замечательными свойствами. Если хочешь знать моё мнение, он играет роль фильтра, как плёнка — местами прозрачная, местами матовая.

На рентгеновских снимках полотна мы обнаружили лёгкие тени, но исправлениями они быть не могут, слишком тонкие, хотя в лаборатории на этот счёт есть разногласия. А теперь держись: мы сделали два важных открытия. Рацкин прибег к «андринопольской» красной краске, формулу приводить не буду, она известна со Средневековья. Для получения яркого и прочного тона смешивали жиры, мочу и кровь животных.

— Полагаешь, он зарезал собачку? — перебил её Питер. — Если ты не возражаешь, я опущу эту подробность на аукционе.

— Напрасно, Питер. Владимир не причинил вреда даже мухе. Думаю, он получил эту красную краску из подручных материалов. Результаты анализа ДНК исключают любые сомнения: в его пигменте найдена человеческая кровь.

При всём своём ошеломлении Питер решил, что это одновременно верный способ подтвердить подлинность картины. Если художник воспользовался своей собственной кровью, то достаточно будет сравнить анализы ДНК. Но воодушевление оказалось недолгим: он вспомнил, что тело Владимира давно обратилось в прах и что материал для сравнения отсутствует.

— А второе важное открытие? — торопливо спросил он.

— Это ещё более странно: присутствие реальгара, бесполезного красителя, который Владимиру не стоило бы использовать.

— Почему? — удивлённо спросил Питер.

— Потому что для сгущения красного цвета он не нужен и вдобавок содержит чрезвычайно токсичный процент сернистого мышьяка.

Питер вспомнил чесночный запах, который почувствовал, впервые просунув голову в дыру в стене, — отличительный признак этого яда.

— Реальгар принадлежит к тому же семейству, что крысиная отрава, сознательно дышать им может только самоубийца.

— Ты можешь прислать мне в Бостон копию этого доклада?

— Непременно, как только приду завтра на работу. Но при одном условии.

— Проси, чего хочешь!

— Никогда больше мне не звони. — И Сильви Леруа прервала связь.

Из-за холмов выкатилась луна.

— Нынче полнолуние, — сказал Питер, глядя в небо.

Клара выглядела такой печальной, что он положил руку ей на плечо.

— Мы найдём выход, Клара.

— По-моему, нам надо все остановить, — проговорила она задумчиво. — Лучше я отсижу, сколько положено, в тюрьме, а потом найду его.

— Вы так сильно его любите? — спросил Питер.

— Да, и даже сильнее. Мне страшно! — добавила она, вставая. — Я пойду, у меня слишком тяжело на душе.

Он проводил её до кухонной двери и вернулся за столик, чтобы сполна насладиться прелестью этого вечера. На Гринвичском меридиане близилась полночь, в окне Клары погас свет, Питер тоже стал наконец подниматься к себе, чтобы собрать вещи. Но на лестнице он развернулся и направился в кабинет. Вскоре он уже был на чердаке. Сев на старый стул, он осторожно поставил «Молодую женщину в красном платье» на мольберт Владимира Рацкина.

Вот ты и на своём месте, •— пробормотал Питер в ночной тиши.

— Славный подарок Владимиру в день годовщины его смерти… — раздался у него за спиной шёпот Клары.

— Я не слышал, как вы вошли, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я знала, что вы придёте сюда.

Луна вскарабкалась на небо, в слуховое окошко проникли её лучи. Каморка наполнилась синевато-серебряным светом, казалось, его впитывает лак на холсте. Понемногу на глазах у ошеломлённых Питера и Клары под длинными волосами женщины в красном стало проявляться лицо. Круглый диск луны продолжал восхождение, и чем выше он взбирался, тем сильнее освещали картину лунные лучи. В полночь, когда луна достигла зенита, в углу полотна появилась подпись Владимира Рацкина. Питер вскочил со стула и обнял Клару.

— Глядите! — сказала она, указывая пальцем на полотно.

Женское лицо на нём приобретало отчётливость: сначала появились глаза, потом нос, щеки, наконец нежный рот. Питер, затаив дыхание, переводил взгляд с Клары на «Женщину в красном» и обратно. Невероятное сходство! Сто тридцать лет назад Владимир закончил прекраснейшее творение своей жизни и на рассвете угас, сидя вот на этом самом стуле…

Луна уже начала движение вниз, и чем меньше света падало на лак, тем труднее становилось разглядеть лицо и подпись. Клара и Питер разошлись, проведя немалую часть ночи в каморке живописца, перед его шедевром. При первых лучах зари они снова встретились. Уложив в багажник машины вещи и картину, Питер предпринял новую неудачную попытку дозвониться до Джонатана.

— Ничего не поделаешь, спит как убитый!

— Попробуем ещё раз в Лондоне, потом в аэропорту.

— Если надо, я позвоню ему и после взлёта! — заверил Клару Питер.

В 9 часов они уже стояли перед галереей. Прежде чем открыть решётку, Клара оглянулась на кафе на другой стороне улицы, в витрине которого весело отражалось солнце. Чуть позже рабочие закончили подготовку «Молодой женщины в красном платье» к транспортировке.

В полдень фургон компании «Делахей» покинул Альбермарл-стрит, сопровождаемый полицейской машиной без опознавательной символики. Клара сидела в кабине водителя, Питер — сзади, при картине.

— Мобильник здесь не берет, — предупредил сопровождающий Питера, когда тот достал телефон. — Стенки бронированные и огнеупорные.

— Тогда позвольте мне выйти на следующем светофоре, мне непременно нужно дозвониться.

— Это вряд ли, сэр, — с улыбкой ответил ему бригадир.

Их доставили на лётное поле, прямо под крыло «Боинга-747». Питер подписал четыре документа, по которым он превращался вплоть до продажи картин в их официального опекуна и с этой мину ты брал на себя полную ответственность за их сохранность. Клара и он зашагали к служебному трапу, ведущему внутрь фюзеляжа. Питер задрал голову и посмотрел на пассажиров, ждавших посадки за стеклом терминала.

— Это все равно что путешествовать с младенцами!

— Позвоним Джонатану уже в Бостоне, — решила Клара.

— Нет, лучше прямо оттуда, — сказал Питер, указывая в небо.

И они побежали вверх по ступенькам трапа.

Джонатан мало спал. Выходя из душа, он услышал шаги Анны, поднимающейся в мастерскую. Он надел халат и спустился в кухню. При первом же звонке телефона он сорвал со стены трубку и узнал голос Питера.

— Ты где? — спросил Джонатан. — Я уже два дня тебя ищу.

— Мир и впрямь вывернулся наизнанку! Я парю в десяти тысячах метрах над Атлантическим океаном.

— Уже вылетел на свой необитаемый остров?

— Ещё нет, старик. Я все тебе объясню. У меня для тебя отличная новость. Но сначала я передам кое-кому трубку…

И Питер отдал телефон Кларе. Услышав её голос, Джонатан со всей силы прижал трубку к уху.

— Джонатан, доказательство найдено! Я расскажу тебе все подробности, когда мы прилетим, это почти невероятно! Мы приземляемся в Логане в 17 часов.

— Жду вас в аэропорту, — сказал Джонатан, мигом забывший об усталости.

— Я бы предпочла сразу тебя увидеть, но немедленно по прибытии мы поступим в распоряжение службы безопасности. Нам придётся сопровождать картины до самого хранилища «Кристиз». Я заказала номер в отеле «Фор сизонз». Жду тебя в холле в восемь вечера.

— Обещаю устроить тебя прогулку по набережным старого порта. Увидишь, какой замечательный там вид вечером…

Клара отвернулась к иллюминатору.

— Я соскучилась по тебе, Джонатан.

Она отдала трубку Питеру, и тот, попрощавшись с другом, убрал её под подлокотник своего кресла.

Джонатан вернул свою трубку в настенный держатель, Анна у себя в мастерской положила трубку на рычаги. Достав мобильный телефон, она подошла к окну, чтобы без промедления набрать номер в Кембридже. Через четверть часа она выбежала из дому.

Стюардесса раздавала пассажирам въездные анкеты.

— Не хотите, чтобы Джонатан сел к вам в фургон? — спросил Питер Клару.

— Я была готова ждать десять лет. Попытаюсь потерпеть несколько часов в гостиничном номере. Мне стыдно моего вида.

— Благодаря полицейскому сопровождению дорога до города заняла всего двадцать минут. Когда последняя из картин была надёжно заперта в сейф, Клара прыгнула в такси и поехала в отель. Питер тоже взял такси, чтобы отвезти домой чемодан и забрать свой старый «ягуар». По его просьбе Дженкинс организовал доставку автомобиля из аэропорта в гараж жилого комплекса.

По пути он позвонил переводчику, корпевшему над тетрадкой Владимира. Тот посвятил рукописи ночь и следующий день и уже переслал по электронной почте первую часть расшифрованного текста. Для оставшейся части, изобиловавшей химическими формулами, следовало найти другого знатока. Питер искренне поблагодарил своего русского друга. Такси доставило его домой. Он бегом пересёк вестибюль и, не заботясь о возможном осуждении со стороны привратника, проявлял в кабине лифта явные признаки нетерпения. В своей квартире он первым делом включил компьютер и распечатал на принтере переведённый текст.

Спустя десять минут Питер уже ехал вниз. Он только и успел, что принять душ и надеть свежую рубашку. На пороге его караулил Дженкинс с раскрытым зонтом: не дай Бог, драгоценного жильца намочит мелкий дождик!

— Я велел подать ваш автомобиль, — доложил Дженкинс, осуждающе глядя на сплошные тучи в небе.

— Мерзкая погода, не правда ли? — отозвался Питер.

Из жерла подземной стоянки глянули большие круглые фары «ягуара». Питер направился к своей машине, но на полпути развернулся, подбежал к Дженкинсу и порывисто его обнял.

— Вы женаты, Дженкинс?

— Нет, сэр, увы, холост, — ответил привратник.

По дороге Питер позвонил Джонатану и, нагнувшись к микрофону в приборной доске, крикнул:

— Я точно знаю, что ты дома! Ты даже не представляешь, как меня бесит это твоё процеживание звонков! Чем бы ты сейчас ни занимался, учти, у тебя остаётся десять минут, я сейчас буду!

* * *

Машина притормозила у тротуара. Джонатан сел, Питер тут же тронулся с места.

— Хочу, чтобы ты все мне выложил! — сказал Джонатан.

Питер рассказал о своём невероятном ночном открытии. Владимир прибег к лаку, преодолеть который мог только определённый спектр света, падающего на холст под прямым углом. Воспроизвести условия, позволяющие наблюдать это явление, будет непросто, но благодаря компьютерам ничего невозможного нет…

— В лице действительно есть сходство с Кларой? — спросил Джонатан.

— Поверь мне, это не сходство, а тождество!

Джонатан высказал сомнение, что Питер действительно надеется показать ему то, что повезло увидеть прошлой ночью ему самому, но друг заверил его, что так и будет. Химики обязательно расшифруют формулы художника, и картина рано или поздно приобретёт свой первоначальный вид.

— Думаешь, Рацкин хотел этого? У него наверняка были причины скрыть свою подпись.

— Были, и очень весомые, — подтвердил Питер. — Вот расшифрованный текст его дневника. Тебе будет интересно!

Питер взял бумаги с заднего сиденья и отдал другу. Переводчик приложил к переводу копию оригинала. Джонатан благоговейно провёл пальцем по листу с мелким почерком Владимира и приступил к чтению.

«Клара, после смерти твоей матери жизнь наша была нелёгкой. Помню наше с тобой бегство, когда мы пересекали пешком бескрайние равнины России. Я нёс тебя на плечах, мне достаточно было чувствовать, как твои ручонки цепляются за мои волосы, чтобы не отчаиваться. Я думал, что, перебравшись в Англию, мы спасёмся, но в Лондоне нас подстерегала нищета. Я рисовал на улице прохожих, оставляя тебя на день кормилицам. В оплату за свои услуги они забирали мой скудный заработок за редкие проданные рисунки. Когда появился сэр Эдвард, я принял его за нашего спасителя. Простишь ли ты мне когда-нибудь мою наивность, из-за которой с первых же дней жизни здесь мы оказались разлучены? Балуя тебя, как свою родную дочь, он завоёвывал моё доверие и одновременно его предавал. Тебе было всего три года, когда он оторвал меня от тебя. Со мной навсегда остался детский запах последнего поцелуя, который ты запечатлела тогда, давным-давно, на моём лбу. Я всё сильнее заболевал, и Ленгтон, пользуясь моей слабостью, переселил меня в конуру, где я это пишу. Вот уже шесть лет я не выхожу из этой кельи, шесть лет не могу тебя обнять, увидеть свет в твоих глазах. В них горит огонь, живший в душе твоей матери.

В обмен на мои картины Ленгтон занимается тобой, кормит тебя и воспитывает. Меня часто навещает кучер, он рассказывает мне о тебе.

Иногда мы с ним даже смеёмся: он живописует твои подвиги, говорит, что ты смышлёнее родной дочери Ленгтона. Когда ты играешь во дворе, он помогает мне добраться до чердачного окошка. Отсюда я слышу твой голос, и пусть у меня чудовищно болят кости, это — единственная моя возможность полюбоваться, как ты растёшь. Тень старика, которую ты иногда замечаешь под крышей и которой так боишься, — это твой настоящий отец. Покидая меня, кучер горбится, придавленный грузом молчания и стыда. С тех пор как издохла его лошадь, он пал духом. Я написал для него картину, но Ленгтон её отнял.

Клара, я совсем обессилел. Мой друг кучер передал мне поразивший его разговор. Пристрастие Ленгтона к игре повлекло серьёзные денежные трудности, и жена вытянула из него, что после моей смерти мои картины подорожают и спасут их от разорения. Вот уже несколько дней моё нутро раздирает боль, и я боюсь, что он не удержался и поддался на страшный соблазн… Девочка моя, если бы не ты, если бы не моя отрада — твой смех, доносящийся до моего слуха, — то я, честно говоря, встретил бы смерть как избавление от страданий. Но я не могу уйти в другой мир со спокойной душой, не постаравшись оставить тебе неповторимый подарок в память обо мне.

Это моя последняя картина, мой шедевр, ведь я пишу тебя, дитя моё. Тебе всего девять лет, но чертами ты уже повторяешь свою мать. Чтобы Ленгтон не отнял у тебя эту картину, я скрыл твоё лицо и замаскировал свою подпись при помощи лака, состав которого известен только мне.

Как видишь, годы, которые я протомился в Санкт-Петербурге на скамье химического факультета, все же пошли мне на пользу. Кучер поклялся, что в день твоего шестнадцатилетия передаст тебе эту тетрадь. Он отвезёт тебя к русским друзьям, они все тебе переведут. Тебе достаточно будет воспроизвести формулу, которую я записываю на следующих страницах, — и ты узнаешь, как удалить нанесённый мною лак. Предъявив эту картину, ты докажешь при помощи этой тетради, что автор картины — я. Это моё единственное завещание, доченька, но ты получаешь это наследство от отца, который, находясь одновременно так близко и так далеко от тебя, ни на мгновение не переставал тебя любить. Говорят, искреннее чувство бессмертно. Даже после смерти я не перестану тебя любить.

Хотелось бы мне увидеть, как ты вырастешь, как станешь взрослой… FXAH у меня есть право хотя бы на одну надежду, то единственное моё отцовское желание — чтобы жизнь позволила тебе осуществить твои мечты. Следуй им, Клара, никогда не бойся любить. Я люблю тебя так, как любил твою мать, как буду её любить до последнего своего вздоха.

Эта картина твоя, она посвящена тебе, Клара, дочь моя.

Владимир Рацкин, 18 июня 1867 г.».

Джонатан сложил листки, не в силах ничего сказать другу.

* * *

Клара вылезла из ванны и обернула бедра полотенцем. Посмотревшись в зеркало над раковиной, она поморщилась. На кровати лежал раскрытый чемодан, повсюду, включая диван, были разбросаны вещи. Все, что хотя бы немного напоминало одежду, висело на плечиках во всех мыслимых и немыслимых местах: на абажуре торшера, на форсунке дымоуловителя, на всех ручках шкафа. Под окном, у подножия монументального кресла, вырос целый ком одежды. Она ещё не отказалась от мысли натянуть джинсы, но для этого требовалось, чтобы мужская рубашка, которую она стала примерять, доходила хотя бы до середины бедра…

Она оставила номер в полном беспорядке. Захлопнув дверь, она повесила на набалдашник табличку «Не беспокоить!». Двери лифта выпустили её в холл. Часы показывали без десяти восемь. Она решила, что бокал вина не только утолит её жажду, но и успокоит, пошла в бар и села за стойку.

Старый «ягуар» приближался к центру города. Перед отелем, где остановилась Клара, Джонатан повернулся к Питеру.

— Она это читала?

Ещё нет, я получил перевод как раз перед тем, как отправился за тобой.

— Питер, я должен кое о чём тебя попросить.

— Знаю, Джонатан. Мы снимем картину с торгов.

Джонатан благодарно стиснул своему лучшему другу плечо. Когда он вышел из машины, Питер опустил стекло и крикнул:

— Но ты всё-таки навестишь меня на моём не обитаемом острове?

Джонатан помахал ему рукой.

10

Джонатан входил в отель «Фор сизонз» с отчаянно бьющимся сердцем. Он обратился к администратору, тот позвонил в номер Кларе, там не отвечали. У входа в бар столпилось много народу. Джонатан решил, что это желающие посмотреть по телевизору трансляцию бейсбольного матча. Заведение не могло вместить их всех. Потом он услышал завывание сирены на улице. К гостинице подъехала «скорая помощь». Джонатан стал продираться сквозь толпу. Клара неподвижно лежала на полу у стойки. Бармен обмахивал её лицо полотенцем.

— Не знаю, что с ней! — твердил он в испуге.

Клара выпила бокал вина и через несколько минут потеряла сознание. Джонатан рухнул на колени, схватил Кларину руку. Её длинные волосы рассыпались по полу. Глаза были закрыты, по лицу разлилась бледность, изо рта стекала струйка крови. Вино из разбившегося бокала смешивалось с кровью на мраморе в алый ручеёк.

Санитары внесли в гостиничный холл носилки, седая дама, вышедшая из-за колонны, вежливо уступила им дорогу.

Джонатан тоже забрался в карету «скорой помощи», мигалка которой тревожно замелькала в витринах вдоль узкой улицы. Водитель обещал, что они домчатся до больницы за десять минут, Клара никак не приходила в сознание.

— Давление падает, — предупредил санитар.

Джонатан наклонился к Кларе.

— Умоляю, не поступай со мной так! — прошептал он, обнимая её.

Врач отстранил его, чтобы поставить капельницу. Соляной раствор достиг сердца, и его биение ускорилось. Артериальное давление на приборе несколько поднялось. Реаниматор ободряюще положил руку Джонатану на плечо. Где ему было знать, что жидкость увлечёт за собой тысячи неведомых молекул, которые тут же атакуют клетки организма. Джонатан гладил Кларе лицо; когда его палец коснулся её щеки, ему показалось, что она улыбается ему.

Машина затормозила у дверей приёмного отделения, санитары положили Клару на койку на колёсиках. Начался безумный бег по коридорам. От мелькающих над головой неоновых ламп казалось, что закрытые веки Клары поднимаются и опускаются. До самых дверей смотрового кабинета Джонатан не выпускал её руку.

Питер, которого он вызвал на подмогу, тут же примчался и теперь сидел на одной из лавок в длинном коридоре. Джонатан вышагивал перед ним.

— Не беспокойся ты так, — уговаривал его Питер, — это просто небольшой обморок. Усталость от перелёта, волнения последних дней, ожидание встречи с тобой… Ты бы её видел в бостонском аэропорту! Если бы я не помешал, она бы выпрыгнула из самолёта, когда он ещё бежал по дорожке! Вот ты и улыбаешься! Тебе надо чаще со мной встречаться, никто, кроме меня, не умеет поднимать тебе настроение. Я боялся, что она вырвет свой паспорт у таможенника из рук, когда он спросил её о продолжительности намеченного пребывания…

Но Джонатан, меривший коридор шагами, догадывался, что друг скрывает за болтовнёй сильную тревогу. Через два часа к ним вышел врач, профессор Альфред Мур, которого вызвал к Кларе Питер. Он признался, что случай для него непонятный, данные анализов противоречат логике. Организм Клары принялся вдруг синтезировать антитела, атакующие её собственные кровяные клетки. Белые тельца с поразительной скоростью уничтожали красные. Если так пойдёт дальше, не выдержат и начнут растворяться стенки сосудов.

— Сколько остаётся времени, чтобы успеть спасти ей жизнь? — спросил Джонатан.

Мур признался, что настроен пессимистически. Уже стали проявляться подкожные кровоизлияния, скоро начнётся кровотечение во внутренних органах. Не позднее чем завтра начнут рваться одна за другой вены и артерии.

— Но существует же какое-то лечение! Иначе не бывает, мы живём в XXI веке, Господи, медицина больше не бессильна! — взмолился Питер.

Взгляд Мура не сулил ничего хорошего.

— Загляните к нам лет через двести-триста, тогда с вами будет трудно спорить. Поймите, мистер Гвел, чтобы лечить эту женщину, надо понимать происхождение её недуга. Единственное, что я могу сейчас сделать, — накачивать её коагулянтами, пытаясь оттянуть плачевный исход, но все равно не больше, чем на сутки.

Мур искренне извинился и зашагал прочь. Джонатан настиг его и спросил, есть ли вероятность отравления.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил Мур.

— Ответьте на мой вопрос!

— Поиск токсинов ничего не дал. Я могу провести углублённый поиск, если у вас есть основания для такого предположения.

Профессором Муром владели сомнения. Он объяснил Джонатану, что если это яд, то он воздействует на Кларины белые кровяные тельца так, чтобы они атаковали тромбоциты и красные кровяные тельца как инородные тела.

— Только тогда естественные защитные силы организма начали бы процесс саморазрушения, который мы наблюдаем, — заключил он.

— Но это в принципе возможно? — спросил Джонатан.

— Скажем, такая возможность есть. В этом случае мы имеем ЯД С особенным токсином. Чтобы его создать, необходимо заранее знать состав крови больной.

— Может быть, перелить ей кровь?.. — простонал Джонатан.

Профессор Мур грустно улыбнулся.

— Для этого потребовалось бы слишком много крови.

Джонатан тут же предложил свою: группы А, резус-положительную.

— А у неё кровь резус-отрицательная, другой группы. Поделившись с ней своей кровью, вы совершите убийство.

Мур добавил, что искренне соболезнует, но предложение Джонатана неосуществимо. Он пообещал обратиться в серологическую лабораторию для углублённого анализа на токсины.

— Не стану от вас скрывать, это наша единственная надежда. Против некоторых ядов существуют противоядия.

Врач не посмел сказать, что надо готовиться к худшему, время — их противник. Джонатан поблагодарил его и вернулся к Питеру, чтобы попросить не задавать вопросов и никуда не уходить. Сам он возвратится через несколько часов. Если состояние Клары резко ухудшится, Питер должен позвонить ему на мобильный телефон.

Он перелетел мост и помчался по Камден-авеню, пренебрегая красными сигналами светофора. У дома номер 27 он бросил машину. Из подъезда выходил мужчина с собакой. Он воспользовался открытой дверью, чтобы ворваться в холл, заскочить в лифт. В конце коридора он забарабанил в дверь. Едва Алиса отперла ему, он схватил её за горло и поволок. Седая женщина зацепилась за столик и в падении потянула его за собой. Она сопротивлялась изо всех сил, но не могла разжать хватку Джонатана, всё сильнее душившего её обеими руками. Напрасно она глотала воздух, перед её глазами уже сгущалась багровая пелена. Чувствуя, что сейчас потеряет сознание, она успела прохрипеть, что располагает противоядием. Он перестал её душить, и ей в лёгкие ворвался желанный воздух.

— Где?! — гаркнул Джонатан, все ещё придавливая её к полу.

— На самом деле я не боюсь смерти, сами знаете, почему, так что если вам приспичило спасти вашу Клару, извольте изменить своё поведение.

Джонатан понял по её взгляду, что в этот раз она не лжёт, и отпустил её.

— Я вас ждала, только не так быстро… — пробормотала она, вставая.

— Зачем вы это сделали?

— Из упрямства! — отгрызнулась Алиса, растирая ушибленный локоть. — Пусть Клара заплатит за содеянное.

— Вы соврали, Клара не была старшей дочерью сэра Ленгтона.

— Не была, что в моих глазах только усугубляет её вину. После смерти её отца мой муж её официально удочерил. Он любил её, как родную, стремился облагодетельствовать. А она украла картину, предала его!

— Ленгтон убил Владимира! — крикнул Джонатан.

— Нет, это не он, — произнесла Алиса Уолтон самодовольно. — Мой супруг был всего лишь жалким игроком, отягощённым долгами, кто-то должен был исправить его слабости и спасти семью от краха. Это была моя затея, он знать ничего не знал.

— Зато Клара знала, она нашла дневник Владимира. Она не предавала вашего мужа, даже не стала ему мстить, а всего лишь исполнила последнюю волю своего отца. Мы помешали вам продать картину, которую вы похитили. — Это ваша версия событий. Но противоядие-то у меня…

И Алиса вынула из кармашка костюма пузырёк с жидкостью янтарного отлива. Она предупредила Джонатана, что врачи ни за что не обнаружат даже следа яда, который она подлила Кларе в бокал, — ни до её смерти, ни после. Единственным способом спасти умирающую было буквально следовать Алисиным инструкциям. На его свадьбу с её дочерью соберётся завтра весь бостонский свет. Они с дочерью не вынесут такого унижения — отмены бракосочетания в последнюю минуту. Клара и он уже опозорили её мужа, и она не потерпит, чтобы теперь они взялись за старое с её дочерью. Так что в полдень Джонатан и Анна обвенчаются. После церемонии она навестит Клару и введёт ей противоядие.

— Почему я должен вам верить? — спросил Джонатан.

— Потому что у вас нет времени выбирать. А теперь убирайтесь! Увидимся завтра в церкви.

* * *

Больничную палату заливал молочный свет. Питер сидел на табурете у кровати. Зашла медицинская сестра, чтобы взять новый анализ крови. Она отсоединила капельницу и наполнила через вонзённую в предплечье Клары иглу шесть пробирок. Кровь становилась от пробирки к пробирке все жиже и все светлее. Закончив с очередной пробиркой, сестра затыкала её, сильно встряхивала и ставила в специальные гнезда. Когда все шесть были полны, она снова поставила больной капельницу, сняла перчатки и бросила их в бак для медицинских отходов. Пока она стояла к нему спиной, Питер стянул одну из пробирок и спрятал в карман.

* * *

После гневного ухода Джонатана из ниши появилась Анна. Опустившись в кресло, она уставилась на мать.

— К чему теперь все это? Он сразу со мной разведётся.

— Бедная моя девочка, — ответила на это Алиса, -как многому мне ещё придётся тебя научить! Главное — завтрашнее венчание. Господь не признает развод. Произнося клятву верности тебе в момент, когда Клара ещё будет оставаться при смерти, он нарушит клятву, связывающую их. В этот раз они разлучатся навсегда.

Алиса вынула из пузырька с противоядием пробку и вылила содержимое себе на ладонь, потом нанесла его себе на шею.

— Это мои духи! — сказала она игривым тоном. — Я его одурачила!

Анна встала, взяла сумочку и, ни слова ни говоря, пошла к двери. Задумчиво глянув на мать, она вышла.

— Меня ты тоже обманула, — грустно пробор мотала она на ходу.

* * *

В палату вошёл Джонатан. Питер оставил их одних. Джонатан присел на кровать и прикоснулся губами к Клариному лбу.

— Видишь, я тебя целую — и мы остаёмся в на стоящем, — прошептал он, стараясь не разрыдаться.

Глаза Клары приоткрылись, и она, силясь улыбнуться, сумела выдавить несколько слов:

— Признаться, у м.еня совсем нет сил… — Она впилась слабыми пальчиками в руку Джонатана и продолжила угасающим голосом: — Мы так и не погуляли по набережным твоего старого порта.

— Я отведу тебя туда, обещаю.

— Я должна досказать тебе нашу историю, любовь моя. Этой ночью она мне снилась, теперь я знаю её всю.

— Прошу тебя, Клара, береги силы!

— Знаешь, что мы сделали, когда Ленгтон сбежал из замка? Занялись там любовью! Покуда оба мы продолжали жить, мы не переставали делать это.

Она закрыла глаза, и на её лице отразилась невыносимая боль.

— Удочеряя, Ленгтон назначил меня своей наследницей. Мы работали, мы сумели заплатить его долги и сохранить за собой дом. Как мы там любили друг друга, Джонатан, до самого последнего дня! Когда ты угас, я положила тебя под большим деревом, спрятала картину на чердаке и легла рядом с тобой, чтобы жизнь покинула и меня. Той единственной ночью без тебя я поклялась продолжать тебя любить, даже когда я умру, и найти тебя, где бы ты ни оказался. Видишь, я сдержала слово, ты тоже.

Задыхаясь от горя, он обхватил Клару руками, положил её голову себе на плечо.

— Больше ничего не говори, прошу. Отдохни, любимая.

— Если бы ты только знал, как я люблю тебя, Джонатан! Не хочу ни одной минуты существовать без тебя. Слушай, кажется, у меня осталось совсем мало времени. Эти последние недели получились чудеснейшими в моей жизни, все, что я пережила прежде, не стоило счастья, которое даровал мне ты. Обещай мне, что теперь тоже будешь счастлив. Я хочу, чтобы ты жил, Джонатан.

Не отказывайся от счастья. Как глубок, как восхитителен твой взор! Быть может, когда-нибудь мы встретимся ещё раз.

Глаза Джонатана наполнились слезами. Последним усилием Клара подняла руку, чтобы погладить его по щеке.

— Сожми меня ещё крепче, мой Джонатан. Мне так холодно!

Это были её последние слова. Глаза закрылись, лицо обрело умиротворённость. Сердце её билось совсем слабо. Джонатан не отходил от неё всю ночь. Он прижимал её к себе, нежно баюкал. Когда Клара застывала, он переставал дышать, когда она шевелилась, он дышал в такт её движениям.

Занималась заря. Её состояние с каждым часом делалось все хуже. Джонатан надолго припал к её губам поцелуем, потом выпрямился. Прежде чем покинуть палату, он обернулся и прошептал:

— Я не дам тебе уйти, Клара.

Когда дверь за ним закрылась, из Клариных пор засочилась кровь, на простыню лёг алый пигмент. Длинные волосы обрамляли её спокойный лик. Свет дня, лившийся в окно, воспроизводил в больничной палате картину «Молодая женщина в красном платье».

Появившийся в конце коридора Питер оттеснил Джонатана к автомату с напитками. Бросив в щель монету, он нажал кнопку «чёрный кофе».

— Это тебе полезно, как и мне, — сказал он, отдавая Джонатану чашечку.

— У меня ощущение кошмара наяву, — пожаловался Джонатан.

— Надеюсь, в твоём видении фигурирую и я. У меня те же самые ощущения. Я звонил приятелю из криминальной полиции. Я пошлю ему через службу «Федерал экспресс» образец крови, позаимствованный у больничной сестрички. Он привлечёт к работе лучших специалистов. Вот увидишь, мы спустим с этой мерзавки шкуру!

— Что именно ты рассказал своему другу-полицейскому?

— Все, от начала до конца. Даже пообещал прислать ему наши записи и копию тетрадки Владимира.

— И ему не захотелось запереть тебя в дурдом?

— Не беспокойся, Пильгес — дока по непонятным делам. Несколько лет назад он вёл в Сан-Франциско одно дельце, по сравнению с которым наше — так себе, развлечение.

Джонатан пожал плечами и направился к выходу. Питер окликнул его.

— Помни, ты никуда от меня не денешься. Даже если эта ваша история превращает меня в психа, я дам показания, когда мы спасём Клару.

* * *

Все скамьи в церкви Святого Стефана были заняты. Казалось, по обеим сторонам центрального прохода собрались все сливки бостонского света. На время церемонии въезд на Кларк-стрит перекрыли две полицейские машины. Питер с важным видом уселся справа от Джонатана. Зазвучал орган, публика молча обернулась. Анна, волоча за собой длинный шлейф, шла к нефу под руку со своей матерью. Церемония венчания была назначена на 11 часов. Садясь слева от дочери, Алиса улыбнулась Питеру. Она ликовала.

Профессор Мур вошёл в палату Клары, подошёл к койке, положил ладонь ей на лоб. Жар усиливался. Он присел на край постели и грустно вздохнул. Бумажным платком с тумбочки он вытер кровь, тёкшую из ноздри умирающей, потом встал и проверил капельницу. Бессильно сгорбленный, он покинул палату и аккуратно затворил за собой дверь. Клара приоткрыла глаза, застонала и снова забылась.

* * *

Церемония началась полчаса назад. Священник готовился к торжественной клятве венчаемых. Он уже наклонился к Анне, поощрительно улыбаясь. Но она не смотрела на него. С полными слёз глазами она оглянулась на мать.

— Прости меня… — пробормотала она.

Потом, повернувшись к Джонатану, она взяла его за руку:

Для неё ты уже ничего не можешь сделать, Джонатан, но для вас двоих — можешь.

— Что ты такое говоришь?

— Ты прекрасно меня понял. Беги отсюда, пока не поздно. Спасти её тебе уже не дано, но обрести её ты успеешь. Скорее!

Крик Алисы Уолтон разнёсся по всей церкви. Питер и Джонатан побежали по проходу. Священник бессильно уронил руки, весь зал дружно вскочил. Два друга выбежали в высокие двери. С высоты пустой паперти Питер увидел полицейского, опёршегося на свою машину.

— Я — тайный сотрудник комиссара Пильгеса из криминальной полиции Сан-Франциско, можете по пути проверить мои полномочия! — крикнул он ему. — Это вопрос жизни и смерти, немедленно отвезите меня в Бостонский Мемориальный госпиталь!

В машине друзья не обменялись ни словечком. Полицейская сирена разгоняла все машины на своём пути. Джонатан прижался лбом к стеклу и провожал невидящими влажными глазами краны в старом порту. Питер обнял его и прижал к себе.

Перед Клариной палатой Джонатан обернулся к своему лучшему другу и долго не сводил с него глаз.

— Можно попросить тебя кое-что мне обещать, Питер?

— Все, что хочешь!

— Сколько бы времени это у тебя ни отняло, ты должен воздать должное Владимиру. Поклянись мне, что ты пойдёшь ДОконца, невзирая на все препятствия. Клара тоже этого хотела бы.

— Клянусь! Мы займёмся этим вместе. Я неотступлюсь.

— Придётся тебе потрудиться одному, старина, я уже не смогу.

Джонатан осторожно открыл дверь палаты. Из темноты доносилось слабое дыхание Клары.

— Ты хочешь уехать из Бостона? — спросил Джонатана Питер.

— В каком-то смысле да.

— Куда ты собрался?

Джонатан обнял друга.

— Знаешь, я тоже дал слово. Я должен устроить Кларе прогулку по набережным… в следующий раз.

Он вошёл в палату и закрыл за собой дверь. Питер услышал, как в скважине поворачивается ключ.

— Что ты делаешь, Джонатан? — встревожено спросил он и постучал по косяку, но друг не отозвался.

Джонатан сел к Кларе на койку, снял пиджак, закатал рукав рубашки. Извлёк из сосуда капельницы иглу и вонзил её себе в руку, соединив два тела воедино. Когда он растянулся рядом с Кларой, её кровь уже текла медленно в его венах. Он погладил её бледную щеку и проговорил ей на ухо:

— Я люблю тебя, не могу перестать тебя любить, не знаю, как и почему. Я люблю тебя именно так, ибо не ведаю другого способа. Там, где нет тебя, меня тоже нет.

Джонатан припал губами к губам Клары — и в последний раз в его жизни все вокруг него завертелось юлой.

* * *

Стояла ранняя осень. Питер брёл один по открытому рынку. Зазвонил его мобильный телефон.

— Это я, — сказал голос в трубке. — Ей крышка. Я обещал тебе лучших специалистов в стране и сдержал слово. Мы опознали токсин. У меня есть показания бармена, узнавшего миссис Уолтон. Но самое лакомое впереди. Её дочь готова дать показания. Старуху ждёт пожизненная тюрьма. Ты приедешь в Сан-Франциско? Наталья ждёт не дождётся, — добавил Пильгес.

— Замётано. Ещё до Рождества.

— Что ты собираешься делать с картинами?

— Я тоже намерен сдержать обещание.

— Все же я должен кое-что тебе сказать. Клянусь, этого никто больше не узнает. По твоей просьбе я сравнил анализ ДНК из твоего досье с анализом отравленной женщины.

Питер остановился и затаил дыхание.

— Результат свидетельствует о прямом родстве между образцами. То есть кровь на холсте принадлежит её отцу. Сам понимаешь, если мне сообщили правильные даты, то получается полная ерунда!

Питер нажал клавишу на своём мобильном телефоне. С полными слёз глазами он задрал голову к небу и крикнул:

— Как я по тебе скучаю, старина! Я скучаю повам обоим.

Сунув руки в карманы, он продолжил прогулку. Прогулку по набережным, подумал он и улыбнулся.

У своего дома. Питер наткнулся на Дженкинса, ждавшего его под козырьком. У ног привратника стояли два чемодана.

— Как дела, Дженкинс? Не знаю, как вас благодарить за эту поездку! Всю жизнь я мечтал когда-нибудь увидеть Лондон. Никогда не получал такого чудесного подарка!

— Адрес и номер телефона, которые я вам дал, у вас с собой?

Дженкинс утвердительно кивнул.

— В таком случае счастливого пути, мой дорогой Дженкинс!

И Питер с улыбкой вошёл в подъезд. Дженкинс помахал ему рукой, сел в такси и покатил в аэропорт.

11

Санкт-Петербург, много лет спустя…

День затухал, до закрытия музея Эрмитажа оставалось несколько минут. Посетители, находившиеся в зале Владимира Рацкина, направлялись к выходу. Один из охранников сделал знак своим коллегам. Двое в униформе незаметно приблизились к молодой паре, покидавшей зал. Дождавшись подходящего момента, они остановили мужчину и женщину и попросили следовать за ними, не поднимая шума. Вежливая настойчивость охранников заставила туристов, не понимавших, что произошло, подчиниться. Их провели по длинному коридору и пригласили пройти в небольшую дверь. Поднявшись по служебной лестнице, они, тревожась с каждым шагом всё сильнее, вошли в большой кабинет. Им предложили сесть за длинный стол. После недолгого ожидания появился мркчина лет пятидесяти, в строгом костюме. Сев перед ними, он достал папку и стал её листать, поглядывая на молодую пару.

— Должен признать, это просто поразительно! — произнёс он по-английски с лёгким акцентом.

— Можно поинтересоваться, что вам от нас нужно? — спросил молодой человек.

— Вы в третий раз за неделю приходите полюбоваться картинами Владимира Рацкина, не так ли?

— Мы любим этого художника, — ответила женщина.

Мужчина представился: Юрий Егоров, директор Эрмитажа. Он рад приветствовать их в своём музее.

— Картина, на которую вы так долго смотрели сегодня, называется «Молодая женщина в красном платье». Один американский аукционный оценщик заказал реставрационные работы, возвратившие полотну его первоначальный вид. Он же подарил этому музею все пять картин Рацкина, которые здесь выставлены. Это собрание огромной ценности, приобрести его целиком мы сами никогда, наверное, не смогли бы. Но благодаря этому щедрому дарителю великий русский художник вернулся через столько лет на родину. В благодарность за этот дар нашему государству Эрмитаж обязался выполнить одну не совсем обычную просьбу. Несколько лет назад ушёл на пенсию мой предшественник, и теперь эта миссия возложена на меня…

— Какая миссия?! — спросила хором пара.

Директор музея кашлянул в кулак.

— Питер Гвел взял с нас обещание: если когда-нибудь перед этой картиной появится женщина, лицо которой будет иметь волнующее сходство с лицом героини картины, то мы обязаны вручить её спутнику письмо, написанное самим Гвелом. Мы долго за вами наблюдали, мэм. Похоже, настало время выполнить наше обещание.

Директор музея открыл папку и протянул паре конверт. Молодой человек аккуратно вскрыл его. Читая вынутое оттуда письмо, он встал и зашагал по кабинету. Закончив чтение, он сложил листок и молча спрятал его в карман пиджака. После этого он убрал руки за спину, прищурил глаза и улыбнулся… и с того дня улыбка никогда не сходила с его лица.

Content

МАРК ЛЕВИ
Следующий раз

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11