Елизаров Роман Евгеньевич

Сборник бихевиорационализма

эссе

Бихевиористская теория рационализма

Вместо предисловия

На настоящий момент, да и, собственно говоря, всегда существуют две оппонирующие друг другу поведенческие установки. Первую из них можно назвать картезианской и она гласит «я мыслю, следовательно, я существую». В самом деле, человек может сказать себе: «мои предки эффективно мыслили вследствие чего появился я, я мыслю эффективно, вследствие чего могу позволить себе иметь детей». Этому взгляду мы можем только способствовать. Мы все заинтересованы в том, чтобы так и было.

Картезианское cogito послужило основанием французского просвещения. Особенностью же французского просвещения было то, что рационализм стал развиваться как энциклопедизм – это и породило громоздкие немецкие теории Канта и Гегеля – теорию синтетических суждений и теорию понятия. Это были аналитические теории, последовавшие за французским энциклопедизмом. В целом сформировалось целое мировоззрение, целая теория сознания, которую я буду далее называть «готическим рационализмом», представленным как практическим энциклопедизмом («Энциклопедией» Дидро), так и его аналитическими версиями.

Надо сказать, что картезианство, переросшее во французское просвещение, т. е. готический рационализм, как акция имеет стоимость, но и иррационализм также акция, имеющая стоимость. В свое время Гегель выступил с сенсационным гуманитарным соображением: «все действительное– разумно». Это значит, что предательство, насилие, беззаконие – «рациональны». Действительно в ХХ веке мы видели тупое противостояние нацистов и коммунистов, нацистов и евреев. И «не рациональность» не было здесь аргументом. Возможно, нацисты не сомневались в рациональности коммунистов и евреев, а последние не сомневались в рациональности нацистов. Все были «рациональны» и все ненавидели друг друга. После всех этих событий многие считают рационализм «плоским». Коммунисты в России нимало не сомневались в рациональности дворян и интеллигентов которых расстреливали или ссылали в концентрационные лагеря.

Алжирский эмигрант Альбер Камю пишет в своем «Мифе о Сизифе»: «На нижеследующих страницах речь пойдет о чувстве абсурда, обнаруживаемом в наш век повсюду, – о чувстве, а не философии абсурда, собственно говоря, нашему времени неизвестной. «…» Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями – второстепенно». Камю говорит о «чувстве абсурда», у нас при Советах был целый букет аналогов: «классовое чутье», «партийная совесть», «интернациональный долг» и пр.

Действительно, мышление далеко не все согласны признать основанием к существованию. Более этого, в Советском Союзе практиковалась система, в которой интеллигенция была низкооплачиваемой частью общества и, следовательно, менее стимулируемой обществом к тому, чтобы жениться, рожать детей. Это было «царство рабочих», т. е., собственно, государство, практиковавшее иррационализм. Противостоять ему мог только рационализм Запада, поддерживающего ценность образования, на что, собственно, в конце концов отреагировало русское образованное общество массовой эмиграцией профессионалов на Запад и в Израиль в 90-е годы.

Эссе обращено к тем, кто рассматривает вопрос «имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями», и подобные ему, как первостепенные, кто ставит свою жизнь и будущее в прямую зависимость от решения подобных вопросов кто рассматривает мышление как оружие в борьбе за существование – к рационалистам.

Мудрец скажет: «Очевидны факты ненависти между рациональными людьми, нужно искать иные способы сплочения людей.» Я отвечу: «Пожалуй, да. Ну и что из этого? Однако и люди все еще недостаточно рациональны. Рационализм, каковым мы имеем его на настоящий момент, – недостаточно эффективен. Нужен новый рационализм.» И это не праздная болтовня человека, которому вздумалось пофилософствовать, воскликнуть что-то вроде того: «Не спешите разочароваться в рационализме, упорно будьте „картезианцем“ и вследствие вашего упорства наступит царство разума». Я просто берусь указать вам на некоторые очевидные ошибки в современном понимании рационализма. Это краткое эссе плод многолетних размышлений над фундаментальными для философии и математики понятиями, в этой области я нахожу ошибки и могу внести исправления. Пусть многие, подражая Руссо, бросаются фразами: «рационализм – плоское мировоззрение» я обращаюсь к тем, кто вместе со мной готов протянуть ему руку и приложить усилия к его совершенствованию, пусть они и не считают, что с помощью рациональных схем можно избежать всех тягот жизни.

Я считаю, что готический рационализм нельзя признать сколько-нибудь удовлетворительной версией рационализма: он громоздок, а, в некоторой степени, даже идиотичен. Рационализм как энциклопедизм, рационализм, переросший в идею информирования, посредством умножения познаний, представленных в понятиях и суждениях, сопровождающийся аналитическими разработками Канта и Гегеля, был в сущности грандиозной неудачей, но был лишь временным явлением, которое по прочтении этого эссе развеется как дурной сон.

Вместе с тем готический рационализм, как информирование в понятиях и суждениях является на настоящий момент единственным принципом образования. Собственно явление «готический рационализм» сопутствует такому явлению как современные европейские нации как совокупность получивших образование сограждан. Я убежден, что эти нации были дезинформированы. Вследствие этого я охотно признаю обоснованным иррационалистические тенденции, сквозящие в политических и иных проявлениях жизнедеятельности этих наций.

Возможно, разум и не может исправить нравы, однако неразумие способствует развитию дурных наклонностей. Я в целом не считаю, что стоит впадать в средневековье, в докартезианские времена, когда философия была служанкой теологии. Но даже если вы и считаете так и больше времени уделяете религии или порокам, чем науке, все равно, полагаю, наука заслуживает вашего внимания как профессиональная деятельность при влюбленности.

Реорганизация рационализма. Тенденция.

Реорганизация рационализма будет означать далее осознание и культивирование латинского cogitare, этимологически восходящего к cum (совместный) и agito (действие) – совместно действовать. Это латинское cogitare я предпочитаю немецкому bewustesein, означающему «существование знаний».

Заявив о необходимости реорганизации рационализма укажем на современные тенденции организации знания. Уже закончив свою работу и перечитывая Винера я обнаружил у него замечательный на мой взгляд параграф:

«Мы уже говорили о вычислительной машине (и, соответственно, о мозге) как о логической машине. Полезно рассмотреть, какой свет проливают на логику такие машины, естественные или искусственные. В этом направлении основной является работа Тьюринга. Мы уже сказали раньше, что думающая машина (machine ratiocinatrix) есть не что иное как исчисление умозаключений (calculus ratiocinator) Лейбница, снабженное двигателем; и как это исчисление явилось началом современной математической логики, так и современные технические разработки неизбежно должны пролить новый свет на логику. Современная наука является операционной, т. е. она считает всякое утверждение по существу связанным с возможными экспериментами или наблюдаемыми процессами. (курсив мой) Сообразно этому, изучение логики должно свестись к изучению логической машины, нервной или механической, со всеми ее неустранимыми ограничениями и несовершенствами.»

В ссылке редакторами русского перевода было указано, что Винер разделяет философские установки «операционализма». Я навел справки и установил, что это направление в позитивистской философии задано Бриджменом. Я нашел весьма мало информации об этом направлении, почти не известном в России. В «Философской энциклопедии»:

«По мнению Бриджмена, значение всякого понятия можно выяснить, лишь проанализировав ряд операций, которые выполняются или при употреблении этого понятия, или при верификакции, т. е. при определении истинности предложения, включающего это понятие, или при ответах на вопросы относительно него. Таким образом, значение понятия сводится к соответствующей серии операций; это выражено в формуле Бриджмена «значение – это операции». Операции определяются Бриджменом как «направленные действия» индивида и могут быть как чисто физическими, так и умственными («с карандашом и бумагой»), а также смешанными. Понятия, не допускающие операционального определения, Бриджмен объявляет непригодными для научного употребления.»

Также я нашел небольшой реферат в «Интернете»:

«Операционализм, операциональный эмпиризм, философская концепция операциональной перестройки языка науки. Операционализм возник в связи с важнейшими открытиями в физике вначале 20 в., поставившими вопросы о природе физических понятий, об их отношении к эксперименту, о таких определениях понятий, которые гарантировали бы эти понятия от пересмотра при появлении новых экспериментальных фактов.

Концепция Операционализма была впервые намечена английским физиком Н. Кэмпбеллом. В работах П. У. Бриджмена 1920-х гг. Операционализм оформляется как идейное течение, претендующее на роль философско-методологические основы теоретического естествознания и общественных наук. Начав с философской критики традиционного взгляда на формулы размерности как на выражение «субстанциальных свойств» физических величин и опираясь на установленную им зависимость размерностей от операций измерения, Бриджмен перенёс идею операционального определения понятий в методологию науки и в теорию познания в качестве общего принципа: «непогрешимое» определение понятий достигается не в терминах свойств, а в терминах операций опыта. Например, понятие длины, определяемое через абстракцию как общее свойство равных отрезков, – неоперациональное, «плохое»; оно превращает в реальность свойство, которое неверифицируется в опыте; напротив, метрическое понятие длины – операциональное, «хорошее»; опыт даёт нам только числовую оценку отрезка, которая может быть вычислена решением уравнения или определена измерением.

Предметные и смысловые значения понятий, согласно Операционализму, должны устанавливаться только на основе верификации фраз, содержащих соответствующие понятия, или путём уточнения ответов на вопросы. Во всех этих случаях с понятием соотносят некоторые экспериментальные, в частности измерительные, или мысленные(вербальные), в частности вычислительные («карандашно-бумажные»), операции, фактическое выполнение которых, или мысленное их прослеживание, позволяет «шаг за шагом» выявить смысл понятия и т. о. гарантировать его непустоту.

Подчёркнутая Операционализмом идея связи значения понятия с совокупностью действий, в системе которых формируется это значение, характерна для повседневной практики и сама по себе не является новой. Известным аналогом операциональных определений в научной практике могут служить конструктивные, или алгоритмические, определения математики (в арифметике – правила вычислений, в геометрии – правила построений и т. п.). Указав на важность этой связи для теоретического естествознания, Операционализм поставил перед ним задачу конструктивной перестройки в духе той, которая произошла в математике в связи с уточнением понятия алгоритма. При этом сведение к операциональному уровню рассматривается операционалистами как единственно правильный подход к оценке и построению естественнонаучной теорий.»

Генетически «операционализм» восходит к Галилею и Уотсону.

Будет, пожалуй, уместным процитировать здесь второго автора, философия которого созвучна моим установкам. Этот автор – Лиотар, который в своем «Состоянии постомодерна» пишет:

«Чем пытаться выстраивать картину, которая все равно не может быть полной, мы будем отталкиваться от характеристики, непосредственно определяющей наш предмет. Научное знание – это вид дискурса. Поэтому можно сказать, что на протяжении сорока лет так называемые передовые науки и техники имеют дело с языком: фонология и лингвистические теории, проблемы коммуникации и кибернетика, современные алгебры и информатика, вычислительные машины и их языки, проблемы языковых переводов и исследование совместимости машинных языков, проблемы сохранения в памяти и банки данных, телематика и разработка «мыслящих» терминалов, парадоксология – вот неявные свидетельства, и список этот не исчерпан.

Влияние этих технологических изменений на знание должно быть, судя по всему, значительным. Им отводятся или будут отводиться две фундаментальные функции: исследование и передача сведений. В отношении первой пример, доступный пониманию профанов, дает генетика, которая обязана своей теоретической парадигмой кибернетике. Существуют сотни других примеров. В отношении второй известно, как нормализуя, минитюаризируя и коммерциализируя аппаратуру, уже сегодня модифицируют операции по получению знаний, их классификации, приведению в доступную форму и эксплуатации. Было бы естественным полагать, что увеличение числа информационных машин занимает и будет занимать в распространении знания такое же место, какое заняло развитие средств передвижения сначала человека (транспорт), а затем звука и изображения (медиа).

При таком всеобщем изменении природа знания не может оставаться неизменной. Знание может проходить по другим каналам и становиться операциональным только при условии его перевода в некие количества информации. Следовательно, мы можем предвидеть, что все непереводимое в установленном знании будет отброшено, а направления новых исследований будут подчиняться условию переводимости возможных результатов на язык машин. «Производители» знания, как и его пользователи, должны и будут иметь средства перевода на эти языки того, что одни стремятся изобрести, а другие – усвоить. Исследования, посвященные таким интерпретативным машинам, уже значительно продвинулись. Вместе с гегемонией информатики предполагается и определенная логика, а следовательно, совокупность предписаний, предъявляемых к сообщениям, принимаемых как относящиеся к знанию».

Скажу, что в работе построена работоспособная модель управления приобретением, хранением, передачей знания, модель организации науки.

Я принципиален и требую, чтобы данные основоположения организации познания, были бы приняты, как принимали аксиомы Эвклида или механику Ньютона или же – были бы публично опровергнуты.

Соответствие и «общая идея».

1.

Мой отец, давний автор интернетовских библиотек (создавший на мой взгляд совершенно очаровательную безделушку в стиле литературного «рококо» под названием «Философия кошки») в своем произведении «сколько будет «2+2»«в качестве одного из многих аспектов проблемы задает следующий вопрос: «Два чего и два чего?».

Он пишет: «В старое время во всех советских ВУЗах преподавали политическую экономию. Ясно, что политэкономия тогда начиналась с первого тома «Капитала» К. Маркса. Поэтому уже на первой лекции, когда только заходила речь о товарообмене и его основных законах, студентам приводилось известное еще из первой главы «Капитала» положение о том, что прежде чем подвергать вещи количественному соизмерению, их нужно привести к одному «качеству». Иными словами, для того, чтобы на рынке между совершенно разнородными товарами могли устанавливаться какие-то количественные пропорции нужно привести их к какому-то общему знаменателю.» Он цитирует Маркса: «Возьмем, далее, два товара, например пшеницу и железо. Каково бы ни было их меновое отношение, его всегда можно выразить уравнением, в котором данное количество пшеницы приравнивается известному количеству железа, например 1 квартер пшеницы = а центнерам железа. Что говорит нам это уравнение? Что в двух различных вещах – в 1 квартере пшеницы и в а центнерах железа – существует нечто общее равной величины. Следовательно, обе эти вещи равны чему-то третьему, которое само по себе не есть ни первая, ни вторая из них. Таким образом, каждая из них, поскольку она есть меновая стоимость, должна быть сводима к этому третьему». Далее отец пишет: «Отсутствие каких-то обобщающих знаний, равно как и отсутствие способности и „автоматизированных“ навыков пользоваться ими означало бы для нас принципиальную невозможность „количественной“ ориентации в этом мире. Все это самым непосредственным образом подтверждается при анализе первобытного сознания. Этнографам хорошо известен тот факт, что первобытный человек, не знающий общих категорий, не в состоянии даже понять вопрос о том, сколько всего деревьев там, где рядом стоят две сосны и две березы. И уж тем более, что не в состоянии ответить на него. Отсутствие у неразвитых племен способности к сложным абстракциям и логическим обобщениям лишает их возможности совершать даже простейшие математические действия с предметами, резко контрастирующими по своим свойствам. Первобытный разум не в силах сложить разные породы, ибо у него нет обобщающего понятия „дерево“.»

Если почитать миссионеров то общим для них местом будет заявление о том, что «дикари» не способны абстрагировать. Я считаю эти упреки в их адрес сомнительными.

Действительно, поскольку наша образованность начинается «от эллинов» все замечают у них понятие «число» которое все трактуют как общую идею. Можно заметить, что особенностью античного числа было то, что оно описывало «бытие» в понимании Парменида и Платона как вечное, единое, неизменное, т. е. собственно существующее. Количественные отношения, фиксирующиеся греческим числом, были постоянны. Когда у Маркса идет речь о «товаре» речь идет уже не об античном числе, а, несомненно, новоевропейском «числе» поскольку товаро-денежные соотношения во времени изменяются. Но в целом математические методы в экономике сейчас ни у кого не вызывают сомнений, хотя и очевидно, что стоимостные отношения совершенно не античны, т. е. динамичны.

Итак, якобы, нельзя сказать «2+2=4», а следует говорить «2 + 2 = 4, на основании того, что это «числа»«. Если это верно, то можно ли сказать: «1 корова = 100 кроликам на основании того, что они являются товарами, имеют стоимость, если их стоимость равна.» Так можно? А можно ли так: «Один пистолетный выстрел (из стартового пистолета) равен старту группы спортсменов на основании того, что и то и другое является «моментами спортивного состязания.» Скажите мне: «категорическое нет!» Почему «нет»? Ведь две пальмы равны двум елям на основании того, что они– «деревья». Если вы скажете мне, что «группа спортсменов» может изменяться во времени количественно», то тогда, извините, математика может быть применима только к «числу», только к неизменным во времени отношениям. Но тогда всю экономику следует перестать рассчитывать математически, но это же абсурд.

Маркс утверждает: мы можем сравнивать математически только вещи приведенные к одному качеству, т. е. на основании «общих идей» Да, я согласен с тем, что я способен образовывать «общие идеи», например «момент спортивного состязания» для «выстрела из стартового пистолета» и «старта группы спортсменов». Но – зачем? Быть может этим я отличаюсь от «дикаря», но, думаю, есть основания к тому, чтобы поговорить с ним об его елях или пальмах не навязывая ему общую идею дерева.

В свое время умница Беркли отдал этому, борьбе с общими именами в их традиционном понимании, много сил. Позиция, которая была ясна ему интуитивно, сегодня может быть обоснована.

Я скажу: «1 мороженое + 3 конфеты = 1 поцелуй.»

И к чему нам Маркс?

2.

Маркс утверждает: «Возьмем, далее, два товара, например пшеницу и железо. Каково бы ни было их меновое отношение, его всегда можно выразить уравнением, в котором данное количество пшеницы приравнивается известному количеству железа, например 1 квартер пшеницы = а центнерам железа. Что говорит нам это уравнение? Что в двух различных вещах – в 1 квартере пшеницы и в а центнерах железа – существует нечто общее равной величины. Следовательно, обе эти вещи равны чему-то третьему, которое само по себе не есть ни первая, ни вторая из них. Таким образом, каждая из них, поскольку она есть меновая стоимость, должна быть сводима к этому третьему».

2 ели + 2 пальмы = 4 дерева, если ель – дерево и пальма – дерево.

Я так не думаю. Я удивляюсь как 300 миллионов советских, если не считать китайских, кубинских, вьетнамских и пр. заучивали это положение. Допустим говорится: F=ma, то разве на основании того, что m – это F и a – это F? Ни m, ни a само по себе не является F.

3.

Вернемся к «числу». Действительно, для нас является традиционным заявить: «2 это число.» Традиционный подход гласит, что «число» более фундаментальное понятие, чем понятие «2». Говорят, «2» относится к «числу» как часть к целому, как единичное к общему и вообще об этом много говорят. И все это вздор.

Я просто запишу вам соответствие, которое будет ясно вам интуитивно:

«.»

«1»

«…»

«2»

«…»

«3»

«…»

«4»

«…»

«5»

Далее:

f (.)

«1»

f (…)

«2»

f (…)

«3»

f (…)

«4»

f (…)

«5»

Легко показать, каким образом высказывание «2+2=4» будет ложным:

f (.)

«1»

f (…)

«3»

f (…)

«2»

В пределах данного соответствия «2+2» будет равняться «6», если f (…)– «6».

4.

На настоящий момент собственно говоря «числом» является запись в двоичном коде которой поставлено в соответствие индийская символическая запись:

«0001»

«1»

«0010»

«2»

«0011»

«3»

«0100»

«4»

и т. д.

«2+2» будет равняться «6» при соответствиях:

«0011»

«2»

«0010»

«3»

«0111»

«6»

5.

Для меня бесспорным выглядит то, что «числом» можно назвать только соответствия, например «0001»-»1». Вот это я могу назвать числом. Высказывания «1» это «число»«или «0001» это «число»«меня не устраивают. Я не имею понятия числа до того, как не получу понятия соответствия.

6.

На это мне заметят: «Ваши соображения естественны, но существует классический метод дефиниции, согласно которому при определении вида указываются род и видовое отличие, а именно вам следует высказать ваши соображения следующим образом: «2 есть число, имеющее видовым отличием то, что оно имеет двоичный код 0010.»«Я отвечу на это целой бурей реплик: я заявлю, что отказываюсь категорически соглашаться с выражением «2 есть число», я согласен с выражением «2 есть 0010» и не уступлю здесь ни пяди, я тем более отказываюсь согласиться с выражением «2 имеет видовое отличие». Я убежден, что ничего подобного «2» не «имеет» и «иметь» не может. Я заявил вам: «2 есть 0010» и «2 есть 0010» это «число»«кратко и ясно, на что вы предлагаете мне другое: «2 есть число», «2 имеет 0010». Возможно, я упрямый идиот, но этот идиот желает, чтобы его оставили в этом вопросе в покое. Как результат мы имеем взаимное непонимание относительно того, что же такое «число» над чем «дикарю» вообще говоря стоит просто посмеяться и сказать про себя: мне не нужны ни то ни другое, ни вообще никакое там «число».

6а.

Я уж не говорю о том, что при мышлении через род и видовое отличие, определяется вид, т. е. речь идет о дедуктивном методе мышления. Принято считать, что род – более фундаментальное понятие. Я же, через соответствие, определяю прежде всего род а не вид.

7.

Относительно аристотелевских определений могу рассказать вам один анекдот: «сосна это дерево, из которого сделан мой журнальный столик». Во-первых, определение является совершенно естественным с точки зрения обыденного языка. Во-вторых, по форме оно выглядит как классическое аристотелевское определение (заданы род и видовое отличие). Но, тогда, анализируя это, вам придется признать, что «сосна имеет журнальный столик.» Это в самом деле выглядит так, ведь если «сосна это дерево на котором растут шишки», то сосна имеет шишки, если «сосна – хвойное дерево», то сосна имеет хвою и т. п. С дефинициями через род и видовое отличие дело обстоит очень неладно.

8.

Допустим, я намереваюсь «построить дом». Я представляю себе, что мне нужен «зимний загородный дом в две комнаты с печью и баней». Для того, чтобы построить дом я предполагаю воспользоваться чьим-то советом или даже практической помощью. Я думаю, что мои вкусы будут более-менее совпадать со вкусами пожилого местного жителя. В моем сознании «дом» и «пожилой местный житель» соответствуют друг другу. Кажется бестактным образовывать для них общую идею, но у нас это делается и это соответствие называется «архитектор». Пожилой местный житель так и будет являться в моем сознании не иначе как в связи со своими идеями относительно моего дома.

Тут я считаю возможным представить себе следующий диалог, между моими гипотетическими знакомыми Иваном и Валерием:

Валерий спрашивает Ивана:

– Кто этот пожилой местный житель?

– Архитектор.

– Ну, тогда я обращусь к нему с заданием построить мне виллу на юге Франции.

Тут уж я вмешаюсь в этот диалог:

– Валерий, этот пожилой местный житель помогает мне советами относительно того как заманить печника в нашу глушь, где достать материалы, как их доставлять, но он не в состоянии спроектировать тебе 9-комнатный «green building» с причалом для яхты, вертолетной площадкой, автоматизированной системой управления вентиляцией, тепло– и холодо-снабжением, кондиционированием, электрообеспечением.

На что Валерий обратится к Ивану:

– Ну какой же тогда этот пожилой местный житель архитектор?

Я и не считаю правомерным высказывание «этот пожилой местный житель– архитектор».

9.

Карл Маркс в начале своего «Капитала» заявляет: «Товар есть прежде всего внешний предмет, вещь, которая, благодаря ее свойствам, удовлетворяет какие-либо человеческие потребности». Маркс пользуется классическим методом определения через род и видовое отличие.

На это я заявлю, что, например «идея», ментальный образ это не «внешний предмет» а как раз «внутренний предмет», но может быть товаром. Например, юридическая консультация может быть товаром.

Далее Маркс говорит: «Полезность вещи делает ее потребительской стоимостью.» Допустим, у меня есть коллекция фильмов Висконти, которая удовлетворяет мои и чьи-то еще духовные потребности. Но это не делает ее товаром. Товаром эта коллекция станет только тогда, когда я назначу за нее цену. Если я заявлю: «Моя коллекция фильмов Висконти стоит тысячу рублей», то это соответствие можно назвать «товаром». Только это соответствие можно рассматривать как товар, а вовсе не саму по себе вещь, сколько бы она не была для кого-то привлекательной. Я вправе заявить вам: «моя коллекция фильмов Висконти бесценна». В этом случае неоспоримо то, что мою коллекцию фильмов Висконти не следует рассматривать как товар. С другой стороны, допустим, кто-то захочет эту мою коллекцию выкрасть. Несомненным является то, что на нее нацелены чьи-то потребности, но также несомненно и то, что вор не рассматривает ее как товар.

Определение Маркса необходимо исправить: «товар это соответствие вещи и ее цены». Ни сама по себе вещь, ни сама по себе цена «товаром» не является. «Товар» это их соответствие.

10.

В том же отрывке Маркса я обнаруживаю: «Возьмем, далее, два товара, пшеницу и железо.» Вообще говоря, подобные речевые обороты-сорняки чрезвычайно распространены: «рассмотрим такие автомобили как «Вольво» и «Форд»«, рассмотрим «такие здания как» «Белый дом» в Вашингтоне и Адмиралтейство в Санкт-Петербурге. Я отказываюсь понимать, что имеют в виду произнося эту тарабарщину. Почему не сказать: «возьмем железо и пшеницу», «рассмотрим «Вольво» и «Форд»«, «рассмотрим «Белый дом» в Вашингтоне и Адмиралтейство в Санкт-Петербурге». Что значит это идиотское «такие товары как»?

11.

А это, в сущности, просторечные обороты, в сущности народный язык. Толпа охотно оперирует оборотами «Вольво» – автомобиль» и т. п. Я как-то ставил эксперимент, задавая коллегам по работе один вопрос: «что такое «2»«? Самым распространенным ответом было: «2 – это число»«. Менее распространенные ответы в конце концов сводились к этому последнему. Мне отвечали: «2» – это количество». Я спрашивал: «так количество или число?» Мне отвечали: «да, точно, число». Мне отвечали: «2 – это символ»«. Я спрашивал: «Так что он обозначает, число?» «Да, число». «Так обозначает число или числом является?» «Точно, числом является.»

12.

Я спрашиваю: «что такое Вольво?» Мне ответят: «автомобиль». Для меня это повод прекратить разговор. Однако, если мне скажут: «Вольво» – автомобиль семейного класса», то я вполне могу это понять:

«Вольво»

класс (семейный)

Это определение я сочту возможным. В-общем то, в этом вопросе можно что называется «ударить по рукам», но только при условии, что далее в нашей беседе если мы будем употреблять слово «автомобиль», то будем мыслить под этим словом марку и класс. Я вправе спросить в любой момент: автомобиль каких марки и класса? Если вы затруднитесь ответить на этот вопрос, вы чрезвычайно разочаруете меня.

13.

Определение «Вольво» – автомобиль семейного класса» не является определением через род и видовое отличие. Определение через род и видовое отличие обязано быть исключительным, а именно когда «семейный класс» рассматривается как видовое отличие, то оно должно выделить вид (в данном случае «марку») автомобиля из всех других видов. Здесь же не идет речь об уникальности вида: могут сказать «Форд»– автомобиль семейного класса». Если мыслить это определение как определение через род и видовое отличие, то «Вольво» и «Форд»– одно и то же. Но я не представляю себе дело таким образом. Меня совершенно не смущает ситуация, при которой:

«Вольво»

класс (семейный)

«Форд»

класс (семейный)

Меня ничем не смущают следующие соответствия «число»:

«0001»

«1»

«0010»

«2»

«0001»

«3»

«0001»

«4»

и т. п.

Получается, что 1=3=4. Ну и что?

Но тем не менее сами соответствия являются уникальными т. к.

0001

«1»

0001

«3»

0001

«4»

несомненно, разные числа.

14.

В самом деле числа «1» – 0001» и «3» – 0001» являются различными, хотя согласно математическим операциям, которые могут над ними проводиться это одно и то же число.

15.

В математике не существует понятия о таком виде «чисел». Я назову это соответствие стихийным. Тогда натуральное число я назову деликатным соответствием. Таким образом деликатное соответствие есть частный случай стихийного.

Соответствие:

«Вольво»

класс (семейный)

«Форд»

класс (семейный)

является стихийным, тогда как соответствие:

«Вольво»

класс (семейный)

«Бентли»

класс (представительский)

является деликатным.

16.

На основании вышеизложенного, полагаю, категория соответствия стала ясна. Я считаю соответствие более фундаментальной идеей, чем общая идея и, хотя и не могу этого доказать, а сделать это только демонстративным, считаю, что идея соответствия лежит в основании того, что называют общей идеей. Соответствия же бывают деликатными и стихийными. Итак, соответствием я называю то, что философы называют родом. Аргументом соответствия я называю то, что называется видом. Значением соответствия я называю то, что философы называют видовым отличием.

17.

Переход от стихийного соответствия к деликатному может быть осуществлен двумя путями. Во-первых, если речь идет об одном соответствии – через дифференциацию значения соответствия. Если возникает ситуация при которой оказывается, что аргументам «Вольво» и «Форд» соответствует одно значение – семейный класс, то следует добавить что-то еще, чтобы эти представительские классы были бы различными. Во-вторых соответствие может быть делимо, т. е. может распасться на два соответствия. Так, например я могу ввести соответствия «шведский автомобиль» и «американский автомобиль». Это будут два соответствия и тогда соответствия «Вольво»– семейный класс» и «Форд»– семейный класс» не будут представлять собой проблемы в смысле деликатности.

18.

Скажут: «вы все равно никуда не денетесь от высказываний вроде «HP LaserJet 1020» это принтер». Пусть так, но я интерпритирую его не иначе, как соответствие, а именно соответствие тождества:

HP LaserJet 1020

HP LaserJet 1020

Философы интерпритируют высказывание «HP LaserJet 1020» это принтер» как обращение к более общему и более фундаментальному – к общей идее. Я в ответ на это скажу: простите, но прежде всего должен заметить вам, что «HP LaserJet 1020» это прежде всего «HP LaserJet 1020». «HP LaserJet 1020» это сначала «HP LaserJet 1020», а только потом, на основании этого – «принтер».

19.

Как видно из вышесказанного я в конце концов примирился с классическим типом определения через род и видовое отличие, но понимаю их совершенно особым образом. Если говорится: «Вольво»– автомобиль семейного класса», то говорится, я полагаю, следующее: «Вольво» это «Вольво», но ему поставлено в соответствие «семейный класс» и это соответствие как для «Вольво» и «семейного класса» так и другие мы называем «автомобиль». Дедуктивное определение понимается мною как индуктивное и является не определением понятия, а заданием соответствия.

20.

Итак, я отрицаю «общие идеи», т. е. роды и таким образом определения через род и видовое отличие. Единственные «общие идеи», которые я согласен признать это соответствия.

Функция и инструкция.

21.

В математике термин «род» давно потеснен. Когда говорят «2 это число» мыслят в сущности архаично. Формальный математический язык сегодня реформирован в соответствии с теоретико-множественной концепцией Кантора. Сегодня уже все чаще говорят «2 это элемент из множества натуральных чисел». Термин «множество» оказывается не менее фундаментальным, чем термин «число». Подход Кантора– либерален и фундаментален, достаточно сказать «2 это элемент множества». В том-то и дело, что мы открываем в себе способность оперировать объектами и характеризовать объекты, которые не можем подвести под общее имя, но можем перечислить: человек, лягушка, бутылка вина. Есть множество, заданное простым перечислением. Мы можем охарактеризовать это множество, заявив, что это множество мощности три. Мы можем оперировать им: рассмотрим множество (человек, лягушка, бутылка вина). Далее: рассмотрим множество (статуя, лягушка). Возьмем пересечение этих множеств. Получим: множество (лягушка). Речь идет о фундаментальной математической операции, не предполагающей ссылки на какое-либо «качество», возможной без представления «общей идеи».

22.

В пределах современной, практикующей теоретико-множественный подход, математики стремительно развивается такое понятие как функция. Это сравнительно новый термин в математике введенный только в 17 веке Бернулли, но если сегодня просмотреть философскую, математическую, физиологическую, психологическую литературу, то можно заметить, что это едва ли не самый популярный из математических терминов. Особую роль термин функция играет в программировании. В так называемом классическом программировании, о программе говорят, что она – последовательное вычисление функций. Современное определение функции следующее: функция это функциональное соответствие.

23.

Эта идея функции как соответствия между элементами двух множеств, т. е. того, что не предполагает общей идеи для аргумента и значения все еще очень «свежа» так как ранее математики не могли при определении функции обойтись без общих идей. Бернулли определял функцию следующим образом: «функцией переменной величины называют количество, образованное каким угодно способом из этой переменной величины и постояных». Ученик Бернулли Эйлер: «Функция переменного количества есть аналитическое выражение, составленное каким-либо образом из этого количества и чисел или постоянных количеств». Речь здесь идет об общей идее «количества». Так понимали функцию на протяжении почти всего 18 века Даламбер, Лагранж, Фурье и другие видные математики. Только в 1837 году немецкий математик П. Л. Дирихле так сформулировал общее определение понятия функции: «y есть функция переменной x (на отрезке a (x (b), если каждому значению x на этом отрезке соответствует совершенно определенное значение y, причем безразлично каким образом установлено это соответствие– аналитической формулой, графиком, таблицей либо даже просто словами». И здесь присутствует «общая идея»– «переменная». Но здесь во всяком случае уже не предполагается «общей идеи» для аргументов и значений. «Общая идея» предполагается только для аргументов. Я же настаиваю на том, что и для аргументов и для значений может не быть общих идей.

24.

Вслед за термином «функция» стал актуален термин «алгоритм», который, впрочем, древнее чем термин инструкция и введен еще Аль-Хорезми. Говорят, что алгоритм– вычисляет функцию.

25.

Однако при построении теории алгоритмов многие математики замечают, что алгоритм более фундаментальное понятие, чем множество. При построении теории алгоритмов замечают, что понятие множества не фундаментально, его нельзя рассматривать как первичное. Этот подход в математике называется «конструктивным». Представителем этого подхода в Советском Союзе был Марков, который в качестве первичного ввел понятие «конструктивного объекта». «Конструктивный объект» определяется с помощью некоторой моделирующей процедуры, т. е. собственно, алгоритма. Вместо терминов «множество» и «элемент» вводятся такие термины как «слово» и «буква». Т. е. множество задается некоторым алгоритмом, который позволяет записать букву, стереть букву, добавить букву в слово с правой стороны и т. п.

26.

«Конструктивизм» в математике делает понятие алгоритма первичным, более основательным, чем понятие множества ибо конструктивизм рассматривает множество (т. е. то, что может быть задано перечислением без определения) как порожденное алгоритмом.

27.

Я долгое время размышлял над проблемой соотношения этих терминов – «множество», «функция», «алгоритм», «конструктивный объект» пока собственно не придумал своего – «инструкция» (и последующих). Я намерен заинтересовать этим термином и дальнейшей терминологией, математиков, программистов, психологов, философов и менеджеров.

28.

Итак, предположим, алгоритм – наиболее фундаментальное понятие математики. Но проанализируем алгоритм. Заметим, что мы можем выделить некоторые элементарные термины, а именно – «записать букву», «стереть букву», «добавить букву к слову справа». Эти термины пока не проанализированы, однако все их можно обобщить в понятии инструкции.

29.

Итак, я дам первое, предварительное понятие инструкции, которое буду расширять на протяжении работы: инструкцией я называю то, что может быть выражено в традиционном языке как связь глагола и существительного.

30.

В самом деле ошибочно заявлять: «алгоритм вычисляет функцию», «программа есть последовательное вычисление функций». Простейший пример этого мы можем почерпнуть из робототехники. Мы программируем робота, заставляя его «взмахнуть рукой». Мы действительно на это способны, но это не функция ибо нет никакого соответствия между рукой и чем-то еще. «Взмахнуть рукой» это не какое-то соответствие, тем более не соответствие функциональное. Вообще это эссе является результатом упорных размышлений как раз над понятием «функции», с помощью которого я когда-то хотел перестроить философию, так что я с иезуитской изобретательностью пытался втиснуть то, что сейчас называю «инструкцией» в понятие функции. Я убеждал себя в том, что «взмахнуть рукой»– функция. Я спрашивал себя: «следует ли считать высказывание «взмахнуть рукой» функцией? Если счесть что «рука» аргумент, то о каком функциональном соответствии может идти речь, что является значением функции? Та же рука, только вздернутая кверху. О функции говорится, если элементу из множества области определения соответствует элемент из множества значений, но в данном случае к этим множествам относится один и тот же предмет. Если «взмахнуть рукой» функция, то она задает преобразование a в b, при том, что a и b фиксируются субъект-предикатно «опущенная рука», «вздернутая рука». Функциональное преобразование задает, что a стало b. Верно ли считать функцией ситуацию, при которой аргумент и значение есть один и тот же объект и различия между ними могут быть заданы лишь предикатами? Определенное упрямство заставит отвечать: «да, верно», хотя этот подход сопровождается определенными трудностями. Я вообще полагаю, что математическое определение функции и математический подход задания слишком узки для этой работы. Отстаивая представление, что «взмахнуть рукой»– функциональное соответствие можно утверждать примерно следующее. Взгляд на то, что «взмахнуть рукой» имеет дело с одним и тем же объектом, относящимся как к области определения так и к области значения является поверхностным. Рука, которой взмахнули – принципиально иной объект, чем та опущенная рука с которой мы имели дело как с аргументом. Это не значит, что «вздернутая рука» и «опущенная рука» не выражаются одним словом в языке. Тем не менее они отличаются друг от друга как окунь и форель отличаются друг от друга оставаясь рыбами.» Сейчас я пришел к убеждению, что это, разумеется, не так. В программировании часто говорят: «программа есть последовательное выполнение команд». «Команд», а не «функций». Я же скажу, что программа есть последовательное выполнение «инструкций».

31.

На фундаментальность инструкций указывал еще Шопенгауэр в примерах: «годовалая птица не имеет представления о яйцах, для которых она вьет гнездо; молодой паук – о разбое, для которого натягивает паутину; также и муравьиный лев – о муравье, которому он в первый раз роет яму; личинка жука оленя прогрызает в дереве дыру, для своего превращения, вдвое длинней, когда ей предстоит быть самцом-жуком, чем когда ей быть самкой, чтобы в первом случае приготовить место для рогов, о которых она еще не имеет представления.» Он говорит о так называемых мною «биологических инструкциях». Их фундаментальность подтверждается их немотивированностью. «Биологические инструкции» существуют фактически.

32.

Замечания Шопенгауэра оставались философскими, т. е. дискуссионными, пока психолог Скиннер не открыл оперантного поведения. До Скиннера психологи довольствовались изучением респондентного поведения, т. е. классически обусловленного воздействиями извне. Оперантное же поведение не обусловлено извне, а лишь только может подкрепляться (или, наоборот, ослабляться до исчезновения) извне впоследствии. Так, например оперантным поведением будет «улыбаться человеку». Речь идет о том, что мы можем улыбаться совершенно незнакомому нам человеку, т. е. об инструкции совершенно не мотивированной, а просто существующей налично. Но если человек будет резко отрицательно относиться к тому, что мы ему улыбаемся, то это оперантное поведение, получив внешнее воздействие ослабнет или исчезнет. Так то, что «паук ткет паутину» является оперантным поведением, т. е. не обусловленным тем, что есть мухи. Это оперантное поведение может ослабнуть или исчезнуть, если исчезнут мухи.

33.

Можно указать на две типичные при воспитании ошибки, на одну из которых я укажу сейчас, а на другую через параграф. Я замечаю, что матери, воспитывая ребенка, инструктируют его «сядь», оказывая давление на плечи, «встань» приподнимая его за подмышки, т. е. прививают ему навык относиться к оперантному поведению как к респондентному. «Сесть», т. е. сгибать ноги ребенок оказывается вынужден давлением на плечи. Мать таким образом навязывает ребенку псевдорефлекс. Более правильный пример выработки языковой привычки рекомендует Рассел высказываясь о работах Уотсона. Рассел пишет: «Стимул (объект), например, коробка, на который часто реагирует ребенок посредством таких движений, как открывание, закрывание помещение объекта внутрь, может служить иллюстрацией нашего аргумента. Няня, заметив, что ребенок реагирует своими руками, ногами и т. п. на коробку, начинает говорить: «коробка», когда ребенок берет коробку, «открой коробку», когда он ее открывает, «закрой коробку», когда он ее закрывает, и «положи куклу в коробку», когда выполняется данное действие. Это повторяется снова и снова. С течением времени происходит так, что без какого-то иного, чем коробка, стимула, первоначально вызывавшего только телесные привычки, он начинает говорить «коробка», когда ее видит, «открой коробку», когда он ее открывает, и т. д.» Единственное, в чем я не соглашусь с Расселом и Уотсоном, так это в актуальности утверждения «коробка». Ребенок всегда или указывает на коробку или идет к ней или берет ее в руки и это должно озвучиваться как «указывать на коробку», «идти к коробке», «брать коробку».

34.

Итак, инструкцией я называю то, что может быть выражено в языке как связь глагола и существительного. Первое, что приходит в голову при попытке осознать, что такое «инструкция» это представить себе, что это «комплекс» и проанализировать его.

35.

Я хочу сделать здесь явным свое отношение к глаголам. Для меня несомненно, что «ходить» не существует до того, как начать «переступать ногами»: если мы будем заклинать этим словом ребенка, мы ничего от него не добьемся. Говоря ему «ходить» мы проясняем это тут же, делая ясным для его сознания, то, что мы называем «переступать ногами». Когда учат ребенка «ходить» в действительности учат его «переступать ногами». Представления «ходить», «ненавидеть» в лучшем для них случае вторичны. Хотя я затрудняюсь предполагать здесь, имеют ли глаголы вообще какой-либо смысл. Я почти настаиваю на том, что глагол является фикцией. В лучшем для него случае он – универсалия. Глагол – часть речи, которую требуется поставить на ноги. «Поставить на ноги» означает здесь придать ему смысл. Глаголам смысл именно придается, он, этот смысл, становится. Ребенок, когда его выучили «переступать ногами» (для этого впрочем, тоже подыскивается глагол – «шагать» с завидным упорством выражать все глаголами) замечает, что «ходить» это также и «приближаться к предмету», «отдаляться от предмета» и таким образом глагол ходить выступает как комбинация инструкций. Не буду говорить о существительных, но глаголы лишены смысла и обращение с ними неэффективно. Глаголы – невыразительны: сам по себе глагол не затрагивает реальности. Это, во всяком случае, так в смысле их предварительного постижения ребенком. Допустим, мать говорит ребенку: «сядь». Для него это несомненно составит проблему. Не ясно, сесть ему на стул, на пол, на горшок. Допустим, мать выводит ребенка гулять на улицу и застегивает ему пуговицы пальто, ему же кажется, что все уже в порядке, и он уже хочет уцепиться за санки. Мать нервно говорит ему: «подожди». Но для него это «подожди» означает ни что иное как «подожди санки». Элементарные вещи, такие как «сядь», «встань» должны объясняться, как согни-выпрями ноги. Понимание, таким образом, не складывается из кирпичиков, одни из которых существительные, другие – глаголы. Глагол – не элемент, а универсалия, настоящий же элемент – инструкция. Мы ориентируемся в происходящем вовсе не оттого, что оно содержит в себе глаголы как атомы. Эти атомы понимания – инструкции, глаголы же вторичны, их смысл становится, если они вообще имеют смысл, их смысл то, что они универсалия и, если угодно, фикция. Если глагол универсалия для «перебирать ногами», «приближаться к предмету», «отдаляться от предмета», то для этих трех инструкций теоретически можно привести 8 универсалий. Так если взять это за a, b, c, то возможны универсалии для a, b, c, ab, bc, ac, abc, вообще два в степени трех. Утверждение «ходить» таким образом одновременно означает и «приближаться к предмету», например, столу и «отдаляться от предмета», например, стены. В действительности же «ходить» означает бесконечность, достаточно вообразить себе количество инструкций, большее трех, четырех, пяти, универсалией для которых выступает «ходить». «Ходить»– на удивление не эффективное описание, естественней признать его фикцией, чем обобщением, смыслом который я придал глаголам пытаясь придать им хоть какой-то смысл. На самом деле глаголы использует только самый примитивный язык в бессмысленных утверждениях: «я хожу», «он ходит». Я не знаю, что имеют в виду, когда пользуются этими выражениями. Вернее ясно осознаю, что имеют в виду или ничто или бесконечность. Если, употребляя глагол, хотят избавиться от описания, то я должен признать, что нет лучшего способа добиться этого. Речь не складывается из глаголов, если бы она складывалась из них, то была бы самой бесполезной вещью на свете.

Я считаю глаголы неприемлемыми инструкциями. Кто не наблюдал такой сцены: мать «инструктирует» ребенка: «иди», он же сделав шаг, указывает на нечто впереди себя, улыбается, спотыкается и падает на коленки. Мать раздражается, а раздражаться собственно нечему, так как для ребенка «иди» означает еще и «приближаться к предмету». «Приближаться к предмету» возобладало на какой-то момент перед «переступать ногами»: ребенок увлекся и ноги его запутались.

36.

Мое отношение к существительным отличается от отношения к глаголам. Это не значит, что существительные я не склонен признавать фикциями. Наоборот, я оставляю эту возможность тому, кому угодно так считать, хотя полагаю, что это наиболее радикальное из философских воззрений. Относительно глаголов я определенно высказываюсь, что они не существуют и если возможны, то только как универсалии, т. е. слова, обозначающие нечто реальное, что может быть выражено также словами. Это не значит, что глаголы комплексны, потому что они могут быть словами и для того реального, что пока не выражено словами. В этих случаях я утверждаю, что глагол очень дискуссионная форма выражения. Так или иначе, но глаголы не существуют. К существительным у меня другой подход. Этот подход состоит в том, что в отношении них я ни на чем не настаиваю. Меня не удивит, если кто-нибудь заявит, что существительных не существует. Меня можно поднять насмех из-за того, что я не отметаю таких абсурдных версий, я, однако, спокойно вынесу насмешки. Сам я склонен придерживаться более укорененного представления, что существительные обозначают предметы, которые несомненно существуют. Мир составлен из предметов. Это воззрение, впрочем, не является для меня необходимым. Относительно глаголов у меня есть определенное мнение, относительно существительных мне безразлично, что вы о них думаете. Для меня важно то, чтобы о инструкции вы думали определенно. Вы можете сколь угодно путаться пытаясь определиться относительно того, что же вы подразумеваете говоря «Сократ», для меня важно, чтобы для вас было определенным то, что значит «любить Сократа», «уважать Сократа». Мне важно, чтобы вы признали инструкции существующими и могли твердо говорить о том, что же они значат, при этом мне совершенно нет дела до того, что у вас вызывает затруднение истолкование того, что же такое Сократ. Здесь вы вольны изобретать, что вам вздумается, иметь какие угодно гносеологические установки. К глаголам я отношусь раздраженно, к существительным же, когда они употребляются сами по себе, – Сократ, Невский проспект, – я отношусь совершенно спокойно. Я полагаю, что они существуют и их употребление вне инструкций, возможно, правомерно. Иными словами я считаю обоснованными традиционные языки, построенные на основании признания существования существительных. Я однако вполне могу представить себе какого-нибудь современного физика, который находился бы в радикальном отношении к традиционным языкам в том вопросе, что он счел бы существительные фикциями, а традиционные языки, основанные на признании их существования, искажающими мировоззрение. Я даже удивлен, что подобного бунта против традиционных языков не было. Общеизвестны попытки разработать логически совершенный язык, но нет попыток разработать физически (т. е. содержательно отличающийся от традиционных) совершенный язык.

Противники подхода, согласно которому утверждается, что существуют отдельные предметы, скажут, что существует только протяженная субстанция, материя, единичные же предметы не существуют, но существуют только на некотором основании, иными словами, как говорил Декарт, их существование не принадлежит к их сущности. Я не буду спорить с этим, наоборот, утверждение, что отдельные предметы существуют только на некотором основании мне на руку. В качестве этого основания часто называли восприятие, опыт – отдельные предметы существовали в восприятии. Тогда имеется возможность утверждать, что нам априори свойственно восприятие отдельных предметов. Пока я скажу так: я занимаю несколько иную позицию и считаю, что основанием к существованию отдельных предметов является то, что относительно них имеются инструкции. Отдельные предметы существуют, поскольку они существуют в инструкциях. Я однако не убежден философами до конца в том, что существует только материя, а отдельные предметы существуют только на некотором основании, иными словами в том, что мы должны доказывать, что отдельные предметы существуют. Наоборот, скорее необходимо доказывать существование материи, что можно проверить на сознании ребенка или же на историческом сознании. В историческом сознании язык, который всецело основан на признании существования отдельных предметов, предшествует философии или теории субстанции. Мне впрочем все равно, признайте, что отдельные предметы существуют только на некотором основании – тогда основанием к их существованию будут инструкции. Рука существует, т. к. она то, чем можно взмахнуть, что можно опустить и т. д. Я убежден, что она существует постольку, поскольку осуществляются данные инструкции. Повторюсь, что мне нет дела до того, как вы решаете проблему существуют ли существительные. Могу лишь подытожить, что в целом господствует теория, согласно которой существует телесная субстанция, теория картезианцев. Ей противостоит разве что некий филологический дух, рыцарь традиционных языков, который отчаянно борется за то, что существуют отдельные предметы, а телесной субстанции не существует. Дилемма в том – признавать существующей материю или отдельные предметы – признание одного означает отрицание другого, вернее, ниспровержение другого в существование по обоснованности. По-моему идея того, что называют материальной субстанцией в том и состоит, что это представление, которое противопоставляют представлению о том, что существуют отдельные предметы. Если бы не было необходимости что-то противопоставить представлению о том, что существуют отдельные предметы, если бы это представление не вызывало вопросов, если бы не раздражали утверждения существуют воры, раковые опухоли, книги и галстуки, не возникло бы и представление о материальной субстанции. Во всяком случае само по себе, рассматриваемое вне задачи, которую я указываю, представление о материальной субстанции очень зыбко. Долгое время фундаментальной идеей для этого представления был атом, неделимая частица. Но сейчас общеизвестно, что атом делим. Если бы не было сомнений в том, что отдельные предметы существуют, идея материи никогда не стала бы столь популярной. На мой взгляд это полемическая идея, а не идея, сущность которой настоятельна. Вполне можно было бы обойтись представлением, что материя – то, из чего состоят отдельные предметы, существование которых делает существующей и материю, которой только лишь воспользовались с определенной целью, как и предлагает пользоваться материей Дрекслер. Существует взгляд, что материя непригодна даже к этому. Ричард Смоли в номере Chemical Engeneering News за 2003 год, оспаривая возможность нанотехнологий, ссылается на Бора и «копенгагенский эффект»: механический синтез невозможен из-за того, что механически складывая атомы, как кирпичики, моделируя, например, себе письменный стол или галстук, мы механически сближаем электронные оболочки атомов друг к другу (поведение которых нам неизвестно, вернее известно только статистически), при этом мы можем получить ковалентную связь только в статистическом отношении вероятности к другим. Фанатики нанотехнологий впрочем упорно доказывают обратное: Крис Феникс, директор исследования Центра надежных нанотехнологий утверждает, что возможно добиваться ковалентных связей с помощью зондового микроскопа с усилием, напоминающим азарт игрока на рулетке. Компания Zyvex тратится на метод создания молекулярного ассемблера, который будет ничем иным как воссозданием новой предметности. Но, спрашивается, что тогда реальнее – материя или все-таки отдельные предметы. Возможно, материя есть только наше представление о них и как таковое существует только обоснованно и, более того, интеллигибельно. Представление о неделимой частице во всяком случае оказалось именно интеллигибельно и сейчас мы толком не знаем, о частицах или волнах должна вестись речь в физике. В этом смысле физика своей неопределенностью вызывает не меньшее, а может быть и большее раздражение, чем традиционный язык вызывает раздражение своей грубостью. Пусть традиционные языки не правы, пусть существование существительных нужно доказывать – я тотчас подскажу вам основание того, что существуют отдельные предметы лучшее, чем то, что называют опытом, восприятием – это инструкции. Отдельные предметы обоснованы инструкциями, хотя, согласно мнению некоторых, существование отдельных предметов не надо обосновывать.

37.

Что я хотел сказать этими пространными рассуждениями о глаголах и существительных? Прежде всего то, что бессмысленно анализировать инструкцию. Но также я могу высказать на мой взгляд интересную филологическую гипотезу. Эта гипотеза следующая: инструкция – часть речи, более фундаментальная, чем существительное и глагол. Возможно, в эпоху становления языков инструкции выражались одним словом и вообще говоря первое слово было инструкцией. Только со временем оказалось так, что инструкции стали задаваться двумя (иногда более) словами одни из которых назвали глаголами другие существительными. Я считаю бесперспективным анализ инструкции, более этого считаю, что осознать подлинный смысл нынешних «существительных» и «глаголов» можно лучше всего осознав комплекс инструкций в которых эти существительные и глаголы значатся. Мне кажется вполне интуитивно веской филологическая гипотеза о том, что первое слово было инструкцией.

38.

Запишите меня в число людей, которые неприязненно относятся к «общим идеям.» Да, «общие идеи» существуют: дом, картина. Но попробуйте отнестись к ним инструктивно, сказать, и попытаться осмыслить, «построить дом», «написать картину». Не знаю, как это происходит в головах других людей, у меня же эти инструкции вызывают недоумение, непонимание, какую-то тупость. Совсем другое дело, если мы от этих общих идей избавимся и вместо «написать картину» скажем «написать портрет», «написать пейзаж». В этом случае многое действительно проясняется и я, вместо какого-то отупения, понимаю, что, допустим, когда говорят «написать портрет» речь идет о соответствии между красками, карандашами, манерой рисовать и моделью. Это соответствие и называется портретом. Я понимаю, что допустим портрет именно этой модели может быть выполнен художником в пастельной технике и мы, произнося «портрет» будем иметь в виду, что это портрет такой-то дамы, выполненный в пастельной технике. Здесь можно очень и очень многое себе представить, но предварительно следует осознать, что мы говорим ни о чем ином, как о соответствиях. «Портрет», «натюрморт»– не общие идеи, а соответствия.

39.

Я сейчас укажу на явную проблему. Ясно, если мы обращаемся к художнику: «напишите мне эту даму». Даже я понимаю, что художник задумается в этом случае о средствах которыми он ее напишет, о технике, будет всматриваться в модель, чтобы подобрать технику, колорит, которыми ее опишет. Речь будет вестись о соответствии:

средства изображения

модель

После того как мы осознали, что же такое портрет, попробуем дать его определение через род и видовое отличие: «картина, изображающая человека». Другого не дашь, это просится на язык. Итак:

портрет

модель

Но ранее было очевидно, что портрет есть соответствие для средств изображения и модели, сейчас же получается, что сам портрет находится в соответствии к модели. В обоих случаях я мыслил естественно и выбирал самые простые решения. Но между двумя этими соответствиями есть явное противоречие. Сказать по правде с этой «общей идеей»– картина– больше проблем, чем от нее толку.

40.

Скажут: «да как же так, как вы не понимаете, что «картина» позволяет вам представить себе все многообразие… и т. п.» Идите к черту.

41.

Если поискать, в языке можно найти много соответствий, которые в нем присутствуют под масками «общих идей». Несомненно также и то, что язык на мой взгляд захламлен общими идеями, тем, что называют родами.

42.

Соответствия, которые можно обнаружить в языке наряду с «общими идеями» динамично развиваются, прогрессируют. Становление и развитие сознания я связываю с осмыслением этого. От примитивно исполненных инструкций мы переходим часто к феноменальным результатам. Так «написать портрет» первоначально означает создать что-то очень примитивное. Только со временем мы приходим к осознанию, способному удовлетворить самый взыскательный ум, которое может дать нам исторически сложившаяся живопись. Так инструкция «написать портрет» прогрессирует и если на заре человечества мы имеем дело с примитивным значением, то сегодня мы имеем дело с значением пленяющем воображение. Если я говорю о том, что инструкция есть «прогрессирующее соотвествие» я говорю, что соответствие которое осознается при выполнении инструкции не является однозначным. Термин «прогрессирующее соответствие» на мой взгляд правомерен. Мы говорим именно о «прогрессирующем соответствии» одной инструкции, а не о том, что имеется множество инструкций, выраженных в языке универсалией «написать портрет». Утверждать это было бы слишком тупо.

Я говорю, что когда мы говорим о прогрессирующем соответствии инструкции мы говорим о становлении инструкции. Существует становление значения инструкции, ее проект. «Написать портрет»– инструкция, но также и становление инструкции и каждый из написанных портретов – лишь моменты становления инструкции, моменты становления ее значения. Представление о значении инструкции для сознания – нечто, в чем необходимо определиться, всякая определенность будет моментом становления инструкции, наличной инструкцией. Мы выдаем авансы сами себе утверждая, что «построить дом» есть нечто для нас определенное. Речь может идти только о наличной определенности, конкретном проекте дома. Таким образом если мы будем говорить себе, что действуем осознанно, мы будем льстить себе или вернее ограничивать себя наличной ясностью, наличной определенностью значения, тогда как большинство инструкций – исторические проекты относительно которых мы вправе говорить о некоторой неопределенности, о несовершенности этих проектов. Мы таким образом должны говорить, что не осознаем инструкцию ясно и отчетливо, т. е. полностью. Я в этом смысле конфликтую с Декартом. Я не могу сказать, что в силах ясно и отчетливо осознать, что значит «построить дом», даже если выучусь на архитектора. Я однако вправе смело пользоваться этим выражением в языке. Инструкции неясны, но нет ничего более актуального для сознания, нет ничего более продуктивного, чем возникающая здесь неопределенность. Нет ничего более настоятельного для мышления, чем этот не вполне ясный для него предмет, который вряд ли сочтут убедительным доказательством чему-либо. Быть сознательным в нашем случае значит пребывать в беспокойстве.

Я говорю о беспокойстве, не перерастающем в чувство абсурда. Неопределенность в данном случае не означает разочарования и даже может быть сопряжена с энтузиазмом. Речь идет о творческом состоянии, когда непрерывное сомнение уравновешивается радостью и в целом речь идет об уверенности в истинности избранного пути. Никто не пребывает в большем беспокойстве, чем творец, никто более не сомневается в ценности того, что он делает, чем он. Вместе с этим логическая неопределенность не ведет к чувству абсурда, наоборот, только к излишнему рвению. Колебаться, означает только более настаивать. Если угодно, это замкнутый круг. Если угодно, можете признавать этот путь порочным. Тем не менее это единственный путь, вызывающий во мне уверенность, которую вы вправе определить как парадоксальную. Я утверждаю, что перспективно рассматривать инструкцию как атом для будущего ассемблера, вместе с этим саму инструкцию я определяю как нечто не вполне определенное, как проект самой себя. Обнаруженный мною элемент вызывает много беспокойства и модель, к которой мы можем прийти, представляет собой нечто крайне неустойчивое, но вместе с этим эта модель представляется крайне необходимой и единственно верной. Ясность и отчетливость, которой заклинал Декарт и к которой так стремился Спиноза характеризует только момент становления результата творчества, но не само творчество, таким образом результат может быть определен, но не метод. Сам метод в творчестве может быть также ясным и отчетливым и тогда он представляет собой ничто иное как, в нашем случае, алгоритм. Однако, в отличие от указанных рационалистов, ясный и отчетливый метод, а в нашем случае алгоритм, я не считаю идеалом. Мир был бы печален, если бы мы стремились все алгоритмизировать. Туземцы, которые строят свои хижины из века в век по одному и тому же методу, с точки зрения философов-рационалистов выше подлинного творца, ибо обладают ничем иным как ясностью и отчетливостью метода и результата. Эти туземцы очень рациональны, и, по-моему, их можно назвать картезианцами в том смысле, что они являются настоящими апостолами ясности. На мой взгляд, это не то, к чему следует стремиться. Метод Декарта, а тем более Спинозы по своим фундаментальным установкам это не то, что следовало бы пропагандировать, ибо он ни что иное как техницизм.

43.

Чтобы показать до какой степени изощренности можно дойти при реализации инструкций приведу в пример блестящую статью Александра Колтового в «Вокруг света»– «Высокий футбол».

Взяв инструкцию «изготовить мяч» он приходит к выводу, что современный футбольный мяч отличается от того, каким играли в футбол римляне также как самоходная паровая повозка XIX века отличается от болида Mercedes SLR. Современный футбольный мяч визуально составлен из 12 черных пятиугольников и 20 белых шестиугольников. Этот мяч получил у журналистов название Telstar. До этого футбольные мячи шили из прямоугольных кожаных полосок обычно белых или бежевых. При создании мяча к чемпионату мира 2006 г. изготовили снаряд, который состоит уже не из 32, а из 14 частей – 6 «пропеллеров» и 8 «турбин». Панели не сшиты между собой, а соединены путем термической обработки, что сделало мяч практически водонепроницаемым и придало ему форму почти идеальной сферы. «Каркас» его, выполненный из композита на основе латекса и ткани, позволяет равномерно распределить энергию удара, что делает территорию его полета предсказуемой. В завершении к этому он покрыт особой прозрачной полимерной пленкой, которая увеличивает износостойкость и водонепроницаемость. Далее в своей статье автор описывает другую функцию «изготовить бутсы». Оказывается во время финального матча чемпионата мира в Швейцарии в 1954 году ливень превратил поле в болото. Немецкая сборная была оснащена бутсами с вкручивающимися шипами и заменила шипы на более длинные. В результате, пока венгры вязли в болоте немцы получили большую маневренность и выиграли. Борис Дышко говорит: «Современные бутсы представляют собой сложную систему, компоненты которой, подобно автомобилю, можно представить следующим образом: кузов или верх, трансмиссия и, наконец, колеса, роль которых в данном случае играют шипы». До недавнего времени для изготовления верха (ботинка без подошвы) идеальной считалась кожа акулы или кенгуру, обладающая рядом уникальных свойств. Она хорошо держала форму, не промокала и, самое главное, обеспечивала отличное сцепление с мячом. Однако современные тенденции таковы, что переходят к искусственным материалам. Их преимущества в том, что разработчики могут придать таким бутсам любые необходимые качества: сделать их более прочными или совсем легкими, водонепроницаемыми или быстросохнущими. Конструкция современных бутс такова, что это и особые амортизирующие вставки под пятку и под носок, различные вставки, предотвращающие скручивание и деформацию стопы, специальным образом простроченная или покрытая тонким резиновым рисунком внешняя поверхность бутсы – для лучшего контакта с мячом. Также разнообразная и шнуровка: на некоторых моделях она смещена от центра на внешнюю сторону стопы и стала скрытой, а узел шнурков прикрыт язычком, это снижает травматизм при столкновении футболистов. Другие модели выполнены и вовсе без шнуровки, она заменена эластичными вставками. То же многообразие и с шипами. Используются 6– и 12-13-шиповые: одни для игры на мягких травяных полях, другие на более жестких. На новых моделях настройка обуви на конкретное поле производится не только изменением количества шипов, но и их формы. Для мягких полей может быть выбрана формула с 6 или 8 металлическими шипами классической круглой формы. Для более твердых – 10 шипов, но уже пластиковых или прорезиненных. Герой статьи Борис Дышко составляет прогноз того, какими могут быть бутсы в ближайшем будущем: «В первую очередь их форма останется примерно такой же, однако, возможно, окончательно уйдет шнурок. Во-вторых, подобно современным стелькам, способным запоминать форму ноги, видимо появятся бутсы, которые будут принимать форму ноги. Однозначно полагаю, что состоится переход на искусственные материалы. Не исключено, что в обуви будут монтироваться микрочипы, помогающие подстраивать ее под внешние условия. Может быть, в бутсы будут встроены элементы, позволяющие игроку быстрее бегать за счет неких пружинных свойств».

44.

Сейчас я намерен указать на характерную особенность соответствия, возникающего в пределах инструкции. Я заявляю, что это соответствие не является функциональным. Итак, инструкция вообще может не быть соответствием, но если она может быть рассмотрена как соответствие, то совершенно не обязательным является то, чтобы это соответствие было функциональным. Соответствие является функциональным если элементу из области определения функции соответствует только один элемент из области значений. «Функциональное соответствие» является своего рода промежуточным между стихийным и деликатным.

Приведу примеры. Допустим, я «стреляю из пистолета» с друзьями на стадионе, если хотите, «нажимаю на спусковой крючок». Эта инструкция из тех, которые имеют значение: первое, что приходит в голову то, что значением инструкции будет «выстрел». Можно в самом деле указывать на зависимость, даже функциональную, между моделями пистолета и собственно «выстрелом» по дальности и другим параметрам. Но, допустим, я стреляю из пистолета в районе стадиона, где к старту приготовилась группа спортсменов. Я выстрелю, а они побегут. Старт группы спортсменов будет таким же значением инструкции «стрелять из пистолета» как и «выстрел». И дело здесь как раз не в том, что спортсмены реагируют на «выстрел», а не на стрельбу из пистолета, что «выстрел» предшествует старту. На практике мы сталкиваемся с фальш-стартами. В конце концов пистолет может дать осечку, но это вызовет старт. Таким образом то, что спортсмены стартуют является точно таким же значением инструкции «стрелять из пистолета» как и «выстрел». Выстрелив из пистолета может раздаться выстрел и последовать старт, а может последовать только одно значение, а может не последовать ни одного. Данное соответствие не является функциональным.

Допустим, я постоянно покупаю вино в одном магазине. Для того, чтобы получить бутылку вина я расплачиваюсь. Речь идет о соответствии между суммой денег и бутылкой вина определенной марки. Это соответствие также функциональным не является. Во-первых, это вино постоянно дорожает как в зависимости от инфляции так и по неизвестным мне причинам, так что когда я составляю домашний бюджет одному и тому же вину соответствует несколько сумм денег. Как-то раз под Новый год хозяин магазина сделал мне как постоянному покупателю подарок – он подарил мне бутылку. Я никогда с точностью не знаю на какую сумму мне рассчитывать, чтобы купить вино, сколько мне нужно выложить продавцу, чтобы получить бутылку.

В конце концов я выкладываю сумму денег в магазине за какой-либо товар, предполагая получить не только товар, но и сдачу. Моей сумме денег соответствует два значения– «товар» и «сдача». Но таким образом это действие не является функцией. Однако если спросить человека в здравом уме является ли это действие чем-то «единым», «одним», является ли для него естественным заплатить сумму денег за товар и получить товар и сдачу или он считает, что он совершает два разных действия, то, я полагаю, человек в здравом уме согласится, что это одно действие. Это действие я называю инструкцией и противопоставляю функции.

Допустим, я играю на рулетке. Предполагая выиграть, я делаю ставку. «Делать ставку» это инструкция, которая очевидно может иметь два значения – выигрыш и проигрыш. Любой здесь заявит: «да в данном случае мы не имеем дело с функцией».

45.

Однако все эти соответствия могут быть формализованы, для них могут быть заданы алгоритмы.

Допустим

(z, y) = 2x

при z=2x, если x-четное,

y=2x, если x-нечетное.

Скажут, вы в данном случае задали две функции, для четных и нечетных чисел. Я этого не делал. Я просто записал одну инструкцию. Надеюсь, эта инструкция совершенно интуитивно ясна человеку в здравом уме, однако термина для нее в математике не существовало.

46.

Фундаментальной идеей, с которой вы должны ознакомиться, является не идея функции, как функционального соотвествия, а машина Тюринга-Поста. Этот термин действительно имеет фундаментальное значение для математики, программирования, а, как я убежден, и общенаучный смысл. Я изложу его содержание.

Исходным материалом для нас будет служить такое соответствие как лента, разделенная на равные участки, называемые ячейками. Лента будет считаться конечной длины в каждый момент времени, неограниченно продолжаемой в обе стороны и направленной, так что у каждой ячейки есть соседняя справа и соседняя слева. Каждая ячейка ленты может находиться в различных состояниях и эти состояния сравнимы, так что можно однозначно решить, находятся ли две произвольные ячейки ленты в одинаковых состояниях или в разных. Одно из возможных состояний ячеек называется исходным. Ячейки, находящиеся в этом состоянии называются пустыми. Остальные состояния обозначаются буквами, занимающими соответствующие ячейки. Произвольная конечная совокупность букв называется алфавитом. Если говорят, что имеют алфавит состоящий из букв А, В то это значит, что рассматривается лента, ячейки которой могут находиться в состояниях, условно обозначаемых символами А, В. Последовательность ячеек, занятых некоторыми буквами, называется словом. Словом в данном алфавите называется каждое слово, все буквы которого принадлежат этому алфавиту. Если алфавит состоит из букв А, В, С, то слова А, ВАА, СА, ВВ, ССАВВ будут словами в этом алфавите. Длиной слова называется число входящих в него символов. Так длинами написанных выше слов являются числа 1, 3, 2, 2, 5. Два слова называются графически равными если они имеют одинаковые длины и на соответствующих местах в них находятся равные буквы. Операции применяемые к словам, есть инструкции. Мы говорим, что инструкция примененная к слову 1 переводит слово 1 в слово 2. Слово 1 и слово 2 – слова в одном алфавите.

На сегодняшний момент соответствием соответствий является соответствие: «рабочая лента машины Тюринга-Поста»:

рабочая лента машины Тюринга-Поста

ячейка1

содержимое ячейки (символ1)

ячейка2

содержимое ячейки (символ2)

ячейка3

содержимое ячейки (символ3)

ячейка4

содержимое ячейки (символ1)

ячейка5

содержимое ячейки (символ3)

ячейка6

содержимое ячейки (символ2)

и т. д.

Рабочая лента бесконечна. О символы, которые могут записываться как содержание ячейки говорят, что они заданы на определенном алфавите.

Машина Тюринга-Поста– механическое устройство состоящее из следующих основных частей.

1) В машине имеется потенциально неограниченная память, разбитая на отдельные линейно-упорядоченные ячейки. В каждой ячейке может быть записан символ из некоторого конечного алфавита, или она может быть пустой. Считают, что в ячейке записан особый символ, называемый пустым. В каждый момент времени память, обычно называемая рабочей лентой машины, состоит из конечного числа ячеек, однако при необходимости к ней могут быть пристроены слева или справа новые ячейки с записанных в них пустым символом. Рабочая лента и информация, записанная в ней, представляются конечной цепочкой символов над словарем рабочей ленты.

2) Помимо рабочей ленты в машине Тюринга имеется еще и другое запоминающее устройство. Это регистр состояний – особая память, рассчитанная на хранение одного символа. Символ, который запоминается в регистре, выбирается из конечного множества, определяющего множество состояний машины.

3) В каждый момент времени машина Тюринга анализирует не всю информацию, хранящуюся на рабочей ленте, а содержимое лишь одной ячейки этой ленты. Для определения этой ячейки служит управляющая головка, которая всегда указывает на некоторую ячейку рабочей ленты.

Выполняя заданный алгоритм, машина Тюринга последовательно производит ряд элементарных действий, причем каждое такое действие выполняется за один рабочий такт машины. Элементарные действия можно разбить на следующие три группы:

1) Машина изменяет состояние в регистре (т. е. стирая символ, хранящийся в регистре, записывает в него новый символ) и содержимое ячейки, на которую указывает управляющая головка.

2) Машина изменяет состояние и продвигает управляющую головку на одну ячейку влево.

3) Машина изменяет состояние и продвигает управляющую головку на одну ячейку вправо.

В последних двух случаях может оказаться, что до такта управляющая головка указывала на самую левую или самую правую ячейку рабочей ленты. Если требуется произвести сдвиг влево (или, соответственно, вправо), то к рабочей ленте пристраивается новая ячейка с записанным в ней пустым символом.

Машина Тюринга может использоваться для вычисления инструкций, аргументы и значения которых представляются цепочками символов конечных алфавитов. При этом машина начинает работу в так называемой начальной ситуации, которая характеризуется следующим образом:

1) на рабочей ленте записан аргумент вычисляемой инструкции;

2) управляющая головка указывает на ячейку, в которой записан самый левый символ аргумента;

3) машина находится в некотором заранее выбранном состоянии, которое называется начальным.

Начиная работу в начальной ситуации, машина работает до тех пор, пока не окажется в некотором особом состоянии, называемом заключительным. Значением вычисляемой инструкции считается цепочка непустых символов, выписанных слева направо из рабочей ленты после окончания работы машины.

47.

Игра на рулетке при ставке 10 рублей на цифру с выигрышем на третьей ставке и десятью ставками будет отражено на рабочей ленте машины Тюринга-Поста следующим образом:

Исходное состояние ленты:

10 10 10 10 10 10 10 10 10 10

Результат:

0 0 350 0 0 0 0 0 0 0

Данное соответствие не является функциональным, т. к 10 рублям соответствуют как 0 так и 350, однако это соответствие имеет решение согласно абстракции машины Тюринга-Поста.

48.

Деятельность алгоритма – предмет для осмысления физиологами, ибо эта деятельность может рассматриваться как модель физиологического представления об ассоциации. Ассоциация – то, как могут объяснить физиологи связь аргумента и значения инструкции. Математическая модель однако более выразительна. В этой модели два представления – значение и аргумент, не просто связаны в сознании – ассоциированы – а происходит преобразование одного представления в другое. Представление психологов и физиологов об ассоциации не заходит столь далеко. При этом это преобразование характеризуется наличием третьих, четвертых, n-представлений, связанных с первыми двумя. Это преобразование производится в оперативной памяти, которая по шагам (тактам) производит следующее изменение: аргумент – представление1, – …, – представление N – значение. Так, чтобы преобразовать число 3 в число 4 имеется аргумент, который двоично выглядит как 011 и значение, которое двоично выглядит как 100. Но кроме этих представлений, имеются еще вспомогательные представления 010 000 на первом и втором шаге работы алгоритма, когда соответственно стираются единицы в соответствующих разрядах. Если движение инструкции в области представлений есть движение ассоциации, то всякое движение инструкции есть движение многомерной ассоциации, когда предметом сознания является не два представления, а большее число представлений. Физиологическую основу ассоциации составляет проторение пути между различными пунктами коры полушарий мозга. Памятуя о движении алгоритмов, можно установить, что этот путь также есть ни что иное как пункты. Так путь из 3 в 4 выглядит как 011—010-000-100. Речь идет об ассоциации, содержащей 4 пункта и о связи не двух, а четырех представлений в сознании. Связь между двумя пунктами коры полушарий головного мозга есть некоторая траектория. Речь может вестись о том, что есть только одна траектория движения из одного пункта в другой. С другой стороны, речь может вестись о кратчайшем пути. С точки зрения физиологии пока неясно, как закодированы представления, а следовательно неясно, как осуществляется переход от одного к другому. Теория алгоритмов в данном случае представляется как крайне интересная модель и деятельность машины Тюринга не случайно рассматривается как модель головного мозга.

49.

Я высказался о глаголах и существительных, теперь самое время выразить свое отношение к тому, что является фетишем философов – к суждениям. Согласно мнению очень многих философов именно суждение представляет собой проявление сознания, представляет собой конечную цель, содержание, предмет деятельности рассудка. Я говорю о том, что те, кто рассматривают сознание как имеющее предметом суждение, которые строят суждения, прибегая или не прибегая к восприятию и рассматривают это как первую, ближайшую наиболее насущную характеристику сознания заблуждаются. Я готов объединиться с бихевиористами в вопросе, что подобного рода сознание не представляет для меня никакого интереса, потому что сознанию есть чем заняться кроме суждений. Есть вещи, осознание которых более насущно, чем суждение. Часто для философов мыслить означает строить суждение – правы бихевиористы, порывая с философами, т. к. они видят предмет более насущный для сознания, чем суждения. Для физиологов это рефлекс, для бихевиористов это поведение, для меня это инструкции. Осознавая инструкции, способность строить суждения (или воспринимать их) я отодвигаю на второй план. Человек, многое определивший в развитии западной философии, Рене Декарт так смотрел на вещи: нам присущи два модуса мышления – восприятие разума (perception intellectus) и действие воли (operatio voluntatis). Приоритет он отдал восприятию, практически не уделив времени воле. Внимание, согласно Декарту, должно быть организовано таким образом, чтобы прежде всего воспринимать вещь ясно и отчетливо. Декарт признает, что мы способны действовать, относительно вещи, которую не восприняли ясно и отчетливо и связывает с этим заблуждения. Действуя таким образом мы совершаем ошибки и мы вольны заблуждаться. Эта предложенная схема есть ни что иное как рефлекс в том смысле, что представляет собой стимул и реакцию – рефлекс в самом деле есть некоторое восприятие и некоторое действие. Однако это не описание рефлекса, но описание мышления, т. к. продуктом реализации этой схемы является суждение, правильное или ошибочное. Я могу заметить, что в целом речь идет о рефлексе, но рефлексе, предполагающем некоторый продукт в смысле сознания – суждение. В схеме Декарта непонятно, как возникает суждение. Говорится о том, что воля выносит одобрение или неодобрение суждению и может заблуждаться. Таким образом остается предположить, что суждение происходит из восприятия. Воля лишь соглашается или не соглашается с результатами восприятия, которыми являются суждения, но совершенно не участвует в образовании суждения. В схеме Канта сделан шаг далее – суждение есть результат деятельности рассудка, указано на многообразие форм суждения, способность строить суждения присущи разуму apriori. Я спорю с обоими в том важном пункте, что на мой взгляд, суждение – фетиш сознания. Суждение в данном случае я рассматриваю как феномен сознания, т. е. то, что отличает философию от бихевиоризма, отрицающего сознание. Я вместе с Уотсоном готов отрицать рассудок, сознание если последние имеют своим предметом одно только суждение. Если суждение – феномен сознания, проявление сознания, то сознания не существует. В этом вопросе я расхожусь с очень многими философами, отрицая схематизм восприятие-суждение. Меня не интересует как образовывается суждение и вообще суждение я не рассматриваю как проявление сознания и если ставят вопрос так, то только присоединюсь к Уотсону.

Несомненно, что наличие суждений характеризует высокоразвитое сознание, однако для меня не является убедительным соображение, что именно высокоразвитое сознание следует сделать областью применения своих интеллектуальных сил. Вполне можно игнорировать это сознание или же быть причастным ему вовсе не на пределе своих сил. Думаю, что так веду себя не я один, а многие. Многие строят суждения, но далеко не все связывают свои надежды с их истинностью. Несомненно, что человек это не животное, производящее суждения так, что в том, что ему кажется истинным он не может усомниться, хотя некоторые фанатики напоминают таких животных. Полагаю, что можно встретить людей, кроме меня, которых можно убедить в том, что этот сахар не бел, солнце не является причиной дневного света и пр. Я во всяком случае готов быть убежденным в этом и софисты никогда не вызывали во мне сократического раздражения. Я не связываю своих надежд на счастье с суждениями. У меня они есть, но я не очень-то дорожу ими. Я готов признать, что это ценные предметы, но отнюдь не драгоценности, с которыми следует обращаться с предельной философской тщательностью. Если софист пытается убедить меня в том, что ценность того или иного моего суждения не абсолютна, то он имеет чрезвычайно искаженное представление о моем отношении к суждению. Ему кажется, что я дорожу ими более, чем это есть на самом деле. Будь все как я, софистика навряд ли могла зародиться, ибо она зародилась в среде тех, суждения которых подкреплены большой верой, которой во мне мало. Моя вера, мои силы отданы инструкциям, которые представляют собой особый философский предмет, на котором очень многие не могут сосредоточиться погрязнув в высокоразвитом сознании, в сутолоке суждений, ценность которых спекулятивно завышена, чему послужили многие философы, сделав суждения своим первым предметом. Я убежден, что для дикаря суждения не первые предметы, а я хочу остаться немного дикарем. Я убежден также в том, что первые предметы для дикаря инструкции. Небольшой парадокс состоит в том, что это также суждение. Я был бы искренне обрадован, если кто-нибудь взялся бы в этом месте со мной спорить, но не банально, т. е. оспаривая содержание моего суждения, а скорее альтруистически – просто из-за раздражения, которое вызывает в нем всякое суждение. Этот полудикарь, раздраженный суждениями вообще – вот кто мог бы составить мне прекрасную компанию. Поэтому думаю, что в отличие от Сократа, я легко ужился бы с софистами и, честно говоря, искренне симпатизирую им по тому общему соображению, что вижу в суждении признаки высокоразвитой интеллектуальной личности, но отношусь к этому развитию скорей как к игре и свободе. Суждения интеллектуальны и прекрасны, но мне кажется, что с суждениями мы заходим слишком далеко. Они не столь уж насущны, как некоторым кажется, во всяком случае это далеко не первые предметы для сознания. Нет доказательства тому, что они последний и высший его предмет, просто они в моде. Возможно, это самое эффектное из украшений жизнедеятельности, во мне же живет дикарь у которого они вызывают раздражение и который во всем сомневается. Если бы этот дикарь выбирал себе кутюрье, то, возможно, выбрал бы Протагора, а не Сократа.

50.

Эта утрата интереса к суждению, отсутствие сократического азарта в его отношении не новы. Подобный взгляд на суждение является бихевиористским.

51.

Я говорил о существительных, я говорил о глаголах, я высказался критически о суждении не представив вниманию читателя, пожалуй, самую авторитетную точку зрения среди философов, а именно ту, согласно которой существуют прилагательные. Гегель где-то обмолвился, что субстанцию он рассматривает главным образом как предикат. Беркли утверждал, что когда он говорит о предмете, что предмет плотен, протяжен, то он не мыслит себе ничего кроме этих «плотен» и «протяжен». Более всего усилий на обоснование этого затратил Платон, утверждая, что «справедливое», «благое», «горячее», «холодное» существуют. То, что они существуют сами по себе, вне нашего восприятия я опущу. Важно, что существуют прилагательные. Повторюсь, что эта позиция – самая авторитетная среди философов, которой уделено более всего внимания: знакомясь с философией, вы будете главным образом замечать, что с вами говорят главным образом о прилагательных. Интересующий меня предмет, который я собираюсь представить вашему вниманию, как Платон представил прилагательные, это сочетание глаголов и существительных, которые я называю инструкциями. Платон сделал прилагательные актуальными для внимания (например, у глаголов не было такого своего поэта), однако факт сознания в том, что в философии имеются непосредственно представления о прилагательном и о суждении. В логике прилагательные употребляются как предикаты некоторых субъектов. К чему сводится рассуждение о прилагательном у Платона? К суждениям. Философское сознание то, которое мыслит себе связь субъект-предикат. Эта связь однозначна как в аналитическом, так и в синтетическом суждении. В этом смысле революцию производит специальная наука – физиология. Физиологи имеют дело с принципиально иной связью – не связью прилагательного и существительного, которой были стеснены все философы, а связью прилагательного и глагола или связью существительного и глагола. Физиологи не чувствуют здесь разницы. Павлов, подсовывая собаке кусок мяса не разбирается в точности, что же именно производит реакцию – кусок мяса или же его свойства, т. е. нельзя ли его заменить предметом с теми же свойствами. А между тем для исследования это могло бы иметь огромное значение. Так, спрашивается, будет ли собака реагировать на мясо, если до этого ей подсунули искусственно изготовленный несъедобный предмет, который только химическим путем вызывал в собаке ощущения мяса? Не можем ли мы запутать собаку и разучить ее есть мясо? В лице физиологов наука позволила себе стать непопулярной. Философы, чтобы они о себе не говорили, слишком стремились к популярности и поэтому все, к чему в конечном счете приходили, сводилось к банальной связи существительного и прилагательного, сводилось к ясности, к традиционности. Физиологи более философов отдалились от традиционных языков и сделали своим предметом то, что непонятно, а может быть и неприятно толпе. Описать деятельность физиологов точнее всего можно сославшись на связь прилагательного (или суммы прилагательных, то, что психологи называют ситуацией) и глагола, т. е. такую связь, которая в традиционных языках практически не развита. Это само по себе наводит на размышления. Физиологи имеют дело с нетрадиционным для языка синтезом, который в своих терминах называют синтезом стимула и реакции. Скажу, что инструкция – еще более неуклюжее представление о действительности и самое проблематическое. Сеченов, описывая рефлексы, пишет о нервной даме, которая вздрагивает от внезапного шума. Речь идет о стимуле и реакции. Физиологи, рассматривая предметы как стимулы, которые рассматриваются только в связи с реакциями и эту связь рассматривая как рефлекс, не имеют представления о более сложной интерпритации происходящего, об инструкции. Представление же об инструкции подскажет, что нервная дама не только вздрагивает и не только устанавливает причину шума, а именно то, что шум произошел из-за того, что захлопнулась дверь. Физиологи не знают инструкций, поскольку то, что они исследуют, описывается связкой прилагательное-глагол, а именно представляет собой чисто субъективный процесс. Павловская собака вырабатывает слюну не на мясо, а на признаки мяса. То же самое представляет собой и нервная дама, которая вздрагивает от внезапного шума. («Шум», хотя это и существительное, по существу является некоторым прилагательным, это объективированное прилагательное. Это свойство, а не предмет. Существо происходящего то, что «дверь шумит» и «шумит» это прилагательное. В рефлексе мы нацелены именно на него). То, что с ней происходит, рефлекс, но далеко не инструкция. Инструкция описывается в языке через связь глагола и существительного, т. е. предполагает в себе то, что дама осознает, что внезапный шум, от которого она вздрагивает, есть захлопнувшаяся дверь. Инструкция предполагает то, что определенным для сознания является некоторый объект, в соответствие которому ставится другой объект или хотя бы производится некоторое изменение этого объекта-аргумента. Значением инструкции «вздрагивать от захлопнувшейся двери» будет то, что дама встанет, подойдет к двери, откроет ее и закрепит так, чтобы она не захлопнулась впредь. Вот что я называю инструкцией. Это отличает меня от философов, которые выносят суждения, что «шум вызван тем, что захлопнулась дверь» и от физиологов, которых интересует то, что дама вздрагивает от шума. Описание инструкции будет приблизительно следующим: «вздрогнув от внезапно захлопнувшейся двери и опасаясь, что это беспокойство повторится, дама встала, подошла в двери и закрепила ее». Этот словесный отчет о функционировании я предлагаю вашему вниманию. В пределах инструкции возникает некоторое сложное соответствие: дверь, шнурок, которым дверь крепится, крючок в стене, возникает устройство, нечто, которое вообще говоря хотелось бы как-то назвать.

В данном примере я пользовался суждением «шум произошел от внезапно захлопнувшейся двери». Благодаря суждению мы перешли от нацеленности на свойство (прилагательное) к нацеленности на предмет. Мы обнаружили ту простую истину, что «дверь шумит» и нацелились на «дверь», на существительное, а не на прилагательное «шумит». Мы нашли существительное для прилагательного и нацелились на существительное. Это, однако, не может поколебать моего общего отношения к суждениям. Далеко не во всех инструкциях мы пользуемся суждениями, можем сделать их явными для своего сознания. В конкретном примере суждение проявило себя как момент функционирования, но это не элемент его, который может быть украден из инструкции и почему-то возведен на пьедестал. Те же, кто рассматривает суждения как самоцель, полностью подпадают под мою критику, изложенную выше. Когда суждения оказываются предоставленными сами себе, являясь единственными предметами сознания, когда суждение повисает в воздухе как то единственное, что придает существованию смысл, когда суждение начинает влечь за собой суждение и так до бесконечности, когда это сопряжено с фанатизмом, часто глупым (пример: мы должны помогать всякому, кто просит об этом, потому что мы обязаны помогать ближнему) тогда приходит время не дорожить ими. Я говорю, что суждение – ребенок, который выкраден из инструкции и плохо воспитан. Наступают моменты когда настоятельным оказывается чувство тщеты суждений. Если нет инструкции, которое суждение может подкрепить, суждение выглядит пустой игрой, а вовсе не свидетельством существования. Инструкции основываются на суждениях. Но я разочарую рационалиста и буду утверждать, что речь может вестись о поведении вне суждения, а именно поведении, основание которого может быть связь прилагательное-глагол, но это поведение также и не реакция физиологов. Это некоторая тень функционирования, которая вообще говоря плохо исследована. Я говорю вот о чем. Вышеупомянутая дама вольна поступить как ей угодно– сочинить стихотворение или перейти в другую комнату и уставиться глазами в пол. И я, в любом случае, приму сторону этой дамы. Будет печально, если она набросится на меня с кулаками. Я, однако, думаю, что этого не случится. Убежден, что если это случится, дама будет весьма разочарована результатом своего подобия функционирования, своим нереактивным в смысле физиологии, а именно свободным поведением, результатом которого становится некоторое дикое соответствие и более не повторит этого. Думаю, от подобных происшествий неспособна оградить никакая философия, даже самая неприятная из них – та, которая делает из людей полусуществ, которые тем только и заняты, что строят суждения, засадив друг друга в тюрьму. Эти глупцы выносят суждения ради суждений, а, следовательно, заслуживают пренебрежения. Тот, кто знает суждения, но не знает инструкций подвергается мною иронии, он является менее привлекательным для меня, чем тот, кто вовсе не знает суждений, но способен на некую дикую версию функционирования, пусть это полудикое функционирование на уровне прилагательное-глагол. Я готов побеспокоиться об этом поведении, раскрыв ему перспективу высшего, т. е. функционирование существительное-глагол, которое в некоторых случаях основывается на суждении, проигнорировав тех, кто вовсе не знает этого нереактивного свободного поведения, а знает одни лишь суждения. Их я оставляю при том, что у них есть, – при суждениях, они не заслуживают большего. Пусть они едят суждения, пусть они одеваются в суждения. Они выкрали их из инструкций и толком не знают, что с ними делать.

Деликатное, стихийное и функциональное соответствия.

52.

Я уже говорил выше о том, что от «общих идей» перешел к мышлению соответствия. Последние же бывают деликатными и стихийными. Родовое понятие же, если оно задается классически, можно в конце концов отождествить с деликатным соответствием.

53.

Рассмотрим соответствие:

коляска

лошадь

Первое, на что я указываю, то, что «экипажем» называется ни что иное как коляска в которую запряжена лошадь и сама по себе коляска и сама по себе лошадь «экипажем» не являются. Это фундаментальный принцип соответствий.

Второе, на что я указываю то, что данное соответствие является мотивированным, а именно возникшим в результате инструкции «перемещать коляску». Лошадь является значением инструкции, а именно средством к тому, чтобы инструкция реализовалась.

Рассмотрим соответствие:

коляска

двигатель

Связь между этими соответствиями такова, что в данном случае мы говорим о разных «родах»: экипаж и автомобиль, причем я могу указать причины к тому, чтобы ввести этот новый «род»– «автомобиль». Причиной то, что соответствие:

коляска

лошадь

коляска

двигатель

будет неделикатным. Мы таким образом получаем два деликатных соответствия: «экипаж» и «автомобиль».

54.

Итак, существенным является то, что соответствия не только существуют, но мотивированы инструкциями. Соответствие только момент инструкции. В данных примерах возникающее соответствие является решением задачи «переместить коляску». Допустим, вы подвыпили и оказываетесь в магазине у прилавка с бутылкой «Виски» и вам некуда ее поставить: вы намерены подвинуть корзинку с продуктами некой дамы, на что она раздраженно заявит вам, что запрещает касаться ее корзинки на основании того, что она – «частная собственность». Это ничто иное как соответствие:

корзинка с продуктами

дама

С помощью данного соответствия дама добивается реализации инструкции: «не трогать корзинку».

55.

Соответствия бывают деликатными и стихийными и следовательно необходимо рассмотреть насколько они в качестве таковых мотивированы.

56.

Первым деликатным соответствием, которое приходит на ум это число. Но это не единственное деликатное соответствие. Например, файлы хранения изображений являются деликатными соответствиями, где каждому значению физического понятия освещенности соответствует свой код. В конце концов документ Word это деликатное или стремящееся к деликатному соответствие, в котором каждой клавише клавиатуры соответствует свой код.

57.

Однако, имея дело с файлами хранения изображения нетрудно заметить, что этот файл легко превратить в стихийное соответствие. Достаточно применить любой фильтр обработки изображения, например, фильтр повышения контрастности, который для значений освещенности свыше 125 повышает значения на 10, то мы получаем для значений от 246 до 256 одно значение – 256. Этот фильтр сделает такое соответствие как «файл хранения изображения» неделикатным.

Что уж говорить о фильтрах, т. е. об обработке изображений, когда даже при исполнении базовых функций (хранение и передача изображения), а именно передаче изображения, которая в целом описывается как:

1. Оцифровка

2. Компрессия

3. Передача информации

4. Декомпрессия

5. Расцифровка

при сжатии часто теряются детали изображения о чем всем известно и что почти всегда всех устраивает.

58.

Если существует операция фильтрации для такого деликатного соответствия как «файл хранения изображения» то почему, собственно, не считать перспективной операцию фильтрации для деликатного соответствия «число»? Я предлагаю это по аналогии и только теоретически. Например, на определенном шаге работы алгоритма всем четным натуральным числам приписывается один код. Зачем это надо? Я не затрудняюсь думать об этом. Я говорю, что это теоретически возможно.

59.

Эта идея не безумна и не нова. Еще в 80-х годах Дэвид Дойч сформулировал идею «квантового компьютера» в котором «бит», т. е. двоичные цифры 0 и 1 заменяется «кубитом» или «квантовым битом». «Кубит» отличается от «бита» тем, что бит может иметь только одно и определенное значение – 1 или 0, кубит же представляет собой квантовую суперпозицию, т. е. является и 1 и 0. Действительно, если признать возможным соответствие:

«1»

0001

«1»

0010

и далее предположить, что вычисление производится в пределах одного алгоритма, то квантовый компьютер был бы более органичен, чем традиционный.

60.

Могу выделить три современные тенденции в области хранения, обработки и передачи информации.

61.

Первое, о чем следует говорить, то, что функции хранения и передачи информации долгое время являвшиеся основными сегодня дополняются функцией обработки информации. Я же считаю, что со временем она возьмет верх и хранение и передача информации будут рассматриваться как частные случаи обработки информации. В целом сейчас отмечается рост цифровых технологий, который косвенным образом указывает на необходимость возможности обрабатывать информацию. Nicon объявляет о сокращении производства пленочных камер среднего и низшего ценовых сегментов в пользу цифровых зеркальных аппаратов. Nicon заявляет, что переносит производство пленочных камер в Китай, а затем намерено вообще прекратить их выпуск. «В мире нет регионов, где пленочный бизнес приносил бы серьезные прибыли», считает финансовый директор Nicon Макото Кимура. («Компьютера» 6 июля 2004 г.) Системы звуковой локации в последнее десятилетие стали почти полностью цифровыми. Хотя полоса частот, в которой они работают, равна всего нескольким килогерцам, эти системы выполняют десятки или сотни миллионов умножений в секунду и еще более сложений. Такие системы уже сейчас нуждаются в мощном цифровом оборудовании, и стали обычными проекты, требующие еще более мощной цифровой техники. Радиолокационные системы тоже становятся цифровыми, но многие важные инструкции по-прежнему реализуются традиционной микроволновой или аналоговой схемотехникой. Для того, чтобы увидеть колоссальные потенциальные возможности использования цифровой обработки сигналов в радиолокации, достаточно отметить, что радиолокационные системы в принципе очень похожи на системы звуковой локации, отличаясь от них тем, что используемая полоса частот в 1000 или более раз больше. Цифровым становится кинематограф. Я приведу любопытный фрагмент интервью «Компьютерры» с неким Владимиром Лещинским, супервайзером визуальных эффектов в русском «блокбастере» «Ночной дозор», где последний объясняется на очень любопытную тему– почему мы отстаем в развитии цифрового кинематографа:

«– Фильм снимался на пленку?

– Да, на пленку – цифровые технологии не обеспечивают достаточного качества картинки.

– Почему Лукасу обеспечивают, а вам нет?

– Потому что Лукас разработал собственную технологию. Он к киношной камере приделал Hi-Definition – головку, подключил жесткие диски и таким образом избежал «пленочной работы»: цифровая камера пишет на кассету восемь бит, а этого для кино недостаточно. На сегодняшний день вся имеющаяся в Москве техника – восьмибитовая.

«…»

– Большие компании по производству визуальных эффектов – ILM, Rhythm amp;Hues, Digital Domain – пользуются собственными разработками. Потому что когда эти компании появились никаких коммерческих пакетов еще не было. По крайней мере, пригодных для профессионального использования. И, как правило, коммерческие разработчики смотрят, что делают «титаны», а потом уже внедряют это у себя.

«…»

– В Голливуде, кстати, тоже есть похожая тенденция. Вот, скажем, сделали во «Властелине колец» кучу батальных сцен на компьютере, и Голливуд обратил на это внимание. Мой знакомый из Rhythm amp;Hues говорит, что у них сейчас масса заказов именно на батальные сцены, созданные в пакете Massive.

Massive интересен тем, что киношники не покупают программу, а приглашают ее разработчика, который сам все считает. То есть покупают человека, который знает пакет от и до».

КОМПЬЮТЕРРА. 6 июля 2004 г.

Если замена пленочных камер цифровыми еще может быть объяснена функциями хранения и передачи информации, то появление цифрового кинематографа уж совершенно точно говорит о росте функции обработки информации.

62.

Вторая тенденция, которая может быть указана, та, что программирование будет развиваться в направлении снижения удельного веса циклов, т. к. цикл есть форма осуществления функции, и повышению роста условных операторов. Более этого, условный оператор из чисто программного будет становиться аппаратным. Уже сегодня цифровой аппарат позволяет работать в режимах нескольких разрешений и таким образом оригиналу соответствует несколько типов файлов (кодирований). Но это только начало. Заказчик может заявить, что ему требуется выходной файл с высоким разрешением в центре изображения и пониженным на периферии, что позволит ему более экономично использовать пространство на флэш-карте. В ответ на это ему пока бормочут о том, что это невозможно, поскольку мы имеем дело с одной функцией преобразования в пределах одного файла изображения, т. е. освещенности в пределах одной функции оцифровки не может соответствовать несколько значений в зависимости от места. На что может быть заявлено: «ну и что, а если мне надо?» Количество этих «если» будет только нарастать.

63.

Наконец третья тенденция – появление заведомо неделикатных форматов. Допустим я высказываю пожелание расширить клавиатуру 10 клавишами, которым соответствовал бы не уникальный символ в целом близкого деликатному формату. doc, а цепочки символов или даже большие текстовые фрагменты. Для этого надо выпустить специальную клавиатуру под «word» и изменить программный код. Допустим, мне нужно 10 «золотых» клавиш на клавиатуре, которые соответствовали бы десяти моим любимым ругательствам. Да, этот формат будет читаться только в пределах данного приложения, но я так хочу. Мне нужен «word» со «спецэффектами». На это, впрочем, заявят: «лучше бы ты завел себе секретаршу со «спецэффектами».

64.

Итак, соответствия бывают деликатными и стихийными. Функциональное соответствие является промежуточным между деликатным и стихийным. Это соответствие при котором одному аргументу соответствует только одно значение. Деликатное соответствие требует, чтобы значение было уникальным. Например при печати документа возникает соответствие между файлом хранения документа и принтером, на котором документ будет отпечатан. Множеству файлов соответствует один принтер. Это соответствие неделикатно, но функционально. Но элементарный опыт работы показывает, что понятие функционального соответствия создает больше проблем, чем позволяет решить. При той же «печати документов» сразу обнаруживается, что функциональное соответствие здесь неприемлемо: для печати документов в офисе как правило используется не один а как минимум два принтера, которые рассматриваются в пределах инструкции как «одно и то же». Если один принтер занят, то печатают на втором. В отношении требования функциональности это представляет собой проблему, но практически эта проблема желательна и мы в ней кровно заинтересованы.

65.

Стихийное соответствие более выгодно, перспективнее и эффективнее, чем функциональное, хотя, впрочем, как правило более громоздко. Стихийное соответствие чрезвычайно мощно биологически, технологически мотивировано. Возьмем стихийное соответствие:

«Вольво»

класс (семейный)

«Форд»

класс (семейный)

На самом деле покупатели «Вольво» это потенциальные покупатели «Форда» и наоборот. Если один из производителей разорится, то первое же, о чем раструбит второй это то, что «Вольво» и «Форд»– «одно и то же». Да это будет первое, что всем придет на ум. Если есть данные, что производитель того или иного «бренда» может разориться или существенно повысить цену на продукцию, то на рынке тотчас появится производитель который первым делом будет твердить, что производит то же самое.

66.

Специалист по обслуживанию оргтехники в офисе имеет представление о, допустим, двух имеющихся принтерах близкое (стремящееся к деликатному): он скажет, что на принтере А заканчивается тонер, а принтер В вышел из гарантийного ремонта. Но при использовании принтеров все рассматривают их как «одно и то же», за тем собственно они и есть, чтобы один заменял другой. Эта простая в сущности вещь не укладывается в понятие функции. Я могу выкрасить принтеры в разные цвета и все равно спокойно говорить о том, что они– «одно и то же». Если меня спросят, на красном или зеленом принтере отпечатать мне документ, то я приду в бешенство.

67.

Категория «одно и то же» является чрезвычайно мотивированной технологически и даже биологически, а эта категория разрушает все интеллектуальные построения «функционалистов». Взгляните как лев охотится на ланей. Лань убегает ото льва, на что он может отреагировать «повторением запроса», т. е. преследованием лани. Это обычный технолого-биологический режим ожидания или повторного запроса. Второй вариант поведения для льва – переключиться на одно и то же, лев атакует другую лань. Наконец третий вариант, если лев сыт – смена оперантного поведения. Точно также печатает на принтере секретарша, да и вообще это фундаментальное описание оперантного поведения если оно терпит первую неудачу:

1. режим ожидания (и повторных запросов)

2. режим переключения на «одно и то же»

3. смена оперантного поведения (не приняла любовница и поехал в ресторан).

68.

Допустим, системный администратор консультирует принятую на работу секретаршу. В ее пользовании – факс, телефон, компьютер, принтер. Он объяснит, как ими пользоваться, т. е., собственно, изложит инструктивное поведение, затем он укажет, что должно приходить ей в голову, в случаях когда это поведение затруднительно – на «одно и то же»: укажет, что если принтер не работает, то по сети можно выйти на другой принтер, если телефон не работает, то у фирмы выкуплены три номера (которые «одно и то же»), если не работает факс, то у менеджера по снабжению есть факс, укажет, что в случае поломок, нужно будет вызвать его и перейти в режим ожидания; в конце концов если тот же факс не работает, можно отправить курьера к соседям – почему? да потому, что это в сложившейся ситуации «одно и то же».

Стимулы и корректоры: инструктивное поведение.

69.

Итак, «мышление», «сознание» в их классическом для философов понимании как способности строить суждения и образовывать общие идеи я не считаю перспективным. Суждение есть только момент или элемент некоторого комплекса, который я называю свойствоспособностью или инструктивным поведением. «Общие идеи» я отрицаю и признаю только мотивированные соответствия. Подобный взгляд характеризуется также кризисом того, что является деликатным и функциональным соответствием.

70.

Подобный подход требует переопределения того, что же такое внешний предмет, объект, вещь, сущее. У Фомы Аквинского я как-то встретил определение: «то, о чем может быть составлено утвердительное суждение есть сущее.» Я не разделяю этого подхода.

71.

Для меня является фундаментальной установкой обращаться за разрешением важнейших вопросов к программированию. Последнее же в своем развитии проделало очень характерный путь. Его описывает Александр Петриковский в любопытной статье «субъектное программирование», опубликованной в «Компютерре»:

«Каждая технология программирования тесно связана с некими абстракциями и каждая появилась не случайно, а была вызвана необходимостью сближения понятий реальной жизни (для которой и пишутся программы) с процессом программирования.

Чаще всего в небольших программах последовательное выполнение команд является самым естественным. Такое программирование носит название классического. Как только задачи усложняются – появляются подпрограммы и модули. Отсюда произросло структурное программирование. Оно позволяет создавать сколь угодно сложны программы и даже целые программные комплексы, разбивая основную задачу на подзадачи, которые называют модулями. Подгружаемые модули можно было отлаживать отдельно и компоновать в библиотеки для многократного использования из других приложений.

Следующей важной вехой в развитии языков программирования стало введение понятия структуры как особого, синтетического типа данных. Для описания свойств какого-либо реального объекта чаще всего требуется некий набор характеристик (структура). Присвоив этому набору имя, мы получаем возможность манипулирования характеристиками, как единым целым.

С расширением сферы применения программирования и особенно с развитием графических возможностей компьютеров появилась необходимость работать с большим количеством объектов, которые помимо свойств должны описываться рядом характерных действий. Аналогично набору свойств объекта, объединяемых рамками абстрактного понятия структуры, напрашивалось дальнейшее дополнение этого объединения набором действий – «методов». Это объединение представляло собой новую структуру данных – класс. Если структуру объекта можно сравнивать с его чертежом, то класс представляет собой уже некий рабочий механизм с органами управления. Этот подход позволил «конструктировать» приложения из множества стандартных узлов, добавляя к ним детали и органы управления. В результате появилось целое направление – объектно-ориентированное программирование.»

72.

Основные категории в объектно-ориентированном программировании:

1. свойства – как описание характеристик объекта;

2. способности – как описание действий с объектом;

3. правила наследования свойств и способностей объекта.

73.

Итак, объект задан если не только заданы «свойства» объекта, т. е. составлены суждения о нем, но и заданы некие способности. Я скажу более этого: свойства и способности взаимосвязаны и каждое свойство следует рассматривать лишь только в связи с способностью. Я говорю о свойствоспособностях, т. е. об инструктивном поведении.

74.

Чтобы прояснить, что такое свойствоспособность процитирую великолепную работу Уорфа «Отношение норм поведения и мышления к языку».

«Количество подобных примеров может быть бесконечно увеличено. Они показывают достаточно убедительно, как рассмотрение лингвистических формул, обозначающих данную ситуацию, может явиться ключом к объяснению тех или иных поступков людей и каким образом эти формулы могут анализироваться, классифицироваться и соотноситься в том мире, который «в значительной степени бессознательно строится на основании языковых норм данной группы». Мы ведь всегда исходим из того, что язык лучше, чем это на самом деле имеет место, отражает действительность.

Так, например, около склада так называемых gasoline drums (бензиновых цистерн) люди ведут себя определенным образом, т. е. с большой осторожностью; в то же время рядом со складом с названием empty gasoline drums (пустые бензиновые цистерны) люди ведут себя иначе – недостаточно осторожно, курят и даже бросают окурки. Однако эти «пустые» (empty) цистерны могут быть более опасными, так как в них содержатся взрывчатые испарения. При наличии реально опасной ситуации лингвистический анализ ориентируется на слово «пустой», предполагающее отсутствие всякого риска. Существуют два различных случая употребления слова empty: 1) как точный синоним слов – null, void, negative, inert (порожний, бессодержательный, бессмысленный, ничтожный, вялый) и 2) в применении к обозначению физической ситуации, не принимая во внимание наличия паров, капель жидкости или любых других остатков в цистерне или другом вместилище. Обстоятельства описываются с помощью второго случая, а люди ведут себя в этих обстоятельствах, имея в виду первый случай. Это становится общей формулой неосторожного поведения людей, обусловленного чисто лингвистическими факторами.

На лесохимическом заводе металлические дистилляторы были изолированы смесью, приготовленной из известняка, именовавшегося на заводе «центрифугированным известняком». Никаких мер по предохранению этой изоляции от перегревания и соприкосновения с огнем принято не было. После того как дистилляторы были в употреблении некоторое время, пламя под одним из них проникло к известняку, который, ко всеобщему удивлению, начал сильно гореть. Поступление испарений уксусной кислоты из дистилляторов способствовало превращению части известняка в ацетат кальция. Последний при нагревании огнем разлагается, образуя воспламеняющийся ацетон. Люди, допускавшие соприкосновение огня с изоляцией, действовали так потому, что само название «известняк» {limestone) связывалось в их сознании с понятием stone (камень), который «не горит».

Огромный железный котел для варки олифы оказался перегретым до температуры, при которой он мог воспламениться. Рабочий сдвинул его с огня и откатил на некоторое расстояние, но не прикрыл. Приблизительно через одну минуту олифа воспламенилась. В этом случае языковое влияние оказалось более сложным благодаря переносу значения (о чем ниже будет сказано более подробно) «причины» в виде контакта или пространственного соприкосновения предметов на понимание положения on the fire (на огне) в противоположность off the fire (вне огня). На самом же деле та стадия, когда наружное пламя являлось главным фактором, закончилась; перегревание стало внутренним процессом конвенции в олифе благодаря сильно нагретому котлу и продолжалось, когда котел был уже вне огня (off the fire).

Электрический рефлектор, висевший на стене, мало употреблялся и одному из рабочих служил удобной вешалкой для пальто. Ночью дежурный вошел и повернул выключатель, мысленно обозначая свое действие как turning on the light (включение света). Свет не загорелся, и это он мысленно обозначил как light is burned out (перегорели пробки). Он не мог увидеть свечения рефлектора только из-за того, что на нем висело старое пальто. Вскоре пальто загорелось от рефлектора, отчего вспыхнул пожар во всем здании.

Кожевенный завод спускал сточную воду, содержавшую органические остатки, в наружный отстойный резервуар, наполовину закрытый деревянным настилом, а наполовину открытый. Такая ситуация может быть обозначена как pool of water (резервуар, наполненный водой). Случилось, что рабочий зажигал рядом паяльную лампу и бросил спичку в воду. Но при разложении органических остатков выделялся газ, скапливавшийся под деревянным настилом, так что вся установка была отнюдь не watery (водной). Моментальная вспышка огня воспламенила дерево и очень быстро распространилась на соседнее здание.

Сушильня для кож была устроена с воздуходувкой в одном конце комнаты, чтобы направить поток воздуха вдоль комнаты и далее наружу через отверстие на другом конце. Огонь возник в воздуходувке, которая направила его прямо на кожи и распространила искры по всей комнате, уничтожив, таким образом, весь материал. Опасная ситуация создалась таким образом благодаря термину blower (воздуходувка), который является языковым эквивалентом that which blows (то, что дует), указывающим на то, что основная инструкция этого прибора – blow (дуть). Эта же инструкция может быть обозначена как blowing air for drying (раздувать воздух для просушки); при этом не принимается во внимание, что он может «раздувать» и другое, например искры и языки пламени. В действительности воздуходувка просто создает поток воздуха и может втягивать воздух так же, как и выдувать. Она должна была быть поставлена на другом конце помещения, там, где было отверстие, где она могла бы тянуть воздух над шкурами, а затем выдувать его наружу.

Рядом с тигелем для плавки свинца, имевшим угольную топку, была помещена груда scrap lead (свинцового лома) – обозначение, вводящее в заблуждение, так как на самом деле «лом» состоял из листов старых радиоконденсаторов, между которыми все еще были парафиновые прокладки. Вскоре парафин загорелся и поджег крышу, половина которой была уничтожена».

75.

Уорф указывает на зависимость способности от свойства. Исторически такой постановкой вопроса мы обязаны бихевиоризму.

76.

Фундаментальной установкой бихевиоризма, которую я в целом разделяю, является отказ признавать сущим то, что может быть осмыслено через интроспекцию. Таким образом игнорируется то, что философы обычно называют «сознанием», «мышлением», т. е. способность строить суждения. Предметом изучения становится связь стимул-реакция. Однако же описать стимул невозможно не прибегнув к способности строить суждения. Действительным на настоящий момент является то, что в качестве стимулов выступают простейшие суждения. Стимул выражается в форме простейшего суждения формы субъект-предикат.

77.

Установка, которую можно счесть разновидностью бихевиоризма такова, что суждение интересует нас только в связи с реакцией. Отношение же к реакции, которого я придерживаюсь в этой работе является оперантным.

78.

Что такое стимул? То, что выражено в суждении и способно подкрепить инструкцию или ослабить ее, вплоть до исчезновения.

79.

Я проясню это индуктивно, т. е. примерами. Инструкция «прогуливаться по дороге» возможна, если дорога является пешеходной и затруднительна, если дорога является проезжей. Инструкция «оказывать благодеяние человеку» возможна, если человек нуждается, и затруднительна, если он купается в роскоши. Инструкция «Красная шапочка несет еду бабушке» возможна, если бабушка голодна, и затруднительна, если она сыта. Субъект-предикатное высказывание возникает там и тогда, когда инструкция, нацеленная на предмет, являющийся субъектом субъект-предикатного высказывания может быть возможна и невозможна (затруднительна). Логика интересуется языком в том отношении, что заимствует из него субъект-предикатную форму высказывания и делает ее своим предметом, я буду показывать, что за субъект-предикатным высказыванием всегда стоит инструкция, как то, что его порождает, т. е. как первичное, что, как таковое, и должно становиться предметом осмысления.

80.

Иными словами я запрещаю мыслить себе какое-либо свойство объекта не помыслив способности с которой он выступает в комплексе инструктивного поведения. Таким образом я решительно порываю практически со всеми философами, которые склонны рассматривать способности отдельно, строя теории анализа свойств вроде «Теории логического атомизма» Рассела.

81.

Инструкция, например, «пить воду» в неявном виде содержит в себе субъект-предикатное высказывание «питьевая вода», высказывание же «питьевая вода» в неявном виде содержит в себе инструкцию «пить воду» и они представляют собой комплекс, свойствоспособность, инструктивное поведение.

82.

Тот, кто сколько-нибудь осведомлен в философии поймет, что традиция интерпритации субъект-предикатных высказываний сводится к установлению их истинности относительно опыта восприятия. Иными словами суждение должно быть фактом, должно соответствовать действительности. В этом эссе я настаиваю на необходимости при интерпритации субъект-предикатных высказываний обнаруживать инструкцию, моментом которой они являются. Эти инструкции – пить воду, прогуливаться по дороге, благодетельствовать человека и пр. и пр. и пр. Связь свойства и способности, инструктивное поведение, новый логический предмет, более настоятельный чем субъект-предикатные высказывания, т. е. суждения. Ниже я буду говорить о возможности и обоснованности суждений, не являющихся фактами.

83.

Вспомню пример «прогуливаться по пешеходной дороге». Здесь может быть дальнейшее артикулирование. Возникает ситуация, когда можно не прогуливаться по пешеходной дороге из-за «плохой погоды». Итак, взяты для примера субъект-предикатные высказывания «хорошая погода» и «плохая погода». Эти высказывания есть комплекс с инструкциями «прогуливаться» и «сидеть дома». Мы «прогуливаемся» в хорошую погоду и «сидим дома» в плохую. Очевидно, что эти идеи «хорошая» и «плохая» не восприняты при помощи чувств, не являются идеями по Джону Локку. Можно воспринять идеи «дождливая погода», «ясная погода», но нельзя воспринять «хорошая» и «плохая». Эти «хорошая» и «плохая» артикулируют деятельность выходить на улицу или нет, очевидно не являются тем, что воспринято, не являются сенсуалистическими. Таким образом высказывания «хорошая погода», «плохая погода» нельзя проверить на истинность согласно опыту восприятия ибо «хорошая» и «плохая» не то, что воспринимается. «Хорошая» и «плохая» значат что-то лишь в контексте инструктивного поведения. Эскимос и эфиоп по-разному понимали бы «плохая погода», если излагать им содержание этого высказывания как это рекомендуют философы, например Джон Локк, но для обоих это высказывание означает «сидеть дома». Говоря «хорошая погода» эскимос и эфиоп имеют в виду разный факт, и вообще говоря непонятно, что это за «факт»– хорошая погода, но, главное, что речь идет об одной инструкции.

84.

Я утверждаю лишь то, что субъект-предикатное высказывание прежде всего следует проверять не на истинность согласно опыту восприятия, но доразвивать его до осознания его как момента инструктивного поведения. Этого требования никто не выдвигал в философии. Собственно термин «инструктивное поведение» абсолютно нов и является моим наиболее существенным «открытием» в философии. Вместе с этим это требование очевидно, т. к., допустим, «хорошая погода» никак не воспринимается, ибо воспринимается «влажная погода», «сухая погода» и т. д. Так «питьевая вода» очевидно не воспринимается (чувствами), но «питьевая» значит лишь нечто относительно инструкции, значит лишь то, что не рекомендуется пить воду.

85.

Я хочу представить вашему вниманию то, что является логическим условием в программировании, объяснить феномен суждения, которое нельзя мыслить себе и употреблять в языке иначе, чем сославшись на какую-либо деятельность. Речь идет об утверждении, не аппелирующем к восприятию. Так суждение «сахар бел» является фактическим, можно быть уверенным что в восприятии имеется «сахар» и имеется «бел». Иное дело «стимул».

86.

Я говорю о том, что в определенном пункте наши с рационалистом дороги расходятся. Мы были общи в своем реагировании на внешние вызовы в том смысле, что оба строили суждение, т. е. нацеливались с прилагательного на существительное. От «белизны» мы переходим к «сахару». Рационалист впрочем не шел далее со мной, а ограничивался суждением «сахар бел». Для него суждение – некоторый предел, черта, которую он не переступает. Я же захожу далее и говорю о инструкциях. Но все это, повторюсь, характеризует реагирование на внешние вызовы. Но кроме этого реагирования есть еще и непосредственность нацеленности на предмет. Ранее мы относились к предмету опосредованно, устанавливая, что внезапный шум вызван захлопнувшейся дверью. Мы реагировали на внезапный шум способом, отличным от того, что описывает физиолог. Но вот объект нам дан и мы ясно и отчетливо осознаем, что имеем дело, например, с подушкой. Рационалист окажется здесь необыкновенно скушен, он продолжит поступать так, как поступал в экстремальных обстоятельствах внезапного резкого шума. Он не предложит другого метода, разве что будет вынужден перейти к абстракциям, т. к. подушка чувственно, т. е. в смысле прилагательных не представляет собой ничего особенного. Рационалист воспользуется тенями чувственных определений и заявит «подушка имеет цвет», «подушка мягка». Рационалист спровоцирует подушку на некоторые чувственные вызовы, которых от нее, честно говоря, не исходит в смысле крайней настоятельности их осознания. Рационалист делает явный шаг назад – нацеленность на предмет уже есть, предмет настоятелен в своей определенности, настоятельно поставить в отношении к предмету глагол и рассмотреть все это как фундаментальное отношение, что я и делаю, классический рационалист же отступается в сферу чувственности как если бы предмет действительно провоцировал чувственность. В суждении мы переходим от прилагательному к существительному, сейчас же переходим от существительного к прилагательным. Раньше было настоятельно прилагательное и мы от него перешли к существительному, сейчас же настоятельно само существительное и мы, оказывается не знаем, что с ним делать и переходим от него к прилагательным, низводим его настоятельность для сознания на уровень чувственности.

87.

Для меня ясно, что нацеленность на предмет в языке выражается глаголами. Это отношение «существительное-глагол» я противопоставляю суждениям. Так яблоко оказывается поводом к тому, чтобы его сорвать. Это также и повод к тому, чтобы вынести суждение о нем. Эти два вида деятельности – «существительное-глагол» и «существительное-прилагательное» идут рука об руку. Трудно сказать, что более фундаментально и я склоняюсь к тому, чтобы признать фундаментальной функцию «сорвать яблоко». Но для этого нужно осознавать ее как инструкцию. Яблоко срывали задолго до того как вынести о нем какое-либо суждением. Яблоко не только срывали, а касались его палкой, хлопали по нему ладонью, указывали на него и пр. и пр. и пр. Мы говорим «неспелое яблоко» указывая на некоторый стимул (свойство, логическое условие), говорим, что это является условием к тому, чтобы не пытаться его съесть. Это суждение представляет собой ни что иное как момент некоторого инструктивного поведения. Это представляет собой лишь только по форме суждение, но на деле является стимулом или тем, что в программировании является логическим условием, а именно представляет собой значительность только в связи с действием, которое может или не может быть выполненным. Таким образом это не факт. Факты наличны вследствие своей наличности и представляют собой ценность сами по себе, но стимулы отличаются от фактов тем, что не употребляются вне связи с некоторой деятельностью, которую обуславливают. Это фундаментальное отличие стимула от факта.

88.

Я говорю о том, что стимулы, т. е. свойства теоретически можно заменить более развернутым описанием инструкции, а именно категорией модальности. Я говорю, что суждение «неспелое яблоко» говорит лишь о том, что не стоит есть яблоко.

89.

Расхождение между мной и рационалистом было в том, что фундаментальным отношением к существительному я считаю отношение посредством глагола, а не посредством выражающего восприятие суждения. Я растворяю сахар в воде, он утверждает, что сахар бел. Я отличаюсь от него тем, что изобретаю прилагательные. Рационалист заимствует их из природы и чувственного впечатления – я предлагаю сочинять их. Когда я говорю «питьевая вода» я говорю о том, что «питьевая»– никак чувственно не воспринимается. Свойство «питьевая вода» я вообще считаю идеальным («голодная бабушка» не идеально) т. к. вне действия, вне связи с ним немыслимо. «Белый сахар»– это «белый сахар», некоторое отражение опыта, при реагировании на факт существования отдельных предметов. Но «питьевая вода» не как не связано с восприятием, а имеет смысл только как фиксированный результат опыта – «пить воду», который преподносится как стимул или как факт. Так в программировании условный оператор является именно стимулом и вне связи с действием не употребляется. «Питьевая вода»– манифест, вводящий инструкции в моду. Это революционная прокламация, листовка, шокирующая обывателя, который вяло следует за рационалистом, который строит свои суждения, связывая чувственные представления вещей с самими вещами. Но «питьевая»– не что-то чувственное.

90.

Рационалист не понимает какую имеет власть надо мной. Он не понимает, что суждения я интерпритирую как стимул, а не как возможный факт, а следовательно как то, с чьей помощью можно управлять моей деятельностью. Если рационалист высказывает суждение «фрукты созрели», то говорится лишь о том, что настало время собирать фрукты. Для меня этот переход очевиден. Рационалист же раздражает меня ибо он не управляет деятельностью, а строит суждения, рассматривая их как самоцель. Услышав «фрукты созрели», он сбивается к рефлексии этого отчего-то начинает спрашивать себя, что такое «фрукты» и что такое «созрели»? Между тем я могу творить. Если мне говорят «фрукты созрели», то свойство в данном случае инициирует способность. Я приступаю к тому, чтобы собирать фрукты. Собрав фрукты в корзину и отнеся их домой я беру один фрукт и дарю вашему ребенку. Ребенок улыбается. Я тоже улыбаюсь, ибо я закончил действовать. Я могу дать вам подробный словесный отчет о том, как я действовал, чтобы добиться этого соответствия. Это поведение можно делать явным для сознания, можно описать. Это инструктивное поведение. Я хочу убедить вас в том, что это есть. Наконец, мы имеем дело с нацеленностью на объект, на яблоко. Я скажу вам «спелое яблоко радует глаз как улыбка ребенка».

91.

Я говорю вам о том, что суждение интересует меня только очень короткое время. Суждение – не более чем момент инструктивного поведения. В примере с нервной дамой то, что «дверь шумит» интересует меня постольку, поскольку дама встала, открыла дверь и закрепила ее, поставив в соответствие незакрепленной двери закрепленную дверь. Как только это произошло, я изгоняю то, что «дверь шумит» из своей памяти. Я не собираюсь уподобиться ослам, для которых суждение ценность. Я могу охарактеризовать вам их – они запоминают суждения. Более этого – они каталогизируют их. Каталогизация или коллекционирование суждений приводит их к теории понятия, они выдумывают универсалии о которых составляют множество суждений, они пишут статьи в энциклопедии, посвященные тому или другому предмету. Я говорю вам, что мне они бесконечно чужды и неинтересны. Я образую суждения в пределах функционирования и забываю их. Однако я предпочитаю сохранять в памяти то, что имеет форму суждения, а именно стимул, поскольку последний позволяет мне ориентироваться в опыте. Стимул играет роль условного оператора в программировании. Эта роль сродни причине, но, как я покажу ниже, условный оператор программирования не является причиной. Употребление его следующее: если человек нуждается, я готов оказать благодеяние этому человеку. Это не причина. Речь идет о связи условный оператор-инструкция, что является фундаментальным отношением программирования.

92.

Я говорю, что большинство здравомыслящих людей вводят в заблуждение, когда начинают пропагандировать суждения. В суждении чувственные качества относят к предмету внешнего мира, утверждая, что этот сахар бел, сладок и т. п. На этом основывают то, что считают абсолютной ценностью – каталогизацию суждений или составление понятия о вещах. Я говорю, что большинство здравомыслящих людей никогда не стали бы коллекционировать это. Суждение только форма для них, которую принимает управление поведением. Не случайно психологи сводят свое представление о человеке к формуле стимул-реакция. Статьи словарей навряд ли кто-нибудь сочтет стимулами. Стимул же, наоборот, то, что можно и следует запоминать. Я хочу чтобы поняли, что стимул отличен от суждения. То, что выглядит здесь как предикат – фикция, он не воспринимается, это простая цепочка символов. Этих прилагательных не существует. Когда я говорю «питьевая вода» я сознаю, что «питьевая»– фикция. Я однако могу раскрыть значение этой фикции как того, что является именно в опыте, но это значение будет значением опыта функционирования. «Питьевая»– само по себе ни что иное как функциональное соответствие обнаруженное в пределах инструкции «пить воду». Это обнаруженное соотвествие, закрепленное в форме суждения имеет для меня значение стимула. Это означает, что можно «пить воду». Интерпритируя информацию, которуя я получаю из внешнего мира, я вычленяю из нее то, что является стимулом, т. е. условными операторами, которые могут склонить к деятельности. Дураку я позволю сотрясать воздух тем, что «этот сахар бел», «этот сахар имеет цвет». Я замечаю только, что он подражает людям более глубокого ума, которые пользуются стимулом «хорошая погода» не в том смысле, что имеют в виду, что «тепло и светит солнце», а в том смысле, что это каким-то образом мотивирует их поведение. «Хорошая» это просто произвольная цепочка символов, которую люди запомнили, чтобы передавать друг другу информацию о том, что есть повод оказаться на природе. Несомненно, можно объяснить, что такое «хорошее». Можно объяснить, что солнце, теплый воздух если вы будете гулять, будет вызывать в вас положительные эмоции. Я могу объяснить стимул как инструкцию, хотя, убежден, многие не смогут дать этого объяснения. Но при этом они правы в главном – в своей доверчивости. «Хорошая погода» для них аргумент к тому, чтобы выехать на природу. Они не понимают, что «хорошая погода»– опыт инструктивного поведения, отраженный в форме суждения, представляющий собой стимул. Они здраво полагаются в данном случае на авторитет и реагируют на стимулирование.

93.

Я говорю с вами о том, что в программировании называют «string», что переводится как цепочка символов. Я не случайно настаиваю на том, что прилагательные стимулов – цепочки символов. Я ввожу эти абстракции, т. к. традиционные прилагательные обозначают нечто, что чувственно воспринимается (горячий, большой), а следовательно является стимулом для чисто физиологического процесса. Так если я говорю «голодная бабушка», то понимать меня следует предельно абстрактно в том смысле, что «голодная»– цепочка символов, на деле же любой человек тотчас вызовет в себе представление о голоде, чувствах, которые владеют нами, когда мы голодны. Я же должен порвать с этой связью, для чего ввожу абстрактные прилагательные (в изложении приходится пользоваться конкретными). Моя задача – выявить творческое поведение, а не провоцировать традиционное понимание.

94.

Я говорю вам лишь о том, что надо как-то приспосабливаться к обстоятельствам. Я не могу здесь сдержать своего раздражения. Обстоятельства же организуются таким образом, что информация, с которой нам приходится иметь дело, это суждения. Это не язык, на котором разговаривает с нами Бог, но язык на котором разговаривают с нами люди. Этот язык, к сожалению, не является языком инструктивного поведения, но является языком суждений. Человек обладает какой-то природной тупостью, коротким умом, повинуясь которому он воздерживается от творческого отношения к действительности, довольствуясь рациональным, рассудочным отношением к ней. Действуя инструктивно, он фиксирует в себе рассудок и довольствуется им. Инструктивное отношение к действительности должно к этому как-то приспосабливаться. Если вам грустно, далеко не каждый попытается развлечь вас, но многие заявят вам, что вы грустите. К этим заявлениям следует быть подготовленным. Зайдут много далее и составят даже понятие о вас, запомнят, что вы грустите и если заметят, что вы грустите вновь, составят о вас суждение, что вы часто грустите.

Долгое время приспособлением к глупцам было то, что из суждений выводили понятия, что, несомненно, было родом творчества. Так выводили из суждения, что вы часто грустите то, что вы «меланхолик». Это был процесс некоторого творчества – вам, как индивидуальности, ставилось в соответствие некоторое артикулируемое представление Тогда понятие, как оно образовывалось, можно было описать дефиницией, хотя оно могло и не исчерпываться дефиницией. Глупцу объясняли, что «меланхолик тот, кто часто грустит». Но этот путь приспособления к суждениям оказался тупиковым, так глупцы стали выносить суждения о понятиях. Стали говорить, что понятие надо рассмотреть с разных сторон, рассматривать его как многообразие суждений, часто противоречивых, так что невинное творческое изобретение понятия обернулось тем, что был изобретен ад. Вам начнут заявлять об изобретенной вами фикции, что есть возрастная меланхолия, есть юный меланхолик и пожилой меланхолик, есть меланхолик-блондин и меланхолик-брюнет и пр. и пр. и пр. Все это будет вполне в кантианском духе, будет суждениями, которые составляются относительно предметов возможного опыта. Но я говорю, что все это ад, который обречен переживать творец. Что может противопоставить этому творец? S-P-артикулирование, т. е. те суждения, которые непосредственно и осознанно мотивируют деятельность. Суждение не употребляется вне связи с инструкцией, с которой образует комплекс. Так происходит в программировании, когда условный оператор и исполняемая инструкция однозначно связаны. Условный оператор не употребляется без инструкций.

95.

В этом смысле речь может вестись о формировании культуры формирования стимулов. Фундаментальным является отношение к условному оператору. Это отношение в моем случае сводится к тому, что условный оператор, стимул, суждение, которое я выношу, будет восприниматься творцами, а не критиками. Мир вообще делится на творцов и критиков. Если я говорю «Сократ мудр» то творец, интерпритируя это суждение, будет прислушиваться к Сократу. Утверждая «Сократ мудр» я мотивирую некоторую инструкцию. Если я скажу «Сократ глупец», то творец, интерпритируя мое суждение, будет подвергать сомнению каждое слово Сократа. В обоих случаях творец творит некоторые значения в своем восприятии, образуя ценности из суждений Сократа или, наоборот, ниспровергая их в прах. Творец не спрашивает меня, что такое «мудр» и что такое «Сократ». Так ведет себя другой тип людей – критик. Эти не доверяют людям, не доверяют им в том отношении, что они относятся к своим суждениям ответственно, рассматривая их как условный оператор, стимул, т. е. то, что мотивирует деятельность, а сводят стимул до уровня факта к которому применимы вопросы «что такое Сократ?», «что такое мудр?». Я полагаю, что глубокие люди не имеют суждений в их наивном смысле и то, что выглядит как суждение, в их смысле является стимулом, т. е. мотивацией к инструкции. Я полагаю, что все люди глубоки и что каждое суждение есть некоторое стимулирование. Если мне говорят «Этот спектакль хорош» я произношу хвалебную речь этому «спектаклю», пусть я имею самое смутное представление о том, что такое «спектакль».

96.

Условный оператор – повод к осуществлению творческого акта. Критик превращает этот процесс в препирательство. Он интерпритирует стимул как [возможный] факт. Он не понимает, что такое условный оператор. Он не понимает, что стимул имеет только форму суждения и является стимулом для выполнения инструкции.

97.

Все то, что я говорил выше я говорил о стимулах. Теперь время рассказать о том, что я понимаю, когда говорю о корректорах.

98.

Итак, стимул подкрепляет или, наоборот, ослабляет (вплоть до исчезновения) инструкцию и отождествим с логическим оператором «if-then» программирования. Корректор же корректирует инструкцию и отождествим с тем, что в программировании называют параметрами функции.

99.

Те, кто говорят, что мы предицируем объект в суждениях «хорошая книга», «яркое солнце» ничего не смыслят в том, что говорят, потому что в действительности мы предицируем действие. В случаях суждений «хорошая книга», «яркое солнце» предикаты, в отличие от общепринятых мнений, характеризуют не объекты (книга, солнце), а действия. Так суждение «хорошая книга» гласит: «книга с интересом читается», «книга хорошо переплетена» и д. р. «Хорошая» означает «с интересом читается и надежно переплетена». Появляются новые, и истинные, предикаты и субъекты: «с интересом», «надежно», «читается», «переплетена». Предметом исследования должны становиться эти «с интересом читаемая» книга, «надежно переплетенная» книга. У всех философов это выпадало из рассмотрения – предицирование (т. е. коррекция) действия при предицировании объекта. Тем не менее предицирование объекта означает предицирование действия и ничего более, и только это и может всерьез рассматриваться. «С интересом читаемая книга», «надежно переплетенная книга» означает – трудно оторваться от книги, трудно разорвать книгу. «Хорошая книга» означает тогда «жадно (предикат) читаемая книга (субъект)», «надежно (предикат) переплетенная книга (субъект)»– большую детализацию и конкретность действия. Так «яркое солнце» означает означает, что «больно (предикат) смотреть на солнце (субъект)». И т. д. «Надреснутый бокал» означает, что из бокала неудобно пить и т. д.

100.

Допустим, у вас болен отец и вы нанимаете соседского мальчишку носить ему пиццу. Высказывания «мальчишка болен», «мальчишка занят» будут стимулами: инструкция «носить пиццу отцу» будет «невозможной». Высказывания же «мальчишка жуликоват», «мальчишка озорник» будут корректорами и означать, что он покупает пиццу подешевле и, когда ее носит, надламывает или мнет ее. Я договариваюсь с этим мальчишкой, что он будет каждый день покупать и носить пиццу отцу и говорю ему «отец болен», указывая таким образом на стимул, условие к тому, чтобы носить ему пиццу. Но я говорю также «учти, отец строг» оказывая таким образом коррекцию, говоря, что «носить пиццу» надо «аккуратно». Я говорю ему «отец горд», оказывая коррекцию «не покупай дешевую пиццу или в мятой коробке».

101.

Свойство «сегодня мальчишка торопится» будет ничем иным как корректором – я буду вынужден дать ему денег на такси и он «понесет отцу пиццу на такси». Прежде чем сообщить мне о том, что сегодня он торопится, а значит не может выполнить обещание он мнется, волнуется и я, замечая это поощряю его улыбкой, кивком головы, что в сущности говорит ему «будь смелее». Я прекрасно осознаю при этом, что корректирую его деятельность. Я был бы полным, законченным идиотом если бы представлял из себя «нечто», которое вы не могли бы интерпритировать в контексте инструктивного поведения.

102.

Итак, свойства объектов есть лишь подкрепление, ослабление и коррекция способностей. Суждения выполняют стимулирующую или корректирующую функцию.

103.

Возьмем суждение «яркое солнце». В чем его смысл? Прежде всего в том, что это стимул или корректор. Оно означает: «не стоит смотреть на солнце, я смотрел и у меня разболелись глаза». В данном случае суждение является стимулом. Но оно может означать также: «смотри на солнце в темных очках». В данном случае суждение оказывается корректором.

104.

Таким образом роль стимула и корректора относительны и со временем стимулы становятся корректорами и корректоры стимулами.

105.

Корректоры можно отождествить с тем, что называется параметрами функции в программировании. Возьмем инструкцию «начертить круг». Мы вполне можем взмахнуть рукой в воздухе и этим ограничиться. Но если заявят «начертить круг такого-то радиуса и с таким-то центром окружности» то это уже будут корректоры. Мы поручаем архитектору «построить дом», он определяет, что этот дом должен иметь двор, сад, бассейн и дает строителю поручение «построить дом с двором, садом, бассейном». Программирование есть такой строитель. Архитектор же – программист, носитель алгоритмического сознания, который создает четкое предписание для реализации инструкции. «Двор, сад, бассейн»– типичные свойства-корректоры, аналогичные тому, что называют еще параметрами функции.

106.

Итак, приведу пример того, как записывается инструкция соседский мальчишка мальчишка несет еду (больному) отцу:

if (отец болен)

then

if (мальчишка свободен)

then нести еду (отец строг, отец горд).

108.

В пределах инструкции (например, «переместить коляску») возможна определенная эстетика. Речь идет о параметрах, которые не являются ни стимулами, ни корректорами.

Возьмем соответствие «экипаж»:

коляска

лошадь

резиновая синяя коляска

пегая лошадь

двухместная позолоченная коляска

две гнедых

резиновая черная коляска

гнедая лошадь

Итак: «переместить черную резиновую коляску гнедой лошадью». Что это такое? Эстетический факт. Я считаю это фактами для идиотов.

Описание инструктивного поведения с помощью формул.

109.

Количественно определенные соответствия я называю формулами. Познание количественно определенных соответствий я называю формульным естествознанием или физикой.

110.

Когда я говорю о физике как о формульном естествознании я признаю тот факт, что перелом в умонастроениях ученых, инициатором которого был Галилей– свершившийся факт и на настоящий момент физика представляет собой главным образом экспериментальную науку. Долгое время до Галилея (и долгое время после, вплоть до XIX века) основной «заслугой» математиков, воспитанных на постулатах Эвклида, было привнесение в область физического опыта аксиоматического метода.

111.

Важнейшей особенностью формульного естествознания является игнорирование «эстетических» соответствий.

112.

Второй, а быть может первой, особенностью формульного естествознания является фундаментальность для этого типа осмысления и ориентации идеи соответствия. В формульном естествознании нет ни одной идеи, которая не была бы соответствием. Эти соответствия обладают определенной спецификой: они являются формульными, т. е. определенными количественно. Этот тип соответствия можно назвать галилеевским соответствием или формулой.

113.

На первый взгляд, хотя бы только теоретически, соответствия, образуемые в формульном естествознании, являются деликатными. Так соответствие v(скорость)=s(перемещение)/t(время) кажется деликатным так как по значениям s и t можно однозначно определить скорость, по значениям v и t можно однозначно определить перемещение (s=vt) по значениям s и v можно однозначно определить время (t=s/v).

114.

Но это только на первый взгляд. Деликатна именно эта формула, но скорость это не только скорость равномерного прямолинейного движения, но и скорость криволинейного движения, которое определяется как v=v1+v2+…+vn, где v1, v2, vn – измеренные скорости на прямолинейных отрезках пути к которым сводится траектория криволинейного движения. Кривая апроксимируется отрезками, а, следовательно, мы вообще способны определить местоположение по скорости только тех точек криволинейного движения, которые являются вершинами отрезков. Все остальные местоположения мы определяем заведомо ошибочно. При этом в зависимости от того, на сколько отрезков мы разбили кривую, зависит и значение местоположения.

115.

Формула тесно связана с экспериментом, также как соответствие тесно связано с инструкцией. Эксперименты собственно и являются инструкциями: ударять по мячу, вызывая ускорения, погружать тело в жидкость, нагревать жидкость, вызвав испарение, освещать тело, вызывая фотоэффект, разогревать вещество в камере Вильсона и т. п.

116.

Можно указать три вида экспериментов:

1. Наиболее простой эксперимент, при котором воздействие на объект осуществляется без употребления орудий: мять глину, ударить по мячу.

2. Эксперименты с использованием орудий: бросать камешки в воду, сфотографировать модель.

3. Визуальные эксперименты, заключающиеся в наблюдении инструктивного поведения: корова жует траву, листва падает на землю.

117.

Итак, формульное естествознание есть учение об инструкциях, есть количественно выраженное инструктивное поведение. Время привести пример.

118.

Физика не чужда аксиоматическому методу и основная аксиома кинематики гласит: «всякое тело, к которому не приложена сила движется равномерно или покоится». Но это же ни что иное, как пересказ инструктивного поведения, согласно которому если объект характеризуется ускорением, то только в связи с некоторым воздействием на объект, если же характеризуется равномерным движением (или покоем), то утверждается, что никакого воздействия нет.

В физике ускорением называют приращение скорости за единицу времени, которое однозначно свидетельствует о приложении к объекту некоторой силы. Надо сказать, что силы могут существовать и без свидетельства о них ускорениями. Так мы можем прикладывать силу к горе, намереваясь сдвинуть гору, но, не получив ускорения, не можем рассчитать ее, полагая ее равной 0, хотя сила есть и может быть измерена с помощью динамометра. Физики говорят здесь о равнодействующей, а именно о том, что гора притягивается к Земле, имея огромную массу, сила притяжения огромна, следовательно огромна сила трения, которая много превосходит нашу силу.

Итак, есть сила без ускорения, но нет ускорения без силы. Таким образом формульное соответствие F=ma неделикатно, хотя на первый взгляд все формульные соответствия деликатны.

Итак, ускорение это стимул, указывающий на приложение силы. Движущийся (или покоящийся) объект вступил в соответствие с другим объектом. Ускорение можно рассматривать как стимул к поисковой нацеленности на другой объект. Причем мы можем об этом объекте высказаться– «имеет такую-то силу». Так, из высказывания тело имеет ускорение следует суждение «есть нечто с силой F». Некий объект оказывается предицирован ранее, чем обнаружен. Возможно, это движение мысли является продуктивным.

Но возможно сказать и так: нас не интересует этот некий второй объект, нас интересует то, что к нашему объекту приложено действие, которое мы должны тщательно исследовать. Мы делаем это при помощи соответствий, определенных количественно.

Допустим, мы имеем дело с покоящимся телом, пришедшим в движение. Мы рассчитываем силу, приложенную к телу по формуле:

м

a

Это тело прошло определенный путь S и мы рассчитываем работу силы по формуле:

работа

F

S

m

a

Этот путь пройден за определенное время t и мы рассчитываем мощность по формуле:

мощность

работа

t

F

S

m

a

Характеризует ли сила, работа, мощность в действительности некий второй объект или же сила, работа и мощность существуют как характеристики воздействия на наш объект, если угодно, существо этого воздействия?

Мы замечаем, что можем оказывать коррекцию этого воздействия, увеличив (или уменьшив) массу тела. Допустим:

1. Мы повышаем массу и ускорение снизилось.

2. Мы повышаем массу и ускорение осталось неизменным.

3. Мы повышаем массу и ускорение возросло.

Повторю, что силу, работу, мощность я не считаю предикатами некоторого неизвестного нам объекта, а существом этого воздействия, количественным определением инструкции.

Итак, возможно совершенно абстрактное аналитическое отношение к инструкции, которое мы можем охарактеризовать так: существует некоторое воздействие на наш объект, характеризующееся первоначальными значениями силы, работы, мощности. Впоследствии были поставлены эксперименты, давшие результатом то, что, например, при увеличении массы, сила ведет себя парадоксально и ускорение только нарастает. Таким образом:

Мы имеем ускорение 1 м/с для массы 2 кг. и рассчитываем воздействующую на наш объект силу – 2 Ньютона.

Мы увеличиваем массу до 3 кг. и обнаруживаем, что ускорение возросло до 1.5 м/с и таким образом сила воздействия – 4.5Ньютона.

Таким образом мы можем рассматривать массу как корректор, действующий в нашем опыте следующим образом: при увеличении массы тела, сила, воздействующая на наш объект увеличивается.

Далее мы можем приступить к поиску стимулов. Допустим, мы выкрасили наш объект в зеленый цвет и обнаруживаем, что воздействие прекратилось. Цвет окажется стимулом. Подчеркну то, что классическое представление о причине может только повредить нам. Изменив цвет объекта и добившись отмены воздействия мы можем предположить, что предыдущий цвет был причиной воздействия, но, думаю, лучше обойтись без этого предположения. Думаю, лучше ограничиться представлением о том, что наш стимул вызвал интересующую нас реакцию.

В данном случае мы не характеризуем объекты (ни наш объект, ни нечто, что воздействует), а описываем инструктивное поведение, которое дано нам в наиболее общем виде как «воздействие на объект, характеризующееся появлением ускорения». Его можно охарактеризовать с помощью таких соответствий как сила, работа, мощность, указав корректор (масса), стимул (зеленый цвет).

119.

В формульном естествознании мы исследуем, характеризуем инструктивное поведение, выясняя то, что можно назвать характеристическими чертами инструктивного поведения, категориями инструктивного поведения. В результате формульного естествознания мы не формируем суждения (я обладаю мощностью), а говорим, что мощность – соответствие, характеризующее инструктивное поведение, хотя многие могут со мной не согласиться и заявить, что мощность – предикат некоторого субъекта, например, двигателя. Я могу только популяризовать свою точку зрения как сторонники необходимости создавать в данном случае суждения могут популяризовать свою. Я говорю, что мощность есть характеристика некоторого воздействия на объект (в нашем случае, характеризующееся ускорением) при этом для меня не является необходимым представлять себе мощность как предикат некоторого субъекта. Мощность не является с необходимостью предикатом некоторого субъекта (двигателя).

120.

Мало что мешает мне рассматривать сложившуюся на настоящий момент физику как теорию воздействия, на настоящий момент подкрепленного стимулами трех типов:

1. механического ускорения

2. деформации

3. изменением состава (испарение, фотоэффект)

Эта теория воздействия выражается экспериментами Майкельсона-Морли, Томпсона, Лоренца, Беккереля, Резерфорда, Планка и др., теоретическими обобщениями Ньютона, Эйнштейна. Все это наука количественной характеризации воздействия на объект, теория инструкции, которая имеет физический термин-аналог – эксперимент: инструкции, определенной как количественно определенное соответствие – формульно заданное инструктивное поведение.

Математическая модель инструктивного поведения

121.

Особое значение отныне будет играть представление о двухэлементном множестве В и двоичных переменных, принимающих значения из В. Его элементы часто обозначают 0 и 1. Интерпритация двоичных переменных логическая: «да»– «нет», «истинно» (И) – «ложно». В контексте, содержащем одновременно двоичные и арифметические величины и инструкции, эта интерпритация обычно фиксируется явно: например, в языках программирования вводится специальный тип переменной – логическая переменная, значения которой обозначаются true и false. Алгебра, образованная множеством В вместе со всеми возможными операциями на нем, называется алгеброй логики. Функцией алгебры логики от nеременных называется n-арная операция на В. Логических функций одной переменной – четыре:

X

f0

f1

f2

f3

0

0

0

1

1

1

0

1

0

1

Для примера «напечатать документ на принтере» полная модель инструктивного поведения выглядит следующим образом:

Занят

не печатать

не печатать

печатать

печатать

Свободен

не печатать

печатать

не печатать

печатать

Инструктивное поведение f0 таково, что мы не печатаем документ, даже если наличен стимул «принтер свободен».

Инструктивное поведение f1 таково, что печать осуществляется только в случае, если принтер свободен.

Инструктивное поведение f2 таково, что печать не осуществляется, если принтер свободен и осуществляются попытки напечатать документ, когда принтер занят (например, режим ожидания или переключения на «одно и то же»). Может показаться, что этот процесс абсолютно нерационален, однако это не так. Например, речь может идти о тестировании инструкции печати при занятом принтере или о попытке создать конфликтную ситуацию с человеком, сейчас использующем принтер.

Инструктивное поведение f3 таково, что печать осуществляется если принтер свободен и предпринимаются попытки к печати через режим повторных запросов или переключения на «одно и то же» в случае, если принтер занят.

122.

Наиболее естественный (простой) тип инструкции наличие двух переменных. Речь идет об инструктивном поведении с значащим субъектом.

Возьмем инструкцию «обесточить офисное помещение». Для этого мне потребуется сотрудник, который будет этим заниматься. Соответствие сотрудник – офисное помещение, мотивированное инструкцией «обесточить помещение» я назову «ответственный за противопожарную безопасность».

помещение

сотрудник

Укажем стимулы:

Помещение может быть пустым, или на работе еще остались сотрудники.

Сотрудник может знать или не знать где выключается свет.

Таким образом имеются логические условия – стимулы.

Задам инструктивные поведения:

сотрудник знает

0

1

1

сотрудник не знает

1

0

0

все ушли

0

0

1

не все ушли

0

1

0

Инструктивное поведение (0100) таково, что я поручаю обесточить помещение сотруднику при условии, что он не знает, где выключается свет. Допустим, это процесс обучения.

Инструктивное поведение (1001) таково, что я поручаю «обесточить помещение» сотруднику при условиях, что он знает, где обесточивается свет и именно тогда, когда кто-то еще находится в помещении. Этот процесс возможен например при возгорании.

Инструктивное поведение (1010) таково, что я поручаю обесточить помещение сотруднику, который знает, где обесточивается помещение и только в случае, если все сотрудники закончили работу и разошлись.

123.

Существует абстрактная модель, которую я приведу только теоретически.

В этой абстрактной модели существует 16 инструктивных поведений 2 переменных:

0

0

0

0

0

0

0

0

0

0

1

1

0

1

0

0

0

0

1

1

1

1

0

0

1

0

0

0

1

1

0

0

1

1

0

0

1

1

0

1

0

1

0

1

0

1

0

1

0

0

1

1

1

1

1

1

0

1

0

0

1

1

1

1

1

0

1

1

0

0

1

1

1

1

0

1

0

1

0

1

Инструктивное поведение f1(x1, x2) называется коньюнкцией x1 и x2. Оно выполняется если х1 и х2 равны 1, это процесс И. Еще одно название – логическое умножение.

Инструктивное поведение f7(х1, х2) называется дизъюнкцией х1 и х2. Оно выполняется, если х1 или х2 равны 1. Это процесс ИЛИ.

Инструктивное поведение f6(х1, х2) это сложение по модулю 2. Оно выполняется, если значения аргументов различны, и не выполняется, когда они равны. Его называют неравнозначностью.

Инструктивное поведение f9(х1, х2) называется эквивалентностью или равнозначностью. Оно выполняется, когда значения его аргументов равны, и не выполняется, когда они различны.

Инструктивное поведение f13(х1, х2) – импликация.

Инструктивное поведение f8(х1, х2) – стрелка Пирса.

Инструктивное поведение f14(х1, х2) – штрих Шеффера.

Остальные процессы специальных названий не имеют и легко выражаются через перечисленные ранее типы инструктивного поведения.

124.

Инструктивное поведение f1: Сотрудник обесточивает помещение только в случае, если помещение пусто и он знает, как это делается.

Инструктивное поведение f7: Сотрудник обесточивает помещение в случаях если он знает, как это делается и если помещение пусто, причем каждое из условий оказывается достаточным.

Инструктивное поведение f2: Сотрудник категорически обязывается обесточить помещение в случае, если все разошлись, невзирая ни на что.

Инструктивное поведение f8: Сотрудник обесточивает помещение только в случае если он не знает, как его обесточить и если помещение еще не пусто.

Инструктивное поведение f14: Сотрудник обесточивает помещение во всех случаях, исключая тот при котором он знает как это сделать и помещение еще не освободилось.

И т. д.

125.

Очевидно то, что наиболее естественными и согласными со здравым смыслом выглядят инструктивные поведения коньюнкции и дизьюнкции.

126.

Однако возможны виды инструктивного поведения:

1. Сотрудник не знает, где выключает свет, но отправляется его выключать в сопровождении товарища.

2. Сотрудник не знает, как выключать свет, но обесточивает его, разбив лампы.

В данном случае явным оказывается попытка интерпритации стимула как корректора.

Характеристики стимулов.

127.

Я много времени уделяю вербальным стимулам, тогда как наша цивилизация все более и более характеризуется созданием невербальных конструкций. Это само по себе может, а на мой взгляд и должно повлиять на философию, поскольку последняя является филологической по своему духу, достаточно вспомнить того же Канта, который определил свою схему чистого рассудка, исходя из форм связи в суждении. «Филологами» были Витгенштейн, французские структуралисты.

128.

Огромное на мой взгляд влияние оказал на философов Винер своей нацеленностью на невербальные конструкции. Огромное влияние (во всяком случае на меня, оказал Лиотар, которого я цитировал выше).

129.

Абстрактная модель невербальных конструкций (вербальные конструкции могут рассматриваться как частный случай невербальных конструкций) – автомат. Существует так называемая теория автоматов.

130.

Возьму примеры автоматов у Винера. У него это то, что называется автоматами Миля – автоматы с обратной связью:

«Рассмотрим центральный пост сигнализации на железной дороге. Сигналист управляет рядом рычагов, которые открывают или закрывают семафоры и переводят стрелки. Однако он не может слепо верить, что семафор и стрелки подчинились его приказаниям. Стрелки могли замерзнуть или снег мог согнуть крылья семафоров, и действительное положение стрелок и сигналов – эффекторов сигналиста – может не соответствовать его приказаниям. Во избежание опасностей, неизбежно связанной с такой возможностью, каждый эффектор – стрелка или сигнал семафора– соединяется с контрольными приборами на сигнальном посту, которые сообщают сигналисту о действительном состоянии и работе эффектора. «…» Имеются цепи обратной связи в которых человек совершенно не участвует. Одна из таких цепей – обычный термостат регулирующий систему отопления дома. Термостат настраивается на желаемую температуру помещения, и если действительная температура помещения ниже, то приводится в действие устройство, которое открывает заслонку печи для усиления тяги или увеличивает поступление горючего и тем самым доводит температуру помещения до желаемого уровня. Если же температура помещения превышает желаемый уровень, то выключается тяга либо уменьшается или прекращается поступление горючего. Таким образом температура помещения поддерживается приблизительно на постоянном уровне.»

131.

Все это наиболее примитивные автоматные модели, которые я характеризую как автоматные модели мгновенного реагирования или автоматные модели примитивного реагирования.

132.

Современное представление об автомате сложнее, так как предполагает существование протяженного во времени стимула и возможность разрабатывать модели не примитивного реагирования. В программировании это осуществляется при помощи циклов, например циклов while и for.

133.

Я говорю «А – работал» полагая тем самым необходимым платить ему заработную плату. В программировании это записывается как условный оператор:

If (А– работал)

Then

платить зарплату.

Теперь я говорю «А – работал пять дней». Я характеризую стимул с точки зрения времени. Этот охарактеризованный с точки зрения времени стимул записывается с помощью такой фигуры программирования как цикл (for, while).

134.

Рассмотрим ситуацию при котором А работает за станком, что является стимулом к тому, чтобы платить ему заработную плату.

Я могу привести три модели реализации цикла for, заданного, например для периода времени – 30 дней:

for (i=1 to i=30) do

begin

i=i+1;

работать за станком.

end.

Это очень понятный пример, который гласит, что в течении тридцати дней действителен стимул, побуждающий работодателя платить А заработную плату.

Однако здесь могут быть весьма разные модели.

1. А оплачивают каждый день его работы.

for (i=1 to i=30) do

begin

i=i+1;

работать за станком;

получить деньги.

end.

2. А оплачивают один день и не оплачивают другой, причем делают это через день.

for (i=1 to i=30) do

begin

i=i+1;

работать за станком;

if (i-четное)

then получить деньги.

end.

3. Реакция оплаты количественно нарастает в течении месяца и А выплачивают зарплату по истечении месяца.

for (i=1 to i=30) do

begin

i=i+1;

работать за станком;

end.

получить деньги.

135.

Цикл while употребляется в ситуациях, которые не могут быть смоделированы при помощи цикла for. Этот цикл удобен для хаотических, вероятностных реакций. Например, такой реакции, как премия.

136.

Во всех этих случаях стимул «А работает» оказывается охарактеризован: А проработал день, два, тридцать.

137.

Функция характеризации стимула сродни функции коррекции, но отличается заданием. Корректор непосредственно характеризует объект, характеристика стимула характеризует стимул– А работает 10 часов, хотя, впрочем, и оказывает коррекцию. Более этого, характеристика стимула может сыграть также и стимулирующую роль, «обесценив» стимул, который характеризует – А работает из рук вон плохо.

138.

Однако возможна не только временная, но и пространственная характеризация стимула. Допустим, стимул «хорошая погода» обесценивается характеризацией «в Сингапуре».

139.

Возможна и характеризация при помощи категорий. Так, например, А может отказаться получить протянутый ему заработок, заявив, что это грязные деньги, имеют криминальное происхождение. Так, например, стимул «А-работал» может обесцениваться характеристикой «… потому, что был в долгу».

140.

Я рад протянуть руку каким угодно философам, изобретают они девять или двенадцать категорий, считают время ньютоновским или бергсоновским, пространство эвклидовым или римановым, но только в прикладном вопросе характеризации стимулов. Стимул – вот повод выносить суждения и условие, при котором я готов с ними считаться. Только в этом применении я не считаю суждения абсурдом, они приобретают стоимость, вес и мы приобретаем основание к тому, чтобы перейти от модели Протагора к модели Сократа.

141.

Я выскажу здесь гипотезу, способную, на мой взгляд заинтересовать программистов. Что я имел в виду когда говорил выше об автоматных стимулах? То, что в современном программировании, и в теории автоматических систем в целом, единственной из категорий мышления, применимых к стимулам, является время (я назову время категорией, хотя кантианец со мной не согласится). Я уже показывал, что цикл есть охарактеризованное логическое условие, стимул. Но, например, категория пространства, не говоря уже о причине и др., никак не отражена в программировании. Теория автоматических систем имеет дело только с актуальным стимулом, доступным эффекторам. Стимулы, использующиеся в программировании просто «есть» без каких бы то ни было дополнительных определений, исключая время. Все стимулы, использующиеся в программе имеют одно место в пространстве. Я же думаю, что теоретически возможно, а, возможно, и перспективно пространственная характеристика стимулов. Так например логическое условие, стимул:

If (x›0) then…

может быть записан:

1. if ((x›0) is far («далеко»)) then…

2. if ((x›0) is near («близко»)) then…

по аналогии с записью:

if(А работает is 30 дней)

Подобно тому как if(А работает is 30 дней) задается в виде цикла for возможно изобретение фигур программирования для логических условий, предполагающих пространственную характеристику.

142.

Примером пространственной характеристики стимула может быть, например такой. Мы говорим «А – гражданин РФ», что является стимулом к тому, чтобы А был защищен законодательством РФ. Но если мы говорим «А – гражданин РФ, находящийся в Сингапуре», то здесь речь явно идет если не обесценивании стимула, то во всяком случае о коррекции. Но могут быть варианты и вовсе никем не предусмотренные, например вариант «А – гражданин РФ, но написавший заявление о том, что он отказывается от услуг государства». Подобный охарактеризованный стимул не встречается нигде в мире, я же, однако, не считаю это невозможным. Допустим, А– космополит, желающий защищать свои права самостоятельно, при помощи услуг частных фирм.

143.

Мы говорим «хорошая погода», что является стимулированием к тому, чтобы выйти на природу. Этот стимул может быть охарактеризован: хорошая погода будет в течении часа, хорошая погода сейчас в Италии, хорошая погода, ниспосланная нам Господом Богом и пр. Эта характеризация стимула является коррекцией, а в некоторых случаях может представить собой и стимулирование. Мы говорим «эта вода не питьевая» и даем характеризацию: «вследствие того, что загрязнена таким-то заводом». Если в первом случае мы стимулировали инструкцию «пить воду», то во втором мы стимулируем не только это, но, возможно, и то, чтобы подать в суд на этот завод.

144.

Интеллектуальный процесс, сопровождающий жизнь, есть во-первых осознание стимулов и корректоров, и во-вторых характеризация стимулов (корректоров). Эта характеризация стимулов – пока представляется мне совершенно не формализуемым явлением, полным многообразия, задачей, стимулирующий свободное интеллектуальное развитие. Выделить стимулы и корректоры достаточно просто, характеризуя их, мы моделируем бесконечное многообразие поведения.

145.

На настоящий момент единственная из классических категорий, использующаяся в программировании для характеризации стимула это время. Так циклы являются охарактеризованными через время логическими условиями. Пространственные, причинные и иные характеристики стимулов игнорируются. Например, автоматические системы сигнализации, во всяком случае мне известные, устроены таким образом, что эффектор реагирует на движение и срабатывает сигнализация. Но остается совершенно неясным, является ли это движение удалением или приближением, движением влево или вправо. Вся информация, которую мы можем получить это то, что «есть движение», при этом мы не имеем возможности пространственной характеризации имеющегося раздражения, которое только налично и пространственно не определено.

146.

Повторю, что в области характеризации стимулов я готов протянуть руку желающим порассуждать, поскольку вот область в которой рассуждения имеют вес. Кажется, традиционный подход в теории информации состоит в том, что сообщение должно иметь стоимость, которая зависит от того, насколько выигрышной оказывается смена стратегии до и после сообщения. Я убежден, что характеризация стимулов есть задача, приложение к которой способности к вербальному конструированию (в виде суждений, гипотез и пр.) следует считать не пустой болтовней. Сам я предполагаю затратить много времени на анализ способности к характеризации стимулов, но уже по завершении этой работы, являющейся общей, вводной, программной.

Роль чувственности при характеризации стимула.

147.

Наконец время уделить время рационалисту, который наверняка не может отделаться от мысли: «но ведь стимул это все-таки и факт». Несомненно, но только в этой последовательности. Моя рекомендация состоит в том, чтобы некоторое суждение сначала осмысливалось как стимул, а только потом как факт.

148.

Существенным является то, чтобы стало ясным, что некоторое фактическое содержание вкладывается мною не в объект, а в стимул. Чувственные определения характеризуют не объект, а стимул.

149.

Суждение, которое я буду рассматривать как выражающее факты прагматично, обусловлено тем, что возникает вследствие коррекции или невозможности инструкции.

150.

Эксперимент, который провели Уотсон и Рейнер иллюстрирует ключевую роль классического обусловливания в формировании таких эмоциональных реакций, как страх и тревога. Эти ученые обусловливали эмоциональную реакцию страха у 11 месячного мальчика, известного в анналах психологии под именем «Маленький Альберт». Как и многие дети, Альберт вначале не боялся живых белых крыс. К тому же его никогда не видели в состоянии страха или гнева. Методика эксперимента состояла в следующем: Альберту показывали прирученную белую крысу и одновременно за его спиной раздавался громкий удар в гонг. После того, как крыса и звуковой сигнал были представлены семь раз, реакция сильного страха – плач и запрокидывание – наступала, когда ему только показывали животное. Через пять дней Уотсон и Рейнер показали Альберту другие предметы, напоминающие крысу тем, что они были белые и пушистые. Было обнаружено, что реакция страха у Альберта распространилась на множество стимулов, включая кролика, пальто из котикового меха, маску Деда Мороза и даже волосы экспериментатора.

Маленькому Альберту показывают белую крысу и бьют в гонг. В нашем случае нацеленностью на объект оказывается эмоция, аффект. Инструкция, с которой мы имеем дело в данном случае – бояться крысы и удара в гонг. Важной особенностью реагирования является то, что чувственный образ объекта оказывается «размыт»: это и кролик и котиковое пальто и т. д. Это крайне интересно. Получается, что некоторого целостного восприятия в области стимул-реакция не образуется: достаточно фрагмента образа, чтобы вызвать реакцию. Чувственный образ не является четким, он размыт, фрагментарен, ненадежен.

160.

Я не сомневаюсь в том, что это же можно распространить и на стимулы. Они не являются четкими. Это утверждал еще Платон. Так он говорил, что «горячее» если это рассматривать как стимул одному кажется одним чувственным образом, другому другим чувственным образом. Стимул представляет собой многообразие чувственных образов. Простой пример: яблоко неспело если оно невелико и зелено. «Яблоко неспело» является стимулом, «невелико и зелено» является чувственным содержанием стимула. Однако для другого сорта яблок «зелено» не является признаком неспелости. Так два человека имея чувственный образ «зелено» имеют в виду разные вещи, а именно «зеленое» одному кажется спелым яблоком, другому неспелым яблоком. Таким образом чувственные определения нельзя рассматривать как самостоятельные, а чувственные образы как что-то значительное. Нельзя заместить стимул «неспелое яблоко» чувственным образом «зелено» поскольку чувственный образ ненадежен.

161.

Таким образом переход от стимула к его чувственному образу должен быть опосредован некоторым рассуждением, логикой, которая подводит чувственное восприятие под стимул. Чувственное восприятие, если оно намерено заместить стимул, должно быть осмыслено. Это, собственно, представляет собой до сих пор открытый вопрос. Ясным является следующее: чувственный образ стимула носит лишь только демонстративный характер. Мы можем изложить стимул как чувственный образ, но не можем утверждать, что стимул может быть замещен его чувственным образом, поскольку даже простое изложение стимула как чувственного образа всегда оказывается во-первых многообразием, а, во-вторых, может быть дискуссионным. Чувственный образ представляет собой ни что иное как дискуссионный фрагмент стимула.

162.

Таким образом интерпритация стимула как факта является открытой проблемой.

163.

Важно то, что «яблоко неспело» независимо от того, употребляется оно как стимул или как факт (а я говорю о том, что формулирую стимулы в отличие от тех, кто формулирует факты) есть результат инструктивного поведения. То, что «яблоко неспело» формулируется на основании соответствия некоторых чувственно воспринимаемых признаков яблока и ощущением его неспелости, стремлением его выплюнуть. Возникает соответствие между чувственно воспринимаемыми признаками неспелости и ощущением того, что яблоко кисло. Так стимул (который в своем употреблении может остаться только лишь фактом) является на свет. Сорвав яблоко, сунув его в рот, мы добились инструктивного соответствия между яблоком, которое висит на ветке и имеет те или иные признаки, и субъективными ощущениями, которые вызываются в нас в результате того, что мы его сорвали и съели, т. е. фундаментального отношения «глагол-существительное». Этот ценный результат является результатом инструктивного поведения, которое я и предполагаю сделать ясным для сознания. Это высказывание есть установленное соответствие между признаками неспелости яблока и ощущениями его кислости, которое может быть вынесено в опыте. Я отличаю себя от многих тем, что употребляю это не как факт, а как стимул.

164.

Я говорю вам «это государство– недемократическое». Для того, кто пытается выносить суждения о мире, я поясню, что «демократическое» никак чувственно не воспринимается. Это продукт инструктивного поведения. Если вы возьметесь критиковать это государство, то молодые люди, которые пьют пиво по соседству, вытащат вас в туалет и отобьют вам почки. Я утверждаю, что речь идет о соответствии между молодыми людьми (как они мною воспринимаются) и болью в ваших почках, которое вы можете обнаружить на собственном опыте, взявшись критиковать это государство. Скажу, что этот опыт вы может передать как стимул или как факт, и что я предпочитаю преподносить его как стимул. Я однако прекрасно отдаю себе отчет в том, что «недемократическое» явно не является чувственным образом тех молодых людей и пытаться заместить стимул описанием молодых людей будет просто нелепо. Однако, да, действительно, как спорный демонстративный фрагмент это может иметь место. Мое представление о данном государстве будет чувственным образом избивших меня молодых людей.

165.

Чувственные характеристики иллюстративны, ненадежны. Это прекрасно понимали философы– и Платон и Монтень – удивительно как это не понимают те, кто пытаются определить стимул как некоторый чувственный образ.

166.

Таким образом стимулы не есть суждения, следующие из восприятия, а есть результаты выполнения инструкции, которые могут быть выявлены только в довольно ограниченном понимании опыта как выполнения инструкций. В контексте этого всего восприятие, несомненно, играет некоторую вспомогательную роль и мы можем изложить, что неспелое яблоко невелико и зелено и эти «невелико» и «зелено» мы чувственно восприняли, но это воспритие само по себе является служебным. Важно понимать, что это не характеристики объекта (яблока), а характеристики стимула (спелого или неспелого яблока). Более этого я скажу, что существует сорт яблок, которые зелены и спелы. Таким образом «яблоко неспело» есть «зелено», «невелико», но также, для другого сорта яблоко спело есть «зелено». Один и тот же образ чувственности присущ как спелому, так и неспелому яблоку.

167.

Таким образом я вслед за Платоном готов подвергнуть большому сомнению возможность замещения стимула чувственным образом. В примере: «обесточить помещение» стимулами является «знать, как обесточивается помещение», «помещение пусто: все сотрудники разошлись» и эти стимулы не являются чувственными образами и как раз попытка осмысления стимула как чувственного образа может завести и руководителя и исполнителя в тупик. Я говорю, что в очень и очень многих случаях «факты» таковы, что чувственный образ является лишь их фрагментом, причем наиболее дискуссионным и проблематичным. Так стимулу «все разошлись из помещения» может соответствовать чувственный образ «в помещении никого нет», но на самом деле этот чувственный образ не является надежным доказательством того, что все действительно разошлись. Кто-то мог отлучиться на время и пр. Сказать: «для того, чтобы убедиться в том, что все разошлись, убедись в том, что в помещении никого нельзя увидеть» возможно, но значит вступить на чрезвычайно зыбкую почву. В действительности нет никакой уверенности в том, что указанный чувственный образ однозначно определяет стимул.

Действие, суждение, восприятие.

168.

То, что не бывает чистого восприятия известно издревле. Еще индусы учили, что для того чтобы «воспринимать», для того, чтобы «узреть мир» нужно очиститься. Предлагалось очиститься от действий и суждений, причем сначала от действий, а затем от суждений. Такова, например, модель Шри Ауробиндо, запомнившаяся мне с юности. Я отношу себя к числу людей, которые готовы поставить под сомнение то, что это нужно.

169.

Я считаю, что фундаментальным в восприятии является восприятие процессов, которые называю инструкциями. Мы сначала «воспринимаем» то, что котенок лакает молоко и только потом то, что есть, собственно, котенок на которого мы способны тупо уставиться. Портретист сперва узнает, что есть необходимость написать портрет некой модели и только потом модель предстает его восприятию. Портретист охвачен смутной синтетической идеей соответствия модель-техника живописи, туманом соответствия, сквозь который он вообще говоря плохо различает модель. Когда мы влюбляемся, мы видим человека в которого влюблены, – возлюбленного человека, видим его идеализированным и только потом видим самого этого человека в его естественном свете. Вначале мы видим продукт своей жизнедеятельности– возлюбленного человека и только затем «первую природу»– человека просто. Мы можем увидеть эту «первую природу» только освободившись от деятельности, только остыв от любви.

170.

Я говорю здесь отнюдь не глупости. В самом деле, восприятие – некоторая функция психики, которая должна отвоевать себе время и место. В классической рациональной философии Декарта воспринимать означает образовывать суждения. Суждение является ожидаемым результатом жизнедеятельности. Предположим психологический опыт: дать человеку воспринимать некоторый предмет. Результатом этого будет некоторый словесный отчет. Рационалист будет стремиться различить в этом словесном отчете суждения. Если вы скажете в своем словесном отчете: «красное, теплое, беззвучное», то чрезвычайно разочаруете рационалиста. Рационалист не будет уделять этому времени. Я тоже не буду. Отношение к действительности, которое я считаю преимущественным, это инструктивное отношение. Нацеливая вас на предмет, я буду ожидать творчества, как рационалист ожидает суждения. Вы же скажете мне «красное, теплое, беззвучное» или же вообще ничего не скажете, а будете что называется воспринимать вещь. Более этого, вы заявите мне как Беркли, что вовсе не воспринимаете вещь, а воспринимаете только те признаки в которых она вам является. Это будет раздражать и меня и рационалиста. Философы, которые вызвались уделить внимание восприятию – англичане: Джон Локк и более всего Беркли. Они нашли время и место для собственно восприятия. Это были очень большие оригиналы, во всяком случае второй, ибо по существу игнорировали субъект-предикатную форму мышления, а мыслили одни предикаты. Я отсылаю вас к ним, если вы интересуетесь собственно теорией восприятия. Из этой теории восприятия смогла постепенно развиться физиология, она как цветок смогла пробиться сквозь асфальт рационализма, который мало интересовался восприятием и уделял время суждению. Физиологи рассматривают восприятие как единство стимула и реакции. Я оставляю это направление, изучающее восприятие, в покое и обращаюсь к рационалистам. Кто такой рационалист? Тот, кто требует суждений. Он убежден, что наши ощущения характеризуют внешние предметы, он требует указать, что именно такое это «красное, теплое, беззвучное». Скажу, что несмотря ни на что, он мне более всего симпатичен. Но рационализм требует критики, должен мужать в испытаниях. Тот самый внешний предмет, который он упрямо полагает существующим, тот самый субъект предиката – каков он? Вопрос вот в чем – единичный это предмет? Но я сомневаюсь в тождественности единичного предмета себе.

171.

Догматическое понятийное мышление основывалось на тождестве Я=Я, А=А, «Стол это стол», который Кант пытался ввести в априорный закон, однако в области единичных объектов, конкретного стола это тождество неочевидно и подобной априорности я не чувствую. Иными словами мне неначто опереться при предицировании. На очевидности этого тождества настаивали априористы, впрочем, последние договаривались даже до того, что выше приведено об очевидности для них математики. В действительности эти рассуждения о «тождестве» являются неуклюжими формами поддержки понятийного мышления, его мотивации и т. п.

Сейчас же уместно спрашивать себя: «Каким образом я могу быть уверен, что бокал с вином, стоящий передо мной на столе есть один и тот же бокал?»

Внимательно размышляя об этом, я понимаю, что никогда не смогу с полной уверенностью сказать, что так, собственно, оно и есть. На первый взгляд это кажется абсурдом. За то время, пока я говорил это [писал это] передо мной стоит один и тот же бокал, я явственно вижу его и не могу сомневаться в том, что это он, тот самый.

Вследствие чего я убежден в этом? Вот он, этот бокал, наполненный вином наполовину, находящийся в определенном геометрическом отношении к столу, меня посещает мысль, что «два предмета не могут занимать одно и то же место в пространстве». Допустим, если бы я отворачивался или выходил из дому мне могли бы заменить его, но, во-первых, я никуда не выходил, никто не входил в комнату и у меня нет другого такого бокала. Говоря это я уже начинаю сомневаться, а так ли я уверен во всем, что было, не было ли у меня обморока? На первый взгляд это может казаться надуманным. Я могу говорить с 99.99% вероятности, что у меня не было обморока, что никто не приносил в дом другой такой же бокал и т. п. Но часто ли я могу говорить о том, что вещь тождественна себе с такой же высокой степенью вероятности? Сейчас мне кажется, что если бы я выходил из дому, то вероятность тождественности бокала себе равнялась бы нулю.

Если я переставлю бокал на край стола, то он изменит свое положение, более того, он будет казаться мне меньшего размера, не следует ли говорить о нем как о другом бокале. Мне был известен один бокал, стоящий на одном месте, теперь мне известен другой стоящий на другом месте и что претит мне говорить о том, что это разные бокалы. Философы утверждают здесь, что априори мне свойственны созерцание в пространстве и времени. Что пространство и время являются априорной формой созерцания и что для этой формы характерно сознание тождественности предмета самому себе при изменении угла зрения на него и т. д. Мне, однако, эта форма чувствуется субъективными ощущениями, отвлекающими меня от непосредственности мыслящего восприятия объекта. Очевидно, что переставив бокал или взглянув на него под другим углом и имея дело с созерцанием его данном случае я имею дело не с созерцанием в пространстве и времени, что на мой взгляд не более, чем чрезвычайно укоренившийся миф, сегодня поколебленный теорией относительности, но с созерцанием в контексте своей практики. Практическая деятельность, а не пространство и время представляют собой априорный закон и форму, ощущений, получаемых мною при помощи органов чувств, т. е. форму моего созерцания. Возможно, что пространство и время являются формой и моей практической деятельности, и моего созерцания, однако будет показываться ниже продуктивность связи синтеза ощущений в практике, по отношении к которой пространственно-временная форма представляется не более, чем источником помех.

172.

Я замечаю, что суждения сохраняются только очень короткое время. Так «насторожившийся заяц», «скакнувший заяц» существуют только очень короткое время и на мой взгляд должны удерживаться в сознании только на очень короткое время. Мне кажется странным человек, который помнит о том, что «заяц скакнул» после того, как это произошло. Мы должны были бы поделать что-то с этим суждением тогда, когда оно было актуально. Когда же оно перестает быть действительным, оно теряет для меня всякий смысл. Есть те, кто дорожит суждением настолько, что образует в своей памяти или в записных книжках понятие зайца о котором хранит все суждения, которые ему пришлось вынести за жизнь. Мне кажется, что не умеют пользоваться суждениями, не знают толком, что с ними поделать, от этого хранят их в памяти как хлам.

173.

Теперь я пытаюсь представить себе, что обладаю каким-то очень ценным предметом. Допустим, у меня была бы картина кисти Ватто. Этот единичный предмет был бы для меня большой ценностью, но сколько хлопот вызвал бы один этот единичный предмет! Ведь картину могут подделать и подменить. Каким разочарованием это оказалось бы. Сколько усилий пришлось бы затратить, чтобы приобрести гарантии от того, что это случится! Но я спрашиваю себя – стоит ли вообще дорожить суждениями и так хлопотать о них? Мы не можем быть уверены, что единичный предмет один и тот же и я в этом вижу знак свыше к тому, чтобы уметь относиться к единичному предмету тогда, когда он существует, а потом о нем благополучно забыть. Суждения интересуют меня только очень короткое время, а потом я в них сомневаюсь и выбрасываю из головы как хлам. Те, кто каталогизируют суждения в понятии, мне вообще малопонятны. Этого осла можно было бы утешить: что-ж, вы потеряли картину кисти Ватто, но зато разнообразили ваше понятие о картинах.

174.

Я сомневаюсь, что единичный предмет тождественен себе. Но я не сомневаюсь в том, что суждение, которое выносится, есть некоторая ценность на некоторое время. Если вы говорите мне «карие глаза», то я искренне обрадован тем, что мне доводится это слышать. Я искренне рад, что кто-то, несмотря ни на что, составляет суждения. Однако же об этом суждении следует беспокоиться. Что такое «глаза»? Несомненно, это конкретные глаза, глаза конкретного человека. Если вы скажете мне «добрые карие глаза»– вы тотчас меня разочаруете. Я был расположен к вашему суждению и не прислушивался к Беркли, но эта расположенность тотчас сменилась досадой. Я не уверен, что «добрые» и «карие» характеризуют одни и те же конкретные глаза. Вы перешли от суждения к суждениям и зашли слишком далеко. Я заключаю, на основании этого, что вы не умеете ими пользоваться. Вы не умеете ими пользоваться оттого, что не знаете инструкций. Если бы вы знали их, вы спрашивали бы себя «зачем» вам ваше суждение «карие глаза». Иными словами, вы бы нацелились на единичный предмет, на чьи-то карие глаза. Для вас стало бы настоятельным поставить им что-то в соответствие, например, увядший цветок. Вы обрадовали бы меня сказав «карие глаза – увядший цветок». В этом случае рационалист оказался бы инструкционалистом. В этом случае вы верно применяете суждение в пределах более фундаментального и сложного отношения к внешнему, в пределах творческого акта или инструкции.

175.

Еще раз подчеркну, что восприятия как такового в нашем с рационалистом случае не было. Идеальной на настоящий момент формой эксперимента исследующего восприятие является то, что психологи называют «вербальным отчетом». Но ни я, ни рационалист не выражаем интереса к «вербальному отчету». Все многообразие перцептивного свелось к суждению «карие глаза». Вряд ли, разглядывая этот скупой отпечаток, можно сказать, что мы с рационалистом воспринимали мир. Нет. Если угодно, мы мыслили его, если угодно, мы инструктивно относились к нему. Глупо считать скупую рассудочную формулу «карие глаза» впечатлением и сравнивать его с впечатлениями импрессионистов. Я утверждаю, что не воспринимаю мир, а действую инструктивно, внешний мир стимулирует меня и делает это скупыми дискретными порциями. «Воспринимать»– то, чему мне следует научиться. Мне с рационалистом впору, полуобнявшись, заглянуть в кабачок и там погрустить, ибо мы лишены восприятия в том смысле в каком им наделены импрессионисты. Моя задача – убедить при этом рационалиста в том, чего он пока не знает – убедить его в том, что он должен научиться действовать инструктивно. Ведя эту дискуссию, мы опять-таки не воспринимаем мир.

176.

То, что я утверждаю здесь, выражается достаточно просто: восприятию предшествует не только априорная деятельность рассудка, строящего суждения, но и инструктивное поведение, причем инструкция по отношению к суждению первична, опережает суждение как суждение опережает восприятие.

177.

Я не согласен с Джеймсом, с его «Радикальным эмпиризмом» утверждающим первичность опыта. Я согласен с концепцией Канта, что суждения опережают опыт. Это не только точка зрения Канта, а точка зрения интуиционистов, например, Декарта, предполагавшего наличие суждений ясных нам независимо от опыта, вообще точка зрения всех, кто экспериментировал или продолжает экспериментировать с аксиоматическим методом. Я согласен также с собой в том, что инструкции опережают суждения и том, что в пределах инструкции суждения играют вспомогательную роль как стимулы и корректоры. В самом деле, сначала мы имеем инструкции, а потом суждения, и также сначала суждения и потом опыт.

178.

Я предлагаю трехуровневую иерархическую модель сознания при которой первый уровень – деятельность, второй уровень – суждение, третий уровень– восприятие

Философы балансируют между вторым и третьим уровнем– суждением и восприятием. Таков Кант. Он от суждений переходит к восприятию.

Я же предлагаю подняться на уровень вверх: балансировать между деятельностью и суждением.

179.

Я предлагаю взглянуть на сознание как на пирамиду. Нижняя ее часть – восприятие. Средняя ее часть– суждение. Верхушка же – инструкции. Кант построил только половину пирамиды. Я же описываю, характеризую ее верхушку, но, впрочем, моя верхушка как бы висит в воздухе вовсе не имея основания. Такова ситуация с суждениями использующими предикаты-строки, т. е. сочиненные предикаты, которые я описывал, говоря о стимулах. Я утверждаю возможность интеллектуальной деятельности, логических исчислений совершенно отвлеченных от восприятия и подчеркиваю их важность и перспективность исследований в этой области.

180.

Я приведу следующий образ: есть потерпевший крушение корабль. Люди оказались в море. Некоторые держатся на плаву, некоторые получили места в лодках, некоторые, не умея плавать, идут ко дну. Человека, выносящего суждение я сравниваю с тем, кто не получил места в лодке, но и не идет ко дну, а держится на плаву. Те же, кто имеют одно лишь восприятие идут камнем на дно и тянут этого человека за собой. Те же кто способен мыслить инструктивно, экспериментировать пытаются втащить этого человека в лодку. Я надеюсь втащить рационалистов к себе в лодку и радостно пожать им руки.

181.

Повторю, что эта концепция вступает в конфликт с концепцией азиатов, напоминающих мне утопленников, соблазняющих философов подобно сиренам:

Высшая добродетель подобна воде.

Вода дарит благо всей тьме существ, но не ради заслуг.

Жить в покое, вдали отдел – вот то, чего избегают люди,

но только так и можно приблизиться к истинному Пути (1).

В покое Земля обретает величие,

сердца делаются бездонными,

а человеколюбие – истинным,

суждения обретают силу и точность.

В покое научаешься руководствоваться в жизни главным,

и дела заканчиваются успешно,

а изменения происходят всегда вовремя.

Лишь тот, кто не стремится оказаться впереди всех (2),

может освободиться от ошибок.

Если всем сердцем устремиться к одному,

можно ли освободиться от утрат?

Непрестанно размягчая чувства и делая податливым дух,

можно ли стать подобным новорожденному?

Отвергая все, что нельзя воспринять обычным путем,

можно ли освободиться от ущербности?

Любить людей и управлять государством,

можно ли здесь обойтись без познаний?

Небесные врата то открываются то закрываются (1),

может ли это происходить без участия женского начала? (2)

Узреть все возможные тайны мира,

можно ли этого достичь, освободившись от дел?

Порождает и вскармливает все существа…

Порождает, но не обладает,

действует но не надеется на других,

превосходит все, но не стремится главенствовать.

Вот что значит удивительная сила Дэ (3).

Цзи Синцзы тренировал бойцового петуха для чжоуского царя Сюаньвана. Через десять дней [царь] спросил:

– Готов ли петух к бою?

– Еще нет. Пока самонадеян, попусту кичится.

Через десять дней [царь] снова задал [тот же] вопрос.

– Пока нет. Еще бросается на [каждую] тень, откликается на [каждый] звук.

Через десять дней [царь] снова задал [тот же] вопрос.

– Пока нет. Взгляд еще полон ненависти, сила бьет через край.

Через десять дней [царь] снова задал [тот же] вопрос.

– Почти [готов]. Не встревожится, пусть даже услышит [другого] петуха.

Взгляни на него – будто вырезан из дерева. Полнота его свойств совершенна.

На его вызов не посмеет откликнуться ни один петух – повернется и сбежит.

Дядя Дракона сказал Вэнь Чжи:

– Тебе доступно тонкое искусство. Я болен. Можешь ли меня вылечить?

– Повинуюсь приказу, – ответил Вэнь Чжи. – Но сначала расскажи о признаках

твоей болезни.

– Хвалу в своей общине не считаю славой, хулу в царстве не считаю позором;

приобретая, не радуюсь, теряя, не печалюсь. Смотрю на жизнь, как и на

смерть; смотрю на богатство, как и на бедность; смотрю на человека, как и

на свинью; смотрю на себя, как и на другого; живу в своем доме, будто на

постоялом дворе; наблюдаю за своей общиной, будто за царствами Жун и Мань.

[Меня] не прельстить чином и наградой, не испугать наказанием и выкупом, не

изменить ни процветанием, ни упадком, ни выгодой, ни убытком, не поколебать

ни печалью, ни радостью. Из-за этой тьмы болезней не могу служить государю,

общаться с родными, с друзьями, распоряжаться женой и сыновьями, повелевать

слугами и рабами. Что это за болезнь? Какое средство может от нее излечить?

Вэнь Чжи велел больному встать спиной к свету и стал его рассматривать.

– Ах! – воскликнул он. – Я вижу твое сердце. [Его] место, целый цунь,

пусто, почти [как у] мудреца! В твоем сердце открыты шесть отверстий,

седьмое же закупорено. Возможно, поэтому [ты] и считаешь мудрость болезнью?

Но этого моим ничтожным искусством не излечить!

182.

Итак: «узреть все возможные тайны мира, можно ли этого достичь, освободившись от дел?» Восточные, азиатские учения наносят сокрушительный удар по деятельному отношению к действительности. Философствующая Европа в лице Локка пытается обнаружить продуктивность подобного отношения к действительности, считая, что знание всецело происходит из восприятия. Бездеятельное отношение к объекту перерастает в специфическое знание о нем. Таким образом «недеяние», являющееся для азиатов «мудростью» становится творческим. Этот факт «творческого недеяния» можно считать сублимационным. В самом деле родоначальник английского эмпиризма Локк – Петрарка от философии.

183.

Я, однако, полагаю, что более прав Кант с его представлением о том, что врожденные идеи есть. Однако Кант – пуглив. Замечая в себе суждение ранее восприятия он тотчас утверждает, что это суждение должно рассматриваться только в контексте восприятия, быть действительным. Кант словно бы стремится избавиться от этой своей априорной способности и торопится раствориться в действительности как какой-нибудь индус. В этом смысле Гегель был намного отважнее, принадлежа всецело логике, способности к логическому мышлению как самодостаточной способности. Кант пугался того, что называл «разумом», Гегель бравировал им.

184.

Долгое время господствующей была иудео-христианская концепция мира как творения Бога. Поскольку же мы также в некотором роде творцы, постольку мы могли познавать Бога и мир. При этом познании не нужна была чувственность, а довольно рефлексии собственных творческих навыков – не знаю, впрочем, такова ли была концепция познания в средневековье. Конец этой концепции положил Кант выдвинув концепцию мира как «вещи в себе», которая дана в явлении. Мир непознаваем интуитивно и способен только восприниматься, он «вещь в себе», а не творение, поэтому творческие навыки человека не могут прояснить его картины мира. В иудео-христианской традиции дело обстоит далеко не так. Иудео-христианский подход к вещи «как сделано?» К явлению кантового мира этот вопрос неправомерен.

185.

Канта обычно удивительно недопонимают полагая, что он ввел представление о неразрывной связи объекта и субъекта, утверждая, якобы вслед за ним, что «нет объекта без субъекта и нет субъекта без объекта». Но это же есть и в программировании, когда отношение объекта и субъекта инструктивно. Кант в действительности разорвал эту однозначную S-O функциональную зависимость преувеличив значение мира как явления, данного в восприятии, а не творения или хотя бы того робкого первоначального шага на пути к творчеству как эксперимент. Человек как творец (и маленький человек как экспериментатор) чувствует себя в подлинной системе Канта неуютно, он экзистенционально заброшен и его существование предшествует сущности, ибо его сущность – сущность творца более не проецируется на мир, который представляется не как творение, а как вещь в себе. Навыки инструктивного поведения оказываются никчемными и человек оказывается отброшен к пассивному созерцанию. Кант, впрочем, облегчает этот переход своей схемой чистого разума, которую также можно назвать схемой восприятия.

186.

Напоминаю, что Кант напоминает того самого пловца, который охотно протягивает руку тонущим, радостно позволяя им себя утопить.

187.

В «Науке логики» Гегель цитирует работу Якоби «О предпринятой критицизмом попытке довести разум до рассудка». Якоби пишет: «Я должен на столь долгое время стараться начисто забыть, что я когда-либо что-либо видел, слышал, к чему-либо прикасался, причем я определенно не должен делать исключения и для самого себя. Я должен начисто, начисто, начисто забыть всякое движение, и это последнее забвение я должен осуществить самым старательным образом именно потому, что оно всего труднее. И все вообще я должен всецело и полностью удалить, как я его уже мысленно устранил, и ничего не должен сохранить, кроме одного лишь насильственно оставленного созерцания одного лишь бесконечно неизменного пространства. Я поэтому не вправе снова в него мысленно включать самого себя как нечто отличное от него и, однако, связанное с ним; я не вправе просто давать себя окружить и проникнуться им, а должен полностью перейти в него, стать с ним единым, превратиться в него; я не должен ничего оставить от себя, кроме самого этого моего созерцания, чтобы рассматривать это созерцание как истинно самостоятельное, независимое, единое и единственное представление». Гегель продолжает: «В этой пустоте, говорит далее Якоби, с ним происходит нечто противоположное тому, что должно было бы произойти с ним согласно уверению Канта; он ощущает себя не каким-то множественным и многообразным, а, наоборот, единым без всякой множественности, без всякого многообразия; более того: «Я сама невозможность, уничтожение всякого многообразного и множественного… Исходя из своей чистой, совершенно простой и неизменной сущности, я не в состоянии хоть что-либо восстановить или вызвать в себе как призрак… Таким образом в этой чистоте все внеположное и рядоположное, всякое покоящееся на нем многообразие и множественность обнаруживаются как чистая невозможность».

188.

Гегель не случайно ассоциирует эту критику кантианства с представлением об индусе и его браме, когда он «оставаясь внешне неподвижным и не побуждаемым никакими ощущениями, представлениями, фантазиями, вожделениями и т. д. годами смотрит лишь на кончик своего носа и лишь говорит внутренне, в себе, «ом, ом, ом», или вообще ничего не говорит». Локк осуществил попытку именно сделать это недеяние творческим, обнаружить в недеянии нечто, а именно способность образовывать абстрактные идеи, сделать не христианского, а индуистского Бога творческим, сделать недеяние творческим. Кант, несомненно полемизируя с Локком, робко указывает на врожденный характер способности строить априорные синтетические суждения. Я однако, как и Якоби, сколько не силился, не мог различить в недеянии пространства, времени, категорий, а индуизм счесть рецептом тому, кто силится различить в мире нечто сверх небытия и бытия, которые одно и то же, кроме нирваны и подобного этому, интеллектуальной ничтожности содержания подобных терминов, которые фундаментально противоположны христианским, как индуистский Бог фундаментально противоположен иудео-христианскому. Я предлагаю Канту идти на контакт с теми, кто действует, а значит пересмотреть как роль так и структуру суждения и признать возможность логических исчислений, отвлеченных от восприятия, каковые я приводил в главах «математическая модель инструктивного поведения» и «характеристики стимулов».

189.

Вопрос, который правомерно задать иудео-христианскому Богу, это вопрос «как сделано?» На этот вопрос мы все еще не вполне отвечаем в инструктивном поведении. В инструктивном поведении мы производим предметы (портрет, экипаж). Мы сами еще не понимаем, что в инструктивном поведении мы идем на эксперимент, то есть подражаем Богу. К явлению кантового мира этот вопрос неправомерен. Из этого следует, что неправомерен сам кантов мир, его «вещь в себе». Мир это не «вещь в себе», а творение.

190.

Сартр в своей «Тошноте» пишет «пугающие» страницы:

«Каким далеким от них я чувствую себя с вершины этого холма. Словно я принадлежу к другой породе. После рабочего дня они выходят из своих контор, самодовольно оглядывают дома и скверы, и думают: «Это НАШ город, красивый буржуазный город». Им не страшно, они у себя. Воду они видят только прирученную, текущую из крана, свет – только тот, который излучают лампочки, когда повернешь выключатель, деревья только гибридных, одомашненных видов, которые опираются на подпорки. Сто раз на дню они лицезрят доказательство того, что все работает как отлаженный механизм, все подчиняется незыблемым и непреложным законам. Тела, брошенные в пустоту, падают с одинаковой скоростью, городской парк каждый день закрывается зимой в шестнадцать часов, летом в восемнадцать; свинец плавится при температуре 335 градусов; последний трамвай отходит от ратуши в двадцать три часа пять минут. Они уравновешенны, мрачноваты, они думают о Завтрашнем дне, то есть, попросту говоря, – об очередном сегодня: у городов бывает один-единственный день – каждое утро он возвращается точно таким, каким был накануне. Разве что по воскресеньям его стараются слегка прифрантить. Болваны! Мне противно думать, что я снова увижу их тупые, самодовольные лица. Они составляют законы, сочиняют популистские романы, женятся, доходят в своей глупости до того, что плодят детей. А между тем великая, блуждающая природа прокралась в их город, проникла повсюду – в их дома, в их конторы, в них самих. Она не шевелится, она затаилась, они полны ею, они вдыхают ее, но не замечают, им кажется, что она где-то вовне, за двадцать лье от города. А я, я ВИЖУ ее, эту природу, ВИЖУ… Я знаю, что ее покорность – не покорность, а лень, знаю, что законы для нее не писаны: то, что они принимают за ее постоянство… Это всего лишь привычки, и завтра она может их переменить.

Ну, а если что-то случится? Если вдруг она встрепенется? Тогда они заметят, что она тут, рядом, и сердце у них захолонет. Что проку им будет тогда от их плотин, насыпей, электростанций, от их домен и копров? Случиться это может когда угодно, хоть сию минуту, предзнаменований много. И тогда, например, отец семейства на прогулке увидит вдруг, как навстречу ему по дороге, словно подгоняемая ветром, несется красная тряпка. И когда тряпка окажется с ним рядом, он увидит, что это кусок запыленного гнилого мяса, которое тащится то ползком, то вприпрыжку, кусок истерзанной плоти в ручейках крови, которую она выбрасывает толчками. Или какая-нибудь мать взглянет на щеку своего ребенка и спросит: «Что это у тебя? Прыщик?»– и увидит, что щека вдруг припухла, треснула, приоткрылась и из трещины выглядывает третий глаз, смеющийся глаз. Или они почувствуют, как что-то мягко трется обо все их тело – так камыши в реке ласково льнут к пловцам. И они узнают, что их одежда ожила. А один из них почувствует как что-то скребется у него во рту. Он подойдет к зеркалу, откроет рот – а это его язык стал огромной сороконожкой и сучит лапками, царапая ему небо. Он захочет ее выплюнуть, но это часть его самого, придется вырвать язык руками. И появится множество вещей, которым придется дать новые имена: каменный глаз, громадная трехрогая рука, ступня-костыль, челюсть-паук. И тот, кто заснул в своей мягкой постели, в своей теплой, уютной комнате, проснется голым на синеватой земле в шумящих зарослях детородных членов – красные и белые, они будут устремлены в небо, словно трубы Жукстебувиля, и огромные их мошонки вылезут из земли на поверхность, мохнатые, похожие на луковицы. А над фаллосами будут кружиться птицы и клевать их своими клювами, и из них будет сочиться кровь. И еще из ран потечет сперма, медленно, вяло потечет смешанная с кровью сперма, студенистая, теплая, в мелких пузырьках. Или ничего этого не случится, никаких явных изменений не произойдет, но люди проснутся однажды утром и, открыв ставни, удивятся какому-то жуткому смыслу, который внедрился в вещи и чего-то ждет. Только и всего, но стоит этому хоть немного продлиться, и люди сотнями начнут кончать с собой. Ну что ж, и пусть! Пусть хоть что-то изменится, лучшего мне не надо, поглядим, что тогда будет. Многие погрязнут вдруг в одиночестве. Одинокие, совершенно одинокие, зловещие уроды побегут тогда по улицам, вяло повалят мимо меня, глядя в одну точку, спасаясь от своих бед и унося их с собой, открыв рот и высунув язык-насекомое, хлопающее крыльями. И тогда я расхохочусь, даже если мое тело покроет подозрительная грязная короста, которая расцветет цветами плоти, лютиками и фиалками. Я привалюсь к стене и крикну бегущим мимо: «Чего вы добились вашей наукой? Чего вы добились вашим гуманизмом? Где твое достоинство, мыслящий тростник?» Мне не будет страшно – во всяком случае, не страшнее, чем сейчас. Разве это не то же самое существование, вариации на тему существования? Третий глаз, который постепенно распространился по всему лицу, конечно, лишний, но не более чем два первых. Существование – вот чего я боюсь.»

191.

Боюсь ли я? Не знаю, но думаю, что в любом случае мы сохраним способность действовать инструктивно. Пусть мир «выглядит» как ему хочется. Я его все равно зачастую не вижу и не стыжусь этого.

192.

Я собственно говоря порою рад его не видать. Важно, каков мир в восприятии, но не менее важно каков мир, который вы можете создавать в своем воображении. Если мир прекрасен, но ваше воображение нездорово, то что вам с красоты этого мира и наоборот, если мир отвратителен, но ваш воображаемый мир прекрасен, то что вас с того, что мир отвратителен? Творец не обязательно пишет реально существующую наблюдаемую модель, но может писать воображаемую модель. В уродливом мире он может создать прекрасное.

193.

Ниже я позволю себе высказать гипотезу, которую называю гипотезой биологического программирования.

194.

Несомненно важной является в теории науки проблема, которая формулируется следующим образом: «как мы приобретаем новые знания?»

195.

В программировании эта задача не ставится. Основная задача современного программирования это проблема хранения, обработки и передачи информации. Таким образом специалисты интересующиеся формальной логикой кажутся философу, теоретику науки техническими специалистами, мало заслуживающими внимания.

196.

Я же скажу задача передачи информации является не менее интересной, чем задача приобретения новых знаний.

197.

В свое время философ Джон Локк справедливо заметил, что мы не имеем «врожденных идей». Знание, при современной Локку форме его организации является только лишь виртуальным. Концепция Джона Локка это концепция «чистого листа». Согласно этой концепции младенец лишен каких бы то ни было познаний, т. е. процесс обмена, приобретения информации возможен только в пределах одной жизни. Приобретенные познания со смертью теряются. Знание как таковое лишено биологической фундаментальности, оно виртуально. Наши познания не материальны, они интеллигибельны.

198.

Нам приходится признать, что сознание, память, которыми мы обладаем, являются виртуальными, мы не можем сохранить свои знания на жестком диске. Однако же вполне возможно, что этот «жесткий диск» есть, просто мы не имеем к нему доступа. Еще Декарт замечал, что некоторые высказывания ясны нам интуитивно, до всякого опыта, как например «если к равным величинам прибавить равные, то полученные величины будут тоже равны».

199.

Современная биология утверждает, что можно предположить возможность ненаследственной передачи навыков. Боген в своей замечательной «Современной биологии» приводит следующий эксперимент:

«Восемь крыс одного возраста, веса и происхождения помещали в отдельные небольшие клетки; до того они два дня голодали. В каждой клетке находилась кормушка, в которую клали корм в виде двух пилюль (весом всего 4.5 миллиграмма каждая). После того как крыса привыкает к новой обстановке, она начинает обследовать клетку и, конечно, миску. Обе пилюли немедленно съедаются. В этот момент раздается звонок и одновременно в кормушку падает еще одна пилюля. Это повторяется много раз, всегда в сопровождении звонка, сначала быстро, позднее с большими промежутками. В дальнейшем ходе обучения звонок (в сопровождении пилюли) дается лишь в том случае, если крыса находится на расстоянии (вначале на небольшом, а затем на все более дальнем) от кормушки. В остальное время она может сколько угодно обследовать миску – звонок молчит и вознаграждение в виде пилюли отстутствует.

В первые 4 дня опыт повторялся по 200 раз, в пятый и последний день – только по 100 раз. После этого все крысы научились по звонку немедленно и возможно быстрее устремляться к кормушке, где бы она не стояла в ящике. Напротив, без звонка они практически не обращали на нее внимания.

Одновременно ставили контроль: девять таких же крыс получали пищу без всяких тренировок, при том в то же время и в том же количестве, что и в опыте.

По окончании тренировки крыс усыпляли эфиром и забивали; затем у них оперативным путем возможно быстрее извлекали по 1 грамму вещества из определенного участка мозга. После экстракции и весьма трудоемкой очистки от этого грамма оставалось 0.7-1.1 милиграмма РНК (то же самое было, разумеется, проделано с девятью контрольными крысами). Наконец, РНК можно было вводить животным; каждый образец РНК вводили одной крысе, причем инъекция производилась в брюшную полость – при этом РНК быстрее попадает в жидкую среду организма. Крысы, которым вводили РНК, были необученные. В течении пяти дней до инъекции их помещали на 15 минут в клетку, в которой должен производиться опыт, – просто для того, чтобы они постепенно к ней привыкли. За эти четверть часа дважды раздавался звонок, однако без дачи пилюль. Корм, измельченный в порошок, им просто насыпали на пол. Важно было сделать так, чтобы животные совсем не интересовались кормушкой.

После этого можно было начинать опыт. Каждую крысу сажали в клетку, в углу которой помещалась кормушка. По прошествии 2 минут, отпущенных на привыкание, 5 раз с интервалами по меньшей мере в 1 минуту звонил звонок (без дачи корма). Подобные «уроки» (по 5 звонков) повторяли 5 раз: через 4, 6, 8, 22 и 24 часа после инъекции– всего, следовательно, 25 звонков.

Оценка «положительно» ставилась в том случае, если крыса в течение 5 секунд после звонка совала нос в миску или по крайней мере в узкую зону вокруг миски. Оценку ставили независимо друг от друга два наблюдателя, причем ни один не знал, какое животное испытывается – обработанное РНК из дрессированных или недрессированных крыс: животные были помечены буквами, значение которых раскрывалось лишь по окончании опыта. Лишь в том случае, если оба наблюдателя давали «положительную» оценку, она принималась. Результат был следующим: контрольные крысы, которые получали РНК, выделенную из необученных животных, либо вообще не реагировали на звонок, либо реагировали, но настолько редко, что это можно было приписать случайности. Из 8 контрольных крыс (одна оказалась непригодной: она неподвижно сидела в углу клетки) каждая реагировала на 25 звонков в среднем только один раз. Из 7 крыс (здесь тоже одна оказалась непригодной), которым вводили РНК, выделенную из дрессированных животных, каждая бежала к миске в среднем 7 раз, т. е. в 7 раз чаще, чем контрольная крыса).»

200.

Боген пишет далее:

«Выучить иностранные языки или математику с помощью пилюль – идея, несомненно, весьма заманчивая. Быть может, и в самом деле мы вскоре сможем прочитать в газете в отделе объявлений что-нибудь вроде нижеследующего: «Таблетки для получения прав водителей 11 класса, по сниженным ценам» или: «Вы станете опытным путешественником с помощью нашего шприца памяти, кругосветное путешествие В с дополнительными экскурсиями в следующие страны…» или, скажем, увидеть такой заголовок: «Главный свидетель обвинения в процессе об убийстве Х был подготовлен химическими препаратами памяти!»

201.

Навык, который мы можем передавать биологически, формализуется в отношении стимул-реакция.

202.

Но «инструктивное поведение», которое описывается в этой работе, есть ни что иное, как попытка организовать знание в отношении стимул-реакция. Я предлагаю гипотезу, согласно которой знание, организованное как «инструктивное поведение» может быть передаваемо наследственно или ненаследственно, способно к материализации. Я считаю теоретически возможным формирование нового биологического вида, следующего за «Гомо сапиенс», а именно человека, способного к биологической передаче знаний, человека, получившего доступ к «жесткому диску», который можно механически вынуть и переставить в другого человека. Так мы можем передавать навыки охотника или игрока на бирже другому человеку не прибегая к процессу обучения.

203.

В науке ценны только открытия. Но передача сведений, плохо организованная, приводит к тому, что большая, а именно 99%, часть человечества ограничивается осмыслением уже имеющихся познаний. Таким образом отвечая на основной вопрос философии: «как мы приобретаем новые познания» я утверждаю, что приобретаем мы их прежде всего путем оптимизации имеющегося знания, его эффективной организации и передаче. Невозможно обеспечить рост цивилизации не умея запоминать и передавать имеющееся знание, возможность же механической (биологической) передачи знания обеспечила бы феноменальный скачок.

204.

В заключение я приведу строчки из своих наиболее ранних заметок, вызывающие у меня чувство ностальгии. Эти строки были написаны до того, как я полностью разочаровался в философии и Канте и робко пытался пристроить «категорию программирования» к «масштабной» схеме Канта. Сейчас-то я полностью отказываюсь от этой схемы. Но повторю свои первоначальные робкие положения:

«Философии нечему научиться у программирования ибо у нее есть кантова таблица. Однако же может быть и другой подход, а именно добавить новую категорию, категорию программирования, схематизм которой дан в этой работе. Программирование как самостоятельно существующая схема, как категория, вполне может стать желанным гостем в системе чистого разума, стать ровней философской рассудочности, быть схемой, обособленной от кантовой схемы чистого рассудка.

Обычно то, что не относится к рассудочной деятельности относят к психологии. Я хочу добиться понимания того, что это следует называть программированием. Я ввожу понятие о программировании которое соотносится с понятиями логического мышления и психологии и намерено потеснить психологию. Обособленным от логического мышления является программирование, а не психология, которая сама программируема и должна описываться алгоритмами.

Программирование – более широкое понятие чем психология, поскольку включает в себя не только психологию, но и ремесленно-инженерную деятельность. Программирование описывает эти феномены как единое.

Программированию нечего делать там, где появилась философия, тогда как психология, наоборот, его законная супруга, также как и ремесленная деятельность (включая инженерную: решить уравнение и т. п.) Программирование способно добиться алгоритмического осмысления психологического и инженерно-ремесленного и этим ограничиться. Ресурс программирования этим исчерпан и программирование должно всякий раз уступать место философии, как к этому издавна приручили психологию и ремесло.»

Программирование тем не менее как интеллектуальная деятельность, добивающаяся оптимизации в области психологических проблем и инженерно-ремесленной деятельности должно быть выделено в категорию, которая должна быть соотнесена с кантовой таблицей для рассудка. На вопрос «что такое программирование?» я отвечаю– «категория», которая не хуже и не лучше кантовых категорий, например, причинности.»

205.

Конечно, сейчас я считаю иначе: программирование глубже, фундаментальнее философии. С помощью анализа программирования и с ним связанного я собственно изложил собственную философскую теорию, которую впрочем я предпочел бы называть не философской, а бихевиористской. Фундаментальные имена для науки будущего это имена Галилея, Павлова, Уотсона, Бриджмена и Скиннера. Я считаю этих людей отцами-основателями теоретических дисциплин будущего, тогда как с именами философов стоит скорей знакомиться только лишь с той целью, чтобы не повторять их то ли ошибок, то ли сознательных фальсификаций.

206.

Наконец, я хотел бы закончить эту работу, собственно идеей, которая меня к ней подвигла, касающейся реформирования нашего образования. С древности повелось, вслед за греками, а именно Платоном, утверждавшим «не геометр не войдет», закладывать математику в основание образования. Я же предлагаю другой тезис: «не программист не войдет». Программирование, с учетом фундаментальных для него дисциплин – теории множеств, теории алгоритмов, должно стать более фундаментальной дисциплиной, чем даже арифметика и геометрия.

207.

Я думаю, что программисты быстрее всех поймут мое неприятие общих идей, мое игнорирование оторванных от действия, только лишь описательных суждений готического рационализма, мой бихевиорационализм, мою теорию инструктивного поведения.

Санкт-Петербург, 2007 г.

Сборник бихевиорационализма

первое приложение

N-местные соответствия или графы

Эта статья является продолжением «Бихевиористской теории рационализма», развитием и усложнением идей бихевиорационализма, изложенных в этой работе. Статья открывает серию статей, посвященных бихевиорационалистической логике: во всяком случае, я могу обещать вторую статью, которую опубликую в ближайшем времени.

Прежде, чем приступить к ознакомлению вас с ее идеями, я хотел бы подытожить основной сформулированный в «Бихевиористской теории рационализма» посыл.

Я сделаю это с помощью вопросов. Ответьте, то что «Солнце вращается вокруг Земли» интересно вам зачем-либо или просто так? Из ответа «зачем-либо» я хотел бы исключить ответы, вроде «из жажды знания», «из любознательности»– эти ответы по существу следует отнести к ответу «просто так», т. е. к ответу «мне интересно потому, что мне интересно». Если вы ответите таким образом, тогда ответьте: интересно ли вам то, что «помимо рибосом, участвующих в синтезе полипетидных цепей, микросомная фракция содержит ряд других, не столь характерных частиц, в которых находятся ферменты, связанные с метаболизмом других химических соединений»? Просьба ответить на этот вопрос является излишней, так как если уж вы ответили утвердительно на вопрос о Земле и Солнце в том ключе, что, мол, «да, мне это интересно потому, что мне это интересно», то тогда вам все должно быть интересно из интереса.

Так вот если оба эти вопроса вам интересны и интерес этот вызван ничем иным, как любознательностью, то дело не в том, что вам будут неинтересны мои сочинения, они будут вам интересны как и все, а в том, что мне вы будете неинтересны как читатель. Для меня вы стоите на позициях «готического рационализма», который я порицаю в введении к «Бихевиористской теории рационализма». Дело в том, что мы с вами очень разные, даже противоположные люди и не в моих интересах искать с вами точки соприкосновения. Я собственно открываю здесь существование «противоположных людей» ибо ответ «да» или «нет» на поставленные мною выше вопросы разделяет человечество на две части.

Адресована же книга тем, кому наплевать на то, что «Солнце вращается вокруг Земли» и уж тем более на содержание микросомных фракций. Вы здесь воскликните: «Кому адресована? Варварам? Дикарям?» Я отвечаю: «нет».

Это я говорю то ли в качестве послесловия к «Бихевиористской теории рационализма», то ли в качестве предисловия к этой моей новой, расширяющей теорию, работе.

Тем, кого я пригласил следовать за собой, скажу, что по всем оценкам доминирующей философской установкой является установка Иммануила Канта, которую кратко можно описать двумя понятиями: восприятие и рассудок. Взаимодействие этих вещей представляет собой опыт. Продуктом опыта является факт. Эту версию рационализма я называю «готической», хотя, пожалуй, уместнее было бы назвать эту философию дамской. Все забыли Аристотеля в его лучшем проявлении, когда он понимал Бога как деятельное начало, которое вечно, неподвижно, обособлено от чувственно воспринимаемых вещей, не имеет величины, лишено частей и пр. У иудеев было похожее понимание Бога: Бога-Творца.

Этого Бога отвергло Просвещение с весьма характерных позиций вроде «я осмотрел в телескоп все небо и нигде его не увидел». Самый педантичный из философов Просвещения Кант объявил мир не Творением Бога, а «Вещью в себе».

Я возвращаюсь к Богу Аристотеля. Вот установка, которой я даю развитие и призываю следовать за собой всех тех, кому наплевать на то, что «Солнце вращается вокруг Земли», если из этого делают какой-то там дурацкий «факт», с которым затем носятся, не сделав выводы для деятельности, не рассматривая «факт» как мелкий шажок к Богу.

В-общем я рискую сказать вам, часто усиленно сбиваемых с толку, следующее: «в отличие от философов Просвещения, от Канта, от подавляющего большинства современных философов, которых я называю «готическими рационалистами» я имею силы кое-что припомнить о Боге».

N-местные соответствия и проблема непрямых стимулов.

1.

Эта работа – продолжение моих исследований в области бихевиорационализма, программной работой к которому является «бихевиористская теория рационализма».

2.

В той программной работе читатель приобрел уверенность в тщете немотивированных суждений «готического рационализма», познакомился с идеями соответствия, деликатного и стихийного соответствиий, инструктивного поведения, стимулов и корректоров, математической модели инструктивного поведения, характеристик стимулов, приобщился к идеологии, которая выражается латинским cogitare, идеологии совместного действия.

3.

В «бихевиористской теории рационализма» исследование велось в области двухместных соответствий. Но оказывается явным возможность n-местных соответствий.

4.

Уже в «бихевиористской теории рационализма» рассматривались n-местные соответствия, но в целях ясности и простоты на них там не делалось акцента. Так например соответствие:

коляска

лошадь

актуальное в пределах инструкции «переместить коляску» можно рассматривать как n-местное:

седок

коляска

лошадь

кучер

5.

Установка, принятая в «Бихевиористской теории рационализма» такова, что идея «отец» рассматривается не как общее понятие, включающее в себе свойства, которые можно приписать всем отцам, но как соответствие, между двумя людьми:

Иван Романович

Роман Игнатович

Федор Иванович

Иван Сергеевич

и т. п.

Это наиболее простое соответствие, двухместное. Но уже соответствие «дед» будет трехместным:

Иван Романович

Роман Игнатович

Игнат Петрович

И т. п.

6.

Итак, я приступаю к рассмотрению n-местных соответствий, которые как будет показано ниже, плодовиты рядом категорий, наиболее фундаментальной из которых является категория непрямого стимула.

7.

Что я имею в виду под прямым стимулом (или коррректором)? Это ясно из «бихевиористской теории рационализма». Если говорится «это не питьевая вода», то указывается стимул инструктивного поведения «пить воду». Говорится, таким образом, что не стоит пить воду.

8.

В бихевиористской теории рационализма я рассматривал пример, в котором мы нанимаем соседского мальчишку носить пиццу заболевшему отцу:

if (отец болен)

then

if (мальчишка свободен)

then нести еду (отец строг, отец горд).

«Отец болен», «мальчишка занят» это прямые стимулы, отождествимые с условным оператором if-then программирования, и в «бихевиористской теории рационализма» рассмотрена математическая модель связанного с ними инструктивного поведения, возможности их характеристик и пр. «Отец строг», «отец горд» это корректоры, отождествимые с параметрами функций в программировании. Но в программах, в жизни мы непрерывно сталкиваемся с непрямыми стимулами. Простой пример: возможно условие «магазин закрыт», которое является стимулом к тому, чтобы не нести отцу пиццу. Этот стимул не прямой, а соответствие – трехместное:

мальчишка

отец

магазин

9.

Допустим мы восклицаем «солнце взошло» побуждая друга к тому, чтобы читать книгу. Взошло солнце является стимулом к тому, чтобы читать книгу, но стимулом не прямым. Прямым стимулом было бы «книга освещена». Прямые стимулы рассмотрены в «бихевиористской теории рационализма». Сейчас я перехожу в область описания непрямых стимулов.

10.

Ясно родство между идеями стимула и того, что философы называют причинами. В понимании причинности я буду опираться на работы Гемпеля и фон Вригта, представляющими собой относительно современный взгляд на вопрос.

Фон Вригт пишет в «Логико-философских исследованиях»:

«На обсуждение проблем объяснения в русле традиции аналитической философии оказала решающее влияние классическая статья К. Г. Гемпеля «Роль общих законов в истории», опубликованная в 1942 году в «The Journal of Philosophy». Концепции объяснения, аналогичные гемпелевской, уже выдвигались логическими позитивистами и другими представителями аналитической философии. По существу, все эти концепции являются вариантами теории объяснения, выдвинутой еще классическим позитивизмом, в частности Миллем.

Ретроспективно кажется почти иронией судьбы то, что наиболее полная и ясная формулировка позитивистской теории объяснения была разработана применительно к области, для которой эта теория подходит, очевидно, в наименьшей степени, а именно к области истории. Но может быть, именно поэтому гемпелевская статья породила такое огромное количество споров и дискуссий.

Теория Гемпеля получила известность как модель (или теория) объяснения посредством закона. Это название принадлежит одному из критиков данной теории Уильяму Дрею. Другое и, может быть, более удачное название ее – «подводящая» теория объяснения.

В ряде последующих публикаций Гемпель расширил, разъяснил и несколько модифицировал свои первоначальные воззрения. Он также провел различие между двумя подмоделями общей модели объяснения посредством охватывающего закона. Мы будем называть их дедуктивно-номологической и индуктивно-вероятностной моделями. Первую можно схематически описать следующим образом.

Пусть E будет событием, имеющим место и нуждающимся в объяснении. Почему произошло E? Чтобы ответить на этот вопрос, мы указываем на некоторые другие события или положения дел Е1,…, Em и на одно или несколько общих суждений или законов L1,…, Ln, таких, что из этих законов и того факта, что имеют место (существуют) другие события (положения дел), логически следует Е.

В приведенном схематическом описании дедуктивно-номологической модели Гемпеля Е называется экспланандумом или экспликандумом. Я буду называть его также объектом объяснения. Е1,…, Еm я буду называть экспланансом или экспликатом. Можно назвать их также базисом объяснения. L1,…, Ln представляют собой «охватывающие законы», под которые при объяснении подводятся эксплананс и экспланандум.»

Аксиома о возможности графа.

Аксиома о возможности графа гласит, что то, что Гимпель называет экспланансом может быть связано в граф.

Логика как проблема.

«Видишь, как полезно знание!

Нет никакого Зевса, мой сынок. Царит

Какой-то Вихрь. А Зевса он давно прогнал»

Аристофан (Облака, 260—280, 1470—1471)

11.

То, что будет изложено ниже, будет представлять собой логику, логическое расширение «бихевиористской теории рационализма», но прежде чем приступить к изложению своей логики действия я считаю необходимым предостеречь против логики вообще.

12.

Необходимо сказать, что логика является искушением, поддаваясь которому, становятся равнодушными к содержанию, ставят форму выше содержания.

13.

Кроме этого логика, что, впрочем, замечал еще Кант, способна порождать ошибки. Я не буду приводить его примеров, а сошлюсь на собственный. В «бихевиористской теории рационализма» я ввел в обиход такой термин как «соответствие», противопоставив его обычным для «готических рационалистов» «родам». Допустим, это соответствие «экипаж». Является обыденным сказать «сесть в экипаж», однако это не верно, т. к. можно сесть в коляску. «Экипаж» это не реальный объект, это соответствие в данном случае двух реальных объектов, коляски и лошади. Обыденно сказать «я пишу портрет», что неверно, т. к. писать можно модель. Это то же самое, что сказать «я фотографирую фотографию». Введенная мною логическая форма – соответствие – в определенном смысле является провокационной, о чем, впрочем, я предупреждаю и хотел бы избежать ее возможных негативных влияний.

14.

Примеры ошибок «сесть в экипаж» или «писать портрет» кажутся мелочами, однако по мере усложнения логики увеличивается и энтропия здравого смысла.

15.

Приступая к логике я хотел бы указать на опасность форм вообще, процитировав одного из глубочайших современных мыслителей, выступившего с своего рода манифестом даже не против логиков, а против речи – великолепного максималиста Берроуза.

16.

«В начале было и слово было бог и оно осталось одним из таинств с тех самых пор. Слово было Бог и слово было плоть как нам сказали. В начале чего именно было это начальное слово? В начале ПИСЬМЕННОЙ истории. Широко допускается, что слово сказанное появилось раньше слова написанного. Я же предполагаю, что устное слово в том виде, в каком мы его знаем сейчас, возникло после слова письменного. В начале было слово и слово было Бог и слово было плоть… человеческая плоть… В начале ПИСЬМА».

«Сомнительно, чтобы устное слово когда-нибудь развилось бы настолько, чтобы эволюционировать за пределы животной стадии без слова написанного. Письменное слово выводится путем заключения в ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ речи. Нашей мудрой старой крысе не придет в голову собирать молоденьких крысят и передавать свои знания посредством ауральной традиции, ПОСКОЛЬКУ ВСЯ КОНЦЕПЦИЯ СВЯЗЫВАНИЯ ВРЕМЕНИ НЕ МОГЛА БЫ ПОЯВИТЬСЯ БЕЗ ПИСЬМЕННОГО СЛОВА ВООБЩЕ. Письменное слово, разумеется, – символ чего-то, и в случае с иероглифическим языковым письмом, вроде египетского, может являться символом самого себя, т. е. картинкой того, что оно представляет. Это не так у алфавитных языков, вроде английского.

Слово нога изобразительно отнюдь не напоминает ногу. Оно относится к СКАЗАННОМУ слову нога, поэтому мы можем забыть, что написанное слово ЕСТЬ ОБРАЗ и что письменные слова суть образы, данные в последовательности, т. е. ДВИЖУЩИЕСЯ КАРТИНКИ. Поэтому любая иероглифическая последовательность дает нам моментальное рабочее определение произнесенных слов. Произнесенные слова – вербальные блоки, относящиеся к этой изобразительной последовательности. А чем же тогда является письменное слово? Моя основная теория заключается в том, что письменное слово было, в буквальном смысле, вирусом, сделавшим возможным устное слово. Слово не признавалось вирусом, поскольку достигло состояния стабильного симбиоза с носителем… (Эти симбиотические отношения в настоящее время разрушаются в силу причин, которые я предложу читателю ниже.)

И, могу я добавить, ту среду, которая необходима для любой клеточной структуры, на которой они могут паразитировать, чтобы выжить. Является ли в таком случае вирус просто бомбой замедленного действия, оставленной на этой планете и активируемой дистанционно? Фактически – программой уничтожения? Выживет ли какое-либо человеческое существо на своем пути от полной жизнеспособности к осуществлению конечной цели симбиоза? И подает ли белая раса, которая, как представляется, находится под большим контролем вирусов, нежели черная, желтая и смуглая расы, какие-нибудь признаки того, что рабочий приемлемый симбиоз достигнут?

«Если смотреть глазами вируса, идеальной ситуацией представляется та, в которой вирус воспроизводится в клетках, никак не тревожа их нормального метаболизма.

Это предлагается как идеальная биологическая ситуация, в сторону которой все вирусы медленно развиваются…».

Вы стали бы предлагать насилие вирусу с добрыми намерениями на его медленном пути к симбиозу?

«Стоит отметить, что если бы вирус стремился достичь состояния целиком и полностью благоприятного равновесия с клеткой-носителем, маловероятно, чтобы его присутствие было легко обнаружено ИЛИ ЧТО ЕГО ПО НЕОБХОДИМОСТИ ОПРЕДЕЛИЛИ БЫ КАК ВИРУС. Я предполагаю, что слово – как раз такой вирус и есть. Доктор Курт Унрух фон Штайнплатц выдвинул интересную теорию касательно происхождения и истории развития этого словесного вируса. Он постулирует, что слово было вирусом того, что он называет БИОЛОГИЧЕСКОЙ МУТАЦИЕЙ, вызывающей биологические изменения в носителе, передаваемые впоследствии генетически. Одна из причин того, что обезьяны не могут говорить, – внутренняя структура их горла просто не приспособлена к артикулированию слов. Он постулирует, что изменения внутренней структуры горла были вызваны вирусным заболеванием… И это не единичный случай… это заболевание вполне запросто могло обладать высоким коэффициентом смертности, но некоторые женские особи обезьян могли выжить и произвести потомство вундеркиндов».

«Я часто говорил о слове и изображении как о вирусах или как о вещах, действующих как вирусы, и это вовсе не аллегорическое сравнение. Станет ясно, что фальсификации слоговых западных языков в фокусе факта – действительные вирусные механизмы. Это БЫТИЕ самоопределенности – цель вируса – ВЫЖИТЬ. Выжить любой ценой за счет носителя, в который осуществлено вторжение. Быть животным, быть телом. Быть животным телом, в которое может вторгнуться вирус. Быть животными, быть телами. Быть еще большим количеством животных тел, чтобы вирус мог передвигаться от одного тела к другому. Оставаться присутствовать как животное тело, оставаться отсутствовать как антитело или сопротивление вторжению в тело».

Берроуз «ЭЛЕКТРОННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ».

17.

Повторяю, что логика способна быть негативной, разрушительной, всякая логика имеет темную сторону. Допустим мы имеем дело с инструкцией «переместить коляску». Идиот спрашивает: «что такое коляска?» при условии, что коляска стоит перед его носом. Этот вопрос идиот будет обосновывать своими логическими познаниями: он искренне убежден, что всякой вещи должно быть дано вербальное определение. Это свое «должно быть» он обосновывает как раз логикой. Здесь впрочем ясно, что речь идет об идиоте. Но, например, я хочу «создать голема». Здесь несколько сложнее, т. к. предметом является не воспринимаемое, а воображаемое. Здесь уже велико и кажется вполне обосновано искушение влезть человеку под руку с своим вопросом «а что такое голем?» Я однако и это считаю не вполне красивым. Хочется сказать: «да заткнитесь вы, дайте человеку „создать голема“ а там посмотрим». Я уже не говорю о вопросах «зачем вам перемещать коляску?», «зачем вам создавать голема?» Что это такое? Скажут: «вполне уместные вопросы, продиктованные логикой, всеобщими принципами мышления». Я скажу это чушь, это удавка, наброшенная на шею творцов: не все действия мотивированы, а лишь часть их и ниже я покажу как возникает мотивированное действие, которое буду называть условной инструкцией.

18.

Первое, на что наталкиваешься, знакомясь с греческими философами это как бы выпяченная наружу болезнь, что напоминает то, как французские аристократы выпячивали наружу сифилис, считая это заболевание аристократичным.

Приступая к изучению греческих философов обнаруживаешь странные определения чисел. У Пифагора о числах говорится очень многое: они и «начало и элемент» всего сущего, они и особые протяженные вещи; в классификациях единица – это точка, двоица – две точки, определяющие прямую, троица – плоскость; так что числа бывают «треугольными», «квадратными», «прямоугольными». Четные числа обозначали все неистинное, а нечетные все правдивое.

У Эврита вещи определяются числом счетных камушков, которые он располагал на плоскости, изображая фигуры человека, животного или растения, так что тело рассматривалось как состоящее из определенного числа материальных точек. От этого недалеко уже до демокритовского атомизма – любой предмет может быть представлен как некоторое количество атомов – их «число». Все, что существует – это атомы и пустота. В бесконечной пустоте-пространстве движутся, сочетаясь между собой, бесконечные по числу и по формам тельца; последние отличаются друг от друга формой, порядком и поворотом. «Смеющийся Гераклит» с помощью количества только объяснял все мироздание в чем видны большая мудрость для всякого кто пользовался маркетинговыми исследованиями и статистикой и нажился на простых доступе и селекции информации.

19.

Я впрочем склонен думать, что греки были большими ирониками и действовали примерно следующим образом: есть глупец, спрашивающий «что такое 1?», «что такое 2?» и есть отвечающий ироник, что представляет собой диалог не без лукавства, когда спрашивающему чего-то присваивается, становится «число два – это прямая линия» и пр., т. е. спрашивающий– как-то вшивеет.

20.

Вот вам пример уже откровенного бреда (если, разумеется, не счесть его шуткой) у арабского поэта:

У Алишера Навои:

«Кто на стезе любви един, в ком суть одна жива,

Земле и небу он – не враг, хотя число их – «два»!

Забудь привычку различать растенье, тварь и вещь:

Три эти сути не в ладах с единством естества!

На небо хочешь – отрешись от четырех стихий:

Они – как крест, губящий дух живого существа!

Пять чувств – не помощь мудрецу: где сердцем не поймешь,

Там два да три – как будто пять, да суть не такова!

Шесть направлений, шесть сторон – вся суть небытия,

А без того их имена – ненужные слова!

Проникнуть через семь небес – противно естеству:

Они – страшней кругов в аду – семи зияний рва!

Чуждайся рая, Навои, – восьми его кругов, —

В них – не опора для любви, а гибель торжества!»

21.

С другой стороны следует понимать, что эллины заимствовали свои познания, прибегая к ним с школярской добросовестностью мы как будто хотим напиться воды, но получаем уже вино или пиво повсеместно видим ссылки на Запад, если не впрямую на Египет, то на фантастическую Атлантиду. Пеласгические Афины элементарных интеллектуальных навыков нам почти неизвестны. Умные читатели греков никогда не переоценивали их вклад в цивилизацию, отношение к их культуре колебалось от скептического, когда мало понимали их, до близкого к восторженному: относительно первого или второго можно будет определиться в этой работе. В «Филебе» Платона:

«С о к р а т. Первоначально некий бог или божественный человек обратил внимание на беспредельность звука. В Египте, как гласит предание, некий Тевт, первым подметил, что гласные буквы [звуки] в беспредельности представляют собой не единство, а множество; что другие буквы – безгласные, но все же причастны некоему звуку и что их также определенное число; наконец, к третьему виду Тевт причислил те буквы, которые теперь, у нас, называются немыми. После этого он стал разделять все до единой безгласные и немые и поступил таким же образом с гласными и полугласными, пока не установил их числа и не дал каждой в отдельности и всем вместе названия «буква» [«первоначало»]. Видя, что никто из нас не может научиться ни одной букве, взятой в отдельности, помимо всех остальных, Тевт понял, что между буквами существует единая связь, приводящая все к некоему единству. Эту связь Тевт назвал грамматикой – единой наукой о многих буквах».

Подобное описание грамматики я не нахожу ясным. То, что очевидно в нем, это склонность греков к использованию категорий, характеристическое наследие, которое они нам оставили и плодом которых является «Наука логики» Гегеля.

Почему же не:

«А» черный, белый «Е», «И» красный, «У» зеленый,

«О» голубой – цвета причудливой загадки:

«А» – черный полог мух, которым в полдень сладки

Миазмы трупные и воздух воспаленный.

Заливы млечной мглы, «Е» – белые палатки,

Льды, Белые цари, сад, небом окропленный;

«И»– пламень пурпура, вкус яростно соленый —

Вкус крови на губах как после жаркой схватки.

«У» – трепетная гладь, божественное море

Покой бескрайних нив, покой в усталом взоре

Алхимика, чей лоб морщины бороздят;

«О» – резкий горний горн, сигнал миров нетленных,

Молчанье ангелов, безмолвие вселенных;

«О» – лучезарнейшей Омеги вечный взгляд!

Артюр Рембо «ГЛАСНЫЕ», перевод В. Микушевича

22.

Давно, в юности я придерживался следующего взгляда на вещи: я считал, что Аристотель был ироником. Я думал примерно следующее:

Аристотель в своих остроумных ироничных трудах замечает, что логика собственно наука, связанная с господством, которое он понимает не как действие, а как некотрое осмысление, причем не осмысление действия, а осмысление иного. В целом это сократически-платоническая традиция. В игре, которую ведет Аристотель с теми, кто осмысливает бездеятельность он подобен собаке или же Богу, выискивая причины, по которым «мудрые» бездействуют, а действуют стало быть дураки.

В «поиске причин» по его мнению следует искать «первые»; ими могут быть «основание», «цель», «материя», «любовь», «благо», «гнев», «элементы», «беспредельное», «число», «ум», «противоположности» и т. п. Все это – даже не осмысление действия, как я заявлял выше, а то, что философы называют рефлексией, т. е. осмыслением мышления, все это куда более удалено от проблемы действия. Если понимать это как пароли мнимого, лжи, следует прислушиваться к Аристотелю, стремившемуся устанавливать «первые причины», знать пароли типологических заблуждений, в связи с которыми переходят к заблуждениям частным. Так в связи с темой «материи» возникают частные проблемы «большого и малого» у Платона, «беспредельного» у элеатов, «огня-земли-воды-воздуха» у Эмпедокла, бесконечного числа гомеометрий у Анаксагора, в связи же с «движением» заговаривают о «Дружбе», «Вражде», «Любви», «Уме». Аристотель «Метафизика», глава 7 параграф 25-30, там же 30-35.

Аристотель учит, и в этом отношении он великий учитель, не придерживаться ни одного из этих фанатизмов, относиться к ним отвлеченно, и утверждает это не только теорией, но всей своей практикой. Аристотель – подлинный учитель, веселый скептик в этом отношении он мудрее всех мудрецов, ибо за мудростью выискивает большую мудрость, позволяющую быть в мудрости, не присутствуя в ней. Аристотель своеобразно приспосабливается к самому факту, что человек не действующее существо, а «мыслящее» существо причем более этого – мыслящее о самом мышлении, рефлексирующее, что можно сказать о Платоне. В этом отношении верные спутники Аристотеля те, кто вообще презирает философов и если Аристотель внутри философии возвышается над ней, будучи как бы «мудрецом» среди «мудрецов», то друзья ее атакуют ее извне.

23.

Древние же, как известно, толковали вовсе не об этом, а творили мифологию. Говорили о Богах, связанное с желанием и неразвитой способности к действию направлялось, а, согласно Фрейду, сублимировалось в религию, рудименты борьбы которой в среде «мудрецов» повсеместны у Сократа, Платона и т. п. Бездеятельный Гомер имел хотя бы вкус, творя свои воображаемые картины для фанатичных ленивцев. Задолго до Гомера существовали мифы и история и такой образ, который сейчас называется «культурный герой», например, Гильгамеш у семитов.

В древности неспособных к непосредственности познания отсылали к Богам, Боги же древности были действие – примеры активности, способности иметь волю, добиваться чего-либо. Древние – не слушали «мудрецов», древние «мудрецов» – учили действовать. Гомер – был лишь примером адекватно сознающего себя «мудреца» – гусляр, распластанный в пространстве услаждающий власы своих гуслей и повествующий нам о подвигах тех кто способен к действию. Когда среди философов рассуждают о богоборчестве как о достоинстве то это смешно ибо видишь лишь больных, борящихся с лекарством. Сократ, позволяя себе иронию относительно религии и Гомера смешон как больной, выплевывающий пилюлю и принимающий при этом горделивую позу.

Гомер, образовавший Грецию согласно Платону, и, я убежден, согласно мнению многих, образовавшему и Европу, странноватый пожилой партнер воинов, специалист по пальцам и декламации представляет выдающуюся расу воинов – царей, героев и Богов на которых зачастую он не в силах даже взглянуть. Гомер – превосходное произведение греческой культуры. По словам Сократа в Федре (252—253) «каждый выбирает среди красавцев возлюбленного себе по нраву, и словно это и есть Эрот, делает из него для себя кумира и украшает его, словно для священнодействий». Гомер как символ аттической любви, Эрот античности уподоблен самому Аполлону, греческий символ ухоженности за возлюбленным, гейша Эллады восторженно воспроизводит нравы современной ему военной аристократии.

«Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер он в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), —

С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою

Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный».

Сократ жалуется в своих рассуждениях, что когда он пристает к людям с своей «заботливой смертью», как он называл философию, они отсылают его к мифологии структура мифа которой – повод и действие, действие и его объект. Его «морализаторствующий» пыл действительно мог сталкиваться с жестокостью или как минимум насмешками со стороны золотой молодежи, молодых жрецов и брутально настроенной военщины из всех, их охранявших, приученных придерживаться традиций здравого смысла. Тогда на помощь ему приходит Платон.

24.

Аристотель – первый широко известный пример умного человека, который не жрец. Аристотель – глубокий ироник и выдающийся гуманист. Его гуманизм связан с намерением быть добрым партнером «мудрецов», его ирония, связана с принципом исчерпанности знания как «мудрости». Эти «мудрецы», толкующие о своем, по-видимому действительно те, кто превзошли опыт, исчерпали его и тронулись дальше. Утверждая о свойствах неких предметов этот ироник Аристотель догадывается или же уверяет себя в том, что эти мудрецы исчерпали эти предметы в их очевидности, имеют полноту опыта относительно них и, наконец, доводит дело до издевки, утверждая, что эти мудрецы имеют опыт относительно всех подобных предметов, что очевидно невозможно и абсурд. Аристотель подобно красивому щенку открывает сезон незлобивых насмешек над фанатиками, в которой впоследствии весьма многие принимают участие. Яркий пример Кант, открывающий свою книгу утверждением, что его труд – поучение для учителей, а не учеников. Кант учит обуздывать и поучать «мудрых», представленных нам Аристотелем, а не «глупцов» вроде тех же Аристотеля или Геракла, в поучениях не нуждающихся.

25.

Аристотель – адвокат логики, как Платон был адвокатом Сократа. Что такое его апология философии? Вот своеобразный манифест:

«Если кто обладает отвлеченным знанием, а опыта не имеет и познает общее, но содержащегося в нем единичного не знает, то он часто ошибается в лечении, ибо лечить приходится единичное. Но все же мы полагаем, что знание и понимание относятся больше к искусству, чем к опыту, и считаем владеющих каким-то искусством более мудрыми, чем имеющих опыт, ибо мудрость у каждого больше зависит от знания и это потому, что первые знают причину, а вторые нет. В самом деле, имеющие опыт знают «что» но не знают «почему»; владеющие же искусством знают «почему», т. е. знают причину. Поэтому мы и наставников в каждом деле почитаем больше, полагая, что они больше знают, чем ремесленники, и мудрее их, так как они знают причины того, что создается. [А ремесленники подобны некоторым неодушевленным предметам: хотя они и делают то или другое, но делают это, сами того не зная (как, например, огонь, который жжет); неодушевленные предметы в каждом таком случае действуют в силу своей природы, а ремесленники – по привычке]. Таким образом наставники более мудры не благодаря умению действовать, а потому, что они обладают отвлеченным знанием и знают причины.»

Для меня несомненно, что порой вопрос «как исполнить» стоит тысячи рассуждений о том, зачем нам это надо. В этой работе я отвечу на вопрос «почему», но главным образом для того, чтобы освободить место для вопроса «как?»

26.

Утверждая необходимость знать причины Аристотель тем не менее не может найти причин этой самой необходимости. Относительно своей науки он не намерен давать объяснений, которых требует относительно других наук. Он заявляет: «Если, таким образом, начали философствовать, чтобы избавиться от незнания, то, очевидно, к знанию стали стремиться ради понимания, а не ради какой-нибудь пользы. Сам ход вещей подтверждает это; а именно: когда оказалось в наличии почти все необходимое, равно как и то, что облегчает жизнь и доставляет удовольствие, тогда стали искать такого рода разумение. Ясно поэтому, что мы не ищем его ни для какой другой надобности. И также как свободным называем того человека, который живет ради самого себя, а не для другого, точно также и эта наука единственно свободная, ибо она одна существует ради самой себя».

27.

Все эти «первые причины», «формы», «материи» это пароли, ключевые слова, означающие, что далее будут говорить глупости. Устами Аристотеля говорит безусловно галлюцинирующий деспот-рабовладелец, оправдывающийся, кстати, ничем иным как логическим принципом, тем что он с пафосом назовет требованиями самого разума, относительно деятельности которого он не трудится указывать причин, а утверждает, что это требование разума и точка. Логика при определенных обстоятельствах это инфекция, чума. Греция Гераклидов была здорова, Греция Аристотеля была инфицирована вирусом логики и, кстати, вскоре перестала быть лидирующим государством мира, добившись, впрочем, большого успеха у идиотов.

28.

Действительно, существуют инструкции к которым правомерен вопрос «почему?» Я их рассмотрю ниже и буду называть условными инструкциями. Однако этот вопрос правомерен в отношении далеко не всех инструкций, поэтому всеобщее логическое применение категории причины является рискованным, потому что во многих случаях поиск причин действия является излишним. Так излишне спрашивать «зачем вам надо переместить коляску?» Это просто идея, пришедшая в голову. Эта инструкция не имеет причины, причины имеют только условные инструкции, о которых я скажу ниже. При этом ниже будет ясно, что условные инструкции существуют только постольку, поскольку существуют безусловные, немотивированные и существуют ради них.

29.

Я предостерег вас против логики, однако существует более легкий и «дешевый» взгляд на вопрос. Это позиция такого современного мыслителя-гиперформалиста как Делез.

30.

Делез пишет в своих провокационных работах: «Такое переоткрытие стоической мудрости– удел не только маленькой девочки. Известно, что Льюис Кэррол вообще не любил мальчиков. В них слишком много глубины, да к тому же фальшивой глубины– ложной мудрости и животности. В Алисе ребенок мужского пола превращается в поросенка. Как правило, только девочки понимают стоицизм. Они улавливают смысл события и отпускают бестелесного двойника. Но случается, что и маленький мальчик оказывается заикой и левшой, а значит, улавливает смысл как двойной смысл поверхности. Неприязнь Кэррола к мальчикам можно приписать не глубинной амбивалентности, а, скорее, поверхностной инверсии – подлинно кэрроловскому понятию. В Сильвии и Бруно именно мальчик играет роль изобретателя. Он учит свои уроки самыми разными способами: на изнанке, на лицевой стороне, над и под, но только не в «глубине». Этот важный роман доводит до предела эволюцию, начавшуюся в Алисе и продолженную в Зазеркалье. Замечателен вывод первой части– победа Востока, откуда приходит все здравое, «субстанция того, на что уповают, и существование того, что невидимо».

Делез утверждает: «Глубина– больше не достоинство. Глубоки только животные, и оттого они не столь благородны. Благороднее всего плоские животные».

Таков смысл «Логики смысла» перекликающийся с «Представлением Захер-Мазоха» того же автора. Пример мифа, которому невозможно не подчиниться: «И потом, произнесенные слова идут вкривь и вкось, словно что-то давит на них из глубины, словно их атакуют вербальные галлюцинации, какие наблюдаются при тех расстройствах, когда нарушение языковых функций сопровождается безудержной оральной деятельностью (все тянется в рот, все пробуется на зуб, все съедается без разбора). «Это неправильные слова», – выносит Алиса приговор тому, кто говорит про еду. Но поедать слова– дело совсем другое: здесь мы поднимаем действия тел на поверхность языка. Мы поднимаем тела (на поверхность), когда лишаем их прежней глубины, даже если тем самым бросаем рискованный вызов самому языку. Нарушения и сбои теперь происходят на поверхности, они горизонтальны и распространяются справа налево. Заикание сменило оплошность [речи], фантазмы поверхности сменили галлюцинацию глубин, быстро ускользающий сон сменил болезненный кошмар погребения и муку поглощения. Бестелесная, потерявшая аппетит идеальная девочка и идеальный мальчик– заика и левша– должны избавиться от своих реальных, прожорливых, жадных и спотыкающихся прообразов».

31.

Религия Делеза – идиотизм. Это впрочем вполне можно принять как позицию, ключевым словом к которой является слово «поверхностность». Будьте логичны означает будьте поверхностны. Делез призывает быть смелее, наглее, извращеннее в своей поверхностности.

32.

В том-то и дело, что в обстоятельствах аристофановского «вихря» мудрец и создан «спотыкаться». Возможно, он прожорлив, жаден и что угодно, но это спотыкаться, брать паузу, даже ненавидеть – все это оправдано. Я во всяком случае протягиваю руку тем кто «спотыкается» в вихре формул и схем, тем кто слишком тяжел и не может скользить по поверхности формального подхода, но уходит на глубину содержания.

33.

Я с удовольствием познакомлю вас с взглядами одного мудрого автора.

Французский мыслитель-структуралист Ролан Барт приводит пример мифического (по его определению) высказывания: «Предположим, я сижу в парикмахерской, мне протягивают номер журнала «Пари-Матч». На обложке изображен молодой африканец во французской военной форме; беря под козырек, он глядит вверх, вероятно, на развевающийся французский флаг. Таков СМЫСЛ изображения. Но каким бы наивным я ни был, я прекрасно понимаю, что хочет сказать мне это изображение: оно означает, что Франция – это великая Империя, что все ее сыны, независимо от цвета кожи, верно служат под ее знаменами и что нет лучшего ответа критикам так называемой колониальной системы, чем рвение, с которым этот молодой африканец служит своим так называемым угнетателям. И в этом случае передо мной имеется надстроенная семиологическая система: здесь есть означающее, которое само представляет собой первичную семиологическую систему (АФРИКАНСКИЙ СОЛДАТ ОТДАЕТ ЧЕСТЬ, КАК ЭТО ПРИНЯТО ВО ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ); есть означаемое (в данном случае это намеренное смешение принадлежности к французской нация с воинским долгом); наконец, есть РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ означаемого посредством означающего.

34.

К данной установленной причинно-следственной связи Барт относится неприязненно, стремясь изжить это логическое движение души, объявляет его мифом, буржуазным излишеством.

35.

Барт утверждает:

«миф же – это язык, не желающий умирать; из смыслов, которыми он питается, он извлекает ложное деградированное бытие, он искусственно отсрочивает смерть смыслов и располагается в них со всеми удобствами, превращая их в говорящие трупы». «У угнетателя есть все: его язык богат, многообразен, гибок, охватывает все возможные уровни коммуникации, метаязык находится в его монопольном владении. Угнетаемый человек СОЗИДАЕТ мир, поэтому его речь может быть только активной, транзитивной (то есть политической), угнетатель стремится сохранить существующий мир, его речь полнокровна, нетранзитивна, подобна пантомиме, театральна, это и есть Миф».

36.

Далее:

«Итак, существует по крайней мере один тип немифической речи, это речь человека-производителя. Везде, где человек говорит для того, чтобы преобразовать реальность, а не для того, чтобы законсервировать ее в виде того или иного образа, везде, где его речь связана с производством вещей, метаязык совпадает с языком– объектом, и возникновение мифа становится невозможным.

37.

Барт высказывает взгляды в сущности совпадающие с моими: «Если я лесоруб и мне надо назвать дерево, которое я хочу срубить, то независимо от формы своего высказывания, я имею дело непосредственно с этим деревом, а не высказываюсь ПО ПОВОДУ дерева. Значит, мой язык имеет в этом случае операциональный характер, он связан с предметом транзитивным отношением: между мной и деревом есть только мой труд, то есть действие, это и есть политический язык; он репрезентирует природу лишь в той степени, в какой я её преобразую, это язык, при помощи которого я ВОЗДЕЙСТВУЮ на предмет; дерево для меня не образ, а смысл моего действия».

38.

Однако же это заклинание у него остается таковым, призывом. Я в «Бихевиористской теории рационализма» изложил теорию подобного взгляда на вещи, которая в общих чертах совпала с такой формой мышления как программирование. Сейчас, в этой работе я дам более обширное развитие этой теории.

39.

Для начала скажу, что умозаключение Барта о том, что отдающий под козырек молодой африканец-французский солдат означает, что Франция – великая империя, к которому Барт относится с неприязнью, вполне приемлемо в том отношении, что существует связь между событиями «молодой африканец-французский солдат отдает честь» и «молодой африканец-французский солдат предан Франции». Это не «миф», это приемлемая логическая форма, а именно то, о чем я уже заявил в аксиоме о возможности графа, – граф.

Итак, графы.

Феномен графа

40.

N-местное соответствие, в целях краткости, я буду называть графом.

41.

Теория графов чрезвычайно молода. К. Ст. Дж. А. Нэш-Вильямс в введении к «Теории графов» У. Татта Москва Мир 1988 г. пишет:

«В ранний период моей научной деятельности занятие теорией графов было редкостью и считалось болезненной одержимостью. Такой человек не мого надеяться встретить «себе подобного» среди своих коллег, а чтобы найти такового в своей стране должен был затратить массу усилий: он просто не рассчитывал установить научные контакты с другими математиками иначе, как через публикуемые работы. Фактически по этому предмету не было никаких лекционных курсов, ни для аспирантов, ни для хотя бы старшекурсников. Некоторым математикам казалось даже сомнительным, что теория графов вообще является достойным разделом математики. Сомнения, по-видимому, основывались на отсутствии в ней хорошо разработанных методов, а также на недостаточной ее унифицированности и на том, что она казалась состоящей в основном из решений разрозненных задач, не связанных тесно ни друг с другом, ни с остальной математикой».

Дадим определение графа:

«Граф это совокупность двух множеств V (точек) и E (линий), между элементами которых определено отношение инцидентности, причем каждый элемент е, принадлежащий Е инцидентен ровно двум элементам v1 и v2 принадлежащим множеству V. Элементы множества V называются вершинами графа G, элементы множества Е – его ребрами. Вершины и ребра графа G называют еще его элементами и вместо v принадлежит множеству V и е принадлежит множеству Е говорят соответственно v принадлежит G и е принадлежит G».

42.

«Миф» Барта представляет собой трехместное соответствие, являющееся неориентированным графом, включающее три вершины (Франция, молодой солдат-африканец, кисть его руки) и два ребра – (молодой солдат-африканец предан Франции, молодой солдат-африканец вскидывает кисть руки).

43.

N-местное соответствие «экипаж» может быть представлено в форме графа. Допустим: седок сидит в коляске, кучер погоняет лошадь, седок говорит кучеру трогаться, лошадь запряжена в коляску.

седок(А)

коляска(В)

лошадь(C)

кучер(D)

А

D

В

С

Ребро АВ = седок сидит в коляске.

Ребро BC = лошадь запряжена в коляску.

Ребро АD = седок говорит кучеру трогаться.

Ребро DC = кучер погоняет лошадь.

44.

В граф связываются также то, что фон Вригт называет «положениями дел». Это физические инструкции.

«Можно поставить вопрос: применима ли модель Гемпеля к объектам, не являющимся событиями? Часто мы хотим знать, не почему произошло некоторое событие, а почему достигается или не достигается некоторое положение дел. Очевидно, этот случай также укладывается в схему Гемпеля. Он даже более фундаментальный, так как понятие события можно анализировать (определять) с помощью понятия положения дел. Можно сказать, что событие представляет собой пару последовательных положений дел.

Другой вопрос, возникающий при описании данной модели, состоит в следующем: должны ли события Е1,…, Еm, которые образуют базис объяснения, возникать раньше Е или они могут быть одновременны с ним или даже возникать позже Е? Это важный вопрос, позднее мы обсудим некоторые его аспекты. Если события E1,…, Еm предшествуют объекту объяснения Е, мы будем говорить о них как об антецедентах Е.

Собственный гемпелевский, теперь знаменитый, пример является типичным примером дедуктивно-номологического объяснения. Экспланандум в нем – некоторое событие, а эксплананс состоит из антецедентных событий и состояний. Почему радиатор моего автомобиля ночью лопнул? Бак был полон воды; крышка была плотно завинчена; не был добавлен антифриз; автомобиль был оставлен во дворе; температура в течение ночи неожиданно упала ниже нуля. Это все антецеденты. В сочетании с законами физики, в частности, с законом, по которому вода при замерзании расширяется, эти предшествующие события объясняют разрыв радиатора. Зная антецеденты и соответствующие законы, мы могли бы с определенностью предсказать рассматриваемое событие.»

Построим граф:

Автомобиль

Бак (A)

Вода (B)

Антифриз (C)

Крышка (D)

Мороз (E)

Ребро AB = В бак залита вода.

Ребро AD = Крышка бака плотно завинчена

Ребро AC = В бак не добавлен антифриз

Ребро ЕВ = Мороз расширил воду

Ребро ВА = Расширенная вода разорвала бак.

45.

Разумеется это только фрагмент соответствия автомобиль, включающего в свое содержание радиатор, воду, антифриз, крышку бака и даже мороз. На самом деле если задаться целью построить граф «автомобиль» то он будет огромен, и объемлет собой весь земной шар.

Аксиомы теории n-местного соответствия.

46.

В качестве предварения к аксиомам, которые будут ниже сформулированы, скажу, что один из самых наивных, полусмехотворных взглядов на геометрию высказал Иммануил Кант сведя ее к результату созерцания в пространстве и времени. Это означало по существу не заметить заклинаний Платона «не геометр не войдет», веса геометрических занятий у пифагорейцев, культа геометрии, царившего в ранней Греции. Для меня всегда было интуитивно ясно, что роль геометрии должна быть фундаментальна и в нижеследующих аксиомах я покажу, что действительно общеупотребимые геометрические формы являются формами осмысления действия, которые потом собственно говоря «увидели» странные греческие цари и привнесли в эти формы понятия угла и длины, создав теорию видимых мыслимых форм. Ниже я покажу, что праформа современной геометрии это мысль и это мысль о действии.

Аксиома о существовании веса ребра.

47.

Теория графов обширна и в изложении Татта занимает триста страниц, я не собираюсь пересказывать ее, а лишь сошлюсь на ее существование. В этой работе я намерен расширить эту математическую теорию рядом аксиом.

48.

В теории графов рассматриваются графы с раскрашенными вершинами, но не достаточно продуманы графы с раскрашенными ребрами. Однако очевидно, что раскраска ребер имеет огромный «физический» смысл. Так имеется граф «Я иду в Москву», «Москва столица России». Если раскрашивать ребра в этом графе, то ребра «идти» и «находятся» будут раскрашены в разные цвета. Однако в графе «Я иду к Марии», «Мария идет к Ивану» о ребрах можно говорить как о раскрашенных в один цвет или же как я буду говорить ниже имеющих один вес. Если угодно, то в геометрическом смысле это будут ребра, имеющие равную длину.

Аксиома о существовании графа-круга.

49.

Граф-круг очень легко описать. Допустим, есть вершины «Иван», «Санкт-Петербург» и двухместное соответствие (граф) «Иван едет в Санкт-Петербург». Граф-круг можно построить добавив (бесконечное) количество вершин, но сохранив ребро одного веса. Например: «Иван едет в Москву», «Иван едет в Париж», «Иван едет в Стокгольм» и так до бесконечности. Это соответствие я называю графом-кругом. В самом деле если рисовать этот граф на бумаге, то наиболее ясной для такого соответствия будет такая геометрическая фигура как круг. Ребра одного веса будут зрительно отображены как ребра одной длины. Разумеется если наше соответствие будет всего-лишь трехместным, т. е. представлять собой две инструкции «Иван едет в Санкт-Петербург», «Иван едет в Москву» то это соответствие уже можно называть графом-кругом.

Аксиома о существовании графа-равностороннего треугольника.

50.

Граф-равносторонний треугольник очень прост. Его пример: «Я иду к Ивану», «Иван идет к Марье», «Я иду к Марье».

Аксиома о существовании графа-равнобедренного треугольника.

51.

Здесь я наконец буду говорить об условных инструкциях по аналогии с условным рефлексом Павлова. Вспомним, что его собака вырабатывает слюну для того, чтобы есть мясо. Однако если невозможно есть мясо, то собака и не вырабатывает слюну. В опыте Павлова неясно: собака вырабатывает слюну на дополнительный искусственно сформированный стимул, однако же если ограничиться естественным стимулом, т. е. показывать ей только мясо, но не давать его съесть, то будет ли этот стимул постоянно приводить к выделению слюны. Речь явно идет о двух инструкциях: вырабатывать слюну на мясо и есть мясо, связанных телеологически. Замечу также, что искусственный стимул Павлова оказывается охарактеризован во времени, имеет длительность, с чем я отсылаю вас к пониманию циклов в «бихевиористской теории рационализма».

52.

Приведу простейший пример графа.

Представим себе инструкции: «греки стремятся победить троянцев», «троянцы стремятся победить зулусов», представляющие собой трехместное соответствие или граф.

Их можно записать в форме соответствия, которое я назову «военные противники»:

Военные противники

Греки (А)

Троянцы (B)

Зулусы (C)

Ребро (AB) графа (соответствия) «военные противники» = греки стремятся победить троянцев.

Ребро (BC) графа (соответствия) «военные противники» = троянцы стремятся победить зулусов.

Греки стремятся победить троянцев, троянцы стремятся победить зулусов следовательно греки вступают в союз с зулусами. Таким образом появляется ребро AC, которое означает, что греки стремятся заключить военный союз с зулусами.

53.

Инструкция «заключить военный союз с зулусами» является условной. Она обусловлена тем, что греки стремятся победить троянцев. В случае победы над троянцами вполне возможен разрыв и война с зулусами.

53.

Вот вам пример причины о которой так много говорят философы. Простейшая форма причинно-следственной связи есть форма графа-равностороннего треугольника.

54.

Речь идет о синтезе инструкций по закону причинности: заключить военный союз с зулусами, чтобы победить троянцев. Возникают стимулы синтезов. Троянцы слишком хитры и дипломатичны, так что бесполезно пытаться заключить военный союз с зулусами, чтобы победить троянцев. Стимул является непрямым. Стимул является стимулом для синтеза инструкций.

Аксиома о существовании модуля веса ребра.

55.

Фон Вригт в своей работе пишет:

«С точки зрения Гемпеля, в исторических объяснениях отсутствуют полные формулировки общих законов главным образом потому, что законы эти слишком сложны, а наше знание их недостаточно точно. Объяснения историков являются в характерном смысле эллиптическими, или неполными. Строго говоря, это лишь наброски объяснения. «Такое объяснение, – говорит Гемпель, – может быть вполне ярким и убедительным, и основная схема его в конечном итоге может быть расширена, с тем чтобы увеличить убедительность аргумента с помощью более полной формулировки объяснительных гипотез».

По мнению К. Поппера – другого видного представителя подводящей теории объяснения, – причина отсутствия формулировки общих законов в исторических объяснениях заключается в том, что эти законы слишком тривиальны и поэтому не заслуживают явного упоминания. Мы знаем эти законы и неявно считаем их несомненными.

Принципиально иное понимание роли законов в исторических объяснениях предлагает У. Дрей в своей важной книге «Законы и объяснение в истории», вышедшей в 1957 году. Исторические объяснения обычно не ссылаются на законы вовсе не потому, что эти законы так сложны и непонятны, что нам остается довольствоваться лишь наброском объяснения, и не потому, что они слишком тривиальны для того, чтобы о них упоминать. Причина, по Дрею, состоит просто в том, что исторические объяснения вовсе не опираются на общие законы.

Рассмотрим, например, такое утверждение: Людовик XIV умер непопулярным, так как проводил политику, наносящую ущерб национальным интересам Франции. Каким образом сторонник модели объяснения посредством закона мог бы защитить свое мнение о том, что в этом объяснении неявно используется закон? Общий закон, гласящий, что все правители, которые… становятся непопулярными, даст охватывающую модель для данного объяснения только при условии присоединения к нему столь многих ограничивающих и разъясняющих условий, что в конечном итоге он окажется эквивалентным утверждению: все правители, которые проводили точно такую же политику, что и Людовик XIV, при точно таких же условиях, которые существовали во Франции и других странах, вовлеченных в политику Людовика, становились непопулярными. Если точное сходство политических действий и важнейших условий нельзя выразить в общих терминах, то данное утверждение вовсе не является «законом», так как с необходимостью оно относится только к одному случаю, а именно к Людовику XIV. Если же это сходство можно выразить, что практически вряд ли возможно, то тогда у нас будет подлинный закон, однако единственным примером этого закона будет именно тот случай, для «объяснения» которого он и формулируется. Следовательно, в любом случае защита этого закона будет сводиться лишь к повторению известного ранее, т. е. того, что причиной непопулярности Людовика XIV была его неудачная внешняя политика.»

56.

В примере с Людовиком речь идет о графе:

Людовик (А)

Народ Франции (B)

Франция (C)

Ребро АС = Людовик причинил ущерб Франции

Ребро BC = Народ Франции любит Францию

Возможно существование ребра AB. Это, например, ребро «народ Франции не любит Людовика».

Не знаю, впрочем, удовлетворил ли я фон Вригта, да и читателя, этим примером в котором показывается, что исторические объяснения все-таки опираются на какие-то общие законы, а именно теорему формальности при построении графов. Простое изложение фактов «Людовик причинил ущерб Франции» и «народ любит Францию» наталкивается чисто формальным, механическим образом на возможность инструктивного отношения народа к Людовику, также впрочем как и Людовика к народу. Эта закономерность не содержательная, она логическая, чисто формальная. Однако она есть.

57.

Вы спросите, является ли инструкция «не любить Людовика» условной, т. е. преследующей какую-либо цель? Пожалуй да. Народ не любит Людвика с целью исключить возможность причинения вреда своей стране новым монархом.

58.

Здесь мы имеем дело с идеей модуля длины, согласно которой ребра «любить» и «ненавидеть» раскрашены одинаково, имеют одинаковую длину.

Аксиома о существовании графа-квадрата.

59.

Граф квадрат очень прост: «Я иду к Ивану», «Иван идет к Марии», «Мария идет к Петру», «Петр идет ко мне».

Аксиома о существовании графа-параллельных.

60.

Граф параллельных: «Я иду к Ивану», «Солнце освещает город».

Аксиома о сложении ребер в орграфах.

61.

Эта аксиома тесно связана с понятием ориентированных графов или как их называют для краткости, орграфов.

62.

Изложу несколько общеизвестных положений об орграфах. Итак, в некоторых задачах инцидентные ребру вершины неравноправны, они рассматриваются в определенном порядке. Тогда каждому ребру можно приписать направление от первой из инцидентных вершин ко второй. Направленные ребра часто называют дугами, а содержащий их граф ориентированным графом (граф, определяемый ранее называется неориентированным). Первая по порядку вершина, инцидентная ребру ориентированного графа, называется его началом, вторая – его концом. Говорят еще, что ребро ориентированного графа «выходит из начала и входит в конец».

Относительно путей в теории графов сложилась следующая терминология. Цитирую по Татту:

«Невырожденным путем в орграфе Г называется произвольная последовательность Р=(D1, D2,… Dn) где n больше или равно 1 и Dj – дуги орграфа Г, не обязательно различные, удовлетворяющие условию, что конец дуги Dj является началом дуги Dj+1, где j больше либо равно 1 и меньше или равно n. Начало дуги Dj называется j-й вершиной пути Р. Конец дуги Dn называется последней или (n+1)-й вершиной пути Р. Первая и последняя вершины пути Р, т. е. начало дуги D1 и конец дуги Dn, называют соответственно началом (истоком) и концом (стоком) пути Р. Число n называется длиной пути Р и обозначается через s(P)».

Из Адельсона-Вельского и Кузнецова:

«Путь Z называется ориентированным циклом (или просто циклом, когда ясно, что рассматриваются только ориентированные циклы), если он состоит более чем из одного элемента и его начало совпадает с его концом. Граф, не содержащий циклов, называется ациклическим.»

«Вершина графа называется начальной, если в нее не входит ни одно ребро, и конечной – если из нее не выходит ни одно ребро. Во всяком конечном ациклическом графе G есть хотя бы одна начальная и хотя бы одна конечная вершина. Действительно, все пути G конечны и имеют длину, не превосходящую числа его вершин, так как в путях ациклического графа вершины не могут повторяться. Поэтому существует максимальный путь (быть может, не единственный), который нельзя удлинить ни в начале, ни в конце. Его начало будет начальной вершиной G, а конец – конечной вершиной. Максимальным рангом R(v) вершины v ориентированного графа G назывыается максимальная из длин путей этого графа с концом в v. «…» Минимальным рангом r(v) вершины v ориентированного графа G называется минимум длин путей L (v0,…, v) с началом в какой-либо начальной вершине v0 графа G и с концом в рассматриваемой вершине v.»

Напрашивающийся пример циклического графа – системы с обратной связью.

63.

Итак, рассматриваемая мною аксиома связана с идеей ориентированного графа. Его пример: я говорю кучеру трогайся, кучер погоняет лошадь, я говорю это с целью погонять лошадь. Собственно ребро «я погоняю лошадь» может отсутствовать и вы его не мыслите. Фактически есть путь: я говорю кучеру трогаться за чем автоматически следует шаг, что тот погоняет лошадь. Аксиома о сложении раскрашенных ребер гласит, что ребро «я погоняю лошадь» равно сумме ребер «я говорю кучеру трогайся» и «кучер погоняет лошадь».

Заключение.

64.

Я рад и горд представить вам теорию графов, разработанную, впрочем, до меня (с которой я рекомендую познакомиться всякому кого заинтересовал бихевиорационализм) и метафизику этой теории, разработанную мною, а также обогатить эту теорию рядом аксиом. В целом, охватывая умственным взором эту теорию, мы находим праформу геометрии, из которой собственно геометрия вытекает путем визуального обнаружения длин и углов, после чего она выделяется в особый предмет. Мне совершенно ясно, что путь образования геометрии именно таков – она произошла из наблюдений за логическими формами мышления действия. Одно это соображение на мой взгляд весьма занимательно и представляет собой полезное антропологическое наблюдение для всех, кто способен обрадоваться истине.

Санкт-Петербург, 2008 г.

Сборник бихевиорационализма

второе приложение

Бихевиорационалистическое обоснование принципа умозаключения.

1.

Эта статья является логическим развитием идей бихевиорационализма, изложенных в «Бихевиористской теории рационализма» и представляет собой вторую из серии статей, которые я намерен опубликовать, первой в которой была статья «первое приложение к «бихевиористской теории рационализма»: n-местные соответствия или графы». Как и эта статья, данная посвящена бихевиорационалистической логике. Этой статьей я намерен доказать, изложенный в вышеприведенных трудах бихевиорационализм.

2.

Как уже ясно из вышеприведенных трудов, они обращены к рационалистам, к тем, для кого рационализм высший из многообразия смыслов жизни и которые рассматривают прогресс как прежде всего модификацию ментальных установок. Остальным не покажется вкусной предложенная мной в «Бихевиористской теории рационализма» терминология, тем более они не найдут в себе духовных сил осознать эту терминологию как фундаментальную.

3.

Предметом этой статьи будет парадокс, который я сейчас изложу, и который, я надеюсь, вы окажетесь способными осознать как парадокс. Этот парадокс будет составлять интригу этой статьи, если же вы не будете видеть проблемы, то, собственно, статья будет лишена для вас интереса.

4.

Этому парадоксу две с половиной тысячи лет – я говорю о парадоксе Парменида и Зенона, об «элейском» парадоксе. Смысл его изложен в «Пармениде» Платона. Сократ восклицает: «Хочешь утверждать вопреки общему мнению, что многое не существует? И каждое из своих рассуждений ты считаешь доказательством этого, так что сколько ты написал рассуждений, столько, по-твоему, представляешь и доказательств того, что многое не существует?» Парадокс формулируется предельно просто: если что-то существует, то оно не множественно, невозможно, чтобы нечто существовало и было множественным.

5.

Напрягите свой здравый рассудок, свой наличный ум и полагаю вам как и мне будет казаться абсолютно неубедительным то, что говорят Парменид и Зенон. Сократ выражает свое, и на мой взгляд вполне естественное, непонимание следующим образом: «Но что удивительного, если кто будет доказывать, что я – единый и многий, и, желая показать множественность, скажет, что во мне различны правая и левая, передняя и задняя, а также верхняя и нижняя части, – ведь ко множественному, как мне кажется, я причастен, – желая же показать, что я един, скажет, что будучи причастен к единому, я как человек – один среди нас семерых: таким образом раскрывает истинность того и другого». Я здесь не буду комментировать специфически сократовские заявления, что что-то становится «причастным» единому или многому, характерные для его теории идей, скажу лишь, что его недоумение относительно утверждений Парменида и Зенона является естественным.

6.

Поскольку в заглавие статьи вынесено «бихевиорационалистическое понимание умозаключения» следует охарактеризовать предмет вообще.

7.

Умозаключением я буду называть суждение, которое следует логическим образом из другого суждения или нескольких суждений. Таким образом «элейский парадокс» представляет собой наиболее простое умозаключение, при котором одно суждение следует из другого суждения: это умозаключение– «если что-то существует, то оно не множественно».

8.

Я сказал: «суждение, которое следует логическим образом…» Что такое это «следование логическим образом»? Вопрос этот чрезвычайно труден, обширен, однако, я полагаю, возможен и относительно краткий ответ на него. Следует заметить, что это «следование логическим образом» долгое время как движение дедукции от аксиом к следствиям согласно врожденным человеку законам логики, при этом аксиомы соответственно также понимали как нечто самоочевидное. Однако впоследствии произошел переворот в сознании, который легче всего проследить по знаменитому, положившему начало эмпиризму, произведению Локка, который кратко формулируется следующим образом: «в душе нет никаких врожденных принципов», иными словами Локк сказал: «нет самоочевидного». В России это воззрение было подавляющим и выражалось в формуле, которую должны были разделить поголовно все: «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», сознание же является приобретаемым «отражением» материального. Советский материализм таким образом был экстремальным эмпиризмом.

9.

Сложившийся после Локка эмпиризм, равно как и советский материализм, считает, что все так называемые законы мышления происходят из познания природы и являются отражением природных закономерностей. Из опыта черпается не только содержание суждений, но и формы суждений и, далее, такая логическая форма как умозаключение.

10.

Довольно влиятельный западный философ Гуссерль приводит взгляды одного из огромного множества эмпириков. Например, логический закон противоречия Милль выводит следующим образом:

11.

Гуссерль пишет:

«Как известно, Дж. С. Милль учит, что principiumcondradictionis есть одно из наиболее ранних и ближайших наших обобщений из опыта. Первоначальную основу этого закона он видит в том, что вера и неверие представляют собой два различных состояния духа, исключающие друг друга. Это мы познаем, продолжает он, – буквально из простейших наблюдений над нашей собственной душевной жизнью. И если мы обращаемся к внешнему миру, то и тут находим, что свет и тьма, звук и тишина, равенство и неравенство, предыдущее и последующее, последовательность и одновременность, словом, каждое положительное явление и его отрицание (negative) являются отличные друг от друга явлениями, находящимися в отношении резкой противоположности, так что всюду, где присутствует одно, отсутствует другое. Я рассматриваю, – говорит он, – обсуждаемую аксиому как обобщение из этих фактов.

«…»

Тут он с одобрением цитирует «абсолютно постоянный закон», который единомыслящий Спенсер подставляет на место логического принципа, а именно, что никакое положительное состояние сознания не может появиться, не исключив соответствующего отрицательного и, наоборот, никакое отрицательно состояние не может появиться, не исключив соответствующего положительного».

12.

Сравнительно просто обосновать умозаключение став на позиции эмпиризма: умозаключение есть отражение царствующей в природе причинности.

13.

Помимо гносеологии, т. е. науки о происхождении логики, мыслители вновь и вновь обращаются к самой логике и чем более мы движемся вперед тем более главенствующим становится плюралистическое направление в логике, которое называют также диалектическим, а некоторые релятивистским.

14.

Гуссерль в своих значительных трудах демонстрирует весьма гибкий подход к умозаключению. Прежде всего он совершенно справедливо замечает, что «следовать логическим образом» значит следовать с должествованием. Однако же заявленное «должествование» на поверку оказывается весьма гибким. Гуссерль пишет:

15.

«Чтобы выяснить это, исследуем понятие нормативной дисциплины в его отношении к понятию теоретической дисциплины. Законы первой говорят, как обычно полагают, о том, что должно быть, хотя может и не быть, а при известных условиях даже не может быть; законы последней, наоборот, говорят исключительно о том, что есть. Спрашивается, что разумеется под этим «должно быть» по сравнению с простым бытием.

Очевидно, первоначальный смысл должествования, связанный с известным желанием или хотением, с требованием или приказанием, например: «ты должен слушаться меня», «пусть приедет ко мне Х», – слишком узок. Подобно тому, как иногда мы говорим о требовании в более широком смысле, причем нет никого, кто бы требовал, а иногда и никого, от кого бы требовалось, так часто мы говорим и о должествовании независимо от чьего-либо желания или хотения. Когда мы говорим: «Воин должен быть храбрым», то это не значит, что мы или кто-либо другой желаем или хотим, повелеваем или требуем это вообще, т. е. по отношению к каждому воину правомерно соответствующее желание или требование; правда, и это не совсем верно, так как в сущности нет необходимости, чтобы здесь действительно была налицо такая оценка какого-либо желания или требования. «Воин должен быть храбрым» означает только, что храбрый воин есть «хороший» воин, и при этом – так как предикаты «хороший» и «дурной» распределяют между собой объем понятия воин – подразумевается, что не храбрый воин есть «дурной» воин. Так как это оценивающее суждение верно, то прав всякий, кто требует от воина храбрости; на том же основании желательно, похвально и т. д. воину быть храбрым. То же мы имеем и в других примерах. «Человек должен любить своего ближнего» означает: кто не любит своего ближнего, тот «нехороший» и, следовательно, eoipso (в этом отношении) «дурной» человек. «Драма не должна распадаться на эпизоды»– иначе она «нехорошая» дама, «ненастоящее» художественное произведение. Во всех этих случаях мы ставим положительную оценку, признание позитивного предиката ценности в зависимость от известного условия, неисполнение которого влечет за собой соответствующий отрицательный предикат. Вообще мы можем считать тождественными или по меньшей мере равнозначными формы: «А должно быть В» и «А, которое не есть В, есть дурное А» или «только А, которое есть В, есть хорошее А».

16.

Гуссерль демонстрирует большую релятивность отказываясь признать логический вывод (например, «этот воин храбр»), следующий из тех или иных посылок, как абсолют, но принимает его как относительный вывод – пожелание или рекомендацию.

17.

Один из авторов, Эрдманн, цитируемых Гуссерлем в «Логических размышлениях», представляет собой пример гибкости. Гуссерль пишет: «Опираясь на «пустой постулат наглядного мышления», мы должны, по его (Эрдманна) мнению, «допустить возможность, что бывает мышление», существенно отличное от нашего», и отсюда он заключает, что «логические основоположения обязательны только для области нашего мышления, причем мы не имеем никаких ручательств за то, что это мышление не может измениться в своих свойствах. Такое изменение возможно – коснется ли оно всех или только некоторых из этих основоположений, – так как их нельзя аналитически вывести все из одного. Не имеет значения, что эта возможность не находит себе опоры в высказываниях нашего самосознания о нашем мышлении – опоры, на основании которой можно было бы предусматривать ее осуществление. Она существует, несмотря на все это. Ибо наше мышление мы можем брать таким, как оно есть. Мы не в состоянии посредством нынешних его свойств наложить оковы на будущие его свойства. В особенности же мы не можем сформулировать сущность наших умственных процессов, словом, нашей души так, чтобы вывести из нее неизменность данного нам мышления».

18.

Образец новой логики несомненно представляет собой учение Гегеля в том его аспекте, где утверждается единство противоположностей в суждении. Его диалектика, если хорошо продумывать ее, вообще заводит в тупик, поскольку делает умозаключение невозможным. Какой собственно смысл в умозаключении, если всякое суждение, включает в себя как самое себя, так и обратное суждение и вообще говоря не может быть без своего полного отрицания, антитезиса? Как можно строить умозаключения в среде логики согласно которой «этот предмет бел, но в некотором отношении он же и черен» и прочего? Зачем собственно умозаключение вообще, т. е. пытаться выяснить является данный человек справедливым или несправедливым, если собственно мы сразу готовы логически признать, что он и справедлив и несправедлив.

19.

Если продумать логику Гегеля в ее отношении к умозаключению, то, оказывается, мы вообще не можем делать выводов относительно того сух предмет или влажен, хорош или плох, а можем говорить только о том, что он суховлажен или плохохорош.

20.

Таким образом сегодня сосуществуют две логики – классическая «механистическая» и немецкая диалектическая. Относительно проблемы двух логик – «механистической» и диалектической можно заметить следующее: если, критикуя «механистическую» логику, Кант говорит, что она позволяет говорить о вымышленных вещах, т. е. собственно говоря, говорить всякую чушь «лишь бы не противоречить себе», то относительно диалектической логики, как она была воспринята марксистами, можно сказать, что она позволяла говорить о реальных вещах (вещах, которые считает существующими подавляющее большинство) практически все, что вздумается, поскольку эта логика как раз позволяла противоречить самому себе.

21.

Диаматовец Ильенков пишет:

«Единственным теоретиком, которому удалось разрешить логические противоречия рикардианской теории так, что получилось не разложение, а действительное развитие трудовой теории стоимости, был Маркс. В чем же заключается его диалектико-материалистический способ разрешения антиномии? Прежде всего следует констатировать, что реальные противоречия, выявленные Риккардо, в системе Маркса не исчезают. Более того, они предстают здесь как необходимые противоречия самого объекта, а вовсе не как результат ошибочности мысли, неточностей в определениях и т. п. В первом томе «Капитала», например, доказывается, что прибавочная стоимость есть исключительный продукт той части капитала, которая затрачена на заработную плату, превратилась в живой труд, т. е. переменного капитала. Положение из третьего тома, однако гласит: «Как бы то ни было, в итоге оказывается, что прибавочная стоимость возникает одновременно из всех частей вложенного капитала».

22.

Ильенков с большой гордостью пытается доказать правомерность дискурса внутри которого встречаются вещи, вопиющие с точки зрения классической логики, уверяя читателя в том, что когда предметом дискурса является внешний объект этот дискурс необходимо будет начинен противоречиями.

23.

Надо заметить, что диалектическая логика, имевшая бешеный успех на Востоке, имела очень относительный успех на Западе, достаточно сказать то, что в Америке конгресс психиаторов признал Гегеля сумасшедшим. Надо сказать, что в «холодной войне» выиграл Запад и это многое доказывает.

24.

Я же охотно готов протянуть Гегелю руку. Вернемся к исходным? Что сегодня подавляющим образом говорят о происхождении логики? Очень немногие говорят сегодня о врожденных идеях, т. е. логике как совокупности врожденных принципов. Многие говорят о том, что логика имеет эмпирическое происхождение. Но что, собственно говоря, они понимают под опытом? Под опытом все эмпирики начиная с Локка понимают восприятие. Внимательно почитайте Канта, как тот выводит (или иллюстрирует) свои категории содержанием восприятия (наличие экстенсивной, интенсивной величин в восприятии и пр.) Два наличных воззрения на логику как, с одной стороны, свод априорных принципов и, с другой стороны, отражение закономерностей природы, которые мы выносим из опыта восприятия, не могут дать уверенности в логике. Естественно, что она становится все релятивнее, вплоть до релятивности диамата.

25.

Радикальное отрицание гегельянства со стороны американских психиаторов (например, Джеймс уверял в своих трудах, что мы должны делать выбор) является инстинктивным, но вовсе не научно обоснованным. Тот же Джеймс никак не может доказать, что мы «должны делать выбор», признавая, что предмет именно «хорош», а не «плох» или именно «плох», а не «хорош». Джеймс в данном случае ссылался на «волю к вере». Есть вера Джеймса, вера психиатора, имеющего дело с клиническими случаями диалектики и инстинктивно отталкивающегося от нее, а где доказательства?

26.

С точки же зрения доказательной Гегель прав в своей внешне странной и глупой логике ибо существующее понимание логики делает ее в принципе странной и глупой, гносеология, имеющаяся налично, будь это гносеология априористов или эмпириков, делает логику ничем иным как пугалом и Гегель собственно представил нам это пугало при котором закон справедливонесправедлив и пр. не побоявшись представить нам именно научный, а не какой-то там следующий из «воли к вере» взгляд на интересующий нас предмет.

27.

Кстати, ни Эрдманн, ни Гуссерль ничего не могут предложить принципиального против логики Гегеля, а лишь ограничивают себя первый уверениями, что рассматривают логику характерную для вида здесь и сейчас (но могущую быть трансформированной) второй тем, что рассматривает в логике только «хорошие» вещи, да и Кант не отрицал диалектики, говоря об антиномиях и полагая, что диалектический потенциал логики может быть сдержан ее опытным применением, т. е. полагая, что «факты» устроены догматически; впрочем, если принять эмпиризм, т. е. убеждение, что сама логика следует из опыта, то раз возможны антиномии, то и факты диалектичны; Кант, впрочем, был априористом.

28.

Те, кто решительно выступает против логики Гегеля как правило лояльны в отношении Канта, хотя логика Гегеля прямо вытекает из Кантового учения об антиномиях. Не у Гегеля, а у Канта указывается на диалектический характер чистой логики, учение же Канта состоит в том, что абсурд диалектической логики сдерживается ее опытным применением. Гегель прямой и последовательный приемник Канта так что догматически настроенные психологи должны вывести за рамки здравого смысла обоих, а вместе с ними позитивизм, опирающийся на Канта, марксизм, опирающийся на Гегеля, огромное полноводное логическое ответвление.

29.

Я потружусь пояснить вам примером то, что называется «диалектическим подходом» на примере «антиномий чистого разума» Канта, а именно «второго противоречия трансцедентальных идей». В этом противоречии выдвигается тезис: «Всякая сложная субстанция в мире состоит из простых частей, и вообще существует только простое или то, что сложено из простого» и антитезис: «ни одна сложная вещь не состоит из простых частей и вообще в мире нет ничего простого». Итак, в первом случае мы имеем дело с умозаключением «если существует сложная субстанция то существуют простые части», во втором с умозаключением «если существует сложная субстанция то простые части не существуют». Кант старательно доказывает, что и тезис и антитезис истинны и вывести его из заблуждения о том, что два противоречащих друг другу умозаключения могут уместиться в одной голове, не искалечив этой несчастной головы, и иметь место в одном дискурсе, не сделав его комичным, может только бихевиорационализм.

30.

Итак Кант, а вслед за ним Гегель и Маркс единодушно уверяют нас в том, что невозможно прийти к определенным выводам в области абстракций, а «элейский парадокс» выглядит абстракцией.

31.

Кант, обнаружив антиномии, т. е. признав диалектический характер чистой логики, нашел интересный выход, сочтя свою, в принципе диалектическую логику, априорной и возложил огромные надежды на опыт, полагая, что именно опыт может внушить нам то, что мы не имеем в области абстрактного конструирования – уверенность. Однако Маркс и марксисты эту надежду развеяли по ветру единодушно утверждая, что все в мире опыта противоречиво, дружным хором озвучивая точку зрения, которой так боялся Сократ с опаской говоривший о «людях о двух головах, которые все тем самым и не тем самым зовут и которые во всем видят обратный ход». Собственно эти «люди о двух головах» сегодня и позволили дать делу обратный ход, отказавшись от социализма полностью и впав в самую дикую форму капитализма.

32.

Я склонен считать, что теоретические дисциплины имеют куда большее значение для общественной жизни, чем многие готовы это признать. Так, например, современную концепцию «суверенной демократии», имеющую в России успех у большинства, можно обосновать теоретически. Бывшие советские не готовы принять механизм политического функционирования Запада придерживаясь взглядов, что «да», они разделяют «базовые» ценности демократии, но относительно «второстепенных» вопросов намерены придерживаться собственной точки зрения. Так, например, говорят «мы демократия», но это не мешает нам сотрудничать с недемократическими режимами. Если Запад считает, что от этого страдает сама демократия, то в России так не считают. Ясно, что неясно, что считать «базовыми» ценностями, а что «второстепенными» и, полагаю, ясно и то, что все что угодно может быть признано «второстепенным». На самом же деле это обосновано общим для советских «диалектическим» мышлением и концепция «суверенной демократии» есть попытка практиковать диалектический подход к демократии и неприятие «механистического» подхода к демократии, который царит на Западе. «Суверенная демократия» есть на самом деле релятивистская демократия. Советские «диалектические» мозги не принимают прямолинейных западных решений и это чисто теоретическое, логическое противоречие между советскими и Западом на мой взгляд даже более основательно и определяющее чем «национальные интересы» якобы согласно которым советские отклоняются от западных схем. Существо вопроса в том, что советские «диалектики» не принимают западных «догматиков», во всяком случае можно выделить логический аспект политического взаимонепонимания хотя, судя по всему, к сожалению нельзя свести к этому все существо дела, однако же оно вполне представимо именно в логической форме.

33.

В самом деле: эмпирическая гносеология, продолжением которой является материализм, зашла в тупик и способна породить только релятивистскую логику, противостоящая же ей точка зрения, утверждающая какие-то незыблемые врожденные законы догматической логики (принцип противоречия и пр.) имеет место быть, но не является убедительной для эмпириков и материалистов, а, следовательно, может вести только к расизму, потому, что очевидно, что если у одних есть врожденные логические принципы, а у других нет, то возможна только война между «механицистами» и «диалектиками».

34.

Вернемся к «элейскому парадоксу». Утверждение Парменида и Зенона «есть единое а многого нет» выглядит странным, причем в двух отношениях. Первое и наиболее значительное это простое естественное недоумение, которое можно выразить словами: «почему же так? Существует и единое и многое и это вполне умещается в здравом рассудке», второе же вытекает из взгляда на современную логику, которая, собственно, не может прийти ни к чему определенному, во всяком случае в области категорий, т. е. в области абстракций, а «единое» и «многое» есть ничто иное как абстракции.

35.

Однако же тогда каково происхождение логики, той логики, которая позволяла Пармениду и Зенону быть решительными? На этот вопрос и будет сейчас дан ответ и ответ будет следующим: логику Парменида и Зенона можно понять только с позиций бихевиорационализма.

36.

Бихевиорационалистский же подход состоит в том, что предметом внимания бихевиорационалиста являются не суждения (к которым он совершенно равнодушен), не важно, о существующих ли вещах эти суждения или о не существующих, а стимулы. Со вниманием бихевиорационалист относится к суждению, если это форма в которой выражен стимул, корректор, охарактеризованные или нет. Этот подход изложен в «Бихевиористской теории рационализма».

37.

Только тогда можно понять уверенность Парменида и Зенона. Действительно если рассмотреть суждения «этот цветок существует» и «этот цветок множественен» как стимулы, в первом случае к тому чтобы полить этот цветок и во-втором к тому, чтобы сорвать его и развеять лепестки по ветру, то в последовательности сорвать и развеять и потом полить мы действительно получаем как вывод, что многого не существует, таким образом мы имеем дело с несовместимыми стимулами. Строгое логическое следование одного суждения из другого возможно только в случае интерпритации суждений как стимулов (корректоров).

38.

Для меня несомненно, что бихевиорационализм дает наиболее прочное обоснование такого элементарного умозаключения, которым является «элейский парадокс».

39.

Надеюсь, я раскрыл вам природу «догматизма», вызывавшего некоторый ропот на Западе и «полностью разоблаченного» впоследствие «полностью разоблаченным» учением Маркса-Ленина. Понять и принять эту, в целом всегда господствовавшую на Западе догматическую («механистическую») логику, несмотря на критицизм, например, Канта, который несмотря на критицизм, жаждал определенности, и поняв опыт, на который он так надеялся, как опыт инструктивного поведения, а вовсе не в Локковском духе, как понимал его несчастный Кант. С этим и отсылаю вас к «Бихевиористской теории рационализма».

P. S.

40.

Джеймс в своей изумительной работе «Воля к вере» демонстрирует изумительное отношение к дилеммам. Дилеммы следуют из проблемы согласования стимулов. В дилемме вас ставят перед необходимостью выбора: «или это едино или это множественно– выбирайте». Джеймс – не логик, однако это очень искренний и, следовательно, религиозный, мыслитель, в своей искренности доходящий до постановки проблемы, до которой вряд ли додумался бы какой-нибудь из логиков. Оказывается выбор, предлагаемый в дилеммах, весьма разнообразен психологически.

41.

Он пишет:

«Далее, назовем решение в пользу той или другой гипотезы выбором. Выбор бывает различным; он может быть: 1) живым или мертвым, 2) необходимым или необязательным, 3) важным или заурядным, а для своих целей мы можем назвать выбор истинным, когда он принадлежит к разряду живых, необходимых и важных.

1. Выбор бывает живым в том случае, когда обе гипотезы жизненны. Если я скажу вам: «Будьте теософом или же магометанином», этот выбор, вероятно, будет мертвым, потому что вряд ли какая-либо из этих гипотез окажется жизненной в ваших глазах. Если же я скажу: «будьте агностиком или же христианином», – вы уж так воспитаны, что любая из этих гипотез будет иметь какое-нибудь, хотя бы самое незначительное, притязание на веру с вашей стороны.

2. Далее, если я говорю вам: «Выбирайте, выходить ли вам с зонтиком или без зонтика», я не предлагаю вам подлинного выбора, ибо в данном случае выбор необязателен: вы можете легко обойтись без него не выходя совсем. Точно так же, если я скажу: «Или любите, или ненавидьте меня!», «назовите мою теорию или истинной или ложной», – предлагаемый вам выбор необязателен, вы можете оставаться равнодушным ко мне, не любить и не ненавидеть меня, и можете отказаться вообще от какого бы то ни было суждения о моей теории. Но если я скажу вам: «Или признайте такую-то истину, или обходитесь без нее», я предложу вам обязательный выбор, ибо ему нет другой альтернативы. Всякая дилемма, основанная на полном логическом делении, без малейшей возможности отклониться от решения, является примером подобного обязательного выбора.

3. Наконец, если бы я был доктором Нансеном и предложил вам принять участие в экспедиции к Северному полюсу, ваш выбор был бы важным, ибо подобная возможность оказалась бы наверное единственной в вашей жизни и в зависимости от вашего выбора вы или совершенно были бы лишены возможности стяжать бессмертие у Северного полюса, или вам представился бы, по крайней мере, случай обессмертить себя. Тот, кто отказывается воспользоваться единственным представляющимся ему случаем, теряет приз также несомненно, как если бы он попытался выиграть его, но неудачно. Per contra выбор бывает заурядным, когда предоставляющаяся возможность не единственная, когда риск незначителен или когда решение может быть изменено, если оно окажется впоследствии неразумным. Такие заурядные выборы очень часты в научной жизни. Химик нередко находит какую-нибудь гипотезу достаточно живой, чтобы потратить целый год на ее проверку: так сильно верит от в эту гипотезу. Но если из его экспериментов нельзя будет вывести заключения не в пользу последней, ни против нее, он отделается только потерей времени, не причинив этим никому существенного вреда».

42.

Психологические оценки Джеймса могут быть обогащены и многообразие реагирование на дилеммы может умножиться чисто логическим путем, если, разумеется, вы встали на позиции бихевиорационалистической логики.

43.

Во-первых есть проблема последовательности. Так невозможно сочетание стимулов «это множественно и это существует», однако возможно сочетание стимулов «это существует и это множественно»: вы не можете сорвать этот цветок и развеять лепестки по ветру и затем полить его, но можете полить его и затем сорвать и развеять лепестки по ветру.

44.

То же и с проблемой необязательности. Выбор становится необязательным если одна из реакций на стимулы представляет собой одну из схем, в которых инструктивное поведение не конъюнктивно.

45.

Это логически постижимое многообразие Джеймс описывает в терминах психологии, однако сам идет на поводу своей логической невежественности заявляя, что «человек обязан делать выбор». Это не всегда так. Дилемма «или этот цветок существует или он множественен» не обязывает к выбору так как обязывает к выбору дилемма «или этот цветок множественен или этот цветок существует». Здесь важна последовательность при построении дилеммы.

46.

Я намерен убедить вас этой статьей, что бихевиорационалистический подход является антропологически фундаментальным. При этом согласен признать, что возможно не быть бихевиорационалистом, однако скажу вам, что если вы не бихевиорационалист и выступите со своими философскими воззрениями перед людьми древнего мира, то они не поймут и не примут вас, если же я выступлю перед ними со своими воззрениями, то они поймут и примут меня, при этом я не исключаю возможность для вас сколь угодно не соглашаться с бихевиорационализмом, однако, убежден в том, что только бихевиорационализм делает возможным философию и, в частности, отрицательное к нему отношение. Само по себе это отрицательное отношение, в форме какой бы теории оно не выступало, не имеет антропологической перспективы, не основательно. Бихевиорационализм же является фундаментом любой философии.

47.

«Элейский парадокс» представляет собой простейшее умозаключение. Прочно обосновать его, как и логику вообще, может только бихевиорационализм.

Санкт-Петербург, 2008 г.

Автор будет рад познакомиться с мнениями о его работе, также автор ищет спонсоров, единомышленников, оппонентов с целью издания журнала «Бихевиорационализм». Елизаров Роман Евгеньевич, Velizaro@mail. ru

Content

Елизаров Роман Евгеньевич
Сборник бихевиорационализма
эссе
Бихевиористская теория рационализма

Вместо предисловия

Реорганизация рационализма. Тенденция.

Соответствие и «общая идея».

Функция и инструкция.

Деликатное, стихийное и функциональное соответствия.

Стимулы и корректоры: инструктивное поведение.

Описание инструктивного поведения с помощью формул.

Математическая модель инструктивного поведения

Характеристики стимулов.

Роль чувственности при характеризации стимула.

Действие, суждение, восприятие.

Сборник бихевиорационализма первое приложение

N-местные соответствия или графы

N-местные соответствия и проблема непрямых стимулов.

Аксиома о возможности графа.

Феномен графа

Аксиомы теории n-местного соответствия.

Аксиома о существовании веса ребра.

Аксиома о существовании графа-круга.

Аксиома о существовании графа-равностороннего треугольника.

Аксиома о существовании графа-равнобедренного треугольника.

Аксиома о существовании модуля веса ребра.

Аксиома о существовании графа-квадрата.

Аксиома о существовании графа-параллельных.

Аксиома о сложении ребер в орграфах.

Заключение.

Сборник бихевиорационализма второе приложение

Бихевиорационалистическое обоснование принципа умозаключения.

P. S.