Незнанский Фридрих Евсеевич

Сегодня ты, а завтра…

Фридрих Евсеевич Незнанский

Сегодня ты, а завтра…

Массивная громада гостиницы «Москва» становилась все более неразличимой на фоне медленно чернеющего неба. В это время года – а в Москве стояло жаркое лето – в гостинице почти не было постояльцев. Только несколько окон светилось то тут, то там. Немногие бесквартирные депутаты, живущие здесь, разъехались по своим родным округам на каникулы – отдохнуть от политических баталий, подышать свежим воздухом и подготовиться к очередной жаркой осени. Итак, гостиница «Москва» стояла почти пустая.

Чего не скажешь о доме напротив. В бывшем здании Госплана, а ныне Государственной Думы окон светилось гораздо больше. Целые этажи сверкающими поясами охватывали каменный куб. За окнами то и дело мелькали темные фигуры. Даже во время каникул законодательный орган не прекращал своей деятельности. Перед зданием Госдумы рядком выстроились черные сверкающие автомобили – «мерседесы», «опели», «ауди». Изредка затесавшаяся между ними тридцать первая «Волга» – мечта партноменклатурщика еще каких-нибудь десять лет назад – выглядела здесь бедной родственницей. Да, времена меняются…

А внизу бурлила жизнь. За углом сверкала неоном Тверская, по новеньким дорожкам Манежной, густо уставленной псевдостаринными фонарями и пузатыми балясинами, прогуливались москвичи и озирающиеся по сторонам иностранцы, под гостиницей «Москва» дежурили ярко одетые проститутки и их немногочисленные сутенеры. Непосвященному попервоначалу могло показаться, что в гостинице закончился съезд фотомоделей, и они после заседания вышли на улицу, выстроились вдоль тротуара, чтобы поймать такси и отправиться по домам. Машины то и дело притормаживали рядом с шеренгой молодых, очень молодых и совсем немолодых женщин. Сидящие в своих авто мужчины придирчиво осматривали их, некоторые, услышав цену, давили по газам. Иногда дверца открывалась, и «счастливица» под хмурыми взглядами своих товарок забиралась в машину и уезжала. На всю ночь, на несколько часов или же всего минут на пятнадцать, за которые машина успевала сделать пару кругов по близлежащим улицам, а путана – выполнить свои обязанности.

Кстати, эта «биржа» существовала здесь всегда, с тех незапамятных пор, описанных в «Детях Арбата», когда гостиница «Москва» только-только открылась. Ни бдительная советская милиция, ни близость властных структур, ни режимный статус гостиницы (здесь довольно долго после войны располагались иностранные посольства) не могли помешать жрицам любви. Только, по воспоминаниям старожилов, раньше машины клиентов кружили непосредственно вокруг гостиницы – это, говорят, было очень удобно.

Летними вечерами в центре Москвы народу полно, особенно в районе Манежа. Никто в общем-то друг на друга внимания не обращает – народ в основном глазеет на вырвавшуюся из многовекового заточения по воле неутомимого скульптора Церетели речку Неглинку, несуразно большие бронзовые фигуры сказочных героев на ее берегах, множество лесенок и перилец, превративших некогда большую и просторную Манежную площадь в некое подобие детской площадки.

Поэтому неудивительно, что вышедшая из метро молодая женщина делового вида, в строгом костюме и с объемистым портфелем в руках не привлекла ничьего внимания. Гуляющие жевали мороженое, глотали кока-колу и фанту, проститутки поджидали клиентов, сутенеры присматривали за проститутками, и никому дела не было до какой-то там деловой женщины. Тем более у нас таких пока что не привечают.

Между тем женщина прошла сквозь толпу и подошла к дверям ресторана в торце здания гостиницы «Москва». Здесь она на секунду остановилась, заглянула в стекло на двери, как в зеркало. Поправила прическу, одернула костюм, смахнула невидимую пылинку с лацкана.

Если бы кто-нибудь следил за ней (а как мы помним, таковых не оказалось), он бы обязательно заметил, что в эту секунду в костюме женщины появилась одна маленькая, но существенная деталь. На лацкане невесть откуда взялся маленький трехцветный флажок – значок депутата Государственной Думы.

Женщина решительно толкнула тяжелую дверь и вошла в большой гранитно-мраморный вестибюль.

Здесь было не так жарко, как снаружи. От гранитно-мраморного сталинского интерьера веяло прохладой и какой-то основательностью. Двое рослых секьюрити с металлоискателями в руках направились было к женщине, но, заметив депутатский значок, вернулись к своим стульям. Ну не обыскивать же депутата, в самом деле!

Она поднялась на второй этаж и, пройдя через холл, оказалась в огромном зале ресторана. Большинство столиков было занято. В воздухе стоял ровный гул голосов.

К женщине тут же подскочил метрдотель:

– Прошу вас вот к этому столику, у окна. Здесь можно смотреть на улицу, любоваться видом. Будете ужинать?

– Да, – кратко ответила она, – пожалуйста, отдельный столик.

– Не извольте беспокоиться. – Метр, согнувшись в талии, указал ей стол около окна. Депутаты часто забредали сюда. Иногда даже самые известные – как-то сам Жириновский зашел, напился и перебил кучу посуды. Правда, затем аккуратно оплатил все расходы… Так что здесь к депутатам привыкли.

Женщина прошла к столику. Через полминуты подошел официант, которому был заказан плотный ужин. Когда официант отошел, она, вытащив из портфеля мобильный телефон, набрала номер:

– Я… Да… Да…

Закончив телефонный разговор, она глянула на часы, выпила стакан газировки и повернулась к окну. Там, на площади, в общем-то ничего интересного не происходило, но она продолжала внимательно смотреть в большое, с массивным гранитным подоконником окно.

Вскоре официант принес закуски. Она съела салат, намазала маленький кусочек хлеба черной икрой, потом отведала красной рыбки. Потом съела первое – куриную лапшу. И только когда принесли второе – толстый и сочный бифштекс, – она вновь вынула телефон:

– Да… Хорошо…

Она посидела еще пару минут, отрезала и проглотила маленький кусочек бифштекса. Выпила еще газировки. Затем, прихватив свой портфель, встала из-за столика и направилась к выходу. Видимо, в туалет…

И тут на нее никто не обратил внимания. Даже метрдотель, который в этот момент был занят своими делами.

Однако, выйдя из зала в холл, она прошла мимо входа в женский туалет и направилась в угол, где находилась небольшая дверь, ведущая на служебную лестницу. Быстро прошмыгнув в нее, она плотно прикрыла дверь. Надо сказать, в холле не было ни одной живой души.

На лестнице было темно и пусто. Но женщина, видимо, хорошо знала дорогу. Поднявшись на два этажа, она попала в пустой коридор гостиницы. Неслышно пройдя по ковровой дорожке, устилающей пол, она подошла к одной из дверей и, вытащив из кармана ключ, отперла ее.

В номере стояла тьма. Женщина аккуратно прикрыла дверь и, миновав небольшой коридорчик, вошла в комнату.

Окно по причине жары было открыто настежь. Напротив возвышалось огромное здание Государственной Думы.

Она снова достала телефон и нажала пару кнопок. На том конце тотчас же ответили:

– Порядок. Через три минуты.

Она поставила на стол свой портфель, негромко клацнула замками и достала оттуда несколько деталей – металлическую трубку, прямоугольную железяку, что-то вроде подзорной трубы. Через десять секунд у нее в руках была короткая легкая винтовка с оптическим прицелом.

Проверив магазин и затвор, она отошла в глубь комнаты, разулась, встала на стул, прислонилась к шкафу, крепко уперла короткий приклад в плечо, прицелилась и стала ждать.

В перекрестье оптического прицела находилась площадка прямо перед входом в здание.

Видимо, три минуты истекли, потому что тяжелая дверь здания Думы открылась и из нее вышли несколько человек в строгих костюмах. Они осмотрелись и подали знак тем, кто еще находился внутри.

…Он был в отличие от своих спутников в светлом летнем пиджаке. Женщина уверенно поймала его в перекрестье прицела и нажала спусковой крючок…

Если бы в комнате был кто-нибудь кроме женщины, он бы услышал негромкий щелчок, ну примерно какой раздается, если закрыть металлическую крышку зажигалки «Зиппо». Одним словом, ничего подозрительного. И к тому же, как мы помним, в комнате никого больше не было…

…Мужчина в светлом пиджаке упал как подкошенный. Впрочем, нет, он успел схватиться за голову. И абсолютно нереальная в вечернем свете уличных фонарей кровь хлынула между пальцев.

Впрочем, женщина не стала следить за дальнейшим развитием событий. Она спустилась со стула, надела туфли, аккуратно стерла с винтовки отпечатки пальцев, сунула ее за шкаф, подхватила свой портфель и быстро вышла из номера.

В коридоре было по-прежнему тихо. И темно. Женщина огляделась по сторонам, ничто не привлекло ее внимания. Она шмыгнула на служебную лестницу и прежним путем вернулась в зал.

Ее не было всего минут шесть-семь. Никто и не заметил ее отсутствия. Посетители ресторана еще не знали о том, что произошло на тротуаре перед зданием Государственной Думы.

Бифштекс даже не успел остыть. Женщина взяла вилку, нож и с аппетитом принялась за еду…

Тяжелый «Боинг-747» мягко коснулся резиной своих шасси раскаленного бетона нью-йоркского аэропорта имени Кеннеди. Лайнер, постепенно замедляя ход, покатил к зданию аэропорта. Пассажиры в широченном салоне смотрели в иллюминаторы на высохшую траву, рябь поднимающегося от земли раскаленного воздуха, разомлевших от жары служителей аэропорта и не верили, что через пять минут им предстоит покинуть прохладный салон самолета и окунуться в безжалостную и одуряющую нью-йоркскую жару.

Небольшой тягач подтянул самолет к приемному терминалу аэропорта, и пассажиры понемногу просочились в узкую кишку, соединяющую выход из самолета со зданием аэропорта.

Дикторша уже объявила о прибытии самолета, следующего рейсом Тель-Авив – Нью-Йорк, и толпа встречающих выстроилась двумя шеренгами, пропуская пассажиров и вглядываясь в лица. Некоторые держали в руках таблички, на которых корявыми буквами были начертаны имена. Вскоре по этому живому коридору пошли пассажиры «боинга».

Время от времени в толпе раздавались крики восторга – это родственник, приятель или супруг, завидев «своего» бросался к нему, тот, прямо на пол роняя свои сумки, делал то же самое. И они, обнимаясь и громко восклицая, останавливались прямо на проходе, мешая продвижению остальных. Впрочем, это никого не раздражало. Израильтяне, коих среди пассажиров было большинство, умеют ценить чужую радость и относятся к ней как к своей. Тем более почти каждого из них поджидал родственник, друг или просто знакомый. В результате рядом с выходом, прямо за зоной таможенного контроля, образовалась большая восклицающая, целующаяся, обнимающаяся толпа.

Пожилой человек, лет под семьдесят, в серых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами с трудом пробрался сквозь толпу. Его не встречал никто. Старческая походка, редкие седые, зачесанные назад волосы, сероватая кожа лица – все выдавало в нем человека, изрядно потрепанного жизнью и одряхлевшего гораздо раньше положенного.

Выйдя в зал ожидания, он первым делом направился к телефонам-автоматам. Купив жетон, закрылся в будке, поставил на пол небольшую дорожную сумку – свой единственный багаж, вынул из нагрудного кармана рубашки потрепанную записную книжку, нацепил на нос старенькие очки в толстой оправе и, тщательно сверяясь с номером, потыкал в кнопки.

Автоответчик сообщил бодрым женским голосом на двух языках – английском и русском, что никого нет дома, что каждый звонящий может после длинного гудка оставить сообщение. Старик не стал ждать гудка и повесил трубку.

Выйдя из будки, он направился к выходу. За стеклянными дверями его поджидал раскаленный нью-йоркский воздух. В первый момент старик, как, впрочем, и все выходящие из аэропорта, чуть приостановился, пытаясь привыкнуть к духоте. А потом пошел дальше. Мимо улыбающихся пуэрториканцев, наперебой предлагающих такси, мимо заманчивых автоматов с ледяной кока-колой, туда, где маячила большая табличка «JFK service bus stop».

Автобусом до города добираются только малообеспеченные. К таковым, судя по всему, и принадлежал наш старик…

Через полтора часа он вышел из автобуса в районе Даунтауна. Недалеко находилась станция подземки. Старик спустился в метро, опять разыскал телефон и набрал номер. Результат был тот же, что и в аэропорту. Затем он встал возле схемы, вновь достал свою записную книжку и долго что-то искал, сравнивал, шевеля губами и водя пальцем по схеме.

Наконец он сел в поезд и доехал до Манхэттена. Выбравшись наконец на поверхность, вновь достал свою записную книжку, долго изучал в ней что-то, потом все-таки решился, подошел к краю тротуара и поднял руку. Через пару секунд перед ним остановилось желтое такси. Старик забрался на переднее сиденье и показал таксисту адрес в записной книжке. Таксист с сожалением оглядел его и на чистейшем русском языке произнес:

– Да ты что, дядя, тут же два шага. За угол повернешь, и третий дом справа твой. Понял?

Старик пробормотал какие-то слова благодарности и вышел из такси.

Через десять минут он стоял перед закрытой дверью подъезда, с обеих сторон которой было прикреплено десятка полтора медных табличек. Старик долго изучал их содержание, пока не нашел то, что искал. На одной из табличек значилось: «Doctor Edvard Kiparis. 3th floor».

Старик, видимо, был удовлетворен. Он толкнул дверь, вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Однако дверь, табличка на которой извещала, что именно здесь находится офис доктора Кипариса, оказалась запертой. Старик нажал кнопку переговорного устройства, из динамика которого через секунду раздалось приветствие по-английски.

– Э-э, хелло… – старик явно очень плохо знал английский, – ай… ай лук фо… доктор Кипарис…

– Доктор принимает только по вторникам и четвергам, с десяти до двух, – внезапно перешел на чистый русский отвечающий ему по переговорнику.

– Я сегодня приехал… Я давний знакомый Эдуарда Владимировича. Хотел бы с ним встретиться… – промямлил старик.

– Вам же сказано: доктор сегодня не принимает. К тому же сегодня его вообще нет в городе, – неприязненно ответили из-за двери.

Старик переступил с ноги на ногу и сделал еще одну попытку:

– Понимаете, мне очень нужно с ним встретиться. Это не по поводу лечения. Я его коллега. Тоже кардиолог. Я приехал специально для этого…

– А вы договаривались о встрече? – перебил его голос.

– Н-нет. Я звонил, оставлял сообщения на автоответчик. Я звонил сюда, в офис.

– Доктор Кипарис не имеет возможности оказывать помощь своим бывшим соотечественникам. Извините. – В голосе из динамика послышались металлические нотки.

– Стойте, стойте, – закричал старик, чувствуя, что с ним пытаются распрощаться, – я не по поводу помощи. Я его старый коллега, он меня прекрасно знает. Мне не нужна никакая помощь. Я хочу просто встретиться с ним. Пожалуйста, помогите.

В динамике помолчали. Потом задали еще один вопрос:

– Так, значит, он не знает о вашем приезде?

– Нет, не знает. Но я уверен, когда он узнает, что я здесь, обязательно захочет со мной встретиться. Вы не могли бы мне сообщить, как его найти? Может, телефон или адрес?…

После недолгого молчания в динамике раздалось:

– Как вас зовут?

– Бычков. Профессор Бычков.

– Имя, отчество?

– Это не обязательно. Он прекрасно меня знает. Скажите просто: профессор Бычков.

– Хорошо. Зайдите через полчаса. Я свяжусь с ним.

– А нельзя ли… – попытался сказать старик.

Но переговорное устройство уже было отключено.

Старик поглядел на часы. Около трех. Он спустился, вышел на улицу, перешел на другую сторону, где под яркими навесами стояли несколько белых пластмассовых столов и стульев маленького кафе. Старик выбрал место в тени и сел за столик. К нему тотчас же подошел официант.

– Кока-кола, – произнес старик слова, давно ставшие международными. Затем он достал из сумки мятую пачку сигарет и нервно закурил. Так, прихлебывая кока-колу и куря, он провел полчаса.

Когда он вновь поднялся в офис и нажал на кнопку, голос в динамике звучал уже более приветливо:

– Да, господин Бычков, я говорил с Эдуардом Владимировичем. За вами через пять минут приедет машина…

И действительно, через некоторое время к подъезду подъехал длинный серебристый лимузин.

Бычков подошел к приоткрытой двери и влез в прохладный салон машины.

– Здор-рово, дед! – Ужасающе хриплый голос принадлежал шоферу. Любой приличный человек, завидев такого типа, сразу же перешел бы на другую сторону улицы. Глубокий белый шрам пересекал наголо бритый череп. Следы давнишних, видимо в свое время неумело наложенных швов на щеке. Отсутствие указательного пальца на правой руке, толстенная золотая цепь на шее, несколько массивных перстней. Впечатление довершала татуировка на запястье – восходящее солнце и надпись полукругом: «В душе моей темно».

Бычков не смог вымолвить ни слова. Однако шофер и не ждал от него никаких слов. Взвизгнув тормозами, лимузин газанул по залитой солнцем, жаркой нью-йоркской улице.

Больше никто и никогда не видел профессора Бычкова.

Телефон на моем столе зазвонил резко и нетерпеливо.

– Турецкий! Ты не забыл, куда мы сегодня идем?! – раздалось в трубке, едва я успел ее поднять.

Вот так. Ни «здрасьте» тебе, ни «до свиданья». А если я в этот момент допрашиваю опасного преступника? А если именно сейчас, в эту секунду, у меня в голове появилась разгадка тяжкого преступления? Нет, никак не может Ирина Генриховна, жена моя, понять, что ее муж, то бишь я, Александр Борисович Турецкий, работает не где-нибудь, а в Генеральной прокуратуре Российской Федерации. И не кем-нибудь, а старшим следователем по особо важным делам!!! А это вам не хухры-мухры, между прочим!

Кстати, о чем это она?

– Ты о чем? – продублировал я свою мысль вслух.

Из трубки донеслось напряженное молчание. Да-да, я не ошибся. Именно молчание. Ира умеет так молчать, что хочется сорваться с места и умчаться куда подальше со скоростью курьерского поезда. Вот и сейчас мне показалось, что телефонная трубка раскалилась и вот-вот лопнет от мощного потока отрицательных флюидов, испускаемых Ириной.

– Турецкий! Неужели ты забыл! Как ты мог?! Ведь мы сегодня идем на концерт! В кои-то веки… А ты… Я для тебя ничто… Права была тетя…

Дальнейшую тираду приводить здесь незачем. Ну, да, да, да, согласен. Конечно, я свинья. Ведь билеты на концерт Ростроповича Ирина купила месяц назад, предварительно согласовав со мной дату, а потом каждые три дня напоминала мне о предстоящем посещении Большого зала консерватории. Последний раз напомнила позавчера.

А я, конечно, замотался, как всегда, и забыл.

– Ну что ты, конечно, помню, – попытался я вытащить себя за волосы из лужи, – помню и как раз сейчас собирался идти домой. Кстати, во сколько концерт?

– В восемь, – отрезала Ира и бросила трубку.

Я глянул на часы. Без пяти минут семь. Вагон времени!

Вихрем спустившись во двор, я вскочил в машину. Взревел мотор, и, не обращая внимания на дорожные знаки, светофоры и прочее, я помчался домой. Ничего, если остановят гаишники, то есть, пардон, теперь гибэдэдэшники (язык сломать можно), скажу, что преследую опасного преступника. Имею я право хоть раз в жизни воспользоваться служебным положением или нет?!

Дома я застал одетую в длинное вечернее платье Ирину с красными глазами, свои начищенные до блеска выходные туфли и – вы не поверите – смокинг! Настоящий смокинг!

Нет, все– таки моя жена -чистое золото!

– Откуда? – только и вымолвил я, разглядывая отличную черную ткань, шелковые лацканы и брюки с лампасами.

– Для тебя старалась, – огрызнулась Ирина, еще не успевшая отойти от своего раздражения и привыкнуть к мысли, что я дома и мы все-таки идем на долгожданный концерт, – хотела тебе сюрприз сделать.

– И это тебе удалось, – сказал я, обнимая ее.

– Так одевайся скорее!

Смокинг оказался как раз впору, в чем я в общем-то и не сомневался. Посмотрев на себя в зеркало, я остался весьма доволен. В таком виде хоть на прием к английской королеве!

Мы успели как раз к началу концерта. Ирина быстро успокоилась и стала слушать музыку. Так, как она умеет это делать – самозабвенно, полностью вливаясь в тот поток звуков, который шел в зал со сцены. Казалось, она сейчас не здесь, рядом со мной, а где-то очень далеко. А почему бы тебе, Турецкий, тоже не расслабиться и не отдохнуть? Как раз подходящий момент, чтобы забыть на время свои бесчисленные картонные папки, содержащие свидетельства о человеческой гадости и подлости. Обратиться к возвышенному, чистому. К вечности…

Может быть, мне и удалось бы вместе со всеми присутствующими сделать это. Но в этот самый момент благоговейную, почти молитвенную атмосферу зала нарушил негромкий, но очень неприятный звук. Звонок моего мобильника. Черт побери, я забыл его выключить!

Интеллигентная публика сделала вид, что ничего не произошло. Я вытащил телефон и нажал на кнопку.

– Да, – почти неслышно произнес я.

– Саша, это я, – послышался в трубке крайне взволнованный голос Меркулова, – ты срочно нужен.

Я оглянулся: все были поглощены музыкой. К тому же момент был достаточно громкий.

– Я сейчас не могу, – сказал я, – а что случилось?

– Саша, только не падай со стула. Убит генерал Филимонов.

– Что-о-о?! – воскликнул я, на секунду забыв, где нахожусь.

На беду, музыка стала тише, и мой возглас, кажется, услышал даже сам Ростропович. Я почувствовал на себе десятки укоризненных взглядов. И строже всех на меня смотрела Ирина. Я готов был сквозь землю провалиться.

– Перезвони через две минуты, – сказал я в трубку и, схватив Иру за рукав, двинулся к выходу.

– Что еще случилось? – раздраженно поинтересовалась Ира, когда мы вышли в вестибюль.

– Ира, ты только не обижайся, но домой тебе придется добираться одной.

– Я так и знала, что ты не пропустишь случая испоганить мне вечер! – моментально надулась она.

– Ира, пойми…

В этот момент вновь зазвонил телефон, вернее, завибрировал – я, хоть и с опозданием, отключил звонок.

– Турецкий, давай срочно сюда.

– Костя, скажи толком, в чем дело! Я в кои-то веки с женой на концерт выбрался…

– Саша, – раздельно проговорил Меркулов, – полчаса назад у подъезда Государственной Думы застрелен генерал Филимонов. Все остальное узнаешь на месте. Это приказ генерального. Давай ноги в руки – и сюда. Жду.

И он положил трубку.

Я вытащил из кармана ключи от машины и протянул их Ирине:

– Ира, я должен ехать. Только что убили Филимонова.

– Какого Филимонова? – недоверчиво переспросила она.

Я вздохнул:

– Того самого…

Выбежав на улицу, я довольно быстро схватил такси:

– Давай на Манежную, братишка. К Думе.

Таксист покачал головой:

– Не получится, командир. Только что оттуда. Все перегородили. Милиции – тьма. Одни мигалки. Что-то, видимо, произошло. Так что не проедем.

– Ничего, – успокоил его я, – езжай. Пропустят.

Таксист пожал плечами и потребовал деньги вперед. Только после этого мы двинулись.

Пока ехали, я, глядя на огни вечерней Москвы, пытался привести свои мысли в порядок. Звонок Меркулова был настолько неожиданным, что просто выбил меня из колеи. Тем более у меня до сих пор в голове не укладывалось, что только что убили не кого-нибудь, а самого генерала Филимонова. Поверьте, я на своем веку много преступлений повидал, и если о каждом из них книгу писать – шкафа не хватит. Но такого еще не было. Чтобы в центре Москвы, в двух шагах от Кремля, да еще политика такого ранга!… Нет, подобного еще не было.

Между тем мы подъехали к Манежной. Действительно, движение было остановлено, всех заворачивали в объезд.

Таксист притормозил и положил руки на руль:

– Я же говорил. Теперь куда?

– Давай прямо к оцеплению. Поближе.

Таксист опять пожал плечами и подкатил к регулировщику, усиленно размахивающему полосатым жезлом.

– Нельзя, нельзя! Объезд! – закричал тот.

Я вынул из кармана свою корочку и показал милиционеру. Тот взял под козырек и подал знак следующим в оцеплении, чтобы нас пропустили. В глазах таксиста появилось уважение.

После обычных милицейских «Жигулей» в следующем кольце стояли «опели» и «форды». А дальше – несколько черных лимузинов, на которых приехали явно большие шишки. Например, я заметил «мерседес» генерального прокурора. Таксист только ошарашенно вертел головой.

– Ну ладно, давай я здесь выйду. А то тебя обратно не выпустят, – сказал я таксисту и вышел из машины.

У подъезда Государственной Думы, освещенная яркими фонарями, перед желтыми лентами ограждения стояла небольшая группа людей. Батюшки, да здесь собрались почти все главы наших силовых ведомств! Я сразу заметил министра внутренних дел Ильина, директора ФСБ Короедова, генерального прокурора. Кроме того, здесь было несколько депутатов, включая спикера Госдумы Гусева. Чуть в отдалении я заметил до боли знакомые фигуры Славы Грязнова и Кости Меркулова. К ним я и направился.

Подходя к группе больших начальников, я заметил, что все они повернулись в мою сторону и с интересом, даже с каким-то неодобрением разглядывают меня. Мне стало как-то не по себе – знаете, когда на вас непонятно почему пялятся министры и высшие руководители страны, приятного тут мало. Интересно, чего это они?

– Здорово, – хмуро сказал Грязнов, тоже оглядывая меня с головы до ног, – чего это ты так вырядился?

Ах вот в чем дело! Я и забыл, что на мне роскошный смокинг, брюки с шелковыми лампасами, рубашка со стоячим воротничком с загнутыми уголками и изящная бабочка! Вид, согласитесь, не совсем обычный для следователя, прибывшего на место преступления.

– А, – небрежно ответил я Грязнову, – это так, обычная одежда. Нечто вроде спецовки. Я в этом в машине ковыряюсь.

– Нет, вы только посмотрите, – вступил в разговор Меркулов, – он еще шутит! Турецкий, смотри, доиграешься! Уволю! – И он погрозил мне пальцем.

– Костя, неужели этот момент еще при моей жизни наступит?

– Ладно. Нечего языком трепать. Давайте, ребята, дело серьезное. Действуем оперативно и слаженно. Пошли осмотрим труп вместе с судмедэкспертом.

Мы подлезли под оградительную ленту и подошли к трупу генерала Филимонова, освещенному автомобильными фарами и прожектором «скорой».

Вот он, бывшая гроза афганских душманов, любимец армии, всегдашний оппозиционер и, как его называли в газетах, «харизматический лидер». Это к его слову в свое время прислушивался и министр обороны, и даже сам Президент, правда, недолго. Это его называли одним из вероятных претендентов на высший пост в государстве. Вот он, генерал-полковник Филимонов, лежит на асфальте в луже собственной крови, безвольно раскинув руки. И никому он теперь не страшен. Пуля, которая прошла мимо под Кандагаром, в Фергане, в Тбилиси и Грозном здесь, в центре Москвы, в мирное время настигла и убила его.

Судмедэксперт, увидев нас, поднялся.

– Ну что? – спросил Меркулов.

– Что я могу сказать? Пока немного. Судя по отверстию, пуля небольшого калибра. Около пяти миллиметров – точно будет известно, когда мы ее извлечем. Так как она застряла в тканях черепа, скорее всего, стреляли издалека. Причем со стороны проезжей части.

– Из чего это следует? – вмешался я.

– Когда он выходил из подъезда, лицо его, естественно, было обращено к улице. Пуля попала в правую часть лба, прямо над бровью. Надо сказать, выстрел мастерский.

– Снайпер? – предположил Меркулов.

– Скорее всего. И очень профессиональный.

– Ясно. А что говорят охранники?

– Чего говорят? – Грязнов пожал плечами. – Ничего не говорят. Вышли из подъезда, осмотрелись, все было спокойно. Когда Филимонов появился, двух секунд не прошло, как он схватился за голову и сразу же упал.

– Звука выстрела, конечно, не слышали?

– Нет.

– Кто-нибудь кроме охранников был свидетелем убийства?

Грязнов улыбнулся:

– Понимаю, на что ты намекаешь. Охранников я уже задержал. Но вынужден тебя огорчить – я сам осмотрел их оружие, ни из одного пистолета давно не стреляли.

– А все-таки кто-нибудь еще был рядом в момент выстрела?

– Шоферы в некоторых депутатских машинах. Но никто из них момента убийства не заметил.

– Как так? У них под носом убивают человека, а они в упор не видят?

– Да. Кто газету читал, кто дремал. Так что единственный свидетель кроме охраны – это шофер самого Филимонова. Он, понятно, следил за выходом своего шефа. Но шофер утверждает то же самое, что и охранники, – вышел и сразу упал.

Я посмотрел на возвышающуюся напротив здания Думы гостиницу «Москва». Горели почти все окна.

– Я так понимаю, что, скорее всего, стреляли оттуда?

Грязнов хмыкнул:

– Поразительная догадливость. Не в проезжавшей же машине снайпер сидел.

– Я надеюсь, все входы и выходы из гостиницы перекрыты?

– Естественно.

– Ну что, тут вроде все ясно. Пойдем теперь искать следы убийцы.

– Очнулся! Мои ребята уже там. Все номера проверяют.

Я почесал в затылке:

– Хорошо… А теперь скажи мне, Костя, какого хрена им понадобилось убивать его именно здесь, в центре Москвы? Что, для этого другое место трудно было найти? У подъезда дома, на даче. Машину взорвать, в конце концов. А?

– Не знаю. Но мне кажется, сначала надо установить, кто эти «они».

– Разумно. И если все так, как мы думаем, и убийца стрелял из гостиницы, то…

– То, возможно, он еще там, – закончил Грязнов, – хотя надежда слабая…

В вестибюле гостиницы стояли шум и гам. Здесь находился почти весь персонал гостиницы и, как я понял, все постояльцы. Никого не выпускали на улицу, поэтому присутствующие пребывали в крайней степени возмущения.

К нам тут же подскочил толстый человек с депутатским значком на лацкане:

– Товарищи, мне необходимо в Думу. Сейчас проходит заседание фракции. А меня не выпускают!

Грязнов покачал головой:

– К сожалению, ничего сделать не могу. Пока не будут проверены все находящиеся в гостинице, никто отсюда не выйдет.

– Но меня не имеют права задерживать! Я обладаю депутатской неприкосновенностью! – скандалил тот.

– После проверки документов вас выпустят.

– Когда?

– Через некоторое время.

– Через какое?

– Я вам русским языком говорю: через некоторое.

– Я здесь торчу уже час!

– Послушайте, – наконец разозлился Грязнов, – вы наверняка уже знаете, что произошло. Убит ваш коллега. Между прочим, тоже обладавший неприкосновенностью! И что, спасла она его, неприкосновенность эта? А? И вас может не спасти!

Это он, конечно, перегнул палку. Однако безапелляционная угроза Грязнова неожиданно подействовала. Депутат как-то сник, повернулся и отошел к стене. Сел на стул, откуда испуганно поглядывал на нас, держась за сердце.

Народу в гостинице, судя по всему, было немало. Я вздохнул, глядя на эту разношерстную толпу. С каждым из них нужно будет переговорить, кое-кого подробно допросить, сравнить показания, установить степень их истинности и достоверности, потом проанализировать, свести воедино… Короче, работы – непочатый край.

– Ну что, Саша, пойдем посмотрим, как там дела у моих ребят…

Двери номеров были раскрыты настежь. Светло и пусто – только кое-где группками стояли взволнованные горничные и кастелянши, шушукались и испуганно поглядывали на нас. Мы с Грязновым поднялись на второй этаж, потом на третий. И когда подошли к лестнице, чтобы подняться на четвертый, сверху сбежал один из оперативников.

– Нашли, Вячеслав Иванович! – воскликнул он, завидев своего шефа.

– Тихо ты! – проявил строгость Грязнов. – Докладывать надо по форме.

Но все– таки почти побежал в указанном направлении. Ну и я за ним.

Посреди комнаты нелепо возвышался шкаф, ковер на полу сбился, и все это придавало комнате очень неуютный вид. Хотя в гостиничных номерах, особенно у нас, ни о каком уюте говорить не приходится. Это я вам авторитетно утверждаю. Конечно, администрация пыталась как-то скрасить казенную обстановку – японский телевизор, светлые обои, на стене репродукция картины «Грачи прилетели», этот самый ковер… И все равно находиться здесь было некомфортно.

На месте отодвинутого шкафа, на полу, лежала небольшая короткая винтовка. Сверху был прикреплен мощный на вид оптический прицел. Таких винтовок я в жизни не видел. Скорее всего, она была сделана на заказ.

– Вот и орудие убийства! – как-то без энтузиазма воскликнул Грязнов.

Я все понял. Тот факт, что убийца оставил винтовку на месте преступления, сам по себе говорил о многом. Это действительно профессионал – раз. Что убийство, скорее всего, заказное, хорошо оплаченное, иначе дорогую складную винтовку с оптическим прицелом он бы так просто не оставил, – это два. И еще одно, самое печальное, – раз это заказное убийство, значит, шансы найти убийцу резко снижаются. Вот почему Грязнов ничуть не обрадовался находке.

– А винтовочка-то не серийная, – сказал я, взглянув на орудие убийства.

Грязнов согласно кивнул:

– Явно тут Кулибин какой-нибудь постарался.

– Эх, богата наша земля талантами!… – подхватил я.

Грязнов нахмурился:

– С одной стороны хорошо то, что, если есть такой мастер, то это наверняка не единственное его произведение. Может, похожее оружие проходило по другим делам? А с другой стороны плохо – убийца бросил дорогую складную винтовку, хотя мог ее унести, так же как и внес…

– А кто тебе сказал, что он мог это сделать? – возразил я.

Грязнов покачал головой:

– Ладно, Слава, не расстраивайся. Еще не вечер. В конце концов, кто-нибудь в этой гостинице наверняка должен был его видеть. Кстати, кто живет в этом номере?

Горничная с готовностью ответила:

– Никто.

– А ключ?

– Ключ у меня, а еще один – у завхоза. Как положено. Но вы не подумайте, товарищ начальник, никто его взять не мог.

И она сдвинула брови, выражая тем самым непреклонную решимость охранять вверенные ей ключи даже ценой собственной жизни.

Я ничего не ответил. Видели, сталкивались… На самом деле, нет ничего проще, чем добыть ключ у горничной. Для этого, как говорил Остап Бендер, есть четыреста сравнительно честных способов.

– Ну а вы не видели кого-нибудь подозрительного, чужого? – хватался я за стремительно ускользающие у меня из рук ниточки.

Та опять покачала головой:

– Нет, товарищ начальник, не было никого.

– Можете называть меня Александр Борисович. Ну а что, за весь вечер вообще никто не проходил?

– Как же, проходили. Жильцы проходили, товарищ начальник…

Я вздохнул и вышел из номера, где уже вовсю трудились эксперты-криминалисты – осматривали ковер, наносили на плоскости мебели и ручки дактилоскопический порошок… Только наверняка зря все это. Если был профессионал – а это наверняка профессионал, – никаких следов он не оставил.

Ни одна из опрошенных нами горничных тоже не заметила ничего подозрительного.

– Ну что, Слава, какие будут выводы? – спросил я Грязнова после экспресс-опроса горничных.

Слава молчал.

– Ну ладно, тогда я скажу. Горничные не видели никого подозрительного, потому что он просто-напросто мимо них не проходил.

Грязнов нахмурил лоб, что свидетельствовало о его напряженной мозговой деятельности.

– То есть ты хочешь сказать…

– Именно. Убийца прошел по служебной лестнице.

Я посмотрел на часы. Со времени убийства прошло немногим более часа.

– Он вошел на этаж по служебной лестнице незаметно – ведь горничные сидят за углом, – потом прошел к номеру, открыл его, сделал выстрел, вышел, запер дверь и удалился тем же путем.

– Куда? – спросил Грязнов.

– Что куда? – не понял я.

– Куда удалился? Ведь тревогу подняли через минуту. Заблокировали все выходы из гостиницы через три. Конечно, за три минуты скрыться можно, но трудно. Согласен?

– Во-первых, три минуты – это не так мало. А во-вторых, знаешь, что бы я сделал на месте убийцы?

– Что?

– Позаботился бы о запасном выходе.

Надо сказать, что мы уже подошли к служебной лестнице и миновали небольшую дверь.

– Ну что ж, Турецкий, это логично. Но не забывай, что это центр Москвы. Здесь все охраняется будь здоров. И гостиница эта строилась именно так, чтобы можно было в считанные минуты заблокировать все выходы. И запасные, и все остальные.

– А это мы сейчас проверим.

На лестнице было темно и пахло плесенью. Откуда-то снизу тянуло холодным воздухом. Мы спустились на этаж ниже. Точно такая же дверь вела в точно такой же гостиничный коридор. Зато за следующей дверью, этажом ниже, нас ждал сюрприз – мы вышли в холл, дверь из которого вела в ресторан.

– Кстати, – сказал Грязнов, – ресторан имеет отдельный выход.

Мы вошли в огромный зал. Как ни странно, он был полон. Большинство столиков занимали люди, которые, правда, не ели, а с тревожными лицами что-то обсуждали. Или просто молча сидели.

К нам сразу же подбежал взволнованный метрдотель. То есть не к нам, а к Грязнову. На меня он, кажется, даже внимания не обратил. Дело в том, что я был одет точь-в-точь как он – черный смокинг, бабочка… Видимо, он принял меня за коллегу. А вот Грязнов – другое дело. Его мундир сразу вызывал уважение.

– Товарищ милиционер… – обратился метр к Славе, – скажите, что мне делать? Люди начинают волноваться. Понимаете, они зашли поесть, отдохнуть, а их тут держат уже больше часа. – Он наклонился и конфиденциально добавил: – А у нас тут, между прочим, депутаты.

– Мы вам хотим задать несколько вопросов, – обратился к нему Грязнов, явно игнорируя слова метра, – скажите, не было ли сегодня каких-нибудь необычных, подозрительных посетителей?

Метр изумленно воззрился на него.

– Что значит – подозрительных?

– Ну, к примеру, беспокойных, нервничающих, с необычными вещами, или что-то в этом роде?

Метр пожал плечами:

– Нет. Вроде нет. Знаете, ресторан большой, за всеми не уследишь. Вон какой зал огромный. Но, кажется, все как всегда. Никто не ушел не заплатив, никаких жалоб не было. Я даже не знаю…

Он развел руками.

– А может, кто-то выходил надолго?

– Знаете, практически все наши посетители выходят. В туалет, знаете, руки помыть, покурить, просто поболтать, с кем-нибудь встретиться. Причин много. Постоянно взад-вперед ходят…

Тут подошел один из помощников Грязнова:

– Все обыскали. Больше никаких следов. Паспортные данные всех, кто был в гостинице, записали. Вячеслав Иванович, может, отпустить народ? Волнуются…

Грязнов вздохнул:

– Ладно, Карасев, отпускай.

– Может, и из ресторана отпустите? – вмешался метрдотель. – У них тоже паспорта проверили.

Карасев взглянул на Грязнова. Тот кивнул.

– Граждане, – радостно провозгласил метр на весь зал, – просим извинения, вы все свободны.

К выходу потянулся поток людей.

У всех были недовольные лица. Многие смотрели на нас с неприязнью. То есть на Грязнова и его помощника – меня они принимали за одного из официантов, видимо. Так что в данном случае мой смокинг оказал мне хорошую услугу.

Народ был разный. Несколько групп иностранцев, которые, похоже, так и не поняли, что произошло. Бизнесмен с женой. Какая-то молодежь. Взлохмаченный человек в жарком костюме и с портфелем. Депутат… Вернее, депутатша… нет, депутатка… В общем, женщина-депутат. В отличие от других у нее вид был скорее безмятежный, чем недовольный. Знаете, если бы не обстоятельства и не депутатский значок на лацкане ее делового костюма, я бы, пожалуй, познакомился с ней. Что-то в ней было притягивающее. Она скользнула безразличным взглядом зеленых глаз по мундиру Грязнова, по моему смокингу и пошла дальше по своим депутатским делам…

В салоне первого класса было почти пусто. Большие красные кресла, обитые натуральной кожей, более вежливые и предупредительные, чем в экономическом, стюардессы, приглушенный шум двигателей, море бесплатной выпивки – одним словом, авиакомпания «Дельта» вовсю старалась для пассажиров первого класса.

В середине салона, у окна, за которым проплывали серые облака, сидел сухощавый седой человек в мягком вельветовом пиджаке с овальными замшевыми заплатами на локтях. На крупном носу громоздились очки в тонкой золотистой оправе. Цвет чисто выбритых щек выдавал благополучного в материальном отношении человека. Больше всего он был похож на профессора, разумеется, на американского профессора. Из какого-нибудь Принстона или Гарварда. Об этом же говорил и кожаный портфель, лежащий на соседнем сиденье, и стопка бумаг, разложенных на откидном столике. «Профессор» был погружен в их чтение.

Ослепительно улыбающаяся стюардесса подошла к его креслу и, слегка наклонив голову, спросила:

– Не хотите ли поужинать?

«Профессор» оторвался от своих бумаг и внимательно посмотрел на стюардессу. Личико ее было до того очаровательным, что он, любуясь ею, не сразу ответил.

– Пожалуй, – наконец сказал «профессор» и сгреб бумаги со столика.

– Тогда, пожалуйста, посмотрите меню, – еще более любезно улыбнулась стюардесса, протягивая ему яркую глянцевую картонку.

«Профессор» пробежал глазами текст. В меню мелькали названия: «устрицы», «икра», «морские гребешки»… «Профессор» подумал и отдал картонку обратно:

– Принесите что-нибудь мясное. И без этих морских деликатесов.

Стюардесса, все так же ослепительно улыбаясь, кивнула и прошествовала по салону. Казалось, у нее просто не существует другого выражения лица.

«И когда ее положат в могилу, она будет все так же улыбаться», – вдруг пришло в голову «профессору». Он уже было начал представлять себе гроб, в котором в обрамлении белых и красных цветов лежит улыбающаяся стюардесса – в форменной одежде, фетровой шапочке-таблетке и даже с меню в руках.

«Нет, – оборвал он свои мысли, – тебе, во всяком случае, увидеть это случай не представится. Ты умрешь первым. Сначала ты, а потом уж она. И вообще что за стивенкинговщина!»

И когда стюардесса пришла во второй раз, везя за собой тележку с обедами на пластмассовых подносах, он даже не поднял головы. Молча взял поднос и приступил к еде.

Эдик Кипарис родился ровно пятьдесят пять лет назад, в тревожном сорок третьем году. Рождение ребенка во время войны, даже в более или менее спокойной Москве, – просто безумие. Это понимали все, и в том числе мать Эдика, Софья Николаевна Кипарис. Но до того ли было, когда Владимир Кипарис, будущий отец Эдика, гвардии капитан танковых войск, пропахший порохом, увешанный боевыми наградами, получил краткосрочный отпуск домой, как сказано было в отпускном удостоверении «за проявленное мужество и в связи с присвоением очередного воинского звания». Через неделю гвардии капитан уехал, а Софья Николаевна соответственно осталась. И через девять месяцев родила сына. Несмотря на советы подруг, соседей, врачей и даже управдома.

Софья Николаевна назвала сына Эдуардом. По профессии она была врачом-эпидемиологом, и Эдуард Дженнер, первый человек, который стал делать прививки против оспы, был ее кумиром с институтских лет. Когда в загсе подозрительно глянули на Софью Николаевну (не надо забывать, что время было военное и всякое упоминание иностранных имен казалось подозрительным), она пролепетала что-то о прадедушке, в честь которого и называет сына.

Маленький Эдик рос капризным и эгоистичным ребенком. То ли мать, старательно оберегая его в военные годы от рахита и авитаминоза, слишком много внимания уделяла его маленькой персоне, то ли безотцовщина сделала его таким (гвардии капитан Кипарис погиб смертью храбрых при взятии Будапешта) – неизвестно. Однако Эдик сызмальства думал только о себе, замечал только себя и заботился только о своей персоне. Такой уж был у него характер.

В раннем детстве ему все сходило с рук – съеденные без спросу варенье и сгущенка, испорченная мебель, разбитые стекла и исцарапанная мебель. Эдик брал то, что ему было нужно, ни у кого ни спрашивая. Когда же он пошел в школу, все изменилось.

Как– то он потерял ручку и, недолго думая, залез в портфель соседа по парте, вынул черную ручку и стал преспокойно писать. С его точки зрения все было правильно: ему, Эдику, нужна была вещь и он ее взял. Какая разница -откуда? Однако когда его сильно отлупили за воровство, Эдик задумался. И понял, что брать нужно тихо и незаметно, а лучше чтобы тот, у кого берешь, воспринимал это как должное.

Эдик рос, он окончил школу и поступил в институт – конечно, медицинский. Пошел, так сказать, по стопам матери. Хотя Эдик был способным мальчиком, почти отличником, в сущности, он не проявлял никакого интереса к этой профессии. Но у Софьи Николаевны были кое-какие знакомые, и Эдика удалось запихнуть в институт.

Шел шестидесятый год. Три года назад прошел Всемирный фестиваль, и московская молодежь, пощупав и примерив добротные заграничные вещи, выменянные у иностранцев на матрешки и водку, уже не желала одеваться и вообще жить, как родители, воспитанные суровой сталинской эпохой. Когда Эдик попал в Первый мединститут на Пироговке, он поначалу решил, что оказался где-то за границей. По коридорам, взявшись за руки, фланировали девушки, одетые как Одри Хепберн. Проходили парни в пиджаках с широченными плечами, узких брюках-дудочках и узких галстуках. Ухо Эдика улавливало непонятные слова – «фирма», «штатский», «чува», «хилять»… Конечно, в институте было гораздо больше студентов, одетых в обычное советское тряпье. Но для Эдика, только и видевшего в своей несчастной жизни что убогую комнату в коммуналке, телевизор «КВН» с большой водяной линзой у зажиточных соседей, да «Тарзана» в кинотеатре «Ударник», впечатление было полным. Эдик опустил украдкой глаза на свой наряд и увидел потертые брюки фабрики «Большевичка», клетчатую рубашку-ковбойку с аккуратно зашитой дыркой на рукаве и грубые скороходовские ботинки из ЦУМа. Сравнение было явно не в его пользу…

Эдик понял, что у него всего два выхода. Можно было не обращать внимания на «иностранцев», засесть за учебу, стать через шесть лет высококлассным специалистом и тогда уже начать бороться с нищетой. Второй выход казался более привлекательным – завести дружбу с прикинутыми студентами и выяснить, как им удается иметь все это. И по возможности, заняться тем же. Ведь не у всех же, черт возьми, родители дипломаты, внешторговские работники или академики! Эдик так и поступил.

Первой его жертвой оказался Воха Соловьев – вальяжный молодой человек с затуманенным взором – он словно постоянно решал в голове какие-то сложные проблемы. Эдик предположил, что эти проблемы никак не касаются медицинской науки. И оказался прав.

Эдик подошел к Вохе и сказал:

– У меня есть для вас что-то интересное. Не хотите посмотреть?

Воха с трудом отвлекся от своих мыслей и сфокусировал взгляд на Эдике. Вернее, на его брюках фабрики «Большевичка», ковбойке и башмаках. На лице Вохи отразилось удивление, переходящее в высокомерное раздражение.

Эдик не смутился. Он понимающе кивнул:

– На практике был. На овощебазе. Пришлось одеться в старье.

Объяснение вроде бы удовлетворило Воху. Выражение его лица сменилось на вопросительное.

– Посмотрите, – произнес Эдик, расстегивая потрескавшиеся никелированные замочки старенького портфеля.

Это были запонки. Замечательные позолоченные запонки с гранатовыми глазками и тонкой резьбой. Они отличались скромным благородством и нестареющей роскошью. Заметим, что эти запонки были едва ли не единственной ценной вещью, оставшейся в доме Кипариса, не выменянной на масло и не потерянной во время эвакуации. Запонки остались от отца. Эдик ничего не сказал матери. Он шел ва-банк.

Увидев запонки, Воха вытянул свои длинные суставчатые пальцы и попытался схватить вещицу. Глаза его горели нездоровым огнем.

– Хорошая вещь, – говорил он при этом.

Эдик, однако, отвел ладонь с запонками в сторону. Вохины пальцы схватили воздух.

– Сколько? – заинтересованно спросил Воха.

– Обмен, – ответил Эдик, – мне нужно кое-что из одежды.

Воха зачарованно кивнул…

Процесс приобретения хороших шмоток был тогда весьма длительным и сложным. Он требовал множества телефонных звонков, встреч на улицах с последующими хождениями по странным, незнакомым квартирам, примерок с заглядываниями в зеркала шифоньеров и долгих переговоров. Эдику все это было в новинку, и он с удовольствием погрузился в незнакомую доселе жизнь. Между делом, конечно, он достиг своей цели – поближе познакомился с Вохой и его приятелями. Эдик постиг смысл новых слов, среди которых самым главным ему показалось «фарца».

Конечно, Эдик не ошибся. Далеко не все ребята в широкоплечих пиджаках были детьми внешторговских работников и дипломатов. Те в большинстве своем учились в других заведениях. А здесь почти всем приходилось рассчитывать на собственные силы.

Итак, теперь у Эдика был замечательный английский твидовый пиджак и узкие до невозможности брюки. Рубашка сюда полагалась обыкновенная, белая. Правда, чтобы приобрести еще и обувь, запонок не хватило, но Эдик выпросил у матери деньги, заказал у сапожника-татарина модельные штиблеты и решил, что на первое время этого будет достаточно.

И этого действительно оказалось достаточно. Эдик, пользуясь врожденной коммуникабельностью, завязал полезные знакомства, раздобыл денег и вошел в дело. Через некоторое время упорных трудов, беготни с чемоданами по городу, бесчисленного количества звонков и даже одного столкновения с милицией, закончившегося ночным кроссом по переулкам и подворотням, спустя примерно месяца полтора он получил первый доход. И, надо отдать ему должное, первым делом выкупил у Вохи запонки, заплатив двойную цену. Несмотря на свой врожденный эгоизм, мать Кипарис любил и огорчать ее не хотел.

Вскоре Эдик с полным правом рассекал воздух институтских коридоров плечами своего пиджака и совершенно не замечал обычных студентов. У него даже появилась девушка – одна из тех, что были похожи на Одри Хепберн.

В фарцовочном бизнесе, впрочем как и в любом другом экстремальном деле, натура человека высвечивается сразу, ясно и понятно, как в рентгеновском аппарате. Будь ты хоть трижды прикинут в штатовское барахло, куришь «Мальборо» и разговариваешь с ленивым, растягивающим гласные прононсом, ты можешь остаться на вторых ролях. Но если ты по жизни первый, то ты станешь первым и здесь – можешь не сомневаться.

Эдик Кипарис был из первых. Поэтому ему и понадобился всего лишь маленький толчок (фирменный пиджак, заграничные брюки), чтобы занять свою, назначенную ему, кажется еще с рождения, ячейку.

Фарцовка, скрытая от непосвященных глаз и по возможности от правоохранительных органов, имела в те годы большую разветвленную структуру. За каждой фирменной шмоткой, будь то яркий галстук, джинсы, пиджак или ботинки, стоял сложный, полный риска и многочисленных опасностей труд многих людей. За каждой вещью, купленной простым советским человеком у тщательно законспирированного спекулянта, стояла своя история, а часто и не одна. О вещах можно было писать легенды, почти как об уникальных алмазах. Может быть, именно этим, помимо высокой цены, объяснялось то благоговейное отношение, которое питали жители необъятного СССР к купленным у фарцовщиков вещам. Их бережно носили, перелицовывали со временем, чистили, сдували каждую пылинку. Были изобретены, например, десятки способов, как укрепить расползающуюся от старости ткань джинсов.

Кипарис с изумлением постигал строгую и сложную науку фарцовки. Вначале товар должен был попасть в пределы родного отечества. В ту пору единственным реальным источником были иностранные туристы. Редкие сограждане, радостно пересекающие границу с тридцатью долларами в кармане, не в счет. А те несколько рубашек, галстуков, пар обуви, что лежали в чемоданах капиталистов, приехавших поглазеть на собор Василия Блаженного, непременно должны были остаться в объемистых сумках бойких мальчишек – низшего звена системы фарцовки. Вещи меняли на все что угодно – на матрешки, балалайки, палехские и федоскинские расписные шкатулки, на водку и баночки с драгоценным в глазах иностранцев «кавиаром», то бишь черной икрой. Капиталисты очумевали от такого, по их мнению, неравноценного обмена и увозили с собой чемоданы, набитые экзотикой, дивясь щедрости и душевной широте русского народа. Часто особо жадные туристы снимали с себя буквально последнее. На этот случай у мальчишек были припасены дешевые тренировочные костюмы, кеды и солдатские галифе. Так что иногда у трапа самолета иностранцы напоминали солдат дисциплинарного батальона.

Мальчики кучковались в местах скопления иностранцев – у гостиниц, достопримечательностей, на Красной площади. Выменянные вещи они сдавали старшему. Тот относил их на специальную законспирированную квартиру, где шмотки сортировались, приводились в порядок, если надо, подвергались химчистке. Иногда их даже упаковывали в пакеты. Затем вещи попадали к распространителям – тем самым «спекулянтам», которых клеймили в журнале «Крокодил» и на комсомольских собраниях. У тех была налаженная система сбыта. Конечным звеном этой цепочки был обычный советский человек, выкладывающий за завалящую шмотку большую часть своей нищенской зарплаты. Выгода была огромной. Вложенные деньги увеличивались в десятки раз.

Наблюдая за работой этой четко отлаженной системы, Кипарис поначалу никак не мог понять, в чьи руки попадает основной барыш. В том, что где-то, на самой верхушке пирамиды, есть кто-то, который и создал ее, Эдик не сомневался. Также не сомневался он, что это должен быть человек незаурядный.

Эдик не собирался всю жизнь заниматься торговлей тряпьем. Ему хотелось посмотреть на этого гения. Может быть, поговорить с ним. И может быть, понять, как и почему люди в самых, казалось бы, неподходящих условиях добиваются своего. Он тоже хотел так…

Кипарис начал потихоньку выспрашивать, где находится этот самый главный, «начальник фарцовки». Конечно, это оказалось делом непростым. Воха на его осторожный вопрос только лениво пожал плечами и усмехнулся. Другие отмалчивались или переводили разговор на иную тему.

Однако не таков был Эдик, чтобы запросто отказаться от затеи. Тем более он спинным мозгом чувствовал, что это не просто так, не спортивный интерес. Это должен быть некий поворотный момент в его жизни. Так и получилось.

Путь, который прошел Эдик, сделал бы честь Штирлицу. Тайны бизнеса охранялись ничуть не менее строго, чем секреты рейхсканцелярии. Дойти до главного было, пожалуй, труднее, чем проникнуть в бункер Гитлера. Но Эдик сделал это.

В один прекрасный день он надел свой лучший костюм, повязал лучший галстук и надел лучшие туфли. Затем вышел из дома, сел в такси и доехал до гостиницы «Советской». Там, на углу, в условленном месте его ждали. Кеша, сутулый астматик в замечательной велюровой куртке, был одним из тех, кто сортировал вещи на квартире. За организацию этого визита Эдик выложил ему немалую цену – как деньгами, так и разнообразными услугами. Однако впоследствии он ни разу не пожалел об этом…

В гостинице они прошли мимо входа в ресторан и оказались у неприметной дверцы, крашенной, как в больнице, белой масляной краской. За дверью оказался еще один, небольшой уютный зал со столиками. Эдакий маленький ресторанчик для своих.

За длинным, составленным из нескольких столом сидела большая компания. Хорошо одетые люди (Эдику даже показалось, что некоторые из вещей на их плечах прошли через его руки) пили водку и коньяк, закусывали шашлычками, икоркой и нежнейшей семужкой.

Кеша прошептал на ухо:

– Вон. Который в серединке. В клетчатой рубашке.

Эдик посмотрел в указанном направлении и несколько удивился. Нет, не так он представлял себе Яшу Островского, а именно так звали главного. В точно такой же ковбойке, в какую был одет сам Эдик, когда подошел к вальяжному Вохе. Эдику даже показалось, что он заметил аккуратно заштопанную дырку на рукаве. Яша скромно сидел, поглядывал на разодетую компанию и время от времени вступал в разговор. В эти моменты присутствующие почтительно замолкали, чтобы не пропустить ни одного слова, исходящего из уст шефа.

Кеша подтолкнул Эдика к столу, и они устроились с краю. Эдик смотрел во все глаза.

Несмотря на старую ковбойку, Яша был настоящий шеф. Это чувствовалось во всем – в интонациях речи, в манере курить, в повороте головы, во взгляде. Яша Островский смотрел как бы сквозь человека. Он как будто видел скрытую от чужих глаз ауру, видел насквозь, и, конечно, сразу определял цену этому человеку. Это был верховный жрец, обладающий сверхъестественными способностями и знающий много из того, чего не знали другие.

Через несколько минут Яша встал и, ни слова не говоря, вышел. Больше Эдик его никогда не видел. Но этих нескольких минут было достаточно.

Кипарис понял, что способности, которыми обладает Яша, действительно лежат в иной плоскости, чем он думал раньше. Шеф умел сделать так, что люди, которые работали на него, были рады от осознания самого этого факта. И убедить в том, что только он умеет делать то, на что никто другой не способен. Что именно – это уже другой вопрос.

Короче говоря, это был Шеф с большой буквы.

Эдик понял, что суетная беготня с чемоданами не для него. Он решил последовать примеру Яши Островского и тоже заставить людей работать на себя. И чтобы при этом они оставались довольны. Тем более что по натуре Кипарис был из первых…

Доев обед, «профессор» передвинулся на соседнее кресло и опять разложил свои бумаги. Если бы он не делал этого, а глянул, к примеру, в иллюминатор, то увидел бы, что вместо бескрайнего поля облаков за ним простираются такие же бескрайние ландшафты России. Неровные лоскуты полей всех оттенков зеленого и желтого, огромные пятна лесов, кляксы озер и прудов, поблескивающие серебряной чешуей змейки рек. Российский ландшафт легко узнать. Это не Европа с ее удельной теснотой и не Америка с научно продуманной планировкой. Здесь сохранилось необузданное буйство природы, не изгаженное человеком.

«Профессор», однако, был занят своими бумажками. Он не поднял головы даже тогда, когда объявили, что самолет приближается к московскому аэропорту Шереметьево.

Строгий таможенник открыл темно-синий паспорт с золотым гербом Соединенных Штатов Америки. Посмотрел фотографию, профессиональным движением сравнил с ней стоящего за стеклом человека в очках и вельветовом пиджаке с замшевыми заплатами на локтях.

– Кипарис? – спросил он.

– Да, – ответил «профессор».

– Эдуард Владимирович?

Тот снова кивнул.

– Добро пожаловать в Россию!

Мы проваландались в гостинице еще минут сорок. Но ничего так и не обнаружили. В общем-то я и не надеялся что-то найти – самое главное, оружие преступления у нас в руках. Но, как это ни парадоксально, его наличие лишь усложняло задачу. Как бы то ни было, винтовка была отправлена на экспертизу, и когда будут готовы ее результаты-одному Аллаху известно. Может быть, Грязнову удастся воздействовать на Экспертно-криминалистическое управление ГУВД – все-таки не кого-то убили, а самого генерала Филимонова. Хотя, между нами говоря, я считаю, что убийство есть убийство. И на холодном столе морга все равны. Что генерал, что Президент, что дворник…

Впрочем, судя по озабоченным лицам важных шишек, которые продолжали стоять кружком у здания Госдумы, они придерживались другого мнения. Меркулов пошел докладывать генеральному о предварительных итогах следствия. Судя по вытянувшемуся лицу шефа, он остался недоволен. А чего он хотел? Чтобы убийца сидел на месте, поджидая, пока его схватят? Осознал, мол, свою ошибку, и теперь с радостью и с пониманием глубокой вины за содеянное, отдаюсь в руки правосудия. Так, что ли? Нет, хоть он и генеральый прокурор, и давно уже бесконечно далек от оперативной работы, должен знать, что, как бы этого ни хотелось, такие преступления по горячим следам не раскрываются. Просто в силу того, что к ним готовятся очень тщательно…

Да, тщательно… И ежу понятно, что чем тщательнее подготовлено преступление, тем его сложнее раскрыть. Такая вот детсадовская аксиома. Тем не менее раскрывать преступление надо. И у меня большие подозрения, что заниматься этим неблагодарным делом придется не кому иному, как вашему покорному слуге.

Почему неблагодарным? Да просто потому, что…

Меркулов поманил меня пальцем, прервав ход этих безрадостных рассуждений.

– Здравствуйте, Александр Борисович. – Генеральный прокурор смотрел на меня строго, но доброжелательно. Хотя я заметил, что его по-прежнему несколько шокировал мой смокинг.

Что ж, в такой ситуации начальник может, даже должен, проявить доброжелательность. Я вспомнил стеклянные взгляды генерального, когда мы сталкивались в коридорах прокуратуры, его безуспешные попытки вспомнить, кто я такой, и внутренне усмехнулся.

– Александр Борисович, – продолжал он, – это дело поручается вам. Мы надеемся, что…

Продолжать дальше не имеет смысла. Это такая словесная вязь, свойственная большим начальникам, призванная побудить подчиненного к активным действиям и призвать его свернуть горы, чтобы заслужить похвалу вышеуказанного начальника.

Я, конечно, кивнул.

– Так что принимайте дело к своему производству, – закончил генеральный.

Тело генерала Филимонова уже увезли, и присутствующие постепенно расходились. Я глянул на часы – половина одиннадцатого.

– Завтра в девять – у меня, – сказал Меркулов. – Слава, и тебя я тоже попрошу быть.

– Естественно, – ответил Грязнов.

– Чувствую, намечается большое оперативное совещание, – заметил я.

Меркулов кивнул:

– Угадал. И имейте в виду, там будут почти все, кто сегодня был здесь. Так что просьба не опаздывать.

– Форма одежды парадная? – иронично поинтересовался я.

– Можно без смокингов, – нашелся Меркулов.

Когда я вернулся домой, Ирина сидела на кухне и преспокойно попивала чаек. На ее лице блуждала довольная улыбка.

– Ну как концерт? – спросил я.

– Изумительно! – с энтузиазмом ответила она.

Наскоро прожевав бутерброд с сыром, я отправился спать.

Ирина не спросила, как у меня дела. Это, честно говоря, меня несколько задело. Хотя могу ли я от нее требовать искреннего интереса к моим делам? Если вдуматься, что я ей мог рассказать? За столько лет она привыкла к трупам, ограблениям и всякой гадости, в которой копается ее муж.

А я вот никак привыкнуть не могу. Может быть, поэтому я еще не бросил эту собачью работу к чертовой матери?

На следующее утро, ровно в девять, я как штык был в прокуратуре. Вы, наверное, думаете, что, открыв дверь кабинета Меркулова, я застал там весь цвет наших правоохранительных органов? Ничуть не бывало. Меркулов сидел в полном одиночестве и нервно постукивал карандашом о полировку стола.

– Неужели я опоздал! – деланно удивился я. – Что, все уже разошлись?

Меркулов хмуро посмотрел на меня:

– Никого еще нет.

– Подождем?

– Подождем…

Спустя четверть часа я не выдержал:

– Костя, время дорого. Давай начнем без них.

– Как это?! – Меркулов посмотрел на меня будто на святотатца.

– А что? Первый раз, что ли? Я наизусть знаю, что они скажут. Вначале будут минут сорок ужасаться, какой это кошмар – убийство генерала Филимонова. Сетовать на разгул преступности. Потом примут решение создать оперативно-следственную группу. Так?

– Ну, скорее всего, так и будет, – протянул Меркулов.

– Вот. А потом все с облегчением разойдутся. Теперь голова будет болеть у оперативно-следственной группы. Будет кого ругать за волокиту, кому устраивать выволочки, ставить на вид… Правильно?

Меркулов засопел, но согласно кивнул.

– Я могу даже перечислить всех, кто войдет в эту группу, – продолжал я.

– И кто же? – поинтересовался Костя.

– Ты, – ткнул я пальцем в его сторону, – в качестве руководителя группы. Это раз.

– Почему я?

– Потому, – объяснил я, – что никто из наших первачей не рискнет лично возглавить следствие. А вдруг неудача? Прокол? А вдруг то? А вдруг се? Хлопот не оберешься. И за кресло боязно. Они, конечно, возьмут дело под личный контроль – это они любят. С другой стороны, руководителем должен быть не самый последний человек в прокуратуре. Значит, ты.

– Спасибо, – вставил Меркулов.

– Пожалуйста. Далее, я, как следователь, ведущий дело, – это два. Грязнов – три. Пара-тройка подручных от нас и из МУРа – четыре. Ну, может быть, подкинут человечка из ФСБ – это уже пять. Вот и все.

– Как у тебя быстро все получается, – покачал головой Меркулов.

– А чего тут думать? – пожал плечами я. – Через все это мы проходили много раз. Так?

Меркулов неопределенно хмыкнул.

Все получилось в точности так, как я сказал. Приглашенные на совещание явились лишь через полтора часа. Итогом совещания стала организация оперативно-следственной группы во главе с Константином Дмитриевичем Меркуловым.

…Когда все разошлись, мы с Грязновым и Меркуловым остались в кабинете.

– Так, – начал Костя на правах главного, – какие будут соображения?

– Хорошо, что они ушли… – задумчиво произнес я.

– Это единственное твое соображение? – строго спросил Меркулов.

– Пока да. Но через пять минут, когда я сниму с ушей всю ту лапшу, что они мне навешали, возможно, появятся какие-то мысли.

– Ну что ж, подождем. – Меркулов отвернулся от меня и, обратился к Грязнову: -Слава, ты уже решил, кого из твоего ведомства мы введем в состав нашей группы?

– Ну, – начал Грязнов, – во-первых, если ты не возражаешь, я сам войду в нее.

– Можешь быть спокоен. Как-нибудь по блату это устроим, – вмешался я, – конечно, за соответствующее вознаграждение, сам понимаешь…

Они посмотрели на мена как на сумасшедшего.

– А что, Костя, – продолжал дурачиться я, – бутылочка коньяка нам не помешает. А то можно вообще объявить конкурс на места в нашей бригаде. Представляешь, сколько народу набежит?

Меркулов хлопнул ладонью по столу:

– Хватит, Турецкий! Ты создаешь нерабочую обстановку!

– Ага! – обрадовался я. – Может, мне вообще уйти? Я с удовольствием выйду из состава группы. Уступлю, так сказать, место кому-нибудь более перспективному. Кто не мешает работать. Я могу идти?

Меркулов только тяжело вздохнул:

– И как я только тебя терплю столько лет?…

– Ну ладно, братья-кролики, – вступил в разговор Грязнов, – я думаю, двух оперативников из МУРа кроме меня пока хватит, а там посмотрим. Турецкому в подмогу кого-нибудь из следователей надо…

– Вот именно, – пробурчал Меркулов, – и чтобы присматривали за ним. А то он совсем разболтался.

– Есть у меня один многообещающий работник, – отозвался Грязнов. При этом вид у него был хитроватый. Что бы это значило?

– Короче, так, – резюмировал Меркулов, – Турецкий сейчас пойдет в квартиру Филимонова. Саша, посмотри, что там да как. Поговори с его женой. От тебя, Слава, сейчас больше всего зависит скорость, с которой будет работать экспертно-криминалистическое управление. Нажми на них, ладно?

Грязнов кивнул.

ФИЛИМОНОВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Биографическая справка

Родился 14 февраля 1949 года в городе Камышин Волгоградской области. В 1966 году окончил среднюю школу. В том же году поступил в Ставропольское общевойсковое военное училище.

В 1976 году направлен в состав Краснознаменной Кантемировской танковой дивизии. В 1977/78 году заместитель командующего. В 1979 году был направлен в состав контингента советских войск в Афганистане. Имел боевые награды. В 1982 году, в чине генерал-лейтенанта, возглавил 12-ю, а в 1986 – 7-ю армию. С 1989 года выполнял обязанности эксперта при Генеральном штабе. Принимал активное участие в улаживании межнациональных конфликтов: в Таджикистане, Азербайджане, Грузии. Участвовал в военных действиях на территории Чеченской республики. В 1997 году, в чине генерал-полковника, приказом Верховного Главнокомандующего снят со всех должностей с формулировкой «по выслуге лет». С января 1998 года – депутат Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации. В 1998 году организовал общественное движение «Вера и верность». Ведет активную политическую деятельность, выступая с левоцентристских позиций, объявил о своем намерении баллотироваться в 2000 году на пост Президента Российской Федерации.

Имеет большую популярность в армии и среди населения. В социологических опросах уверенно занимает 5 – 6-ю позицию по популярности и 4 – 6-ю как возможный претендент на пост Президента.

Женат, имеет сына. Жена – Надежда Анатольевна, профессор лингвистики Московского университета.

Увлечения – бильярд, водное поло.

Да, Николай Александрович, не придется вам больше шары гонять… И в бассейне не поплавать.

Из Государственной Думы, где для меня подготовили эту справку, я отправился на квартиру Филимонова. Жил он там, где и полагается жить политику высокого ранга, но дистанцирующемуся от правящей верхушки – на Кутузовском проспекте.

Мой «жигуленок» сиротливо приткнулся во дворе огромного сталинского дома среди сверкающих иномарок. Кажется, здесь не было ни одного отечественного автомобиля. Вот она где – принадлежность к классу властей предержащих! А они еще спрашивают, откуда берутся революционеры! Вот так посмотришь на всю эту роскошь, и волей-неволей в голову полезут разные мысли.

Машин было действительно много. Наверняка это соратники по партии приехали проститься со своим лидером. Хотя тело сейчас в морге и патологоанатомы еще не закончили с ним работать.

Я нажал кнопку домофона.

– Кто там? – донеслось из динамика.

– Следователь Генпрокуратуры Турецкий, – ответил я.

После недолгой паузы тот же голос спросил:

– По какому делу?

Интересно. У них что, есть другие поводы для прихода следователя? Хотя кто его знает…

– Я расследую причины вчерашнего убийства.

Опять молчание.

– Зайдите попозже, – наконец услышал я.

Ну ничего себе!

– Послушайте, – я старался говорить как можно спокойнее, – мне надо немедленно поговорить с вдовой генерала Филимонова. От этого зависит скорость, с которой будет проходить расследование этого дела. И я поговорю с ней в любом случае, даже если для того, чтобы открыть эту дверь, мне придется прибегнуть к помощи автогена. Кстати, с кем я говорю?

В динамике замолчали надолго. Я уже было решил, что они действительно не впустят меня (не резать же дверь!), как уже другой голос – низкий и уверенный – ответил:

– Следователь Турецкий?

– Да.

– Проходите.

В замке двери что-то щелкнуло, и я вошел в подъезд.

…Эх, придет ли время, когда и я стану генералом? Наверное, никогда. И никогда не будет у меня такой квартиры, как у покойного генерала Филимонова. Я на жилищные условия не очень жалуюсь, но эта квартира… Я даже приблизительно не мог представить ее размеров. По обе стороны широкого коридора было столько дверей, что не хватило бы пальцев на двух руках сосчитать их. Коридор же плавным полукругом уходил куда-то вдаль. Из комнаты в комнату шастали какие-то люди с озабоченными лицами. Первые несколько минут я не мог отделаться от мысли, что нахожусь скорее в учреждении, чем в квартире.

Наконец ко мне подошел немолодой человек с погонами подполковника.

– Это вы Турецкий? – спросил он безо всякого вступления.

Я кивнул.

– Проходите в гостиную. Надежда Анатольевна там.

И он показал мне, как пройти в гостиную. Замечу, это было не так-то просто.

Гостиная размерами была не меньше баскетбольного поля. Кстати, народу здесь находилось столько, что, если разделиться на две команды, можно было бы и сыграть. Конечно, кабы не печальный повод, собравший здесь их.

По периметру комнаты на диванах, стульях и в креслах сидели печальные женщины. Некоторые плакали. Мужчины, многие из которых были одеты в военную форму, стояли и с безучастным видом смотрели на большой стол посреди комнаты, который готовили для чаепития. Хотя нет, судя по стыдливо прятавшимся в углу бутылкам явно не с безалкогольными напитками, поминки уже почти стартовали. Длинный марафон – похороны, девять дней, сорок, годовщина – еще был впереди, и мужчины, предчувствуя обильные российские поминочные возлияния, индифферентно поглядывали на стол.

На одном из диванов сидела женщина, которая не плакала, не теребила в руках платок. Она только растерянно поглядывала по сторонам, как бы не совсем понимая, что на самом деле здесь происходит. Я сразу определил, что это и есть Надежда Филимонова – жена, а теперь вдова генерала. Уж поверьте, на своем веку я не раз видел и вдов и вдовцов, потерявших самых близких. Вдов, конечно, больше. Как это ни странно, в эти минуты, я имею в виду похороны и поминки, они, случается, хотят скрыть свои настоящие чувства, но это получается плохо. И всегда видно человека, который равнодушен к смерти близкого или даже где-то внутри рад этому. Или который скорбит по-настоящему.

Надежда Филимонова не притворялась. Она не рыдала, не рвала на себе волосы, не голосила, она просто не могла поверить, что ее муж, еще вчера красавец генерал, удачливый политик, лежит на холодном даже в такую жару столе морга, мертвый… Я знал, что ее с утра возили в морг. Причем это было не слишком необходимо, но Филимонова настояла. Может, она хотела лишний раз убедиться, что весь этот кошмар, начавшийся вчера вечером с выстрела из окна гостиницы «Москва», – правда…

Ну что ж, может быть, для меня это даже к лучшему. Есть надежда, что она будет искренне помогать следствию.

Я не спеша подошел к Филимоновой. Она, сразу заметив незнакомого человека, подняла голову и посмотрела на меня. Кажется, даже с какой-то сумасшедшей надеждой.

– Здравствуйте, Надежда Анатольевна. Я следователь Турецкий. Я веду расследование причин убийства вашего мужа…

Конечно, я прибавил несколько ничего не значащих фраз соболезнования.

– Да, – перебила меня она, – я очень рада.

«Рада». Все-таки интеллигентному человеку никогда не изменяет выдержка. А судя по справке, которую я получил, Надежда Анатольевна была типичной интеллигенткой. Кстати, у военных жены редко бывают профессорами МГУ.

– Мне нужно с вами поговорить. Я знаю, сейчас это для вас трудно, но…

– Я все понимаю. И постараюсь помочь вам максимально, – произнесла Филимонова, встала и сделала приглашающий жест по направлению к одной из боковых дверей. Я последовал за ней…

Надя Рождественская с раннего детства не имела никаких проблем – конечно, до определенного времени. Отец, скрипач с мировым именем, привозил из частых заграничных турне вещи и игрушки, которые не могли присниться ее подружкам даже в самых волшебных снах. Мать, известная переводчица, выучила ее нескольким языкам, что в Советском Союзе сразу ставило человека на несколько ступеней выше остальных, безъязыких сограждан. Кроме того, природа не обидела Надю внешностью – прохожие на улице оборачивались, восхищаясь ее золотыми кудрями, огромными глазами василькового цвета, безупречной осанкой и чарующей улыбкой.

Казалось бы, зависть менее удачливых сверстников, перерастающая в тихую ненависть, была Наде обеспечена. Но каким-то чудесным образом ей удавалось ладить со всеми. Даже самое заскорузлое сердце могла размягчить ее улыбка. Кроме того, своими игрушками Надя всегда делилась, ее вещи носили по очереди все подруги, а в школе, во время контрольных по английскому, у нее списывал весь класс. Надя не могла никому отказать в помощи. Это было не в ее характере. Ничего не поделаешь – так ее воспитали родители.

Супруги Рождественские только радовались, когда видели, что у их дочери нет и намека на жадность. Это, считали они, признак действительно интеллигентного человека. Надя воспитывалась на книжных идеалах и, надо сказать, выросла такой, какой ожидали ее видеть родители – искренней, бескорыстной и доброй.

Итак, Надя росла. Отец играл на скрипке каприсы Паганини, мать переводила Стейнбека и Франсуа Вийона, и все шло очень хорошо. До тех пор, пока не случилось то, что рано или поздно происходит в жизни каждого, – Надя влюбилась.

Сердцу не прикажешь, – эту истину вполне признавали родители Нади. И в принципе они были готовы принять любой выбор своей дочери. Но… все имеет свои границы. И это они осознали, когда Надя впервые привела в дом своего избранника.

Женихом оказался худой человек лет сорока, с блестящей лысиной, сеткой морщин под глазами и постоянно полуприкрытыми веками. Когда Паша (так его звали) заговорил, то изумленным взорам Надиных родителей открылась беззубая верхняя челюсть, посередине которой одиноко торчал изогнутый металлический штырь – жалкий остаток моста.

Однако на все тактичные замечания родителей Надя отвечала одним: «Я его люблю». И возразить на это было нечем. Через полгода сыграли свадьбу.

Нет смысла пересказывать все эмоции родителей, когда выяснилось, например, что Паша оказался наркоманом с многолетним стажем, что все деньги, которые он зарабатывал в своем НИИ биотехнологий, немедленно тратились на «дурь», что все свадебные подарки ушли туда же… История оказалась банальной. Небанальным стал конец…

Но все по порядку.

Через год Надя родила. Сын оказался на удивление здоровым и крепким. Втайне Надя надеялась, что рождение ребенка как-то образумит Пашу. Ей, конечно, уже до смерти надоели шумные компании в их маленькой однокомнатной квартирке, эмалированные плошки с черным вонючим варевом, использованные шприцы, невыветривающийся запах анаши на кухне. Сама она не собиралась пробовать наркотики и до сих пор удивлялась, как это ее любимый не может обойтись без них. Но, полагала она, каждый человек волен делать то, что считает нужным. Она любила мужа, и все остальное было неважно.

Однако со временем даже ангельский характер Нади не выдержал. До тех пор пока все художества Паши касались лично ее, все было ничего. С большим трудом дающиеся занятия в МГУ, беспокойная дремота на первых двухчасовках после бессонных ночей – это она еще могла вынести. Но когда от выходок отца стал страдать маленький Павел (сына назвали в честь отца), она начала возмущаться. Паша поначалу не обращал внимания на просьбы жены образумиться, потом стал злиться и жаловаться дружкам на скандалистку жену. Те, конечно, понимающе кивали, грея алюминиевые ложки на пламени свечи.

Все закончилось скоро и закономерным образом. Как-то Надя пошла за продуктами. Ее не было всего три часа. Когда она вернулась домой, ее поразила необычная тишина.

Войдя в комнату, она застала знакомую картину – Паша валялся на диване, двое приятелей дремали в креслах. Маленький Паша тоже не подавал голоса. Надя подошла к кроватке и обомлела. Сын сжимал в ручонках грязную эмалированную плошку с остатками приготовленной наркоты. Черная капля стекала из угла рта ребенка.

Скорее всего, он захотел пить, дотянулся до стоящей на столе плошки и выпил ядовитую гадость. Для его организма доза оказалась смертельной. Надин сын был мертв…

Надя не зарыдала, не заголосила и не стала рвать на себе волосы. Она пошла на кухню. Там открыла все вентили газовой плиты, потом зажгла в комнате свечку, вышла из квартиры с тельцем ребенка и заперла дверь на все замки.

Надя действовала автоматически, подчиняясь первобытному материнскому инстинкту, по которому убийца твоего ребенка должен умереть от твоих рук.

Газеты потом много писали об этом страшном взрыве. От ударной волны обвалился целый подъезд дома. Кроме Паши и его дружков погибло пять человек. Да, гнев матери, мстящей за своего ребенка, бывает страшен…

В информационных сообщениях потом сообщали еще и о пропавших без вести. Среди них называлась Надежда Рождественская.

Надя не пошла к родителям. Почему она не вернулась домой? На этот вопрос она не могла ответить никогда. Повинуясь какому-то животному страху, она с мертвым ребенком на руках поехала на их дачу в Аксиньино, закопала трупик в неприметном углу участка. Затем сняла с книжки свои сбережения, купила билет в Тарту (там у нее была подруга) и в тот же день уехала.

Пассажир поезда, как бы он ни хотел остаться один, всегда находится на людях. В купе четыре человека, в тамбуре постоянно находятся сменяющие друг друга курильщики, туалет надолго не займешь… А Наде так хотелось побыть одной.

Наверное, она, производя какие-то необъяснимые на первый взгляд вещи, все-таки находилась под покровительством высших сил. Ведь если бы она осталась одна в Москве, неизвестно что могло произойти, какие отчаянные мысли пришли бы в ее голову. Она села в поезд, где ненадолго, на время пути, люди становятся немного более участливыми и отзывчивыми. А именно участие ей было нужно сейчас.

Колеса постукивали по рельсам, проводник уже второй раз обносил вагон чаем в тяжелых подстаканниках. Надя сидела возле окна и невидящими глазами следила за мелькающими за мутным стеклом редкими огоньками. Чай давно остыл, она к нему даже не притронулась. Кроме Нади в купе находилась влюбленная парочка, занятая исключительно друг другом, и военный. В звездочках на погонах Надя не разбиралась, да и не до того ей было. Хотя и отметила где-то внутри, совершенно неосознанно, волевой подбородок, широкие скулы, добрые серые глаза и низкий, привыкший командовать голос.

Военный задал несколько вопросов, обычно служащих для завязывания беседы. Надя отвечала односложно и снова смотрела в окно. Военный оставил попытки познакомиться и молча пил чай. Пил и время от времени поглядывал на Надю.

…Она долго не могла уснуть. Постукивание колес, обычно так быстро убаюкивающее, на этот раз не действовало. Надя лежала с открытыми глазами, и в светлых полосах, проходящим по стенам тесного купе, ей чудились маленький Паша и большой Паша. Маленькое безжизненное тельце и валяющаяся на диване фигура. Они были похожи… Потом их место заняли страшные фигуры неизвестных существ, темных чудовищ и хвостатых уродов. Был момент, когда крик испуга, уже готовый вырваться изо рта, она буквально на лету поймала и затолкала обратно, сохранив тем самым спокойный сон соседей.

И в этой кошмарной полудреме в ее мозгу вдруг ясно и отчетливо возникла мысль – ее жизнь сегодня потеряла всякий смысл, и чем раньше она прекратится, тем лучше. Мысль набирала объем и постепенно из декларации она превращалась в призыв к действию, а потом и в приказ. Надя уже не могла сопротивляться, она тихо встала, сунула ноги в туфли, отодвинула дверь купе и выскользнула наружу.

План стоял у нее перед глазами, как будто был по пунктам продиктован ей кем-то услужливым и заботливым. Ей так и казалось – незнакомый, но доверительный голос нашептывает на ухо. Встань. Выйди в коридор. Теперь иди направо. Именно направо. Одна дверь, вторая. Теперь ты в тамбуре. Здесь никого. Теперь нажми на ручку левой двери. Нажми и сильно потяни на себя…

Поток холодного воздуха ударил Наде в лицо. У нее почти перехватило дыхание, а между тем ласковый голос шептал: «Прыгай, прыгай, там будет хорошо и спокойно».

Она подошла к краю металлической ступени, взялась за холодные ручки по сторонам двери, сильно оттолкнулась и…

Сначала ей показалось, что она зацепилась за что-то воротником рубашки. Горло больно сдавило. Оторвалась и отлетела пуговица. Потом она почувствовала чьи-то руки, держащие ее за воротник и талию. Надя обернулась и увидела своего соседа-военного, который казалось, должен был спокойно спать в купе.

– Не надо, – тихо проговорил он. Его голос прозвучал как будто с другого конца света. Хотя, может быть, виной тому был шум колес, рвущийся из распахнутой двери вагона.

Надя посмотрела в его добрые глаза и вдруг поняла, какую несусветную глупость могла совершить только что. Комок подкатил к горлу, слезы брызнули из глаз, и она потеряла сознание…

Через полгода они поженились. Надя взяла фамилию мужа – Филимонова. Она была счастлива – не каждой выпадает счастье выйти замуж за генерала, да еще за того, который спас твою жизнь. Николай оказался настоящим мужчиной – таким, какие встречаются крайне редко. Он был смел, даже бесстрашен, силен, умен, бескомпромиссен, красив… Надя могла перечислять его достоинства очень долго. Их хватило бы на целую армию.

Надо сказать, Николай спас Надю еще раз – когда они вернулись в Москву после недели, проведенной в Тарту (Филимонов ехал туда развеяться – к старому приятелю), их встретила заплаканная мать и встревоженный отец. Следователь, расследующий причины взрыва, начал подозревать пропавшую без вести, а потом неожиданно объявившуюся Надю. Николай уже знал все подробности того страшного дня и, не мешкая, сам пошел к следователю. Те несколько часов, что его не было, мать беспрерывно пила валидол, а отец, безуспешно пытаясь репетировать, порвал немало струн на своей скрипке. Надя же почти не волновалась. Она была уверена, что теперь, после того как ее защитником стал генерал Филимонов, с ней не может случиться ничего плохого. Просто не может – и все.

О чем говорил он со следователем, так и не узнал никто. Но подозрения в отношении Нади отпали. И в институте ничего не узнали – Надя окончила МГУ с красным дипломом и сразу же поступила в аспирантуру.

Это было ровно восемь лет назад. С тех пор Наде довелось немало поволноваться, когда, например, через неделю после свадьбы Коля отправился в Баку – улаживать нарождающийся кровавый конфликт. Потом были другие «горячие точки», счет которым Надя потеряла. Тяжелее всего было пережить бесконечно тянущуюся чеченскую войну. Но к счастью, со всех войн генерал Филимонов, целый и невредимый, возвращался домой. Правда, год назад Николай вернулся домой мрачнее тучи. В этот день был выпущен указ президента об увольнении его со всех должностей с нелепой формулировкой «по выслуге лет». Видимо, в канцелярии Президента не удосужились посмотреть на дату его рождения и придумать что-нибудь более правдоподобное…

Но генерал Филимонов не слишком горевал. У него уже появились другие планы…

– А кто первый предложил ему заняться политикой? – спросил я, прерывая поток воспоминаний Надежды Анатольевны.

Она тронула пальцами виски (я уже обратил внимание на этот ее постоянный жест) и, подумав, ответила:

– Я даже не могу ответить определенно. Просто откуда ни возьмись появилось множество каких-то незнакомых раньше людей. Коля был очень общительным человеком, и, мне кажется, этим многие пользовались. Он, например, никогда не избегал встреч с офицерами, которые что-то просили для себя, повышений в звании или еще чего-нибудь…

– Кто были эти люди, которые появились в окружении генерала Филимонова?

– Разные люди… Сначала к нам зачастили журналисты. Наши, потом иностранные. Коля встречался со всеми, подробно отвечал на вопросы, давал интервью. Иногда его ответы редактировали, иногда писали совсем не то, о чем он говорил. Коля очень сердился в этих случаях.

– А что искажалось?

– Его критика в адрес властей. И потом… вы знаете, Коля добрый и интеллигентный человек. А журналисты создали образ этакого солдафона, грубого мужика, который только и способен, что всех построить в две шеренги. И что самое неприятное – после этих публикаций Коля сам стал меняться. Он становился похожим на того генерала Филимонова, которого изображали в газетах. У меня складывалось впечатление, что чья-то невидимая рука пытается вылепить из моего мужа какого-то другого человека. И надо сказать, во многом это сделать удалось. Коля стал совсем другим за этот год.

– К сожалению, это обычная история, – вздохнул я, – политика бывает только грязной. И никакой другой. И делается она соответствующими, грязными методами.

Надежда Анатольевна кивнула:

– К сожалению, Коля этого не понимал. Ему казалось, что люди, которые его окружают, хотят только одного – того же, что и он, – блага для нашей страны, для России. А я сомневалась в этом с самого начала.

– Расскажите поподробнее, – попросил я.

Надежда Анатольевна промокнула глаза уголком носового платка и продолжила свой рассказ…

С тех пор как Николай решил баллотироваться в депутаты, у них в доме стало бывать много народу. Откуда-то появились деньги, Филимоновы переехали в новую огромную квартиру на Кутузовском проспекте.

Теперь Николай с утра пропадал в своем «штабе» – арендованном на неизвестно какие средства офисе в районе Тверской. Он уходил из дома рано утром и приходил почти ночью.

– Смотри новости по телевизору, вот и будешь знать, где я, – самодовольно отшучивался он в ответ на ее жалобы, что они почти не видятся.

И действительно, почти в каждом выпуске новостей мелькали сообщения о ходе предвыборной кампании генерала Филимонова. Он появлялся на заводах и фабриках, не пропускал митингов, устраивал встречи со своими будущими избирателями. Надя замечала, что политика все больше ему нравится. И он постепенно вязнет в ней как в болоте. Она чувствовала, что вся эта помощь потом обернется чем-то очень нехорошим, что придет день, когда «бескорыстные» помощники потребуют оплаты по всем счетам. Она пыталась рассказать Николаю о своих опасениях. Но все было тщетно. Он только отмахивался. Генерал Филимонов чуял пьянящий аромат близкой, идущей прямо в руки власти и не хотел отказываться от нее.

Как– то раз Надя нашла на столе мужа лист бумаги, на котором было напечатано: «Примерные тезисы выступления Н. А. Филимонова».

Вообще– то Надя не интересовалась политикой. Ее мысли были поглощены проблемами лингвистики, а именно темой ее докторской диссертации -"Некоторые проблемы лабиализации согласных звуков в бриттской подгруппе кельтских языков", понять смысл которой могли человек пять-шесть во всей России и еще несколько десятков – в мире. Но тем не менее Надя решила полюбопытствовать и прочитала текст «тезисов». Он привел ее в ужас. Какой-то неизвестный «спичрайтер» вложил в уста Николая отвратительные лозунги. В них требовалось очистить Россию от «инородцев», выселить «некоренные и пришлые народы», исключить появление нерусских во властных структурах. Текст был в стиле Йозефа Геббельса где-нибудь в тридцать третьем году, когда коричневые в Германии только набирали силу.

Оставалось надеяться, что эта бумажка оказалась на его столе случайно. Но все подозрения Нади оказались оправданными. Когда она включила программу «Время», диктор после сообщений о нестабильности в Таджикистане и выборах в Намибии сказал: «Набирает силу предвыборная борьба за недавно освободившееся место депутата Государственной Думы от пятьсот шестнадцатого избирательного округа города Москвы. По мнению экспертов и наблюдателей, наиболее предпочтительными выглядят шансы бывшего генерала Филимонова. Сегодня он выступил на организованном его избирательным штабом митинге. Выступление, как всегда, отличалось крайним национализмом и ксенофобией. Однако, по данным социологических опросов, по популярности в народе Филимонов оставил далеко позади остальных кандидатов на это место…»

Отрывки из выступления Николая не оставили никаких сомнений. Он в точности повторил «тезисы», добавив от себя несколько еще более ужасающих высказываний. Надя сжала виски и так просидела до самого прихода Николая.

Разговор не получился. Николай говорил о потребностях текущего политического момента, о том, что нужно понравиться народу и поэтому можно иногда говорить не то, что думаешь на самом деле… Надя ничего не ответила и ушла в спальню.

С тех пор она не интересовалась делами мужа. Она с головой ушла в свои кельтские языки и оторвалась от них только тогда, когда Николая наконец выбрали в Госдуму.

В этот день был большой банкет в «Праге». Огромный стол ломился от яств, были приглашены несколько эстрадных звезд. Но Надя скучала. Она выпила шампанского, поковыряла черную икру на тарелке, потанцевала с Николаем. Практически ни с кем Надя не была знакома. Конечно, некоторые люди из свиты Николая (да, со временем образовалась и свита!) заходили к ним на квартиру, но сразу же уединялись в кабинете с будущим депутатом. Надя даже не знала их имен. Кроме большого количества людей в военной форме, одинаковых темных костюмах и галстуках по залу бродило много крепких молодых людей с короткой стрижкой и невыразительными лицами.

– Простите, можно составить вам компанию? – вдруг послышалось из-за спины.

Надя обернулась. Перед ней стоял немолодой уже, но подтянутый человек в очках и в мягком вельветовом пиджаке. Его вид контрастировал с униформой остальных присутствующих. Больше всего он был похож на преуспевающего ученого.

– Эдик, – не дождавшись ответа, протянул ей руку человек.

Надя невольно улыбнулась. Так мог представиться ее студент или кто-нибудь значительно моложе ее. Но чтобы человек с копной совершенно седых волос!…

– А отчество, простите?

Тот вздохнул:

– Все. Это конец. Когда красивая женщина просит назвать твое отчество, значит, пора на покой.

– Извините, – пожала его руку Надя.

Эдик сел на соседний стул.

– Я вижу, вы скучаете? Я вас понимаю, – конфиденциально наклонившись к ее уху, сказал он, – здесь люди явно не вашего круга. Но с другой стороны, у вашего мужа сегодня такой радостный день.

Надя кивнула. От Эдика веяло каким-то теплом, и, потом, он был так не похож на остальных присутствующих здесь. Интересно, откуда он взялся и как сюда попал? Ведь, судя по виду, он был как раз из тех «инородцев», к изгнанию которых из страны призывал ее муж… Надя, вспомнив эти фразы, поежилась как от холода.

– Да, – покивал Эдик, – сейчас такое время, Наденька, никогда не знаешь, что услышишь от самого близкого человека в следующую минуту.

Он как будто читал ее мысли.

– Не грустите, – положил свою ладонь ей на локоть Эдик, – самое главное позади. Лучше послушайте анекдот: два еврея пошли на фильм о гибели «Титаника». Вышли задумчивые. Один у другого спрашивает:

– Мойша, так от чего пароход затонул?

– От айсберга, Абрам…

– Ну вот, так я и думал, что кого-нибудь из наших обвинят!

Анекдот никак не вязался с обстановкой, и поэтому Наде стало так смешно, что она расхохоталась во весь голос.

Эдик развлекал ее весь вечер. А потом несколько раз заходил к ним домой. Он оказался врачом-кардиологом с мировым именем. Больше всего Надю интересовало, что может связывать его с Николаем и его командой. Но этот вопрос Эдик старательно обходил. Он больше рассказывал анекдоты, балагурил, оказывал ей знаки внимания – не «клеился», а просто по-дружески.

Итак, Николай стал депутатом. Жизнь Нади никак не изменилась. Она так же ездила почти каждый день на Ленинские горы, сидела над малопонятными текстами в библиотеках, читала лекции.

Хотя нет, изменения все-таки были. Они начались и проходили постепенно с того момента, как Николай стал заниматься политикой. Надя чувствовала, что они расходятся, как прямые под углом в несколько градусов. Ее спаситель, герой, боевой генерал становился похожим на партноменклатурщика времен застоя. В его с виду пламенных речах сквозила неискренность, бескомпромиссность сменилась мягкотелостью, и даже в глазах появилось что-то чужое. И сам Николай становился чужим. Хотя и оставался для Нади самым близким. Вот такое вот противоречие…

– Да, – задумчиво произнесла Надежда Анатольевна, – он оставался для меня самым близким. Понимаете, я все время надеялась, что эта политика уйдет, осыплется с него как скорлупа. И он станет таким, каким был…

Она замолчала и снова приложила к глазам платок.

Мне очень хотелось прекратить эту беседу, перестать мучить эту несчастную женщину. Но я не задал еще самых важных вопросов.

– Скажите, Надежда Анатольевна, то, что произошло вчера, было для вас полной неожиданностью? Иначе говоря, не приходило ли вам в голову, что рано или поздно политическая карьера вашего мужа может окончиться плохо?

Она кивнула:

– Да, приходило. И не раз.

– Какие основания были для этого?

– Никаких… То есть, знаете, это можно назвать предчувствиями. Я чувствовала: что-то будет. И скорее всего, что-то нехорошее…

– Но какие-то конкретные поводы для этого были? – упорствовал я.

Она подумала.

– Нет… Скорее всего, не было. Просто те люди, которые вились вокруг Коли, не внушали мне никакого доверия. Это были просто пиявки, которым нужно было протолкнуть его в Думу, чтобы потом сосать кровь.

– Вы можете назвать кого-нибудь из них?

Она покачала головой:

– Нет. Я не общалась с ними.

– Хорошо. Остался последний вопрос. Где находятся документы, с которыми работал Николай Александрович? Его бумаги, черновики, наброски? Вы понимаете, в этом деле любой намек может сыграть решающую роль.

Она подняла руку в знак того, что все понимает.

– Последнее время он работал на даче. Часто после работы ехал прямо туда. Иногда я видела его раз в неделю, конечно не считая телевизора.

– Нам нужно посмотреть его бумаги. Причем чем скорее, тем лучше.

– Конечно. Это можно сделать прямо сейчас…

Через десять минут мы ехали по направлению к даче Филимоновых.

– Значит, вы не были знакомы ни с кем из окружения вашего мужа?

Она покачала головой.

– А тот человек, с которым вы познакомились на банкете?

Филимонова пожала плечами:

– Я и видела его несколько раз всего. Я не знаю, какое отношение он имел к Коле. Хотя мне показалось, что остальные говорят с ним как-то особенно…

– Что вы имеете в виду?

– Ну… с каким-то почтением, что ли…

– Как вы это объяснили для себя?

– Никак. Я просто заметила это – и все.

– Зовут его, вы говорите…

– Эдик.

– А фамилия?

Надежда Анатольевна наморщила лоб:

– Не помню. Но какая-то странная была фамилия. Очень необычная.

– А чем он занимался?

– Знаю только то, что вам сказала, – он врач-кардиолог.

Странно. Какое отношение имеет врач, да еще кардиолог, к политике. Хотя не скажи, Турецкий, вспомни девяносто шестой год, тогда врачи и именно кардиологи играли ой какую роль… Во всяком случае, надо будет запомнить.

Столб черного дыма я заметил издалека. А когда мы подъехали к даче, то сомнений не осталось – деревянный дом Филимоновых пылал как огромный факел. Пожарники, вызванные, по-видимому, соседями, пытались что-то сделать, но все было тщетно. Через десять минут от дома остался только черный остов.

Еще находясь по ту сторону белой, плохо окрашенной двери, Ольга знала, что соврет. Это будет маленькая-маленькая ложь, но никому вреда она, конечно, не принесет, даже напротив… Девушка давным-давно придумала, что ответит. Вопросы были известны заранее. Раскрасневшиеся от волнения молодые люди, выходившие из кабинета, взахлеб пересказывали все, о чем их спрашивали. И Ольга знала главный вопрос. В уме она в тысячный раз повторила, что скажет, и, казалось, была готова на все сто, но, когда услышала, что вызывают ее номер, все же не удержалась – вздрогнула от неожиданности.

– Сорок шестой! – произнесла пожилая женщина и скрылась за дверью.

Ольга сделала шаг и влажной от волнения рукой дотронулась до ручки двери…

В просторной классной комнате по центру располагался длинный стол, составленный из трех школьных парт. Для солидности он был покрыт зеленым сукном. Тяжелая ткань придавала сооружению монументальность. Ольга вошла в комнату и вопросительно посмотрела на экзаменаторов. Щуплого вида девушка в очках сделала указующий жест, приглашая сесть. Молодой мужчина откашлялся и почему-то сурово спросил фамилию абитуриентки.

– Кот, – коротко ответила Ольга.

– "Д" или "т" на конце? – поинтересовалась девушка.

– "Т", – сказала Ольга.

Больше никаких вопросов ее фамилия не вызвала. Ольга с облегчением вздохнула. За свою почти двадцатилетнюю жизнь ей уже осточертело постоянно рассказывать историю происхождения фамилии. Хотя история сама по себе была довольно интересной и представляла нечто вроде семейной легенды. Ольга не помнила, когда впервые услышала ее. Вероятно, в раннем детстве. Но и потом девочке столько раз ее рассказывали, что, казалось, разбуди среди ночи и спроси, и она воспроизведет эту историю слово в слово.

В коротком изложении семейное предание звучало так.

В голодном двадцать шестом году в детский дом, что притаился на окраине крохотного подмосковного городка, постучали. Когда дежурная санитарка открыла дверь, то увидела на крыльце худенького мальчика, на вид ему было года два. Женщина огляделась по сторонам и привычно вздохнула: «Подкидыш…» Она взяла малыша за руку и ввела в дом.

– Тебя как звать? – сочувственно спросила санитарка.

Мальчишка серьезно посмотрел на женщину и неожиданно по-взрослому протянул руку.

– Кот, – ответ прозвучал коротко, но внушительно.

– Это фамилия, что ли, такая? – удивилась женщина.

Подкидыш кивнул…

Герой этой истории, дед Ольги – Алексей Владленович Кот, – ни тогда, ни после не мог вспомнить, почему же он назвал именно это слово. Может быть, по ассоциации с обычной домашней кошкой? Кто знает… Но так или иначе, не слишком раздумывая, его записали под фамилией «Кот». Мужское имя в этом детдоме было дежурным – Алексей, так звали бывшего директора, которого все обожали и которого года два назад задушил мертвым кашлем туберкулез. Отчество же решили дать в честь великого вождя пролетариата – Владимира Ленина, вот и получилось «Владленович». И это было еще вполне терпимо по сравнению с Ивановой из старшей группы, которую и вовсе звали Даздраперма, что означало «ДА ЗДРАвствует ПЕРвое МАя»…

Вспомнив про Даздраперму, Ольга невольно улыбнулась. Но похоже, что экзаменаторов приемной комиссии юридического факультета семейные предания не интересовали.

– Вы окончили школу два года назад? – Вопрос строгого мужчины прозвучал как утверждение.

Ольга кивнула, подтверждая информацию.

– А что вы делали эти два года?

– Работала секретаршей.

– Где?

– В КБ «Тополь».

– Вам нравилась эта работа?

– Да. Но… Невозможно работать секретаршей всю жизнь. Скучно. И потом…

– Хорошо, – перебил ее мужчина.

– А какие предметы вам больше всего нравились в школе? – Неприятный, звенящий голос хрупкой женщины заставил Ольгу вздрогнуть.

– История и биология, – не задумываясь, ответила абитуриентка.

– Вам известно, что в этом году в нашем университете введено новое правило для медалистов? – Мужчина почему-то испытующе посмотрел на девушку.

– Да. Я знаю. Мне нужно пройти собеседование…

– И тогда вы будете приняты без экзаменов.

– Да.

Ольге мучительно захотелось глотнуть холодной воды. Она едва отвела глаза от полупустой бутылки с минеральной водой, стоящей на пыльном подносе.

– Мы не случайно проводим собеседование с абитуриентами. – Мужчина посмотрел в сторону бутылки и перевел вопросительный взгляд на девушку. – Хотите воды?

– Нет, – смутилась Ольга.

Он медленно протянул руку к подносу, взял бутылку и налил воду в стакан.

– Выпейте, у вас во рту пересохло.

Девушка осторожно взяла стакан и маленькими глотками выпила воду.

– Спасибо, – выдохнула она и улыбнулась.

– А почему вам нравились именно история и биология? – решила продолжить свою тему худенькая женщина.

– Во-первых, у нас были очень хорошие учителя по этим предметам, а во-вторых, и тот и другой расширяют границы познания. История обращена в прошлое, а биология – внутрь человека и всего мира… – Ольга даже зажмурилось от неловкости своего ответа. Но экзаменаторы остались удовлетворены.

По тому, как у мужчины сдвинулись брови к переносице, абитуриентка почувствовала, что сейчас, именно сейчас будет задан тот самый главный вопрос.

– А почему вы решили выбрать профессию юриста, а не какую-то другую?

Так просто прозвучал вопрос, которого девушка боялась больше всего. Ответить правду было невозможно, глупо и губительно. Ольга набрала в легкие воздуха и спокойно ответила именно то, что сотни раз отрепетировала и постаралась запомнить на зубок:

– Может быть, это прозвучит банально, но я выбрала юридический факультет, потому что, на мой взгляд, эта профессия одна из самых благородных и нужных сегодня. В мире происходит столько несправедливости и жестокости, что мне хотелось бы стоять на стороне закона в позиции активного участника.

– Хорошо, – немного удивленно сказал мужчина, – вы свободны.

Врать Ольга не любила и не умела. Поэтому в свой ответ она вложила как можно больше искренности и постаралась максимально приблизить его к истине. Признаться же в действительной причине она не могла. Хотя истина умещалась в одном коротком слове – месть.

Алексей Владленович Кот был рожден командовать. Если перевести на военный язык, то как минимум полком. Для этого он, казалось, обладал всеми данными: громким, зычным голосом, решительным и сильным характером, безусловной уверенностью в себе и своих поступках. Но по иронии судьбы, его всю жизнь окружали женщины и командовать ему пришлось лишь слабым полом. Обидно! Во время войны так получилось, что он оказался единственным мужчиной в детском доме. Сначала на фронт ушли учителя-мужчины, затем пришла очередь и старшеклассников. Враг железной поступью приближался к столице, и теперь уже брали без разбора: сирота или нет – на это никто особо не смотрел. Алексей уже подсчитывал в уме дни, оставшиеся до его шестнадцатилетия, чтобы попроситься на фронт, когда в слесарной мастерской с ним случилось несчастье. Неожиданно сломалась прогнившая потолочная деревянная балка и упала точно на ногу. Надо же тому случится, чтобы он оказался именно под ней! В результате – закрытый перелом голеностопа. Жгучая мгновенная боль и громкий хруст.

– А-а! – невольно вскрикнул подросток перед тем, как потерять сознание.

Падение балки, видимо, вызвало шум, потому что в мастерскую мгновенно сбежались люди, и раненого на подводе отправили в ближайшую больницу. Розовощекий молодой хирург внимательно осмотрел ногу и попросил перенести больного в перевязочную. То ли по неопытности, то ли от волнения врач умудрился так неловко наложить гипс, что кости срослись неправильно. С тех пор у Алексея осталась хромота.

На фронт его не взяли, а поскольку парень обладал совестливым характером, то (оставшись единственным взрослым мужчиной!) старался работать за четверых. Здание детского дома было дряхлым, персонал состоял из четырех женщин: заведующей, поварихи, няньки и глухонемой медсестры. Детей тоже оставалось всего ничего – десятка полтора, не больше. Остальных эвакуировали. Обещали и этих забрать, но, видимо, что-то там наверху не сложилось – об эвакуации в Ташкент замолчали. Заведующая, правда, послала несколько осторожных запросов, но в ответ – мертвая тишина. Оставшиеся детишки тихо радовались: ехать в неизвестный (а оттого и страшный) Ташкент никому не хотелось. Мало ли как там к ним отнесутся! Беспризорная жизнь уже давно научила мудрому правилу: всегда довольствуйся малым.

Официально Алексей Кот числился столяром, но заниматься приходилось всем – чинил электропроводку, ездил в близлежащую деревню за дешевыми молочными продуктами, прочищал трубы, ремонтировал что придется, убирал во дворе… Похоже, война смыла привычные представления о возрасте, и теперь все – от заведующей, невысокой, подвижной Светланы Яковлевны, до поварихи, молодой и крепкой Насти, – воспринимали Алексея как настоящего мужчину. К нему обращались за советом, и слово его имело особый вес – как скажет Кот, так оно и будет. Время было тяжелое, военное, снабжение урезали до такого мизера, что и подумать страшно. Именно тогда у пятнадцатилетнего мальчишки возникла идея обработать весной землю за домом и посадить огород. Идея была одобрена. Первый урожай хоть и был небольшим, но все же как-то помог спастись от голода. Но это было уже потом, позже – весной сорок второго. А пока над столицей темными, свинцовыми тучами нависла страшная осень сорок первого и никто не знал, чем же все закончится – возьмут немцы Москву или нет… С какого-то момента началась самая настоящая паника. Казалось, все было на стороне врага – он приближался семимильными шагами, ничто не могло его остановить, он был грозен, он был страшен, он был силен настолько, что представлялся детдомовцам многоголовым чудовищем…

– А фашист – дракон, да? – боязливо спрашивали у Алексея самые маленькие, когда он по привычке заходил к ним, чтобы рассказать на ночь сказку.

– Ну какой он дракон! Так, мелочь пузатая…

– А почему же мы его никак не победим?

– Тихо, салажата! – прикрикивал Алексей. – Что, в НКВД захотели? Вот я на вас оперуполномоченному-то напишу!

Пища от страха, малыши ныряли под одеяла. Затихали. Знали, что одноглазый оперуполномоченный Серегин, который частенько наведывался к поварихе Насте по ночам, высокий, сутулый, вечно пьяный мужик с неизменным револьвером в красной дерматиновой кобуре, намного реальнее и страшнее фашиста-дракона…

Алексей очень хорошо помнил одну ночь. Это был самый конец ноября. Морозы грызли землю, которая была едва-едва покрыта тонким снежным покровом. Во всем ощущалось состояние тревоги и страха. Как обычно, они собрались на первом этаже возле черной потрескавшейся «тарелки» – репродуктора, прибитого в углу столовой. Люди с волнением вслушивались в суровые слова Левитана. Верили и не верили. По слухам, «вождь всех народов» окончательно развалил фронт, запил с горя и сбежал в тыл. Немцы уверенно подходили к Москве с северо-запада. Все ближе и ближе. А он говорит: «Войска уверенно держат оборону»…

И вдруг!

Сначала возник не шум, а появилось странное освещение. Среди беззвездной ночи ярко-ярко высветился небольшой двор детского дома, голые ветви деревьев, мелко задрожали замерзшие стекла окон. И только потом возник оглушительный грохот разрывов. Проснувшиеся испуганные дети вскочили с кроватей, кто-то громко заплакал… Светлана Яковлевна вбежала в комнату в распахнутом халате, попыталась, заглушая грохот и крик, успокоить детей.

Но среди общего шума и паники никто не слышал ее голоса.

– Ребята, успокойтесь! – старалась перекричать звук снарядов заведующая детским домом.

– Светлана Яковлевна, а если бомба попадет в наш дом, мы все умрем?…

Первое, что увидел Алексей, входя в комнату, это испуганные глаза женщины. Подросток мгновенно оценил ситуацию.

– Светлана Яковлевна, детей нужно спустить в подвал.

– Да, да, Леша, – торопливо произнесла она.

– Всем одеться,– строго сказал Алексей. – Старшие, помогите малышам. И без паники.

Эту первую серьезную бомбежку воспитанники детского дома и четверо взрослых переждали в небольшом сыром полуподвале старого здания. На всю жизнь Алексей запомнил ужас от осознания собственной беспомощности перед чужим насилием. И именно в ту ночь он понял, что этот страх в нем может победить лишь другое чувство – чувство ответственности за других.

Своей внучке Ольге Алексей Владленович никогда о войне не рассказывал. То ли стеснялся, что не был на фронте, то ли слишком тяжко было вспоминать те годы. Из памяти семьи эти годы были как будто вычеркнуты. Только знали все, как радуется дед письмам, их он получал много и часто. Писали бывшие детдомовцы, которых жизнь разбросала по всей стране. Если кому-то в семье выпадало счастье первым заглянуть в почтовый ящик и вынуть оттуда конверт, адресованный деду, вручение письма было целым представлением.

– Дед, пляши! – смеялась его жена Вера.

– Ну вот еще, – шутливо отмахивался Алексей Владленович, – давай конверт, не томи.

– Нет, спляши! – настаивала бабушка.

– Спляши, спляши, – подхватывала маленькая Ольга.

– Ну тогда ты спой, – смеялся дед, – я без аккомпанемента плясать не буду.

Три женщины запевали «Калинку», и дед, закинув руки за голову, торжественно выступал в центр комнаты. Потом широко разводил руками и, выставляя поочередно то правую, то левую ногу вперед, пускался в пляс. Не выдержав, в общее веселье включался и пятый член семьи – дворняжка Шальная, собака весело визжала и прыгала, стараясь лизнуть руку танцующему главе семьи.

«Здрасте, здрасте, здрасте», – поддакивал в такт песни попугай Женя и хлопотливо размахивал крыльями.

Ровно насколько дед не любил вспоминать военное время, ровно настолько обожали в семье те минуты, когда он, лукаво прищурив глаз, рассказывал историю знакомства с бабушкой Верой.

– Представляете, смотрю на доску и ни черта не могу вспомнить, – театрально разводил руками Алексей Владленович. – Вокруг меня какие-то девчонки, мальчишки – все строчат, быстро-быстро пишут, а я, как дурак, в сотый раз перечитываю темы сочинений, и ни одной… ни одной самой завалящей мысли в голове. Пусто! И тут смотрю, рядом сидит такая щуплая девчонка и ловко так строчит. Подумал я, подумал и давай все у нее списывать.

– Списал все, слово в слово, – смеялась Вера, – даже запятые все срисовал.

– А вот и неправда, – вмешивался Алексей Владленович, – не все запятые. Тебе-то, хитрющей, пятерку поставили, а мне тройку.

– Это ты так спешил, что пропускал буквы в словах, – подхватывала дочь Ксения.

Историю о том, как на вступительных экзаменах в педагогический институт познакомились Алексей и Вера, знали все.

– Ох, и глупое у тебя лицо было, Леша! – посмеивалась Вера.

– Это в тот момент, когда ты ладошкой прикрыла свою тетрадь?

– А мне обидно стало. Я учила, учила, готовилась целыми днями, а тут какой-то сел рядом и внаглую списывает!

– Значит, глупое у меня лицо было? Ах так! Хор-р-рошо… А ты помнишь, как уже на втором курсе ты у меня списывала экзаменационную по английскому?! – гремел дед. – Забыла, мать?!

– Один – один! – хлопала в ладоши внучка.

Алексей и Вера поженились, когда перешли на второй курс института. Вера была родом из Ленинграда, из ее семьи она единственная выжила в блокаду. Погибли все – две сестры, брат, мать, а похоронка на отца пришла в самом конце войны. Последствия холодной блокадной зимы сказались на ее здоровье позже, когда после трех лет замужества был поставлен диагноз – бесплодие.

Ей ничего не нужно было говорить мужу. Он обо всем догадался сам, когда посмотрел в ее красные от слез глаза.

– Застудилась я тогда… – произнесла Вера и закрыла лицо ладонями. Ее плечи мелко задрожали.

– Вот еще, плакать будешь, – Алексей старался придать своему голосу бодрости, – это ж разве беда.

– Беда, Леша, беда… Ты так хотел сына.

– Ты ж меня знаешь, если я чего-то хочу, значит, то обязательно будет, – уверенно произнес мужчина.

Вера подняла удивленные глаза на мужа. Он ласково улыбнулся.

– Сходи завтра в детский дом, посмотри ребятишек, может, какой мальчишка приглянется. Его и усыновим.

Через неделю Вера привела в дом Ксению.

– Что, с пацанами нынче напряженка? – удивился Алексей.

– Леша, ты только посмотри, какая девочка славная. У нее ж глаза точь-в-точь твои. Я как увидела ее, поняла – наша девочка. Ее Ксюшей звать…

Алексей ласково потрепал ребенка по щеке:

– Ну здорово, Ксения.

– Здорово, – отозвалась девочка и посмотрела на мужчину большими карими глазами.

– А глазищи-то у тебя мои, – усмехнулся Алексей, – ну ладно, девка так девка.

Через месяц были закончены формальности с документами, и в семье Веры и Алексея появилась законная дочь. Закончив институт, оба пошли работать учителями в одну школу. Алексей выбрал историю, Вера – биологию.

Всю свою сознательную жизнь Ольга прожила в одном доме с дедом и бабушкой и не помнила случаев ссоры. Ксения же помнила только одну. Это произошло в тот день, когда она сообщила, что выйдет замуж за Владимира.

– Ты с ума сошла. – Вера строго поджала губы.

– Почему? – выдохнула Ксения.

– Сама знаешь, – мать повернула голову в сторону отца.

Алексей сидел за столом и просматривал контрольные работы. Он, казалось, не слышал, о чем говорят жена и дочь.

– Я что, не могу выйти замуж за человека, которого люблю? Только потому что он тебе не нравится.

– Он не только мне не нравится… – Мать подошла к столу и закрыла тетрадь, лежащую перед Алексеем: – Леша, скажи ей.

Отец тяжко вздохнул.

– Папа, я люблю его. И мне все равно, что вы здесь…

– Во-первых, ты врешь, что тебе все равно, что мы думаем по этому поводу, иначе ты давно бы уже была в загсе. Во-вторых, я не против.

– Что?!

– Я не против, чтобы вы поженились, – уверенно повторил он.

– Наверное, я чего-то не понимаю… – Вера удивленно посмотрела на мужа. – Леша, ты прекрасно знаешь, что парень пьет.

– Он не пьет! – перебила Ксения.

– Любит выпить, – тотчас поправилась Вера. – К тому же после училища он будет офицером, а это значит – сплошные гарнизоны и переезды. Сейчас не пьет, запьет потом!

– Мама!

– Не перебивай меня, я знаю, что говорю…

– Мать, выйдем на минуту, переговорить нужно. – Отец встал из-за стола.

Родители ушли на кухню. Ксения напряженно прислушивалась к голосам, раздающимся сквозь тонкую фанерную дверь.

– Ты что, нашей дочери добра не желаешь? Не пара он ей! Я чувствую – не пара! Ну зачем ей этот танкист?! – горячась, говорила Вера.

– Артиллерист.

– Какая разница!

– Погоди, не горячись… Добра-то я желаю. Только, видишь, она уже выбрала его. И я не хочу стоять у нее на пути. Она взрослый человек…

– Она еще ребенок!

– Ей двадцать два.

– Вот именно!

– Вера, в конце концов, дети должны сами ошибиться, чтобы стать мудрее. В нашу жизнь никто не вмешивался…

– А я не могу так просто отдать ребенка в руки человека, которому не доверяю. Если она выйдет за этого артиллериста, это будет большой ошибкой.

– Возможно. Но это будет ее ошибкой. – Голос отца звучал непривычно тихо.

– Алексей, но это глупо, глупо, понимаешь… Мы все будем жалеть…

– Лучше жалеть о том, что сделано, чем о том, что не совершилось.

Поняв, что мужа не переубедить, мать заплакала в голос.

– Да не убивайся ты так, в плохом всегда есть хорошее и наоборот. Пусть женятся. Поживем – увидим, кто прав…

После свадьбы молодые уехали в небольшой сибирский городок, куда Владимира отправили по распределению, а через полтора года Ксения вернулась к родителям с двумя чемоданами и ребенком на руках. Вопросов никто не задавал, только мать с укоризной посмотрела на мужа, и Алексей в ответ пожал плечами:

– Значит, будем жить вчетвером.

Вера взяла на руки внучку, ребенок сладко зачмокал губами, бабушка улыбнулась:

– В одном, Алексей, ты был прав. В плохом всегда найдется доля хорошего.

– Вот так-то, – усмехнулся дед и принял из рук жены ребенка, – жаль только, что не парень.

Внучку свою Ольгу дед любил до самозабвения, ей он мог позволить, казалось, все: войти в комнату в то время, когда он готовился к урокам, испачкать пластилином выходную сорочку, потерять его любимую ручку… Если по одному телевизионному каналу демонстрировался футбольный матч, а по другому начиналась передача «В гостях у сказки», вопросов быть не могло. Разумеется, выбор делался, исходя из интересов любимой внучки. Ольга помнила, как однажды в детском саду подруга принесла немного халвы и угостила ее. Девочка пришла домой и рассказала деду, какая это вкусная вещь – халва, жаль только, что кусочек был совсем маленький. Алексей закусил губу, подошел к шкафу, открыл небольшую шкатулку, в которой хранились деньги, и вышел из дома. Вернулся дед с огромной коробкой в руках.

– Что это? – охнула бабушка.

– Халва. Семнадцать килограмм. Сумел достать только на кондитерской фабрике. Дефицит, знаешь ли. Пусть ребенок ест вволю.

Эту халву вся семья ела в течение двух лет, приходившим гостям давали в качестве гостинца.

Любое желание внучки было для Алексея Владленовича законом. При этом в памяти Ольги дед остался как самый строгий и требовательный человек. Почему так? Может быть, потому, что последнее слово в семье оставалось всегда за дедом. Ему достаточно было сказать «нет», и все беспрекословно подчинялись. Ольга, как и ее мать и бабушка, знала, что самое мудрое и верное решение будет принято главой семьи.

Когда Ольге было лет десять, она заболела ангиной. Дед выслушал нескольких врачей и пришел к выводу, что ребенку нужно укреплять иммунитет, для этого девочке необходим свежий воздух. Эту ценную мысль он высказал вечером за ужином. Вера настороженно посмотрела на мужа:

– Ты предлагаешь переехать всем в деревню?

– Нет. Я буду строить дачный дом.

– Дом?!

– Что? – Ксения чуть не поперхнулась. – Но у нас же нет даже участка.

– Будет…

И действительно, к осени дачный участок был получен, а летом дед начал строительство. Домик получился небольшой, но уютный. Даже Вера тогда поразилась организаторским способностям мужа. Неведомыми способами ему удавалось доставать строительные материалы, договариваться насчет доставки, нанимать рабочих и даже строить самому. Ему помогали друзья. Женщинам вменялось в обязанность вовремя готовить стол.

– Папа, твою бы активность, да в мирных целях, – смеялась Ксения.

– А у меня какие цели? Самые что ни на есть мирные! – громоподобным голосом заявлял Алексей Владленович.

Удивительным образом все деду удавалось легко. Казалось, за что он ни возьмется – обязательно получится. Так же было и с домом. Уже через год вся семья выезжала летом на дачу. Ольга вдыхала запах свежевскопанной земли и с гордостью наблюдала за дедом, который, слегка прихрамывая, с хозяйским видом расхаживал по участку и размечал места для посадки смородины.

– Дед, скажи, ты самый-самый сильный? – спросила девочка.

– А как же?! Самый-самый сильный, – рассмеялся Алексей, – и не сомневайся.

Дед сделал шаг в сторону и от неожиданности чертыхнулся, прямо под ногами у него вертелся черный щенок.

– Вот черт, откуда взялся, шальной! – рассмеялся мужчина.

– Ой, какой хорошенький! Деда, пусть он у нас живет! – Ольга схватила щенка на руки, тот ласково лизнул ее в нос.

Вера вышла на крыльцо и строго прикрикнула:

– Ольга, немедленно отпусти собаку!

Щенок спрыгнул на землю, подбежал к женщине, стал ласкаться. Вера рассмеялась:

– Вот подлиза!

Щенок, чувствуя, что его одобряют, отчаянно завилял хвостом и радостно запрыгал.

– Шальной, – улыбнулась бабушка.

Щенка решено было оставить. Дед, в душе надеясь, что это кобель, тут же дал ему кличку Шальной и уже вовсю называл его своим другом.

– Будешь мне другом, понял? В доме ведь одни бабы, – ласково трепал Алексей пса за ухом, – а мне знаешь как соратник нужен…

Каково же было разочарование, когда через некоторое время обнаружилось, что и пес Шальной принадлежит к женскому роду. Вот ведь не везет! Выгнать его, конечно, не выгнали, но кличку пришлось изменить. Так в доме появился еще один член семьи.

Точной даты этого дня Ольга не помнила. Это случилось приблизительно через месяц после ее пятнадцатилетия. Дед пришел домой позднее обычного и, не снимая пальто, устало опустился на стул. Шальная с веселым визгом выбежала ему на встречу. Алексей вяло потрепал собаку по голове.

– Леша, что случилось? – удивленно спросила Вера. – Ты сегодня очень поздно.

Дед молча поднял глаза и как-то вымученно улыбнулся:

– Обманули меня сегодня, Вера, понимаешь?

– Кто обманул? – Ксения с Ольгой подошли к деду.

– Знал бы кто… – развел руками Алексей.

– Где же ты был, Леша? – Вера внимательно посмотрела на мужа.

– Обокрали меня, девки, кошелек вытащили из кармана, – горько усмехнулся мгновенно постаревший учитель. – Понимаете? Какой-то подлец решил, что может вот так залезть своей грязной рукой в мой карман и взять мою вещь. И все это сойдет ему с рук!

– И что ты сделал? – осторожно спросила Ксения.

– В милицию пошел. Рассказал все… а они… А, – безнадежно махнул рукой Алексей.

– Эх, дед, – покачала головой Вера, – наивный ты человек. Неужели ты думаешь, что милиция будет заниматься каждым украденным кошельком?

– Деда, а денег там много было? – осторожно спросила Ольга.

– Да ну! Малость… Да не это важно, важно, что они взяли безнаказанно мою вещь. Я бы им задал только один вопрос. На каком основании, кто дал им право…

– Ну раз денег там было мало, то… может, плюнуть, чего так переживать, – тихо произнесла Ольга.

– Не понимаешь ты, внучка, не понимаешь. Сегодня они в мой карман залезают, а завтра в дом мой войдут… Честное слово, как будто в душу плюнули. Мне не денег жалко, заработаю, в конце концов, мне от несправедливости тошно.

– А в милиции тебе что сказали? – сочувственно произнесла Ксения.

– Сначала даже разговаривать не хотели. Отмахивались. А потом все же протокол составили.

– Что толку от этого протокола! – расстроенно сказала Ксения.

– Вот и я о том же!

– Бесполезно все это, Леша, – произнесла Вера, – милиция твою душу не очистит. У них и так дел по горло.

– Противно мне, так противно…

До этого случая Ольга не припоминала, чтобы дед когда-нибудь болел или жаловался на что-то, а тут то простуда, то сердце пошаливает. Как-то сразу заметнее стали морщинки на лице, откуда-то появилась небывалая раньше сутулость, хромота стала особенно заметней. Женщины видели, что с Алексеем Владленовичем происходит что-то страшное, но каждый понимал, что ничем помочь не может. Здесь были бесполезны уговоры, попытки разогнать угрюмость, все было бессмысленно. Казалось, будто сломалось в старике что-то и вся сила ушла сквозь брешь. Больше не было шуток за столом, веселых рассказов. Вера мучительно осознавала, что теряет мужа, но все попытки ее поддержать любимого человека оказывались напрасными.

Дед умер через восемь месяцев после кражи. Недели за две до смерти он подозвал Ольгу к себе и тихо произнес:

– Знаешь, внучка, много я пережил за свою жизнь, но самое страшное для меня было это ощущение собственной беспомощности перед чужим насилием. Впервые я это почувствовал в сорок первом, когда немцы наступали на Москву. Тогда я смог это чувство преодолеть, а теперь, видно, стар стал, не по силам мне…

– Дед, ты чего так говоришь, как будто прощаешься? – спросила Ольга.

– Не «как будто», внучка, я на самом деле с тобой прощаюсь.

Ольга взяла старика за руку и умоляюще посмотрела на него:

– Дед, не умирай. Я прошу тебя…

День похорон Ольга запомнила очень плохо. Был сильный ветер, уносящий обрывки слов, горячие слезы тут же высыхали на холодных щеках, мороз пробирал до самых костей. Девочка слышала глухой звук падающих комьев земли о деревянную крышку гроба, и ей казалось, что все это страшный сон, который вот-вот должен закончиться. К ней подошла невысокая полная женщина и положила руку на плечо:

– Поплачь, девочка, легче будет.

Ольга внимательно посмотрела на пожилую женщину.

– Он так быстро умер, – сказала Ольга и почувствовала какую-то глухую ненависть и жажду мести.

– Твой дед очень сильный был, но, видишь, и его смерть одолела, – просто сказала женщина.

– Его не смерть одолела, а жизнь. Обманули его. Понимаете?…

– Понимаю, – тихо подтвердила женщина и достала из кармана платок, – меня Светлана Яковлевна зовут. Мы с твоим дедом войну вместе пережили в детском доме. Может, слышала?

– Да, он рассказывал, – солгала Ольга и взяла в руку протянутый носовой платок, – ненавижу я жуликов и воров. Ненавижу…

Со временем, конечно, притупилось и чувство боли от потери старика, и сжигающая изнутри ненависть, и жажда мести. Все притупилось и осело где-то в глубине подсознания. А всплыло неожиданно через два года, когда классный руководитель географ Екатерина Петровна решила провести обычный опрос у своих выпускников: кто какую профессию хочет выбрать. Каждый из одноклассников вставал и произносил заветное: я хочу стать врачом, учителем, шофером, художником, строителем, нефтяником… Ольга Кот встала из-за парты и, проигнорировав ритуальное «я хочу стать», уверенно и твердо произнесла:

– Я буду следователем.

В списке абитуриентов, прошедших собеседование, ее фамилия была в середине. Ольга еще раз нашла свою фамилию, посмотрела инициалы – Кот О. В. – все верно. Кот Ольга Владимировна. Студентка первого курса юридического факультета.

Неужели свершилось?!

– Поздравляю, – дежурно улыбнулся высокий пятикурсник и вручил девушке студенческий билет.

Процедура посвящения в студенты проходила в огромном зале, в котором гулким эхом отдавалось каждое слово. Торжественная часть была длинной и затянутой. Иногда девушке казалось, что каждый выступающий старался произнести как можно больше банальностей. Пятикурсники подготовили традиционный капустник. Ольга держала в руках твердую корочку студенческого билета и была счастлива. Она внимательно вникала в каждое слово очередного выступающего, заливисто смеялась над шутками студентов, ее душа ликовала.

«Дед, все в порядке. Все будет в порядке. Я постараюсь быть достойной тебя!»

Ольга не была наивна. Ее жажда мести не распространялась на того конкретного мелкого воришку, который, воспользовавшись автобусной толкучкой, залез в карман старика и вытащил оттуда потрепанный кожаный кошелек с мелочью в узком отделении. Вовсе нет. Ее ненависть распространялась гораздо шире. Она презирала всех жуликов, вместе взятых, всех тех людей, для которых не существует понятий о чести и совести. Для которых лихачеством считается облапошить другого, а представление о профессионализме измеряется количеством украденного.

По чистому совпадению первым самостоятельным делом Ольги Кот, третьекурсницы-практикантки одного из отделений милиции, была мелкая кража. Руководитель производственной практики, худощавый высокий заместитель начальника отделения, он же начальник угро, майор милиции Антонов, весельчак и балагур, ввел в кабинет низенькую пожилую женщину в розовом вязаном берете и коротко бросил:

– Давай, Ольга Владимировна, дерзай. Допроси потерпевшую.

Ольга торопливо поднялась с низкого кресла, обшитого дерматином, и подвела старушку к столу. Потерпевшая аккуратно подобрала подол темно-коричневого драпового пальто и села на неудобный казенный стул. Несколько томительных секунд устраивалась поудобнее. Наконец скрип стула прекратился – старушка выжидательно посмотрела на Ольгу. Девушка взяла с полки несколько листов протокола допроса, папку и села за стол.

– Такая молоденькая, – заискивающе улыбнулась старушка, – наверное, только что закончила институт?

– Да, – сухо ответила Ольга. Если б она созналась, что окончила только три курса и сегодня первый день ее практики, то старушка мгновенно утратила бы к ней уважение. Поэтому Ольга, сделав серьезное лицо, задала первый вопрос:

– Назовите, пожалуйста, ваши имя, фамилию, отчество, адрес и место работы.

– А это еще зачем? – удивилась потерпевшая.

– Такова форма протокола, – как можно строже произнесла Ольга.

– А-а-а, – протянула старушка и торопливо продиктовала данные: – Тогда пиши: Семенова Лидия Андреевна…

Лидия Андреевна пала жертвой автобусного воришки, который вытащил из ее сумочки дорогой (подаренный внуком-бизнесменом) кошелек из натуральной кожи. Поскольку Лидия Андреевна выехала в город за покупками (решила себя побаловать новыми сапогами), то сумма в кошельке оказалась приличная.

– Ровно два миллиона рублей, деточка, ровно два миллиона, – повторила старушка несколько раз.

– В каком номере автобуса вы ехали?

– Двадцать седьмой, деточка. Очень удобный для меня маршрут. Отходит недалеко от моего дома и останавливается прямо у вещевого рынка. Очень удобно. А сегодня, видите, воскресный день, народу-то тьма, все едут на рынок. И откуда у людей денег столько!…

– Может быть, тоже кто-нибудь подарил, – несколько грубо прервала Ольга Лидию Андреевну.

– Ну уж вряд ли, – с сомнением покачала головой старушка. – Это у меня внук такой замечательный. Работает с утра до ночи. Чем занимается, правда, не знаю, поэтому врать не буду. Но ведь деньги просто так не даются!… Но он не жадный при всем этом. Каждый раз, когда приезжает, обязательно что-нибудь подкинет. Понимает, что мне, старой, тяжело живется на пенсию. А вы знаете, какая сейчас пенсия? Впрочем, откуда тебе знать, ты еще молодая и не думаешь об этом. А вот я…

Ольга несколько раз робко пыталась остановить словоохотливую потерпевшую, но старушка упорно гнула свою линию. Она говорила без умолку, делая отступления, всевозможно комментируя саму себя, поправляясь, и через сорок минут (!) Ольга была в курсе всей жизни Лидии Андреевны. Оставался только вопрос: каким образом подойти к этому делу? Шансы найти вора равнялись нулю. Практикантка попыталась осторожно намекнуть потерпевшей на этот неприятный момент. Старушка соображала очень быстро и тут же захлюпала носом:

– А что ж делать, деточка, что ж мне теперь делать? Деньги-то ведь немалые. У нас, стариков, каждая копейка на счету. Неужто вы не можете этого подлеца сыскать? Ведь взял и вытащил у меня последнее из сумочки. Внук, конечно, у меня не жадный, он еще подкинет, но справедливости ради…

Лидия Андреевна неожиданно тонко и горько заплакала. Уголки губ старушки опустились вниз, на лбу образовалась глубокая морщинка, щеки мгновенно увлажнились. В душе у Ольги что-то перевернулась. Она вспомнила сутулую фигуру деда, его усталое лицо, и ее сердце сжалось.

– Лидия Андреевна, вы не плачьте, мы… я постараюсь найти ваши деньги, вы не волнуйтесь. Я все сделаю, все, что в моих силах. Только не плачьте, пожалуйста!

– Два-а-а миллиона как о-о-о-дна копеечка…

– Лидия Андреевна!

Старушка извлекла из кармана большой носовой платок и громко высморкалась. Тут Ольга с облегчением заметила, что потерпевшая плакать больше не собирается.

– Спасибо тебе, деточка, за доброе слово. Молоденькая ты еще, душа еще не очерствела у тебя. Молодчина. Я тебя со своим внуком познакомлю. Он у меня красавец, каких мало. Весь в деда. Муж то мой, Семенов Сергей Иванович, таким в молодости орлом был. Ой!… – Лидия Андреевна вдруг рассмеялась: – И знаешь, что скажу, будешь жить с моим Женькой как у Христа за пазухой. Он парень вполне самостоятельный. Это у него с детства. Вот помню…

Ольга уже приготовилась слушать очередную историю несчастной старушки, когда дверь в кабинет открылась и вошел Антонов, который сразу понял, что к чему. Он придал своему лицу как можно больше строгости и сурово, по-казенному спросил:

– Протокол допроса потерпевшей составлен?

– Да, – коротко ответила Ольга.

– Отлично. Допрос закончен?

– Да, уже заканчиваем… – Ольга опасливо покосилась на Лидию Андреевну. Старушка обидчиво поджала губы, но промолчала. Было видно, что она очень недовольна появлением Антонова.

– Думаю, что времени было предостаточно, чтобы составить обстоятельный протокол допроса. Не стоит больше задерживать потерпевшую. Лидия Андреевна, – обратился он к старушке, – вы можете идти. Если понадобитесь, мы вызовем вас повесткой.

– Вы в прошлый раз тоже обещали вызвать, а никто не вызвал. Я ждала! – начала старушка каким-то заунывным, просящим голосом.

– Значит, в этом не было необходимости, – строго прервал ее Антонов.

– И позапрошлый раз!…

– Знаю, знаю… Где ваш пропуск?

– Я на вас жаловаться буду!

– Сколько угодно. Где пропуск?

Ольга удивленно уставилась на Антонова. Тот с непроницаемым лицом смотрел сквозь потерпевшую.

– Вот всегда так! – с горечью сказала Лидия Андреевна.

– Пропуск…

– Сейчас, сейчас… Куда же он делся? Ага, вот… – Она протянула пропуск майору Антонову.

– Не мне. Ольга Владимировна, подпишите, пожалуйста.

Демонстративно повернувшись к старушке спиной, Антонов отошел к окну. Насвистывая что-то легкое, опереточное, уставился в пустой серый квадрат внутреннего дворика.

Ничего не понимая, Ольга поставила подпись на изрядно помятой бумажке:

– Вот…

На прощание потерпевшая по-мужски сильно пожала руку практикантке. Улыбнулась, показывая великолепные для ее возраста зубы:

– Спасибо, деточка.

– Еще не за что. Если я смогу найти этого вора, тогда и скажете спасибо.

– А уж тогда обязательно скажу! – Лидия Андреевна вдруг демонстративно показала язык, стоявшему к ней спиной майору Антонову, и бесшумно выскользнула из кабинета.

Изумленная Ольга открыла рот, но так ничего и не сказала. Финальная сцена явно застала ее врасплох. Услышав, как тихо скрипнула закрываемая дверь, Антонов мгновенно развернулся. На его лице застыла загадочная улыбка. Желая скрыть растерянность, девушка устало села за стол и принялась собирать листы с протоколом. Она опустила глаза, стараясь собраться с мыслями. Так что же здесь происходит, черт побери?!

– О чем думаешь, Ольга Владимировна? – весело спросил Антонов, подходя ближе.

– Да вот решаю, как теперь этого вора искать, – серьезно сказала Ольга. – Семенова тут так плакала, что я пообещала ей найти кошелек.

– И как ты собираешься сдерживать свое обещание?

– Честно говоря, не знаю. Вы вряд ли выделите мне оперативников угро, чтобы какое-то время курировать двадцать седьмой маршрут автобуса.

– Не выделю, это точно.

– Ну вот, я так и знала… а одной мне тяжело будет.

– Тяжело?! – наконец не выдержал и рассмеялся Антонов. – Да ты что, Ольга Владимировна?! Ты всерьез приняла эту бабульку?

– В каком смысле?

– В прямом!

– Конечно… – неуверенно произнесла Ольга. – Или я чего-то не понимаю?

– Да ты что! Она у нас чуть ли не каждую неделю появляется. То бандиты окно в подъезде разбили, чтобы совершить на нее покушение, то ее газом хотят отравить, то еще что-нибудь выдумает… Сегодня про кошелек придумала. Иногда такое расскажет, что Маринина с Агатой Кристи отдыхают! Фантазия у Семеновой просто неуемная…

Ах вот оно в чем дело!

– А зачем это она? – Ольга удивленно округлила глаза.

– Скучно ей.

– Скучно?!

– Конечно!

Ольга нахмурилась:

– А я ей поверила. На самом деле. Решила воров искать.

– На то и рассчитывали, – вновь рассмеялся Антонов. – У нас в отделении эта Лидия Андреевна как тест на выдержку. Выдержишь, значит, сможешь работать, не выдержишь – меняй, мать, профессию.

– Тест, значит? Значит, так? Как Жеглов с Шараповым, да?! – со слезами в голосе повторяла Оля.

– Ну ты извини, Ольга Владимировна, если что не так…

Девушка резко поднялась. Пальцы самопроизвольно сжали папку с делом. Казалось, еще мгновение – и она полетит точно в переносицу Антонову. Поняв, что шутка зашла слишком далеко, майор перестал смеяться. Тоже невольно выпрямился. Так они простояли несколько напряженных секунд, глядя глаза в глаза.

Антонов окончательно смутился, он вдруг почувствовал в этой хрупкой на вид девушке несгибаемую стальную пружину, называемую характером.

– Ну и как, прошла я ваш тест? – звонко, с вызовом отчеканила Ольга Кот.

– На все сто! – дружелюбно улыбнулся майор Антонов.

Дача выгорела дотла. О том, чтобы найти среди дымящихся головешек какие-то документы или вообще что-нибудь, не могло быть и речи. Когда приехали вызванные мной эксперты, один из них, специалист по пожарам, понюхав воздух и поковырявшись в том, что еще недавно было дачей генерала Филимонова, уверенно сказал:

– Это поджог.

– Из чего это следует? – недоверчиво поинтересовался я.

– Бензин. Судя по всему, изнутри дом основательно полили бензином. Во-первых, запах специфичный, во-вторых, как иначе объяснить, что дом моментально вспыхнул? А соседи говорят, что именно так оно и было. Газа в поселке нет – все на электричестве.

Надежда Филимонова растерянно бродила вокруг обугленных бревен. В сущности, от дачи остался один только забор. Для нее это еще один удар, конечно, не такой сильный, но все же. Я не верю в совпадения. Ничто не происходит просто так. И два таких события – убийство генерала Филимонова и пожар на его даче, причем именно в тот момент, когда я собирался забрать оттуда его документы, – нет, между ними должна быть связь.

– А если замыкание? – для очистки совести спросил я.

– Нет. В случае замыкания огонь распространяется постепенно. Не так быстро, как было здесь.

– Кроме того, – подошла Надежда Анатольевна, – у нас была пожарная сигнализация. Однако она не сработала.

– Вот видите, – сказал эксперт-пожарник, – скорее всего, кто-то вошел в дом, полил все вокруг бензином, обрезал телефон и поджег дом.

– У кого еще были ключи от дома? – повернулся я к Надежде Анатольевне.

– Не знаю. Этими делами занимался Коля.

Так. Дело, по-видимому, принимает серьезный оборот. Гораздо серьезнее, чем мне казалось до сих пор. Значит, документы погибли. Стоит предположить, что именно для этого и был устроен поджог. Где еще можно обнаружить их следы? Хм, что за вопрос?…

Я вынул из кармана телефон и набрал телефон МУРа:

– Слава? Это Турецкий. Я на даче Филимонова. Что? Сгорела дотла. Так что, я тебя очень прошу, пошли сейчас же группу в офис Филимонова. Пусть заберут всю документацию. Санкция? Сейчас не до санкции. Если бумаги пропадут, то никаких концов мы не найдем. Я сейчас еду туда же. Привет!

Я позвонил еще и Меркулову, он одобрил мои действия. Я заскочил в машину и поехал в город. Надежда Анатольевна осталась. Мне даже казалось, что она чувствует себя не очень хорошо среди этих людей, что толпились сейчас в их необъятной квартире. Ей, наверное, хотелось побыть одной.

Я приехал раньше муровцев. Над подъездом старинного особняка красовалась вывеска: "Общественно-политическое движение «Вера и верность». И ниже: «Избирательный штаб Н. А. Филимонова». Я толкнул дверь и вошел в подъезд.

Удивительно, но здесь не было ни души. За небольшой загородкой у двери, где обычно сидит вахтер или охранник, никого не оказалось. Я прошел по коридору. Пусто.

Несколько дверей по сторонам коридора. На них стеклянные таблички, из-под которых вынуты бумажки с надписями. Я открыл дверь одного из кабинетов.

Три стола, шкаф, на стене – плакаты с изображениями генерала Филимонова. Особенно мне понравился безапелляционный лозунг на одном из них – «Послужи Отчизне. Голосуй за Филимонова». То есть, только проголосовав за него, ты можешь послужить Отчизне. Лихо!

В кабинете не было ни души. Я подошел к одному из столов, выдвинул по очереди несколько ящиков. Ластик, точилка, стопка чистой бумаги. Осмотр остальных столов дал тот же результат – то есть ничего. Ровным счетом.

Я прошелся по кабинетам. Такое впечатление, что нахожусь на «Летучем голландце», во всяком случае, как описывают его люди, посетившие корабль-призрак. Ни одного человека, но как будто все они ушли буквально несколько минут назад. Горячий чайник на специальном столике в приемной. На столе секретарши – недопитая чашка кофе. Еще теплая. Над пепельницами сигаретный дымок. Все внезапно исчезли. Неизвестно куда.

Или ушли… Ушли и прихватили с собой все бумаги. Все, что могли унести. Поэтому-то офис никто и не охраняет. Охранять больше нечего. Ничего нет!

Погоди– погоди, Турецкий… Этого не может быть. Не может быть, чтобы целое учреждение просто так снялось с места и скрылось в неизвестном направлении! Ну не цыгане же они, в самом деле!

Тем более что в этом офисе осталось немало ценного. Телефоны, мебель, почти в каждом кабинете ксерокс. На столах – компьютеры.

В коридоре послышались шаги. Грязнова я узнаю за километр. Через секунду в дверном проеме появилась фигура Славы.

– Здорово. А где все? – с места в карьер начал он.

– Как видишь – никого.

– Куда же они делись?

Я пожал плечами:

– Телепортировались в другую галактику, судя по всему.

Грязнов понимающе кивнул:

– Внезапная телепортация целого учреждения сама по себе может стать уликой, как считаешь?

Я неопределенно хмыкнул.

– Самое главное, что в другую галактику они прихватили с собой все бумаги.

– А вот это уже будет посерьезнее. Ты во всех столах смотрел?

– Да.

– А ключи от сейфов?

Я усмехнулся:

– Они не понадобятся. Все сейфы распахнуты настежь. И пусты, как вакуумные камеры.

Слава отдал распоряжение своим ребятам проверить все комнаты, а сам уселся за стол секретарши.

– Ты смотри, они даже перекидной календарь забрали. Ну дела!

– Раз забрали, значит, была причина.

– Очень ценное замечание. И если связать это с убийством и пожаром на даче…

– Вероятно, кто-то хочет полностью уничтожить все следы деятельности генерала Филимонова.

– И его команды, – закончил Грязнов.

– Зачем? – задал я риторический вопрос.

– А вот на это мы и должны ответить.

– Есть! – вдруг послышался чей-то голос из коридора. Мы кинулись туда.

Это кричал один из оперативников. В одном из сейфов скромненько так лежал полиэтиленовый пакет с несколькими пачками денег в банковской упаковке. Это были доллары.

– Ты гляди-ка, – ничуть не удивился Грязнов, – они так торопились, что забыли прихватить денежки.

– И немалые, надо сказать. Судя по надписям на упаковках, здесь…

Я пересчитал пачки.

– …Двадцать три тысячи долларов.

– Нормально, – заметил Грязнов. – Нестеренко, оформи изъятие.

– А может, я сам оформлю? – предложил я. – На счет Генеральной прокуратуры? А?

Грязнов поморщился:

– Не мелочись, Турецкий. Чую я, что в этом деле таких изъятий будет полно. Так что и на вашу долю достанется.

Шутки шутками, а нужно было найти хоть какие-то следы. Не могло же их не остаться от деятельности такой организации. И вдруг меня осенило:

– Слава! Компьютеры! Вот что надо изымать. В них должна быть вся документация.

– Молодец, Саня, – отозвался Грязнов. – Башка у тебя варит.

…К сожалению, когда мы попытались включить компьютеры, нас ждало разочарование. Из всех компьютеров были изъяты жесткие диски. Так что теперь они представляли собой лишь кучу бесполезных деталей.

– Нет, но должно же остаться хоть что-нибудь! – твердил Грязнов, бродя по пустым комнатам. – Хоть что-то!…

– Ну ладно, – сказал я наконец, – вы тут поищите, а я поеду в Госдуму – там в кабинете Филимонова тоже кое-что может быть.

– Сегодня ты будешь в прокуратуре? – вдруг спросил Грязнов.

– А что?

– Я тебе пришлю своего человека. Как и обещал. На подмогу.

– Кого это?

– Увидишь. Старший лейтенант Кот.

– Ну и фамилия!

– А что? Для милиционера самая подходящая.

Когда я выходил, увидел на полу несколько бумажек. Это были счета за телефонные переговоры. Я сунул бумажки в карман и поехал в Думу.

Однако и тут меня ждала неудача. Когда я поднялся в кабинет Филимонова и сорвал наложенные вчера, сразу после убийства, печати, то застал почти такую же картину, как и в офисе. Девственно чистые шкафы и ящики, ни одной живой души. Видно, и здесь кто-то поработал… Погодите, но тогда получается, что этот кто-то изъял все бумаги сразу после убийства. В течение получаса или, предположим, минут сорока, которые прошли между убийством и моментом наложения печатей.

Никого из бывших помощников или людей, хоть как-то связанных с Филимоновым, я не нашел. Как и вообще кого-либо. Я было хотел разыскать заведующего административно-хозяйственным отделом, но его на месте не было… Короче говоря, несолоно хлебавши я поехал в прокуратуру.

После того как моя коллега-следователь Лиля Федотова вышла замуж и уволилась из прокуратуры, второй стол в моем кабинете пустует. Не то чтобы я скучал по Лиле – с ней у меня случилась парочка эпизодов, о которых хочется поскорее забыть. Но иногда я, глядя на этот стол, вспоминаю ее язвительные замечания, ее короткие юбки, которые иногда можно было назвать полным отсутствием таковых, а главное – ту иногда очень ценную помощь, которую она оказывала мне. Конечно, это мечта каждой женщины – выскочить замуж повыгоднее и устроиться поудобнее под теплым крылышком. Это естественное желание. Но иногда бывает очень жалко. Такие кадры теряем…

И вот представьте себе, захожу я, значит, в свой кабинет, а за бывшим столом Лили Федотовой сидит девушка. Симпатичная такая блондиночка в очках и со скромно зачесанными назад волосами. Причем мне показалось, что я ее уже где-то видел.

Как только я вошел, она зыркнула на меня как-то очень строго и вытянулась в струнку. Встала по стойке «смирно».

Да, забыл сказать, одета она была в мышиную милицейскую форму.

– Вот те раз, – говорю, – уж не натворил ли я чего лишнего, если ко мне милиция без приглашения пожаловала?

Хоть бы улыбнулась, что ли. Смотрит сквозь свои стеклышки, как будто Устав караульной службы изучает.

– Старший лейтенант Кот, – произнесла она без каких-либо заметных интонаций, – прибыла в ваше распоряжение.

Ага, все понял. Так это и есть тот самый сюрприз, что мне приготовил Слава Грязнов. Ну что ж, друг есть друг. Плохого не подсунет. Хотя…

Где же я ее видел?

Честно говоря, я немного по-другому представлял себе милиционера по фамилии Кот, того, о котором говорил давеча Грязнов. Ну начнем с того, что это должен быть мужчина. Толстый такой, вальяжный, усатый, полосатый… Нет, это уже, пожалуй, лишнее.

– Здравствуйте, старший лейтенант Кот. Присаживайтесь, пожалуйста.

Я сделал некое движение, протягивая ей руку для пожатия, но строгий старший лейтенант сделала вид, что не заметила, и снова уселась на Лилин стул.

Я тоже сел напротив и сплел пальцы рук на столе.

– Ну что ж, будем знакомы. Меня зовут Александр Борисович. Для своих просто Са…

– Да, господин Турецкий, меня Вячеслав Иванович проинформировал, – процедила она.

Сидит, смотрит, а в глазах – один Уголовный кодекс. Уж не Слава ли ее так натаскал?

– Хорошо, старший лейтенант Кот. У меня как раз есть для вас дело. Кстати, может быть, можно как-то покороче? Чтобы каждый раз не повторять «старший лейтенант Кот». Может быть…

– Можно просто – лейтенант Кот.

Нет, вы видите, что творится? Может быть, конечно, просто стесняется? Но застенчивых милиционеров в своей жизни я встречал немного. Не та специфика. Ну где же я ее видел, а?

– Лейтенант Кот, мы с вами случайно нигде не встречались?

Она неожиданно кивнула. И подняла глазки. Оказались они у нее голубыми-голубыми, что не могли скрыть даже очки.

– Да, – молвила старший лейтенант Кот, – мы с вами встречались в МУРе. Я цыганку допрашивала, а вы зашли…

Все, вспомнил. Нет, Турецкий, ты все-таки действительно стареешь. Некоторые симптомы раннего склероза налицо. Ведь ты обратил внимание на молоденькую, и, чего скрывать, очень-очень привлекательную девушку-оперработника в царстве Грязнова. Этакий нераспустившийся бутон в логове угро. Обратил внимание и сразу забыл. Текучка заела.

– Да-да, помню-помню. Вы с Галкой Разумовской возились. Она вам что-то о несчастной жизни своей пела.

На лице старшего лейтенанта наконец появилась улыбка.

– Да. А вы ее давно знаете?

– Н-ну, знаете, старший лейтенант, в нашей профессии встречаешься со множеством людей. И главное, с некоторыми неоднократно.

Через полторы минуты мы болтали с молодой оперативницей как старые друзья. Кстати, оказалось, что у нее есть имя. Оля.

– Ну что, Олечка, – сказал наконец я, после того как она рассказала мне о себе почти все, – пора к делу.

– Слушаю, – посерьезнела она. В глазах вновь появился отблеск Уголовного кодекса.

– Милая Оля, кто-то из писателей, кажется, сказал, что если он не видит на женском лице улыбки, ему хочется выбежать из комнаты и больше никогда не возвращаться.

Оля вновь приподняла уголки рта вверх.

– Совсем другое дело. Так вот, – я достал из кармана телефонные счета, которые подобрал в офисе Филимонова, и протянул ей, – узнай, пожалуйста, вот по этим счетам номера телефонов, по которым звонили. И побольше информации. Фамилии, имена, адреса, учреждения, города. Тут, кажется, и страны разные. Короче, максимум, что удастся узнать.

– А позвонить по этим телефонам можно? Справочные работают сами знаете как, пока что-нибудь узнаешь…

– Прекрасная мысль. Только очень осторожно. Чтобы никто не заподозрил, что ты из следственных органов.

– Само собой.

– Действуй.

– А международные звонки как? Прямо отсюда можно? – простодушно спросила она.

– Ну, – развел я руками, – можно-то можно, но потом вычтем из твоей зарплаты. В трехкратном размере.

Оля оказалась способным работником – через полчаса на моем столе лежал список телефонов, по которым звонили из конторы Филимонова.

Так, посмотрим.

«Германия, город Лейпциг. Звонки производились 12.06, 21.06, 24.06, 02.07 сего года. По указанному телефону находится штаб Партии возрождения Германии».

– Что за партия? – спросил я Олю.

– Я навела справки. Это националистическая партия, близкая, по некоторым сведениям, к полуфашистским кругам. У них даже некоторых членов судили за националистические высказывания.

– Да, – вздохнул я, – у них с этим строго.

Оля кивнула.

– Кстати, по другим телефонам в Италии, Франции, Бельгии и Испании тоже находятся подобные учреждения.

– Это наводит на мысли… Что же, партия Филимонова имела тесные контакты со всеми фашистами в мире?

– Выходит, так.

– Угу, – буркнул я, – а другие телефоны?

«США, Нью-Йорк. Частные телефоны. Звонки 15.06 и 06.07».

– А кто живет по этим телефонам, выяснить не удалось?

Оля отрицательно покачала головой.

«США, Нью-Йорк. Офис фирмы „Нью-Мос“. Звонки производились регулярно, ежедневно, по нескольку раз в день».

– Что это за «Нью-Мос» такой?

– Не знаю. Только они отлично говорят по-русски.

– Да что ты? Это уже интересно. Ты туда звонила?

– Да. Только хотела по-английски спросить, а они отвечают: «Это кто?» С таким одесским прононсом. Я попыталась узнать, чем они занимаются, но они мне очень грубо ответили и положили трубку. Еще и обругали.

– Я скажу Грязнову, чтобы он тебе премию выдал. За вредность. Это все?

– Да.

Так. Значит, во всех странах филимоновцы общались с националистическими партиями, и только в Америке с неким частным лицом и с фирмой. Может, в Америке нет фашистов? Но это не так. Фашисты, к сожалению, есть везде. Значит, логично предположить, что в Америке у них были другие дела. Другие интересы. С какими-то непонятными «одесситами»… Хотя в Нью-Йорке среди наших эмигрантов это самый популярный акцент.

Не Бог весть какая ниточка, но, за неимением другой, потянем за нее.

Я посмотрел на часы. Без десяти пять. Отнимаем восемь – в Нью-Йорке около девяти утра. Самое время звонить Кэт.

Кто не знает – Кэт Вильсон это моя американская знакомая. Работает, между прочим, не где-нибудь, а в нью-йоркской полиции – руководителем отдела по расследованию убийств. Надеюсь, вы понимаете, что это такое? Убийств в Нью-Йорке происходит на порядок больше, чем в Москве, и поэтому работы у нее, как это ни печально, мало не бывает. И, несмотря на свой возраст – Кэти всего двадцать пять лет, – она справляется с ней на «отлично». Словом, настоящий профессионал. Мы познакомились с ней еще в Гармиш-Партенкирхене, в Германии, когда вместе участвовали в программе «Пятый уровень», организованной Европейским центром исследования вопросов безопасности имени Джорджа Маршалла – См. романы Фридриха Незнанского «Выбор оружия» (М., 1997), «Заговор генералов» (М., 1998) и др. Мы подружились в этом замечательном городке в южно-баварских Альпах и с тех пор по мере сил помогаем друг другу: я – ей, а она – мне. Замечу, очень симпатичная девчонка.

– Хеллоу, – донесся из трубки голос Кэти.

– Хай, Кэт! Привет! Это Саша.

Кэт секунду помолчала, видимо усваивая русские слова. Кстати, она сносно говорит по-русски.

– О-о, Алекс! Хеллоу! Здравствуй! – наконец закричала она в трубку. – Ты откуда? Ты в Нью-Йорке?

– Нет. Я звоню из Москвы.

– Это… Какими судьбами?

– Твое знание русского языка все время прогрессирует. Только надо говорить «судьбами» с ударением на последнем "а".

– Сэнкс, Алекс, спасибо. Я это обязательно учту. У тебя какое-то дело или ты звонишь просто?

– Кэт, я всегда рад с тобой поболтать, но, к сожалению, начальство не разрешает часто звонить в Америку. Ты же знаешь, у нас кризис.

– О да, я смотрю телевизор. У вас… как это сказать?… Перманент… Постоянный кризис.

– Да, верно. Перманентный.

– В русском языке тоже есть такое слово?

– Да. Раньше оно обозначало завивку волос у женщины. Так и называлось – «перманент». А кризис перманентный, потому что нас тоже всех тут в трубочку свернуло…

– Что-что? Я не могу так быстро понимать.

– Да ладно, это не важно. Кэт, мне нужна твоя помощь.

– Что-то срочное?

– Да. Нужно узнать по телефонным номерам, кто живет там, какой адрес или какая организация.

– Да, это очень просто. Я сейчас запишу…

И действительно, через двадцать минут из моего факса выползло сообщение Кэт Вильсон.

Один из частных телефонов принадлежал некоему Евсею Михайловичу Беляку, бывшему эмигранту из СССР, выехавшему в середине восьмидесятых годов. Кэт приписала, что в компьютере полицейского управления Нью-Йорка есть некоторые неподтвержденные сведения, по которым он связан с так называемой «русской мафией». Однако он ни разу к суду не привлекался и никаких прямых указаний на то, что он ведет какую-то криминальную деятельность, не обнаружено.

Второй телефон принадлежал врачу-кардиохирургу Эдуарду Кипарису. Ничего определенного о нем Кэт узнать не удалось.

Фирма же «Нью-Мос» оказалась пять лет назад созданной выходцами из России страховой компанией. Причем в Москве имелся ее филиал. Добросовестная Кэт даже узнала его адрес.

Рабочий день уже закончился, и я решил отправиться туда завтра с утра.

Эдуард Владимирович Кипарис вышел из таможенной зоны Шереметьево-2 и сразу направился к стойке «Rent-a-car». Можно было, конечно, взять такси, но ему хотелось самому сидеть за рулем. Все-таки это совсем другое дело – чувствовать, как железная машина слушается малейшего поворота руля, давления педали, чем пассивно сидеть на заднем сиденье и поглядывать в окошко.

Скучающая за стеклом регистраторша оживилась при виде приближающегося к окошку Кипариса.

– Добрый день! – Она стала сама любезность.

– Здравствуйте, – кивнул Кипарис, – мне нужна машина.

– Какая? У нас большой выбор.

– Среднего класса. И чтобы ездила, – улыбнулся он.

Регистраторша, оглядев его, пришла, видимо, к выводу, что это человек обеспеченный, что-то прикинула в уме и сказала:

– «Форд-таунус», «опель-сенатор» или, может, «рейндж-ровер»?

– Пожалуй, «ровер», – после недолгого раздумья сказал Кипарис.

В каком состоянии дороги, неизвестно, подумал он, поэтому лучше обезопаситься сразу.

– На какой срок?

– Пока на три дня. А там видно будет. Сколько это стоит?

Услышав сумму, Кипарис негромко крякнул от неожиданности, по потом, вспомнив, что ему рассказывали о сумасшедших ценах в России, успокоился.

В конце концов, не так уж часто он бывает в Москве. Раз в год позволить себе можно. Он достал серую пластиковую карточку «Америкэн экспресс» и протянул в окошко. Карточка немедленно оказалась в изящных пальцах с длинными наманикюренными ногтями. Пока регистраторша производила свои манипуляции, Кипарис разглядывал зал Шереметьевского аэропорта. В прошлый раз, когда он был здесь, разглядеть этот зал как следует ему не удалось. Так что, можно сказать, что видел он Шереметьевский аэропорт словно впервые. Ну а в том далеком восьмидесятом году он выглядел иначе. Чище, аккуратнее, никаких тебе ярких витрин с напитками и табаком. Хочешь купить бутылку виски – пожалте в таможенную зону, в «дьюти-фри», покупай на свои жалкие гроши и пьянствуй на здоровье. Ведь если ты собрался за границу, а тем паче на постоянное местожительство, ты как бы уже и не наш человек. И тебе позволяется лакать этот импортный самогон сколько влезет. Что, конечно, было очень приятно…

– Пожалуйста, – прервал его размышления голос регистраторши, – номер вашей машины указан в карточке, и сейчас ее подгонят прямо к выходу. Счастливого пути!

Провожаемый ее ослепительной улыбкой, Кипарис направился к выходу.

Однако, несмотря ни на что, российский сервис дал о себе знать. Во-первых, машину пришлось ждать минут десять, во-вторых, здоровенный парниша, вышедший из машины, долго изучал документы Кипариса, недоверчиво сравнивая его лицо с фотографией в американском паспорте.

– Это я, – наконец не выдержал Кипарис.

Парниша, будто пытаясь проткнуть его насквозь своим взглядом и тем самым наконец убедиться, кто он на самом деле, вернул паспорт.

– Счастливого пути, – вздохнул он.

Кипарис сел в «ровер» и понесся по дороге, любуясь березками и недоумевая по поводу обилия рекламных щитов с названиями южно-корейских фирм.

…Всегда легче решить что-то, чем сделать. После того как Эдик Кипарис увидел шефа фарцовки Яшу Островского, он решил стать первым или, во всяком случае, одним из первых. Но для того чтобы этого достичь, требовалось много труда. Эдик начал работать и добиваться. Он знал, что игра стоит свеч.

Он жил скромно. В то время как его «коллеги» спускали свои сверхприбыли в ресторанах, он почти все вкладывал в дело. И прибыли стали расти в геометрической прогрессии. Конечно, Эдик не стал самым первым – возможно, потому, что это место было уже занято. Но одним из первых вскоре, через несколько лет, его стали считать остальные. И надо сказать, по праву.

У Эдика была своя группа, получающая зарплату непосредственно у него, свои люди в милиции, среди гостиничных администраторов и ресторанных метрдотелей. Он теперь сам не ходил «утюжить» иностранцев. А только получал чистые денежки.

Так продолжалось почти десять лет. Эдик успел окончить институт. Он даже получил красный диплом и был направлен на работу в один из московских НИИ. Куда он исправно ходил и даже выполнял какую-то работу. Как уже говорилось, Кипарис хорошо соображал в любой области. И нельзя сказать, что годы, проведенные на Пироговке, прошли даром. Он стал вполне заурядным врачом-кардиологом. Заурядным потому, что главное его занятие лежало за стенами медицинского НИИ.

Шел семьдесят шестой год. Все больше народу хотело влиться в один из немногих родов деятельности, приносящих нормальные деньги, исключая, конечно, организацию подпольных цехов, наркотики и контрабанду. Постепенно Эдик начал замечать, что доходы медленно, но верно идут вниз. Потом раз-другой его ребят отметелили конкуренты. Сгорела квартира, где Эдик хранил вещи. Одного из его подручных замели в милицию. За всеми этими происшествиями чувствовалась одна рука.

В конце концов, однажды вечером, когда он выходил из подъезда НИИ, рядом с ним затормозила машина. Новенькая двадцать четвертая «Волга», уже само наличие которой возводило автовладельца в те годы на недосягаемый для простого человека уровень.

Передняя дверца распахнулась, и Эдик увидел смуглого парня в темных очках.

– Эй, иди сюда. Разговор есть, – грубо произнес он, обращаясь к Эдику.

Кипарис ожидал, что рано или поздно этот момент наступит. И был к нему готов. Поэтому он подошел к машине и в тон пассажиру «Волги» спросил:

– Ну? Чего надо?

Смуглый смерил его взглядом из-за темных, почти черных стекол и процедил:

– Тебя приглашает Жора. Поговорить надо.

Эдик не стал спрашивать, кто такой Жора. Он прекрасно знал это имя. Жора Триппель был одним из главных конкурентов не только Кипариса, но и многих других занимающихся фарцой давно и всерьез. Появившись в Москве всего около двух лет с небольшим капиталом, этот казахстанский немец с поразительной быстротой, что называется, «поднялся». Он разорил или взял к себе на службу многих мелких фарцовщиков. Поначалу его никто не принимал всерьез, хотя его странная фамилия то и дело возникала в разговорах. Его постановили считать чем-то средним между триппером и ниппелем и попытались выжить. Но это никому не удалось. Эдик даже слыхал, что Триппеля побаивается сам Яша Островский. О Жоре бродило много самых разноречивых слухов, говорили даже, что у него есть лапа в Моссовете. Короче говоря, Жора стал серьезным человеком, и говорить о сходстве его фамилии с венерической болезнью или деталью велосипедного колеса стало как-то не принято.

Поэтому Эдик и не стал возражать, получив приглашение.

– Где? – спросил он.

– В «Праге», – ответил смуглый, – садись в машину.

Кипарис покачал головой:

– Спасибо. Я на своей.

Меры предосторожности никогда не помешают. Да и к тому же ему не хотелось оставлять свой новенький «жигуленок» без присмотра.

Смуглый пожал плечами:

– Как хочешь. Жора ждет на втором этаже, в зале.

Волга немедленно тронулась с места и умчалась прочь.

Через полчаса Эдик поднимался по лестнице ресторана «Прага». Когда он зашел в зал, то сразу нашел глазами столик, за которым сидел Триппель вместе со своими ребятами, среди которых был и смуглый из «Волги».

Эдик подошел к столику. Увидев его, все замолчали. Триппель поднял бесцветные глаза и исподлобья глянул на Кипариса:

– Привет, Эдик. Рад, что ты пришел. Садись, поговорим.

Он издал губами еле слышный свист, и его молодцов как ветром сдуло. Эдик сел напротив немца.

У Триппеля была кожа цвета несвежего постельного белья, сивые, висящие, как сосульки, бледные волосы и мелкие черты лица. Субтильное телосложение дополнялось полным отсутствием ресниц и бровей, сжатыми в струнку бледными губами и длинными, похожими на две плети кистями рук. В общем, Триппель, мягко говоря, был так же некрасив, как и его фамилия.

– Наконец-то, Эдик, мы с тобой сидим за одним столом, – начал он своим скрипучим, как пенопласт, голосом, – а ведь давно занимаемся одним делом. Коллеги как-никак. Давай выпьем, поговорим о том о сем, может, придем к какому-нибудь общему решению. А?

– Может быть, – индифферентно ответил Эдик.

Триппель плеснул в рюмки драгоценного «Камю» из темной матовой бутылки и поднял тост:

– Давай, Эдик, выпьем, чтобы нам ничто не мешало договариваться по-хорошему.

Чокнувшись, они выпили. Триппель сунул в рот ломтик лимона и кусочек шоколада.

– Зачем звал, Жора?

Триппель хитро улыбнулся:

– Ну неужели коллеги не могут просто так посидеть поговорить. Вместе обсудить свои дела? А?

– Насколько я помню, Жора, у нас с тобой общих дел пока не было, – довольно холодно ответил Эдик.

Триппель пожал плечами:

– Ну так за чем же дело стало? Давай сделаем так, чтоб были эти общие дела. Как ты на это смотришь? Ты мне поможешь, я тебе помогу – всем хорошо будет.

Надо сказать, в Триппеле сплелись немецкая аккуратность и деловитость с восточной хитростью и эгоизмом. В результате это дало просто горючую смесь. Может быть, именно в этом и крылся его успех?

– Жора, давай начистоту, – не выдержал Эдик. – До сих пор мы с тобой были конкурентами. Если ты придумал новый способ взаимовыгодного сотрудничества конкурентов – пожалуйста, поделись.

Триппель поцокал языком.

– Ну зачем ты так? «Конкуренты». Как будто мы враги какие-нибудь. Мы можем сотрудничать, и, по-моему, ничего в этом сложного нет.

– Сотрудничать мы сможем, только если кто-то из нас уступит свое дело другому. Я так думаю. А я своим делом дорожу. Ты по-немецки, кажется, хорошо понимаешь? Так вот, немцы говорят «Кляйне абер майне». Маленькое, но мое. Так что имей в виду, я своим делом ни с кем делиться не собираюсь. И с тобой в том числе.

Глаза Триппеля сузились в две маленькие щелочки. Он отправил в рот еще один кусочек лимона и начал:

– Ну что же, ты был откровенен, я тоже скажу тебе откровенно, зачем я тебя позвал. Я хочу договориться с тобой по-хорошему. Мне кажется, последнее время дела у тебя идут не очень хорошо.

– В жизни бывают спады и подъемы, – осторожно ответил Эдик. Он давно догадывался, что все происшествия – это дело рук Триппеля. И что рано или поздно этот аргумент будет использован в разговоре с ним.

Жора усмехнулся:

– Иногда периоды спада могут затягиваться. Знаешь же, в какой стране живем. Малейшая ошибка, шаг влево, шаг вправо – расстрел…

Триппель был прав. За спекуляцию валютой в особо крупных размерах по советскому Уголовному кодексу полагалась высшая мера наказания. Расстрел.

– …Поэтому не лучше ли сделать так, чтобы избавиться от этой суеты раз и навсегда. Ты, я слышал, занимаешься этим уже больше десяти лет. Не надоело?

Если бы тот же вопрос Эдик задал самому себе, и еще в спокойной обстановке, неизвестно, что бы он ответил. Действительно, суеты и риска было очень много. Кроме того, за эти годы Эдик успел сколотить довольно большую сумму, лежащую в укромном уголке подвала его дачи, в неприметной консервной банке в кухонном шкафу. Однако то, что он не может полноценно воспользоваться этим богатством, терзало Кипариса почти так же, как Александра Корейко из бессмертного «Золотого теленка». Конечно, он успел обзавестись новой квартирой, дачей, машиной, всем необходимым – не дешевым, но и без роскошества, чтобы не привлечь внимания органов. Иногда Эдику казалось, что деньги, которые он прятал, так и сгниют в тайниках. А тогда зачем это все надо было?

Так что, может быть, сам себе на вопрос «не надоело?», Эдик бы и ответил положительно. Но сейчас, на вопрос конкурента, он покачал головой:

– Конечно нет. Иначе я бы этим не занимался.

– Ну хорошо, – сказал Триппель, – начистоту так начистоту. Я наблюдаю за тобой давно. И собрал кое-какие справки. По моим подсчетам, у тебя должны были скопиться неплохие деньги.

– Это не твое дело, – нахмурился Эдик, – и если ты думаешь, что можешь совать свой нос…

– Нет! Нет! Нет! – воскликнул Жора, взмахивая руками. – Это, разумеется, не мое дело. Меня интересуют не твои доходы, а твоя фирма. То есть твои люди, твои связи.

– К этому ты тоже не имеешь никакого отношения.

– Конечно. Но пойми, мне нужна твоя фирма. И я хочу ее у тебя купить.

Эдик улыбнулся:

– Ну сам посуди, как я тебе могу продать то, что меня кормит уже многие годы? Попытайся купить у Форда все его автомобильные заводы? У кувейтского султана всю его нефть? Или у Высоцкого гитару? Какой ответ ты получишь?

Триппель покачал головой:

– Все имеет свою цену. Если бы мне понадобилась гитара Высоцкого, я бы ее у него купил. За деньги или за что-нибудь другое, например за личную безопасность, но купил бы. Факт состоит в том, что мне его гитара на хрен не нужна. А нужна мне твоя фирма. Понимаешь?

Куда уж понятнее! Особенно прозрачный намек по поводу личной безопасности. Эдик почувствовал на спине чьи-то взгляды. Он обернулся и увидел, что у дверей стоят молодцы Триппеля. Выражения их лиц не сулили ничего хорошего.

– Так что, – продолжал Жора, – давай подумаем. У тебя есть то, что нужно мне, а у меня, возможно, то, что нужно тебе.

Эдик с сомнением покачал головой:

– То, что мне нужно, Жора, я добываю сам. И ни в чьей помощи не нуждаюсь.

Последняя фраза прозвучала довольно угрожающе. По лицу Жоры пробежала тень.

– Торопиться не надо. Лучше подумай над моим предложением. Я дам хорошую цену.

– Какую? – поинтересовался Эдик.

– Хорошую, – с ударением повторил Триппель. – Такую, которая устроит и меня и тебя.

Эдик вдруг почувствовал, что, если он не уступит, шансы добраться сегодня живым до дома будут равняться нулю. Ну не будет же он звонить из фойе гостиницы, чтобы позвать своих ребят на подмогу. Этот Триппель все рассчитал…

– Хотелось бы поконкретнее, – наконец сказал Эдик.

– Хорошо, – кивнул Триппель, наливая еще коньяку, – скажу поконкретнее.

Он назвал сумму. Она равнялась заработку Эдика за полгода. Для обычного советского обывателя это были потрясающие деньги. Для Эдика в общем-то тоже немаленькие. И самое главное, без нервотрепки, без беготни. Без постоянного страха, несмотря на щедрую «подмазку» правоохранительных органов…

Итак, Эдик немного поторговался и… согласился. Так закончился период его жизни под названием «фарца». Нужно было начинать новый…

Внешне все осталось как было – Эдик Кипарис ежедневно, кроме выходных, ходил на работу в свой НИИ, где работал старшим научным сотрудником, получал мизерную зарплату, стоял в институтской столовой за «заказами», состоящими из килограмма леща, трех бананов и банки сгущенки. И никто из его сослуживцев не догадывался, что этот скромный человек владеет большими деньгами. Большими настолько, что, пронюхай о них органы, Кипариса моментально бы отдали под суд. Ну ни дать ни взять подпольный миллионер Корейко!

Однако наступил момент, когда Кипарису пришлось частично обнаружить свои богатства.

Эдик давно задумывался о своей дальнейшей судьбе. И пришел к дальновидному выводу, что интеллектуальная собственность в принципе тоже богатство. И немаленькое. Его можно измерить, оценить, продать, в конце концов. Не в Стране Советов, разумеется. Там, за бугром, где всегда с распростертыми объятиями ждали наших талантливых ученых.

Честно говоря, Эдику не хотелось самому заниматься наукой. Медицина была ему скучна. Он почти с завистью смотрел на своих сослуживцев, для которых наука была смыслом жизни. Вот если бы соединить его деньги и их талант…

Случай подвернулся неожиданно. Как-то раз Кипарис вышел покурить на черную лестницу. Там стоял Феликс Знаменский – ровесник Кипариса, но уже доктор медицинских наук. Эдик был знаком со Знаменским шапочно.

Знаменский нервно затягивался дешевым «Пегасом», кашлял, причмокивал и шумно втягивал носом воздух. Кипарис достал пачку «Мальборо» (сигареты были единственным признаком, выдающим в нем состоятельного человека) и щелкнул зажигалкой. Ароматный дым достиг ноздрей Знаменского, и он, очередной раз втянув воздух, с нескрываемой завистью посмотрел на Кипариса. Тот предложил ему сигарету. Знаменский с наслаждением затянулся и долго не выпускал дым из легких. Потом они разговорились. В общем-то говорил в основном Знаменский, и только о своей работе, просто-напросто потому, что ни о чем другом он говорить не мог. Знаменский жаловался на то, что его изобретение рискует пролежать на полке всю жизнь, что их лаборатории, которой руководил профессор Владимир Абрамович Бычков, не отпускают почти никаких средств, а тем не менее их открытие могут перехватить иностранцы и наши ученые опять окажутся в пролете, хотя первенство принадлежит им. Знаменский жаловался долго, подробно и образно.

– А что конкретно вам нужно? – спросил Кипарис, угощая Знаменского четвертой сигаретой.

Знаменский втянул голову в плечи, огляделся по сторонам и вполголоса произнес:

– Деньги.

Эдик удивился. Знаменский не сказал «поддержка дирекции или министерства» или «выделение фондов», например, что было бы гораздо естественнее для ученого в то время. Поэтому Кипарис расспросил его подробнее. Тянуть Знаменского за язык не понадобилось, и он все выложил как на духу.

Знаменский и Бычков действительно изобрели уникальный способ проведения операций на сердце. Такого еще не было нигде в мире. Человек с пороками клапанов, повреждениями сердечной мышцы и даже миокарда практически полностью вылечивался. С помощью аппарата Знаменского и Бычкова сердце начинало само воспроизводить поврежденные клетки и через полтора года полностью обновлялось. Практически человек получал новое сердце взамен старого. Это было похоже на научную фантастику, но, судя по рассказу Знаменского – а не верить ему у Кипариса оснований не было, – являлось истинной правдой.

– Мы уже проводили опыты на морских свинках, – сказал Знаменский, с удовольствием прикуривая шестую сигарету «Мальборо».

– И что? – Рассказ Знаменского заинтересовал Кипариса.

– Результат потрясающий. Свинка бегает как новорожденная. А мы до того, как испробовать аппарат, почти полностью разрушили ее сердце.

– А что, разве никого это изобретение не заинтересовало?

– Представьте себе, нет. В Академии медицинских наук только отмахнулись, в специальных журналах тоже отказались нас слушать. Мы даже в горкоме были!

– Что там сказали?

– Прозрачно намекнули, что с подобным шарлатанством будут бороться всеми известными им методами. И даже пригрозили пожаловаться на Старую площадь. Представляете?! Это же средневековье! Инквизиция!

– И что же вы хотите? – спросил Эдик, у которого в голове уже вертелась одна неясная и не оформившаяся пока мысль.

– Нам нужно сделать настоящий большой аппарат. Поставить опыты на свиньях. Снова попытаться продвинуть изобретение. Ведь если мы поставим опыт на свиньях, они не смогут просто так отмахнуться от его итогов? А?

Эдик с сомнением покачал головой:

– Маловероятно. Для горкома что морские, что домашние – все одно. Они их воспринимают только в виде мяса, плавающего в борще.

Знаменский расстроился:

– Мы рассчитывали сами на свои деньги построить аппарат. Хотя это не очень реально. Но мы будем откладывать, копить, и, может, через несколько лет… Хотя если это снова будет безрезультатной попыткой…

– К тому же, – вставил Кипарис, – за это время подобный метод может появиться за границей. И тогда все труды коту под хвост.

Знаменский попросил еще одну сигарету и застыл с отрешенным лицом.

– А сколько нужно денег, чтобы продолжить исследования? – Эдик поймал свою мысль и оформил ее в виде конкретного вопроса.

Феликс Знаменский тяжело вздохнул и произнес:

– Мы все подсчитали с Владимиром Абрамовичем. В аппарате должны присутствовать особо точные электронные устройства, много дорогих материалов. Кроме того, чтобы изготовить его, нужны особые станки, которые есть на военных производствах. Это очень сложно. И очень дорого.

– И все-таки? – не отставал Кипарис.

Знаменский со скорбным видом назвал сумму. Она рассмешила Эдика. За эти деньги можно было купить всего лишь три «жигуля». Или однокомнатный кооператив в Москве. В общем, для Эдика это была совершенно незначительная сумма.

– Знаете что, Феликс, – сказал он наконец, выбрасывая пустую пачку из-под «Мальборо» в урну, – я вам помогу.

Знаменский решил, что ему послышалось, и потряс головой…

Спустя два дня Кипарис, Знаменский и Бычков собрались вечером в лаборатории. Кипарис предложил следующее: они вводят его в число соавторов изобретения, а он, в свою очередь, берет на себя финансирование дальнейших исследований. Оба ученых подумали, что Эдик хочет вложить все свои сбережения в науку, и на глазах у них появились слезы. Конечно, они были согласны. О том, чтобы кто-то еще знал об этой секретной договоренности, не могло быть и речи – это было невыгодно никому.

Следующий год прошел в непрерывных хлопотах. Кипарис договаривался с руководителем НИИ, чтобы тот не препятствовал исследованию темы, с нужными людьми в Академии наук и в министерстве, пользуясь старыми связями, наладил знакомство с директором одного военного завода… Оказалось, что за достаточно большие деньги даже в Советском Союзе можно сделать немало. Эдик через один провинциальный заводик «отмыл» деньги, потом их перевели на счет НИИ, и совершенно законным образом необходимые средства поступили в распоряжение Бычкова. Ученые только диву давались. Скоро аппарат был изготовлен. Знаменский и Бычков приступили к опытам, Кипарис, который втянулся в это дело, помогал им как мог. Опыты на свиньях прошли блестяще. Метод помогал в девяноста трех случаях из ста! Так как известно, что из всех животных организм свиньи наиболее близок к человеческому, Знаменский утверждал, что этот процент сохранится и при использовании аппарата на людях.

Наконец они получили авторское свидетельство на аппарат. Об изобретении Бычкова, Знаменского и теперь уже Кипариса написали в узкоспециальном медицинском журнале. И… очень скоро забыли. Кипарис ездил по всей стране, пытался внедрить изобретение, но даже ему ничего не удалось. Косность советской системы проявилась во всей красе. Знаменский и Бычков приуныли, Феликс даже начал попивать. Но не таков был Кипарис, чтобы оставить идею, на которую он потратил столько времени и денег. Он придумал гениальный ход: если родная страна не хочет использовать (Эдик уже считал себя равноправным автором изобретения), то наверняка на Западе найдутся люди, которые проявят интерес. Было решено отправить Кипариса (кого же еще?!) за границу. «Куда?» – вопроса не возникало. В те годы можно было получить право выезда только в одну страну. В Израиль.

Кипарис без труда получил вызов. И через полгода, в восьмидесятом году, с одним-единственным чемоданом он оказался в новеньком, недавно построенном аэропорту Шереметьево-2. Жены у него не было, мать давно лежала на Введенском кладбище, поэтому в дальний путь Кипариса провожали все те же Знаменский и Бычков. Их можно было понять: теперь с Эдуардом у них ассоциировались все надежды на то, что их изобретение будет наконец служить на благо человечества. Договор был такой: очутившись за кордоном, Кипарис сразу регистрирует изобретение на три имени, получает патент, начинает пробивать новый метод и в случае успеха продает лицензию. А потом, при возможности, уедут и Знаменский с Бычковым. В успехе никто не сомневался, и прежде всего Кипарис. Он уже успел получить отзыв одного американского профессора, которому в большой тайне показал аппарат. Тот был просто поражен и несколько минут не мог ничего говорить. А когда обрел наконец дар речи, объяснил Кипарису популярно, что владелец патента на Западе станет миллионером. Надо сказать, об этой встрече Кипарис ничего не сказал Знаменскому и Бычкову.

– Черную икру нельзя!

– Одну баночку!

– Я сказала: нельзя! А интересно, откуда у вас черная икра? В продмаге такую не продают! А? Откуда?!

Худенькая женщина в сереньком клетчатом пальто стояла перед длинным, обитым истертым линолеумом столом, на котором горой возвышались ее вещи, извлеченные из лежащего тут же, неприлично распахнувшего крышку чемодана.

– Эт-то… родственникам… – промямлила женщина, на глазах которой появилась влага.

Возвышающаяся над ней бабища в голубой форме таможенника грозно повела плечами и, держа перед собой выглядящую в ее огромных руках микроскопической баночку с черной икрой, прогрохотала:

– Ничего, обойдутся без икры в своем Израиле! Не похудеют! – Ненавистное слово «Израиль» было произнесено с ударением на последнем слоге. Видимо, по мнению таможенницы так должно звучать обиднее. И, поставив баночку на свой стол, продолжала рыться в вещах женщины своими толстыми, похожими на весьма дефицитные в том далеком восьмидесятом году сардельки…

Кипарис стоял в скорбной очереди перед стойкой таможенного досмотра в Шереметьеве-2 и наблюдал эту сцену. Пожалуй, он был один, кто не примерял со страхом и отвращением эту ситуацию на себя – каждый знал, что любой его вещичке предстоит испытать на себе грубое и даже какое-то кощунственное прикосновение толстых пальцев-сарделек. Багаж же Кипариса, как уже говорилось, состоял всего лишь из одного, по виду очень легкого чемодана.

Люди приближались к таможеннице как к плахе. Все знали, что сейчас будет болезненная и унизительная процедура, но зато потом… Потом счастливая неизвестность. И каждый верил, что в будущем, в благополучной и богатой загранице его ждет удача. И что такое эта короткая процедура перед заманчивым и радужным будущим?!

И все же на глаза женщин наворачивались слезы, когда их нижнее белье ворошили пальцы таможенницы. А у мужчин сами собой сжимались кулаки.

Наконец подошла очередь Эдика Кипариса. Он вежливо поздоровался с таможенницей, протянул ей аккуратно заполненную таможенную декларацию и поставил на потертый линолеум свой чемодан.

– Откройте, – рявкнула она, кивая на него.

Эдик щелкнул старенькими замками, и удивленным взорам присутствующих открылись внутренности Кипарисова багажа. Собственно говоря, никаких особенных внутренностей и не было. Так, несколько бумажных свертков, потертые джинсы и бутылка «Столичной» водки.

– Что тут? – прогремела таможенница.

– Где именно? – поинтересовался Кипарис.

– Тут! – ткнула она своим пальцем в свертки.

– А-а, тут. Здесь мои личные вещи, – был ответ.

– Понимаю, что не мои, – разозлилась таможенница, – какие именно, я спрашиваю!

– Ну-у разные. Можете посмотреть сами, – разрешил Эдик.

Таможенница хмыкнула и, бормоча «буду я еще у вас, жидов, разрешение спрашивать», схватила свертки. Развернув старые газеты, она вытащила три мятые и по виду очень несвежие мужские сорочки, несколько грязных трусов и неприятно пахнущий клубок нестираных носков. Разложив перед собой все эти интимные предметы, она с изумлением воззрилась на Кипариса:

– И это все?

– А что вы хотели там обнаружить? – поднял брови Кипарис.

Таможенница сделала несколько недоуменных движений руками, еще раз внимательно осмотрела чемодан. Он был старым, сделанным в незапамятные времена из жесткой фибры, давно потрескавшейся и ободранной. Никакого второго дна там быть не могло. Ей не оставалось ничего, как только проверить паспорт Кипариса, его выездную и въездную визы, пересчитать жалкие девяносто долларов, которые каждый эмигрант имел право вывезти из СССР, и отдать документы Эдику. Тот взял, аккуратно упаковал свои вещи обратно в чемодан и отправился на посадку. Впереди его ждала новая и пока неизвестная жизнь…

…Минут через двадцать езды по Ленинградке Кипарис миновал Белорусский вокзал и покатил на своем «рейндж-ровере» по улице Горького, это он так, по привычке, называл Тверскую. Кипарис миновал ее, свернул на проспект Маркса (пардон, Моховую), с удивлением покосился на восстановленные Иверские ворота и Манежную площадь, превратившуюся в некое подобие детского городка. Затем он затормозил у гостиницы «Националь», вышел из машины и внимательно прочитал заметную табличку у входа. На табличке значилось: «Гостей Международного симпозиума кардиохирургов просят обращаться в окно номер 2».

Кипарис так и поступил.

Офис фирмы «Мос-Ком» размещался почти в самом центре – в небольшом особнячке недалеко от Смоленской площади. Он находился во дворе одного из огромных сталинских домов. Особнячок был очень красивый, двухэтажный, с балкончиком и пилястрами.

Но самое главное было не это. Еще подъезжая к Смоленке, я мучился каким-то необъяснимым предчувствием. Как будто внутренний голос говорил, что я встречу там что-то знакомое. И точно…

Особняк фирмы «Мос-Ком», а вернее было бы сказать, то место, где она помещалась, окружало не меньше десятка красных пожарных машин. Окна с обгоревшими остатками рам зияли черными дырами. Крыша почти совсем провалилась. В воздухе воняло гарью, по двору летали какие-то черные ошметки. Короче говоря, совсем недавно здесь полыхал сильный пожар. Еще один…

Пожарные уже закончили свое дело и сматывали толстые брезентовые рукава. Я подошел к их командиру и, показав красную корочку Генпрокуратуры, поинтересовался, что произошло.

– Пожар, епсть, – кратко ответил тот.

– Вижу, что не открытие нового фонтана. Когда, как он произошел?

Пожарный пожал плечами:

– Вызвали в шесть утра, епсть. Приехали сюда – дом горит, епсть. Вовсю. Ну вызвали еще несколько бригад. И все равно, вишь, до сих пор проваландались, епсть.

Сейчас десять утра. Значит, тушили целых четыре часа.

– Что, сильно горело? – допытывался я.

– Чего, сам не видишь? Высшая категория сложности, епсть. Внутри одни переборки остались.

– Кто-нибудь был в доме?

Пожарный покачал головой:

– Один сторож, но тот выскочить успел вовремя, епсть.

Пожарный отошел и продолжил руководить своей бригадой. То и дело раздавалось звучное «епсть».

Надо сказать, вокруг обгоревшего дома крутились кроме пожарных только телеоператоры из «Дорожного патруля». И больше никого. Такое впечатление, что владельцев фирмы совершенно не интересует ее судьба. Кстати, пора бы узнать, кому она принадлежит.

Нет, это все мне начитает надоедать! Неужели так и будет продолжаться, пока преступники не уничтожат все следы деятельности Филимонова? То, что и этот пожар связан с убийством генерала, я не сомневался. Один пожар, второй… В думском кабинете кто-то до меня успел устроить шмон.

Из моих рук явно пытались выдернуть все ниточки, которые могли привести к разгадке этого преступления. Но, если разобраться, сам факт этих пожаров говорил о многом. Например, о том, что в «Мос-Ком», кабинете и на даче действительно имелись какие-то важные материалы. Поэтому надо сделать все, чтобы опередить преступников, не дать им уничтожить все следы. А для этого надо увеличить интенсивность поисков.

Через пятнадцать минут я был в прокуратуре, а еще через десять у меня на столе лежал домашний телефон директора фирмы «Мос-Ком» Максима Петровича Чернова.

Мне ответил женский голос.

– Алло, могу я попросить к трубке Максима Петровича?

– Кто его спрашивает?

– Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Турецкий.

В трубке замолчали. Я привык к такой реакции. Название моей должности всегда поначалу вызывает что-то близкое к шоку. Люди думают, что «особо важные дела» – это просто запредельные злодейства, и, надо сказать, в большинстве случаев близки к истине. Поэтому им надо дать несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Сейчас я его позову, – сказала женщина несколько изменившимся голосом по истечении означенного времени.

Всего через пару минут мне ответил сам Чернов.

– Максим Петрович, я хотел бы с вами встретиться.

– С какой целью? – неуверенно ответил бизнесмен.

– По поводу сегодняшнего пожара.

– Пожара… – эхом отозвался Чернов. – Вы имеете в виду пожар в моем офисе?

– Да.

Чернов надолго замолчал. Я слышал в трубке его тяжелое дыхание. Видимо, он обдумывал ответ.

– Я не могу, – наконец ответил он.

– Дело очень важное, Максим Петрович, – настаивал я, – мне нужно задать вам несколько формальных вопросов.

Конечно, только законченный кретин способен поверить в то, что следователь по особо важным делам будет задавать «формальные вопросы». Однако, и я это хорошо знал, люди часто цепляются за эту ненадежную соломинку.

Но мой номер не прошел.

– Я не могу, – повторил Чернов, – сейчас не могу. У меня дела, заботы. И потом, я очень сильно болен. И собственно, почему я должен давать показания? Пожар произошел совершенно случайно. Это загорелась электропроводка, там нет никакого криминала.

Чернов сильно волновался.

– Тем не менее нам надо встретиться, – произнес я твердо.

– Хорошо. Завтра я с вами встречусь.

– Сегодня, – категорично сказал я.

– Это невозможно. Я иду к врачу. До свидания, господин Турецкий.

И в трубке раздались длинные гудки. Я вздохнул и положил ее на рычаг. Можно, конечно, поехать прямо домой к Чернову. Но что ему помешает, скажем, просто-напросто не открыть мне дверь, а потом сказать, что его не было дома? В конце концов, я его не могу силой заставить давать показания. Придется подождать до завтра. Хотя… почему бы не поручить разговор с Черновым моей новой помощнице – Оле Кот? Девчонка она толковая, может, пользуясь своим женским обаянием, выведает у него что-нибудь. Хотя, я еще сам толком не знал, что именно может рассказать Чернов. Хорошо, пусть она на месте разберется. Я поручил Оле допросить Чернова.

ИЗ АКТА СУДЕБНО-КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ

(БАЛЛИСТИЧЕСКОЙ) ЭКСПЕРТИЗЫ,

проведенной экспертно-криминалистическим

управлением ГУВД

Гор. Москва

В экспертно-криминалистическое управление ГУВД на исследование поступил образец огнестрельного оружия неизвестного типа. Вид определен как короткоствольное ружье с винтовой нарезкой и оптическим прицелом. Оружие не серийного типа, изготовлено вручную на специальном оборудовании. При изготовлении, вероятно, использованы высокоточные станки и материалы, требующие особой обработки. Ружье выполнено на высоком профессиональном и техническом уровне, в его деталях применено несколько оригинальных технических решений, например, использован особый механизм отражения гильзы, снижающий отдачу и тем самым повышающий точность стрельбы.

Перед экспертизой был поставлен вопрос: были ли гильзы, обнаруженные на месте происшествия, и пули, извлеченные из тела потерпевшего при судебно-медицинском исследовании трупа, выпущены из оружия, представленного на экспертизу?

В результате идентификационного исследования данного огнестрельного оружия, боеприпасов, следов выстрелов в ствольном канале, а также ожогов на одежде убитого, экспертиза пришла к заключению:

пули, которыми был поражен потерпевший, а также и гильзы от пуль, обнаруженных на месте происшествия, были выпущены из оружия, представленного на экспертизу.

Об этом свидетельствуют характерные следы нарезки на пулях (количество нарезов, ширина полей нарезов, их крутизна и шаг нарезов), а также следы, возникшие на гильзах в результате досылания патронов в патронник, выстрела и выбрасывания гильзы. В результате экспертного исследования были изучены не только наличие и локализация следов, но и их микрорельеф, что и позволило идентифицировать их с представленным оружием (см. фотоматериалы).

Следует отметить, что в качестве оптического прицела использован серийный прицел от снайперских винтовок, выпускающихся в России.

Заведующий лабораторией О. К. Цой

Начальник ЭКУ ГУВД, кандидат юридических наук

В.В.Иванов.

Этот интересный документ принес не кто-нибудь, а сам Отто Кимович Цой, один из лучших экспертов-криминалистов.

Больше всего меня удивило, что он сам приехал в Генпрокуратуру, вместо того чтобы отправить заключение с курьером. Это могло значить только то, что он сам хотел сообщить мне нечто важное.

Отто Кимович служил в экспертно-криминалистической лаборатории с незапамятных времен. Родился он в Самарканде, в корейской семье. В год, когда он появился на свет, все газеты пестрели заголовками о беспримерном подвиге Отто Шмидта. Вот родители и решили назвать его в честь полярника. Отсюда это необычное сочетание. Отто Кимович, решив оправдать свое славное имя, решил пробиться, что называется в люди. Уехал в далекую и холодную Москву и сам, без всякой помощи, поступил не куда-нибудь, а в МГУ. Замечу, что в те времена представителю нацменьшинства поступить в московский институт было куда легче, чем сейчас.

Окончив юридический факультет, Отто Кимович уже готовился паковать вещи и отбывать на родину, в теплые края, когда на факультет пришла разнарядка: двоих самых способных студентов отправить на Высшие спецкурсы МВД – учиться на эксперта-криминалиста. Выбор пал на Цоя. Времена были суровые, послевоенные, и ослушаться приказа сверху никому даже в голову не приходило. Отто вздохнул, вспомнил родной Узбекистан и пошел учиться на курсы. А потом, спустя два года, был отправлен на Петровку, где благополучно и работает до сих пор. Цой был просто ходячей энциклопедией по всем вопросам, которые касались криминалистики и смежных областей. Он мог на ощупь определить вид оружия, на слух достоинство брошенной на пол монеты, по запаху – сорт табака и на глаз – вес бриллианта до десятой доли карата. Это просто незаменимый специалист. Несмотря на это, его только недавно назначили заведующим лабораторией, хотя Отто Кимович давно «проскочил» пенсионный возраст. Говорят, ему даже устроили торжественные проводы в свое время, но через неделю пришлось звать обратно – работа лаборатории почти остановилась.

Итак, Отто Кимович самолично явился в мой кабинет. А это означало что-то важное.

– Привет, Саша, – протянул он свою ладонь.

– Здравствуйте, Отто Кимович. – Я указал ему на стул. Цой сел и сразу достал бледно-красную пачку «Примы». Кроме нее, он не признавал никаких сигарет, курил только их и, что самое главное, никогда и ничем не болел. Вот и верь после этого врачам!

Цой чиркнул спичкой, прикурил, и вокруг распространилось большое и густое облако вонючего дыма. Он глубоко затянулся и выпустил такое его количество, что свободно хватило бы распугать всех комаров в окрестностях озера Байкал.

– Жарко, – сказал Отто Кимович, пуская дым из ноздрей.

Я кивнул, вопросительно глядя на него.

– Прочитал? – Цой кивнул на принесенный им акт.

– Да, Отто Кимович, это очень интересно. Но, полагаю, вы пришли не только для того, чтобы проконтролировать, прочитаю ли я его.

Цой одобрительно закивал:

– Всю ночь работал. Вячеслав Иванович лично позвонил и попросил. Дело-то важное.

– Важнее не бывает, – отозвался я.

– И оружие особенное. Редко такое встречается.

– Хоть редко, но все-таки встречается, я правильно вас понимаю? – улыбнулся я.

– Хе-хе, – Отто Кимович сделал такую затяжку, что сигарета разом уменьшилась на треть, – я всегда говорил, что ты, Саша, умеешь делать логические выводы.

– Ну все-таки я следователь и это моя работа, – скромно заметил я.

– Э-э, – махнул рукой Отто Кимович, – если бы это все следователи умели, то у нас нераскрытых преступлений не осталось бы.

Я ничего не ответил. Я ждал, пока Цой сам расскажет, зачем он пришел ко мне в кабинет.

Он сунул окурок в пепельницу, придавил большим пальцем и достал еще одну сигарету.

– Интересное ружьишко вы отыскали, – повторил он, прикуривая, – даже очень интересное.

– Чем же оно вас так заинтересовало, Отто Кимович?

Цой хитро прищурился и покачал головой:

– Сделано на высшем уровне – вот чем. Этот мастер должен быть высшей квалификации. Такие раз в сто лет рождаются. Как Калашников, Кольт или, скажем, Манлихер. Чудный мастер. Я, когда эту винтовку разобрал, сразу понял, что не простой человек сделал. Это же как произведение искусства – каждая деталька выверена, с любовью обработана, и винтовка как часы работает. Я сделал несколько выстрелов – просто приятно в руках ее держать. И стрелять приятно.

Цой мечтательно закатил глаза к потолку.

– Ну я думаю, что те же чувства испытывал и убийца генерала Филимонова, – заметил я.

Цой кивнул:

– Может быть и так. Но я о другом говорю. Это только настоящий мастер может добиться – чтобы приятно в руках оружие держать было.

– Вы, Отто Кимович, так этого мастера расхваливаете, как будто с ним лично знакомы. Откройте секрет: может быть, он на какой-нибудь детальке свой автограф оставил или именное клеймо? – пошутил я.

Отто Кимович посерьезнел, нагнулся ко мне и произнес:

– Не могу сказать, что знаю, но кое-какие догадки у меня есть.

Наконец– то он начал говорить!

– Какие именно догадки?

Цой пососал свою сигарету, кашлянул и сказал:

– Ты помнишь, Саша, убийство бизнесмена Шварцмана полтора года назад?

– Конечно, помню. Шварцман был владельцем небольшого казино. Это дело Паша Остапов расследовал. В деталях я его не знаю, но в общем… Там, кажется, даже исполнителя нашли. Правда, только через несколько месяцев.

– Вот-вот. Исполнителя нашли. И что самое главное – оружие. Причем не на месте преступления, как это обычно бывает в заказных убийствах, а совершенно в другом месте, сейчас не припомню где.

– Да, помню. Кажется, где-то в лесу, причем только весной, когда оно уже успело немного заржаветь. Убийца бросил его, когда напоролся на гаишника.

– Да, – одобрительно закивал Цой, – отличная у тебя память. И гаишника тоже убил. Так вот, экспертизу этого ружья тоже проводил я. Конечно, стрелять из него было нельзя, пришлось его хорошенько почистить и только потом испытывать на стенде.

– И что?

– А то, что многое в этой винтовке, – Цой кивнул на принесенный им акт, – напоминает ту, с убийства Шварцмана.

– Что именно? – насторожился я.

Цой пожал плечами:

– Не знаю.

– Вот те раз! – воскликнул я. – А как же это зафиксировать?

– В том-то и дело, Саша. Зафиксировать это сходство никак нельзя. Поэтому я и не внес в акт свои соображения. Я пришел сюда сам. Понимаешь, вроде совершенно разное оружие, разный калибр, разные механизмы. Но что-то есть в них общее, не знаю что, но есть. Я готов поклясться, что делал эти винтовки один и тот же мастер. Понимаешь?

– Нет, Отто Кимович. Что же в них общего?

– Ну ты можешь поверить, что эксперт сразу отличит, например, скрипку Страдивари от, например, Гварнери?

– Да.

– Вот так и я могу идентифицировать оружие, сделанное одним мастером. Уж поверь моему опыту.

– Значит, вы уверены в том, что оба ружья сделаны одним мастером?

– Именно. Иначе я бы к тебе не пришел.

Я задумался.

– Так, значит…

Отто Кимович затушил сигарету и поднялся:

– А вот выяснять, что это значит, – уже не моя забота. Делать выводы должен следователь. Счастливо, тебе!

И он ушел. Я же, не теряя времени, созвонился с Пашей Остаповым. Выяснилось, что убийца Шварцмана Олег Киселев, по кличке Сеня, все еще находится в Бутырках – около года ждет суда. Кстати, он так и не назвал заказчика убийства. И по поводу оружия ничего определенного не сказал. Так что светило ему на полную катушку.

Все равно это была большая удача. Я не мешкая созвонился с начальником СИЗО и отправился в Бутырскую тюрьму.

Я ждал в кабинете для допросов следственного корпуса всего около четверти часа. Лязгнула тяжелая дверь, и контролер ввел Сеню – худощавого мужчину с впалыми щеками и недельной щетиной на лице.

– Здравствуй, Сеня, – сказал я, пододвигая к нему пачку сигарет – лучший подарок для сидельца Бутырок.

– Привет, начальник. – Сеня взял сигарету и, аккуратно размяв ее пальцами, закурил. – Я вроде с вами не знаком?

– За чем же дело стало? Давай познакомимся.

Сеня хмыкнул:

– Вообще-то чем меньше мусоров знакомых, тем спокойнее жизнь.

– Ну это кому как. Я думаю, Шварцман, которого ты застрелил, не отказался бы от пары-тройки знакомых с Петровки. Как считаешь?

Сеня фыркнул и ничего не ответил.

– Ну хорошо, будем знакомиться, – продолжал я, – следователь Турецкий. Александр Борисович.

– Вроде у меня другой следователь был, – хмуро заметил Сеня.

Я кивнул:

– Да. Но он уже твое дело давно закончил.

– Это я знаю! – с горечью воскликнул Сеня. – Уже скоро год будет, как я здесь парюсь. Когда же суд наконец?

– Ну ты же знаешь – в стране кризис. Канцпринадлежностей даже не хватает, не то что судей. Все суда ждут.

– Уже заметил. В камере друг у друга на головах спим. Блохи, тараканы, крысы. Вон уже завшивел весь. Буду в Европейский суд жаловаться!

– Сомневаюсь, что ты кого-то этим испугаешь. Хотя, Сеня, это не ко мне. А вообще скажу я тебе: чтобы сюда не попадать, нужно отказаться от вредной привычки постреливать в людей. Как считаешь? Тогда бы и Европейский суд не понадобился.

Сеня с независимым видом закинул ногу на ногу и уставился в зарешеченное окно.

– Ну ладно, шутки в сторону. Я пришел тебе парочку вопросов задать.

– Я на все вопросы уже ответил. Давно, – процедил сквозь зубы Сеня, не глядя в мою сторону.

– Не на все. О некоторых вещах ты умолчал.

Сеня усмехнулся и ничего не ответил.

– А если бы ты, к примеру, в свое время раскололся, кое-каких событий бы не произошло.

– О чем это вы? – с деланным равнодушием поинтересовался Сеня. А тем не менее я видел, что от любопытства он уже начал ерзать на стуле. Жизнь в тюрьме скучная, тусклая, и любая мелочь становится событием. А тут неожиданный вызов на допрос!

– Короче говоря, так. Недавно произошло убийство. Оружие, из которого оно было совершено, идентично тому, которым воспользовался ты в свое время. Его делал тот же мастер. Понял? А вот как раз о том, где взял свою винтовку, ты и промолчал.

Сеня иронично усмехнулся:

– Неправда, начальник. Я сказал.

– Что ты сказал?

– Как было, так и сказал. Я ее нашел, эту винтовку.

– Ну, Сеня, ты хоть мне лапшу на уши не вешай. Я каждый день по улицам хожу, и что-то до сих пор валяющегося на земле оружия не видел. А ты со своей туфтой можешь сильно ошибиться.

– Дело уже в суде, начальник, – самодовольно парировал Сеня, – и там мои показания черным по белому вписаны. Так что сколько мне светит по статье, столько и будет. И пугать меня не надо.

Я покачал головой:

– Ошибаешься. Во-первых, сколько ты в Бутырках еще пробудешь, никому не известно. А люди, между прочим, тут до-о-лго сидят. Ты сам это прекрасно знаешь. Сидят и о лагере мечтают. Там свежий воздух, кормежка получше. Опять-таки занять себя есть чем. А?

В глазах Сени отразилась мысль. Действительно, выбраться из Бутырок любым способом – мечта каждого попавшего туда.

– И к тому же, – продолжал давить я, – добровольная помощь следствию. Мы оформим соответствующий документ и доведем его до сведения суда. И судьи, уж поверь мне, обратят на него внимание.

– Ты меня, начальник, на эту туфту не лови, – неуверенно проговорил Сеня, – сказано же: нашел.

– …А если сюда прибавить помощь следствию по другому делу, моему, то это вообще будет расцениваться как то, что ты, Сеня, встал на путь исправления и осознал, так сказать, свои ошибки. А самое главное, я устрою так, что суд по твоему делу начнется через месяц. И всего-то делов -рассказать, где взял ствол.

– Ага, а мне в лагере за этот рассказ…

– Ну ты же умный человек, Сеня. Ты понимаешь, что тебе светит десятка строгого режима. А на строгой зоне не слишком-то перышками помахаешь. Там охрана будь здоров. И потом, мы оформим так, что никто и не подумает, что ты мастера сдал. Это я тебе тоже обещаю.

Сеня сомневался – это было видно по его лицу. Конечно, золотые горы, которые я ему наобещал, – вещь соблазнительная. Но разве можно доверять слову мента? Так думал уголовник Сеня.

– Не знаю я никакого мастера, – наконец сказал он.

– Ладно. Мастера ты не знаешь. Но где взял ствол?

Сеня подумал, размял еще одну сигарету и наконец хлопнул себя по колену:

– А, ладно! Скажу. Но только смотри, начальник, фамилию я твою знаю. И если своего обещания не выполнишь…

Он выразительно провел ногтем по грязной шее.

– Ты меня не пугай, Сеня. Пуганый уже. И не такими, как ты. Так что давай выкладывай. А свое слово следователь Турецкий держит.

Сеня вздохнул и наконец раскололся:

– Купил я этот ствол у барыги.

– Кто такой?

– Я его всего один раз и видел. Встречались на Юго-Западе, он на машине подъехал. А найти его можно так: звонишь ему на пейджер и оставляешь свой телефон. Потом, когда он позвонит, говоришь пароль и вы договариваетесь о встрече. Заказываешь то, что нужно, и через некоторое время, в зависимости от сложности заказа, он снова звонит и подсылает человека с товаром. Ну, естественно, деньги вперед. Очень осторожный мужик. Но, надо сказать, может достать все. Хоть БТР…

– Как бырыгу зовут?

– Не помню, Александр Борисович, честное слово. Но говорили, что он работает на крупного дельца.

– А как дельца звали?

– Точно не скажу. Не то Балаган, не то Балабан – Шутник (вор. жаргон).

– Может, Балабас? – Хлеб (вор. жаргон)

– Может, и Балабас. Или Балагас – Сахар (вор. жаргон). Или Балапас – Сало (вор. жаргон). Клянусь, не помню.

– Ну хорошо. А кто навел?

Сеня тяжело вздохнул:

– Того уже на белом свете нет. Друган мой один, Веня Калик. Его застрелили на зоне. Царствие небесное…

– Смотри, Сеня, проверю…

Я записал номер пейджера и пароль, оставил Сене пачку сигарет и пообещал, что выполню все, что обещал. Надо сказать, беспокоиться мне было особенно не о чем – от Паши Остапова я узнал, что суд над Олегом Киселевым по кличке Сеня состоится ровно через месяц…

Инструктором по вождению Валентин Ивашов, тихий, интеллигентного вида, низенький мужчина с едва намечающейся лысиной и огромными, похожими на совковые лопаты ручищами, работал уже двенадцать лет, и до сих пор волнение ученика передавалась ему стопроцентно. Он очень не любил это чувство, когда где-то в глубине поселялась вдруг неуверенность и руки при этом предательски потели.

– Перестань цепляться за руль, – раздраженно сказал Валентин.

Ольга постаралась ослабить хватку и украдкой посмотрела на инструктора. Он почувствовал неловкость за вырвавшееся раздражение и уже более миролюбиво произнес:

– Оля, в самом деле, как будто в первый раз. У тебя уже шестое занятие, а ты… Тихо, тихо. – Валентин направил руль подопечной и нажал на педаль тормоза.

Машина мягко остановилась.

– Ну и что случилось? – вопросительно посмотрел инструктор. – Будем и дальше так нервничать?

– Валя, ты думаешь, я из-за этого нервничаю? – Ольга дотронулась до руля.

– Тогда в чем дело?

– У меня вечером ответственный разговор. Очень ответственный. И я немного волнуюсь.

– Значит, так, усвой одно правило. Когда садишься за руль, постарайся забыть все свои неприятности и страхи. Думай только о машине. Это твой друг, и ты должна думать только о нем. Поняла?

– Да, – кивнула Ольга, – поняла.

– Отлично. А теперь вперед!

Ольга включила зажигание, нажала на педаль сцепления и аккуратно установила первую скорость. Валентин удовлетворенно улыбнулся.

Разговор у Ольги действительно предстоял трудный. Это было понятно изначально. Еще в тот момент, когда Грязнов, по-деловому сухо проинструктировав девушку, тяжко вздохнул.

– Ольга, Максим Петрович – случай сложный. Турецкий после разговора с ним матюгался на чем свет стоит. Так что ты не обольщайся и особых надежд не питай. – Грязнов посмотрел на вытянувшееся лицо своей подчиненной и мягко добавил: – Постарайся просто разболтать его. Может, он при виде молодой женщины и разговорится.

– А в чем сложность? – удивленно спросила Ольга.

– Менталитет у него какой-то прогнивший. Скользкий тип. Ни на один вопрос прямо не отвечает.

– Ну, – облегченно вздохнула девушка, – это не такая большая проблема в нашем деле.

– Дай-то Бог. – Грязнов подошел к телефонному аппарату. – Можешь позвонить и договориться с ним о встрече.

– Как вы считаете, его лучше вызвать сюда или выбрать менее официальную обстановку?

– Это на твое усмотрение, – развел руками Вячеслав Иванович, – но имей в виду, здесь надо тонко сработать. Дипломатично, понимаешь…

И он сделал неопределенный жест обеими руками, как бы изображая эту самую тонкость, которую нужно будет проявить Ольге.

Она набрала номер телефона и вздрогнула от неожиданности – трубку подняли мгновенно. Было такое ощущение, что кто-то сидел и специально ожидал этого звонка.

– Алло, – деловито произнесла Ольга, – могу я услышать Чернова Максима Петровича?

– Да, это я, – произнес лишенный энергичности мужской голос. Флегматичный голос какой-то.

– Вас беспокоит старший оперуполномоченный МУРа Кот Ольга Владимировна. Возникла необходимость задать вам несколько вопросов.

В трубку тяжело задышали, и после длинной паузы мужчина почти жалобно произнес:

– На самом деле сейчас очень неподходящее время. Я плохо себя чувствую…

– Не волнуйтесь, наша беседа не будет слишком длинной. Буквально пару вопросов, – вкрадчивым голосом произнесла Ольга. – Мы можем встретиться где вам удобно. В качестве исключения я могу предоставить право выбора вам.

Мужчина откашлялся и тяжело вздохнул:

– Хорошо. Мы можем встретиться с вами в шесть часов в кафе «Солярис» на улице Генерала Белоусова. Вас это устроит?

– Да. Спасибо. Я буду.

– До встречи.

Ольга подмигнула Грязнову и положила трубку.

– Все в порядке. Сегодня в шесть в «Солярке»… Э-э, в «Солярисе».

Максим Петрович положил трубку и замер. Нет, нет, теперь он был абсолютно уверен: желудок сегодня пошаливает. Уже с утра, проснувшись, он понял, что заболевает. Еще не открыв глаза, он осторожно прислушался к организму, сначала вроде все было в порядке, потом откуда-то все-таки появились головокружение и легкая тошнота. Максим Петрович жалобно позвал жену:

– Катя, Катенька…

– Что? – Екатерина Чернова, рано располневшая брюнетка, появилась в дверях и скептически посмотрела на мужа. – Опять что-то болит?

– Кажется, желудок, Катенька… – простонал Максим Петрович.

– Ох, Максим, вечно у тебя все не слава Богу! В кого ж ты больной такой? – В словах жены сквозила едва скрытая ирония. – Мать вроде у тебя была здоровая, отец как лось, бревно в одиночку может поднять, дед, слава тебе Господи, тоже был не из слабаков. А ты! Ты же просто развалина какая-то!…

– Не любишь ты меня, Катя. И папу моего не любишь, и маму мою не любишь. Вообще я давно заметил, что ты ненавидишь всех моих родственников. – Максим Петрович обижено выпятил нижнюю губу и скрестил руки на груди.

– Ладно, не ной, Петрович. Где болит?

– Вот здесь. – Максим Петрович с готовностью задрал рубашку.

Жена осторожно помяла то место, которое ей указал муж, и Чернов неожиданно захихикал.

– Ты что?

– Щекотно.

– А ну тебя! – раздраженно произнесла жена. – Одевайся…

– Как ты думаешь, может быть, стоит показаться врачу? Мне кажется, это явные признаки первичного гастроэнтероколита.

– Чего-чего?!

– Ну что ты на меня так смотришь? Уж и подумать вслух нельзя.

– Я тебе сказала бы вслух. Да неудобно…

– Так я и знал, – опять обиделся Максим Петрович, – ты мне стакан воды не подашь, когда я умирать буду.

Екатерина не была черствым человеком, просто она слишком хорошо знала своего мужа и его маниакальную, трепетную любовь к собственному организму. Первое время после замужества она всерьез воспринимала все его жалобы и действительно по первому зову Максима Петровича бежала к аптечке в поисках необходимого лекарства. Но очень быстро Екатерина поняла, что на самом деле ее муж болен все время и везде. Если было жарко, он страдал от перегрева, если холодно – от переохлаждения. Удивительным образом он был в курсе симптомов всех болезней и постоянно находил у себя что-то новое. Врачам при всем этом Максим не доверял, называл их шарлатанами и черствыми людьми. У Кати были подозрения, что это мнение о медицине у Максима сложилось только по одной причине: никогда ни одно обследование не давало результатов, доказывающих, что Чернов болен.

– Абсолютно здоров, – оптимистично сообщали врачи, и в глазах Максима появлялось выражение недоверия.

Поэтому теперь – после последних слов «больного» – Екатерина Чернова неторопливо подошла к аптечке, достала несколько таблеток, налила стакан воды и поднесла мужу. По опыту она знала, что вопросов задавать не нужно. Максим мог рассказывать про свои болезненные ощущения долго и подробно, а она уже опаздывала на прием в косметический кабинет.

– Позавтракай без меня, – сочувственно улыбнулась жена, – я, к сожалению, должна уже бежать. Целую!

– Катя! Подожди!…

– Потом, потом…

– Но я так не могу…

В ответ лишь хлопнула входная дверь.

Максим Петрович остался один. После ухода жены боль почему-то мгновенно прошла и захотелось чего-то вкусненького. Почему бы и нет, если к тебе вот такое отношение? В памяти всплыл оставшийся после вчерашнего ужина жареный цыпленок, и Чернов невольно сглотнул слюну. Его воображение разыгралось не на шутку. Он уже предвкушал, как сейчас быстро умоется, войдет на кухню, распахнет холодильник и…

Именно в этот момент раздался телефонный звонок.

– Вот черт! – выругался Максим Петрович и поднял трубку. После первой же фразы старшего оперуполномоченного МУРа Ольги Кот неприятные ощущения в организме возобновились, и Чернов уныло произнес: – Я плохо себя чувствую…

Разумеется, Максим Петрович понимал, что неприятности еще только начинались, теперь пойдут один за другим допросы-расспросы, вызовы к следователям и прочие казенные хлопоты. Как ни странно, пожар в офисе он большим несчастьем не считал. На самом деле, ни один стул, ни одна ручка в этой конторе не были приобретены на его деньги. Генеральный директор Чернов существовал как… скажем, некая фикция. Зиц-председатель Фунт наших дней. Правда, в отличие от того легендарного Фунта Максим Петрович не желал заниматься «отсидками» за других. Сидеть?! Нет, господа, пусть этим занимаются другие… Заказчиками использовался его счет и имя. Платили за эту непыльную деятельность довольно прилично. По крайней мере, так ему казалось раньше. Теперь же, в свете последних событий, сумма показалась Чернову не такой уж и крупной. Ожидавшиеся проблемы стоили намного дороже. А вдруг действительно посадят? Тьфу-тьфу, типун тебе на язык! Даже думать об этом нельзя…

Неприятный во всех отношениях, зато короткий разговор со следовательницей закончился, и он опустил трубку.

В мыслях Максима Петровича опять мелькнул забытый образ томившегося в холодильнике вчерашнего цыпленка, и генеральный директор вновь машинально сглотнул слюну. Нет, нужно обязательно подкрепиться! Бодрой рысью Максим Петрович устремился на кухню. Мыть руки? Вздор! Не стоит тратить время на пустяки. Так, где же наш американский бройлер?…

Через несколько минут, расправившись с «подарком Буша», он удовлетворенно выкушал чашку слабого чая с лимоном и с наслаждением потянулся. Жить хорошо, а хорошо жить – еще лучше!

– Да… Эх, не было бы еще этих проблем – и жизнь была бы прекрасной. Эх, вернуть бы все назад. Лет эдак десять-двенадцать назад…

Начинал Чернов с двух тысяч рублей, которые торжественно вручила ему мать в день их с Катюшей свадьбы.

– Максим, – произнесла мать, как обычно, строгим тоном, – эти деньги я копила для тебя. Надеюсь, ты не расфукаешь их в первый же месяц.

Максим стоял в растерянности и был крайне удивлен таким подарком. В детстве родители особенно его не баловали, непривычен был он к деньгам и роскоши. Если б не Катя, то, вероятно, эта сумма так и осталась бы лежать на книжке и дожила бы до того времени, когда благополучно сгорела бы в пламени инфляции. Молодая жена Катя отличалась особой деловой хваткой и предприимчивостью. И откуда у нее возникла мысль заняться бизнесом, непонятно. Только новоявленная госпожа Чернова узнала о подарке, как тут же решительно заявила:

– Макс, это наш шанс. Ты помнишь Люсю из параллельного?

– Люсю? Из "Б", что ли?

Максим и Катя учились в одной школе, но в разное время – он на четыре года старше ее.

– Ну да!

– Нет, не помню.

– Ты должен ее помнить!

– Да не помню я! Вы же малышней считались.

– О Господи!… Ну это не важно. Так вот, она давно подбивала меня заняться бизнесом. Нужен только первоначальный капитал…

Максим, удивленный тем, с какой легкостью жена использует специфическую терминологию, не решился тут же ответить отказом и, вздохнув, согласился.

– Съездим пару раз в Польшу, привезем джинсы. Люська говорит: идут нарасхват. Так что риска никакого. Для начала нужно будет сделать загранпаспорта, – деловито излагала план действий Катя.

– А как их сделать?

– Я узнавала – ничего сложного. Были бы деньги…

– Но ведь тебя могут поймать!

– Почему меня? Взятку в ОВИРе будешь давать ты.

Максим был поражен:

– Я?!

– Конечно. Ты же мужчина! А давать на лапу – дело мужское.

– Но…

– Тебя что-то смущает, дорогой?

Пришлось молодожену подчиниться этой железной логике…

Получив наконец вожделенные паспорта, поездку спланировали довольно быстро, на дорогу ушло чуть больше недели. Джинсы с вышивкой «Мальвина» на заднем кармане были распроданы в считанные дни. Катя при этом проявила неуемную энергию: обзвонила всех подруг и знакомых. Во время второй поездки они закупали товар уже по заказам. И понеслось!…

В течение двух лет путем обмена и солидной доплаты Черновы смогли приобрести четырехкомнатную квартиру в престижном районе, «шестерку» синего цвета, прибалтийскую стенку и импортную мягкую мебель. Катя завела массажистку, личного парикмахера и косметолога. Чернов имел только одну слабость – трепетную заботу о собственном здоровье. Не жалея средств, он проходил всевозможные обследования, побывал на приеме у всех столичных медицинских светил, причем различных специализаций. Особенных болезней у него не находили, но Максиму было приятно, что его здоровье находится под пристальным наблюдением.

Как– то само собой получилось, что через некоторое время Чернов перешел на торговлю продуктами. Это оказалось и менее хлопотно, и более выгодно. В период расцвета предпринимательства он уже имел собственную фирму и занимался оптовыми поставками продуктов. Дела шли успешно. Только вот здоровье пошаливало. У Максима появилась идефикс отправиться на обследование за границу. Посоветовавшись, он остановил свой выбор на Израиле. Ведь туда же уехали все наши лучшие врачи! И потом, есть еще одно немаловажное обстоятельство: не нужно будет объяснять доктору на пальцах, что и где у тебя болит… Постепенно идефикс полностью захватила его. В жизни наконец появилась цель! Высокая и чистая, как мечта мореплавателя, ищущего новые земли. Максим Петрович теперь методично выискивал необходимые адреса и фамилии врачей, которые обязательно посмотрят его в Израиле. Дело оставалось за малым. Для осуществления мечты нужны были деньги. Много денег. И в валюте.

Именно в этот подходящий момент в его квартире раздался телефонный звонок. Вот и не верь после этого в силу Всевышнего!

Голос у звонившего мужчины был низкий, вежливый, солидный. Он предложил Максиму Петровичу обсудить выгодное для него дело.

– А могу я узнать, какое именно дело вы собираетесь мне предложить?

– По телефону – нет.

– Но…

– Это очень и очень для вас выгодно! И я готов встретиться на вашей территории. Повторяю – очень выгодное для вас дело…

Недоумевающий Чернов пригласил незнакомца в офис. Выслушал. Задумался. Действительно, выгодно. Действительно, очень и очень. Но… Перестройка его научила, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Здесь, правда, не совсем бесплатный, но все же… Нужно было крепко подумать над неожиданным предложением. Ах, если бы не лечение в Израиле!

Во время встречи предприниматель не ответил ни «да», ни «нет». Попросил отсрочку на два дня. Максим решил посоветоваться с женой.

– И ты еще раздумываеешь? – Катя удивленно округлила глаза. – Тебе предлагают огромные деньги за просто так! Максим, ты меня удивляешь!

– Катя, – умоляющим тоном протянул муж, – никто никогда не предложит деньги просто так!

– Ну хорошо, чем ты рискуешь, ты можешь мне сказать?

Максим задумался и неуверенно произнес:

– Наверное, ты права, особенно ничем не рискую. Они просто хотят использовать мое имя и счет, чтобы получать деньги от своих закупщиков. Но что-то в этом мне не нравится…

– О Господи, Макс! – Катя театрально заломила руки. – Вечно ты канючишь и мямлишь. В конце концов, кто не рискует, тот не пьет шампанского!…

И он рискнул…

Если вернуть тот разговор в сегодняшний день, Максим Чернов теперь ни за какие бы деньги не согласился на предложение высокого представительного мужчины, который, вежливо улыбаясь, интеллигентно попросил его об этой в общем-то пустяковой услуге.

Хотя, что говорить, деньги он получал, и деньги немалые. Заветное обследование в заграничной клинике осуществилось. Правда, не в израильской, а в немецкой – в последний момент мнительный Максим Петрович передумал, решив, что наши уехавшие врачи на самом деле ничуть не лучше тех, что остались («Одни же институты заканчивали!» – вдруг осенило его). Катя теперь разъезжала по городу в «опеле» стального цвета, а за городом – словно по мановению волшебной палочки! – всего за одно лето вырос гигантский трехэтажный особняк из модного красного кирпича…

Первая неприятность произошла еще года за полтора до пожара. В контору заявилась обычная проверка из налоговой инспекции. Фирма была заранее предупреждена, что будут проверяющие (зря, что ли, платил осведомителям!), и поэтому никто особенно не волновался. Максим Петрович как раз в это время находился на очередном обследовании, и все неприятности произошли без него. И откуда эти ищейки раскопали копии именно тех, спрятанных счетов, было непонятно, но, так или иначе, Чернову пришлось срочно вернуться на работу и, бледнея от волнения, изображать полное недоумение по поводу происходящего.

Весь лоснящийся от удовольствия, молодой мужчина вкрадчивым тоном задавал коварные вопросы, Чернов только разводил руками. До сих пор при мысли о том разговоре у Максима Петровича начиналось жжение в желудке. Да что же это происходит, черт побери?! И обычную взятку они получили, как же без этого! И милицейская «крыша» их всегда надежно прикрывала. И могущественные люди, пользовавшиеся его, Чернова, счетом обещали… Но нет ведь. Пришли. Раскопали. Поставили в «третью позицию». И делают что хотят! Да что же такое, граждане?! Или власть в стране уже переменилась?…

После ухода налогового инспектора, Чернов быстро набрал заветный номер. Ему не потребовалось в подробностях объяснять, что произошло. Он только начал разговор, а на том конце провода все поняли. Или были заранее предупреждены.

– Мы все уладим, – сказал спокойный мужской голос, – вас больше не побеспокоят…

И Максима Петровича действительно больше не беспокоили. Все шло своим чередом до вчерашнего дня, до того момента, когда ночью в его квартире раздался телефонный звонок и главный бухгалтер сообщил о пожаре в офисе.

Пожар? Этого только еще не хватало!…

Уклончивые инструкции своего начальника Вячеслава Ивановича Грязнова Ольга Кот истолковала верно: использовать свой женский шарм и обаяние с целью извлечь информацию из допрашиваемого.

Если б ей просто дали указание допросить Чернова Максима Петровича и выяснить то-то, то-то и то-то, все было бы просто. Уж что-что, а допрашивать людей Ольга умела! Но данное задание напоминало детскую сказку: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. При этом еще нужно было подключить обаяние и шарм.

«Интересно, – думала она, возвращаясь с курсов по вождению, – хоть один человек знает, что это такое? Шарм и обаяние. Надо же! И как все это можно подключить в допросе? Ведь это либо есть, либо этого нет. Ну и задачка…»

Ольга Кот не относила себя к особам, про которых можно было сказать, что у них есть в наличии обаяние, красота или шарм. Она считала себя совершенно обыкновенной, простой девушкой. В меру стройной (как и большинство современных молодых женщин), в меру симпатичной, в меру привлекательной… Ну что там еще «в меру»? Кажется, все. Ничего, и этого вполне хватает. Ей никогда не приходило в голову, что в некоторые моменты жизни все эти качества можно будет использовать, тем более в профессиональной сфере. Ладно. Шарм так шарм. Как говорится, за дело!

Девушка извлекла из сумочки пудреницу. Она аккуратно вытерла поверхность зеркала носовым платком и всмотрелась в собственное отражение: карие глаза, прямые брови, темные, изогнутые вверх ресницы, чуть крупноватый нос, небольшой рот. Без сомнения, шарм у нее есть. Косметики на лице было минимум: немного туши, едва заметная розовая помада и темно-серые тени. Ольга повертела зеркальце и постаралась очаровательно улыбнуться, нахмуриться, потом еще раз улыбнулась, подмигнула правым глазом, затем левым и положила зеркальце назад в сумку.

– Обаяние и шарм… – вслух задумалась Ольга. – Какая глупость! Главное ведь не это. Главное, хорошенько продумать вопросы…

Грязнов охарактеризовал Максима Петровича как довольно противного типа. Что-то вроде «подкисший менталитет», Ольга напрягла память. «Подгнивший менталитет» – уточнил включившийся в работу мозг. Отлично. Допустим, она представила, что это означает. И что же дальше делать? Поскольку обстановка допроса будет неофициальной, то и начать следует как можно более душевно. Можно, например, с извинений, что пришлось его побеспокоить. Или сказать что-нибудь приятное, какой-нибудь комплимент. Хотя, наверное, мужчинам комплименты не принято делать. А почему бы и нет? Может быть, он любит себя без памяти? Такие мужчины сейчас встречаются сплошь и рядом…

В голову лезли всякие глупости. Чтобы не отвлекаться, Ольга достала лист бумаги, ручку и нарисовала цифру один. А теперь думать, думать и еще раз думать!

На самом деле, для недавней выпускницы юридического факультета это задание было одним из первых, а количество проведенных допросов можно было по пальцам пересчитать. Разумеется, все они проходили в официальной обстановке кабинета, и раньше таких сложностей, как с господином Черновым, не возникало. По закону было положено сначала записать анкетные данные допрашиваемого, а затем задать очень простой вопрос. К примеру, в каком году был закончен институт или какая профессия. То есть такой вопрос, ответ на который допрашиваемый мог дать легко, не напрягаясь и не задумываясь. Таким образом, проходил момент адаптации… Человек вступает в контакт и легко отвечает на несколько простых вопросов, потом постепенно следователь подводит его к главным. Главные вопросы лучше всего давать вперемежку с второстепенными. Такова методика предварительного следствия. Та самая теория, которой ее учили.

Ольга хорошо помнила, как она впервые проводила допрос. На стуле перед ней сидела субтильная женщина – многодетная цыганка Галина Разумовская, которая была задержана по подозрению в распространении наркотиков. Старший оперуполномоченный Кот Ольга Владимировна, недавняя выпускница юридического факультета, старалась задавать вопросы грамотно, так, как ее учили. Допрос протекал вяло и без особых результатов.

Женщина в пестрой шали сидела напротив молодой девушки и, лукаво улыбаясь, отказывалась от всех предъявленных ей обвинений.

– Галина Сергеевна, – уже в который раз устало вопрошала Ольга, – в квартире, которую вы снимали, были найдены несколько «чеков», ведь так?

– Каких «чеков»? – деланно заволновалась цыганка. – Я, милая, ведь в магазин не хожу, чеков мне никто не дает.

– Я имею в виду расфасовки с наркотическими веществами, – уточнила вопрос Ольга.

– Ой, девочка, квартира-то не моя. Я там поселилась и жила себе спокойно, никого не обижала. А что и кто там был до меня, не знаю. Может, оставили какие-то вещи прежние жильцы или хозяева чего забыли. Может, и эти… Как их?

– «Чеки», – подсказала Ольга.

– Вот-вот. А они ведь приходили часто. То деньги получить за квартиру, то еще что-то. Может, и подбросили. Люди-то сейчас недобрые, девочка. Что только ни сделают, чтобы опорочить многодетную мать.

Ольга уныло выслушивала отпирающуюся женщину и понимала, что выбить чистосердечное признание из этой прошедшей огонь и воду цыганки невозможно.

– В вашей квартире также были найдены…

– Девочка, я уже сказала, – уже более жестко перебила ее задержанная, – квартира не моя. Не моя, ты понимаешь или нет?… Я ее снимала, и что вы там нашли, мне не интересно. Это ваши проблемы, как модно сейчас говорить. Зря вы стараетесь, только время тратите.

Допрос шел в течение часа, а результаты были нулевые. Присутствующий в кабинете начальник отдела МУРа устало провел ладонью по лбу и нажал кнопку вызова. Но вместо конвоя в кабинет вошел высокий, крепкого телосложения мужчина. До этого Ольга никогда его не видела и вначале подумала, что незнакомец ошибся дверью. Она даже открыла рот, чтобы сказать ему, что здесь идет допрос, но мужчина не дал ей сказать ни слова…

Он по– свойски всем кивнул и тут же широко улыбнулся допрашиваемой:

– Сколько лет, сколько зим! Привет-привет! Ну что, Гала, устала небось? – И, обращаясь ко всем одновременно, укоризненно произнес: – Чего вы человека мучаете?

– А вы кто?… – только и сумела вставить Ольга.

Но ей не ответили.

– Ой, Саша, и не говори. Дело мне шьют. Говорят, наркотиками торгую, – затараторила цыганка и кокетливо поправила платок на плечах. – Это же надо такое придумать! А я ж, ты знаешь, семерых детей имею…

– Откуда? Пятерых же по последним данным! А встречались мы всего-то годик назад.

– Точно. Ну знаешь, ромалэ, жизнь кочевая, нищенская. Там перехватишь, здесь перекантуешься, тут переночуешь…

– Знаю-знаю. Ты говори лучше, на вопросы отвечай.

– Я тут совсем разволновалась. Ведь вся больная, вся больная!… Какие еще наркотики? Я наркотики эти никогда в глаза не видела. Только по телевизору…

– Да, знаю, знаю. – Мужчина участливо похлопал ее по плечу. – Только, Галочка, понимаешь, имеются против тебя неопровержимые факты. А против фактов, сама понимаешь, не попрешь. Так что ты лучше сама признайся – глядишь, годик-другой скостят.

– Какие факты, Саша?

– Это ты у нее спроси. – Незнакомец кивнул на Ольгу.

– Было б в чем признаваться, Саша, давно бы призналась. Но чиста, как перед Господом. Клянусь! Чем хочешь поклянусь! – побожилась Разумовская. – Хочешь, твоими детьми поклянусь?

– Не хочу!

– Тогда своими…

– Ой, Галя, не божись, пожалей хотя бы детей! – погрозил пальцем мужчина. – Ведь накажет Бог. Лучше давай выкладывай. – Он вдруг заговорил тише, почти доверительно: – Ведь я знаю, где ты добро прячешь.

– Ты про это намекаешь? – Женщина смеясь указала на низ живота. – А нет у меня там ничего.

– Нету?! – искренне удивился мужчина.

– Нету!

– Неужели совсем ничего? – резвился тот.

Цыганка жеманно погрозила ему пальцем:

– Ничего лишнего, Саша.

– А если мы врача вызовем, а он что-нибудь найдет? Ты ведь знаешь нашего старого доктора Бершадского? Он ушлый – что хочешь найдет. Даже там, где ничего лишнего…

Услышав про неизвестного «ушлого Бершадского», Ольга невольно улыбнулась. Имя доктора было произнесено таким тоном, словно задержанную должен был осматривать сам Бармалей. На цыганку эта фамилия тоже подействовала – впервые за все время допроса она заметно смутилась, ее наигранная беспечность куда-то мгновенно испарилась.

В кабинете возникла напряженная пауза. Ольга почувствовала, что в допросе наступил долгожданный перелом. Вот только приведет ли он к необходимому признанию?…

– Ну и что? – через секунду немного с вызовом спросила она.

– А ничего, – развел руками мужчина. – Я ведь это просто так сказал…

– Ты не тяни кота за яйца, Саша. Говори, раз начал.

Мужчина усмехнулся, в его облике действительно промелькнуло что-то от сытого кота.

– А ведь ты сама знаешь, Галя.

– Чего я знаю?

– Ну просто тогда мы не сможем оформить это как акт самовольной сдачи. И соответственно в суде будет не он, а протокол медосмотра и насильственного изъятия. Разницу улавливаешь? Так что ты подумай хорошенько…

Ольга с удивлением наблюдала, как менялось выражение лица цыганки. Женщина постепенно теряла ту самодовольную уверенность, которую сохраняла в течение всего допроса. Нервно забегали руки по кистям цветного платка, сама она сгорбилась, на лбу собрались морщинки, и в глазах появилось заискивающее выражение.

– Думай, Гала, думай, – спокойно подытожил мужчина. – Времени-то у тебя всего ничего осталось…

Он вдруг по-мальчишески подмигнул Ольге:

– Если что, то я тут рядом буду.

– Где? – совсем уж глупо спросила девушка.

– Вот она знает, – кивнул на цыганку мужчина. И вышел – так же неожиданно, как и вошел…

Это была первая встреча Ольги с легендарным Александром Борисовичем Турецким. Правда, он не представился и она узнала его имя позже. Но впечатление он, что и говорить, произвел. Ольга запомнила весь диалог начиная с первого слова до последнего. Ей понравилась пластика следователя, то, как уверенно он себя держал с задержанной, как психологически точно выбрал интонацию разговора. Именно интонация ее потрясла больше всего. Казалось, что Турецкий не сказал ничего особенного, но в тоже время его тон был таким… Таким артистичным, что ли. Что заставил наглую цыганку полностью подчиниться ему. Это был самый настоящий микроспектакль. Отлично срежиссированный. Прекрасно сыгранный. Но что удивительно – это была импровизация. Ведь не мог же Турецкий заранее отрепетировать эту сцену! Сразу видно – талант…

Беседа продолжалась всего минут пять. А результат блестящий. Ольга едва скрыла восхищенный взгляд.

«Вот это профессионал!» – завистливо подумала она и вечером перед зеркалом попыталась воспроизвести его интонацию. А потом сама рассмеялась своим неловким потугам. До совершенства тебе еще далеко, подруга!…

«До совершенства далеко, а работать как-то надо», – невесело подытожила Ольга, вспомнив про встречу, назначенную в «Солярисе», и мелким, аккуратным подчерком написала на листе первый вопрос.

Максиму Петровичу идти на встречу со следователем совсем не хотелось. Он с тоской думал о том, что нужно будет одеваться, выходить на улицу, заводить машину. Чернов чувствовал, как весь его больной, ослабленный организм говорил «нет» этой встрече. Генеральный директор сгоревшей фирмы сделал несколько незначительных телефонных звонков, просмотрел газету, словно она могла ему сейчас помочь, плотно пообедал и, усталый, лег на диван, нажав на пульт телевизора.

На экране тотчас появились бесстрашные Чип и Дейл и помчались кого-то спасать…

«Самое интересное, – думал Чернов, – сказать мне этим муровцам совсем нечего. Откуда шло перечисление денег, для каких нужд, кто этим заправлял… Откуда я знаю! Меня попросили знакомые, вот я, молодой дурак, и помог. Бескорыстно? Абсолютно бескорыстно, господа присяжные заседатели… Н-да, и кто же поверит этой липе?»

Максим Петрович тяжело вздохнул, переключился на другой канал. На смену мультяшным персонажам явились люди. Шел какой-то бесконечный американский сериал про суровые будни полицейских в Сан-Франциско. Два парня – белый и черный – тоже кого-то спасали. Причем сюжет точь-в-точь напоминал мультфильм…

Самое интересное, что ему действительно нечего было рассказать о людях, которые в течение нескольких лет проделывали эту странную операцию – время от времени (крайне редко) пользовались его счетом. Чернов ничего не знал и знать не хотел. Ей-богу, не хотел!… За все время сотрудничества с теми людьми он выработал твердое правило – не вмешиваться. И сознательно избегал лишних встреч, разговоров, никогда не задавал никаких вопросов… И вдруг весь этот бред с налоговой инспекцией. Ведь ему обещали! Непонятно… Он знал одно достаточно твердо – он ни в чем не виноват. Это главное. И рассказывать ему было особенно нечего. Но все-таки где-то в глубине души он чувствовал нервозность и неприятные мысли вызывали ощущение озноба.

Женщина перед зеркалом вела себя довольно странно…

Вот уже в течение нескольких минут она старательно «уродовала» собственное лицо, пытаясь как можно больше состарить и упростить его. В жизни она была яркой, эффектной, на нее часто оборачивались мужчины – особенно в те моменты, когда она выходила из своего новенького «джипа-чероки». В ее глазах читалась властность и уверенность в себе. Но теперь, когда при помощи нехитрых гримерных приемов она стала лет на двадцать старше, ни о каком джипе и речи быть не могло. Теперь из зеркала на нее смотрело лицо простой, как это теперь модно было говорить, «совковой бабы», которая всю жизнь отпахала на мужа-пьянчужку и детей. Запавшие глаза, под которыми явно проступали мешки вечного недосыпа, морщинки на лбу, убогая челка, потрескавшиеся губы… С губами пришлось повозиться больше всего, чтобы они выглядели достаточно эффектно. Что ж, замечательно! Это как раз то, что ей нужно. Остались мелочи – натянуть на голову платок попроще, чтобы скрыть великолепные, ухоженные волосы; концами платка обмотать шею – ведь не может же быть у «совковой бабы» сорока лет такой прекрасно сохранившейся шеи…

Она еще раз внимательно осмотрела себя и осталась вполне довольна. Бой настенных часов привлек ее внимание. Бросив быстрый взгляд на свои наручные, женщина прошла в гостиную, миновав огромный коридор. Это была старая московская квартира, и дух, который в ней царил, тоже был настоящим, старинным – резной буфет на просторной кухне, огромные, уходящие куда-то под потолок стеллажи с бесчисленными подшивками «толстых» журналов, надежный дубовый паркет под ногами, ковры на стенах, лепнина в основании люстры и конечно же темно-коричневое, благородной расцветки пианино…

Женщина остановилась перед настенными часами, еще раз сверившись с наручными, подвела стрелки. Было видно, что она аккуратна во всем. Вид огромной четырехкомнатной квартиры, которая поддерживалась в надлежащем порядке, только подчеркивал это. Женщина жила в ней одна. В квартире не было никакого искусственного оживляжа в виде аквариума с рыбками, птичек в клетке или собаки. Во всем – сдержанность и строгость. И в то же время, здесь было необычайно уютно, чувствовалось, что это дом, а не жилище.

Хозяйка квартиры села в глубокое кресло, прикрыла глаза. Сосредоточилась. Она всегда так делала перед работой. Несколько секунд в полузабытье – и тело словно наполняется энергией…

Вновь мягко ударили часы.

Пора!

Она резко встала. Прошла в коридор. Взяв заранее приготовленные простые дерматиновые сумки, вышла из квартиры. Аккуратно прикрыла обе двери: сначала – внутреннюю, деревянную, покрытую дорогим дубовым шпоном, затем – наружную, металлическую, с надежным сейфовым замком. Убедившись, что теперь жилище в безопасности, женщина вызвала лифт, спустилась на первый этаж. Но к выходу из подъезда не пошла, а направилась в противоположную сторону. Здесь находилась дверь черного хода…

Оглядевшись, быстро открыла эту дверь ключом и выскользнула на улицу. Замерла. Вновь огляделась. Вроде все тихо и спокойно – никто не заметил ее хитрого маневра.

Быстрым шагом женщина направилась к неброского вида «Таврии». На ходу достала из кармана ключи. Открыв дверцу, юркнула внутрь машины. Сумки аккуратно положила на переднее сиденье. Хотя по виду они и выглядели громоздкими, но были достаточно легкими. Через мгновение-другое заработал мотор, и автомобиль тронулся с места.

Она ехала осторожно, не нарушая правила уличного движения – ни дать ни взять обычная состоятельная домохозяйка, отправившаяся на оптовый рынок за продуктами…

…Нужный дом она увидела еще издали. Подъезд, который ее интересовал, располагался не слишком удобно – он выходил на довольно оживленную улицу. Отсюда был короткий проход к метро, и поэтому то и дело туда-сюда сновали люди. Но делать было нечего – срочный заказ есть срочный заказ, именно за быстроту ей и платили такие огромные деньги.

Женщина припарковала «Таврию» таким образом, чтобы машина не бросалась в глаза. Достала свои сумки и направилась к подъезду, в уме несколько раз повторив код двери. У нее была великолепная память, но когда она была на работе, то старалась лишний раз подстраховаться.

«Итак, нужно нажать „Вызов“, затем номер квартиры, вновь „Вызов“ и четыре цифры. Господи, ну какой же идиот придумал такие сложности?» – невольно подумала она.

Как ей сказали, домофон, находящийся в квартире, при таком наборе не срабатывает. Ну и хорошо! Не срабатывает – и ладненько. Это значит, можно проникнуть в подъезд, не вызывая ничьих подозрений.

Женщина посмотрела на часы. По самым грубым подсчетам, у нее было в запасе еще минут десять. Не стоит торопиться. Остановись возле витрины, поглазей на товары… Так. Сколько прошло? Всего четыре минуты. Значит, нужно задержаться – вон возле того коммерческого киоска, а затем посмотреть на расклеенные по всему обхвату бетонного столба объявления…

Стоп! Она похолодела от нехорошего предчувствия. Машина! Черт, как же она забыла… Девчонка! Дурочка! Профессионалка называется, мать вашу… Так же можно завалить всю операцию! Ее же специально предупредили, чтобы она в первую очередь обратила внимание на его машину, которая должна была находиться на стоянке. Если ее там нет, то следует зайти в подъезд. Если же она там, то необходимо встретить клиента перед стоянкой.

Женщина круто развернулась, чуть не сбив сумками с ног какого-то школьника. Плевать! Сейчас не до сантиментов… Едва сдерживая себя, чтобы не броситься бегом, она направилась к стоянке. Фу, отлегло от сердца… Машины с нужными номерами на месте не было.

А время уже поджимало. Легко справившись с кодом, женщина проскользнула в подъезд, не привлекая особого внимания. Это удалось ей довольно легко, потому что перед подъездом не было лавочек, на которых обычно целыми днями торчат старушки.

Поднявшись на нужный этаж, она еще раз посмотрела на часы. Вот-вот должен был показаться клиент. Женщина профессионально оценила маршрут, по которому он должен был пройти до лифта, и выбрала нужную точку. Расположение квартир на площадке было для нее очень удобным. Оставалось только сделать самую малость – ввинтить лампочку в пустой плафон.

Женщина достала из сумки лампочку, и через несколько секунд на площадке стало заметно светлее.

«Вот здесь он задержится, закрывая дверь, а здесь свернет направо и будет хорошо освещен. Молодцы, что предупредили насчет света. А то работать в полутьме хуже некуда. Допустим, мы его встретим здесь, на третьем шаге. Нет, лучше на втором. Первый он сделает уверенно, второй – даже если у него великолепная реакция – еще по инерции. С третьим шагом рисковать не стоит. Кто его знает, а вдруг он бывший рекордсмен мира по прыжкам с места!…»

Она слабо улыбнулась.

Внезапно заработал лифт, заставив ее мгновенно стать серьезной. Этого ей еще не хватало! Не дай Бог, сейчас кто-нибудь припрется на этот этаж и начнет удивляться лампочке. Именно лампочке, а не ей. И что тогда прикажете делать? Она прижалась к холодным створкам лифта, стараясь разглядеть, куда он движется. Так и есть, лифт двигался вверх!

Выше…

Еще выше…

Еще…

Здесь.

Лифт замер этажом ниже. Она даже не успела почувствовать облегчение – раздался мягкий щелчок замка, тяжелые шаги уверенного в себе человека. Он! Больше некому. Как ее предупредили, в остальных квартирах в данный момент никого не было.

Клиент!

Женщина сосредоточилась, волнение исчезло. Четким, хорошо отработанным движением она достала из потайного кармана пистолет. Сказка, а не пистолет. Его системы наверняка не смог бы определить любой, даже самый лучший эксперт. Просто потому, что такой системы не значилось ни в каталогах, ни в специальных справочниках. Оружие было сделано в единственном экземпляре, пристреляно, работало без осечек. Женщина сама его проверяла. И вот теперь наступил тот самый момент, когда пистолет должен был показать, на что он способен…

Она бесшумно спустила собачку предохранителя, патрон уже был в патроннике, и тугая пружина подпирала следующий заряд – на тот случай, если придется произвести контрольный выстрел в голову. Обычно женщина обходилась без контрольного выстрела, считая это пижонством. Двух-трех хороших выстрелов было достаточно, чтобы человек ушел с этого света. Зачем еще контрольный? Его явно придумали эти дешевые супермены из органов. Привыкли, гады, убивать безнаказанно. А вот попробовали бы они сейчас на ее месте!…

Шаги клиента приблизились, из-за поворота показалась его крупная фигура. В голове женщины молнией пронеслось: «Нет, этот прыгать не будет. Этот будет тупо идти до конца, так и не понимая, что его убивают».

Шаг, второй… Удивленный взгляд. Боже мой, да у него вообще никакий реакции! Дите, ей-богу, дите. Она легко вскинула оружие, дважды нажала на курок. Смягченные глушителем, выстрелы прозвучали словно игрушечные. Мужчина замер на месте, медленно опустился на колени, развернувшись, упал – нет, скорее улегся! – на бетонный пол.

Женщина бросила на клиента быстрый взгляд, поняв, что обе выпущенные в сердце пули достигли цели. И все же, чтобы убедиться окончательно, она приблизилась к мужчине, дотронулась пальцами до шеи. Все, мертв. Осталось только незаметно покинуть подъезд, избавиться от ненужных сумок и «помеченного» убийством оружия. Но это уже дело техники.

Главное – она выполнила заказ…

…Перед встречей в «Солярисе» Ольга заехала домой и переоделась. Строгий брючный костюм темно-серого цвета она сочла наиболее приемлемой одеждой для такого случая. Девушка удовлетворенно посмотрела в зеркало, взглянула еще раз на листок с вопросами и вышла из квартиры.

В кафе Оля Кот приехала без пяти минут шесть. Она уверенно прошла сквозь небольшое уютное фойе, кивнула охраннику и оказалась в зале. Высокая женщина-администратор тут же подошла к девушке и указала на свободный столик. Ольга не знала, что администратор была заранее предупреждена Грязновым и зале находился еще один сотрудник МУРа – так, на случай возможных осложнений.

Девушка села спиной к окну, посмотрела на часы. Было две минуты седьмого.

– Однако Максим Петрович задерживается, – вслух подумала Ольга и почти сразу почувствовала, что произошло что-то неладное. На всякий случай она решила подождать еще пятнадцать минут, а затем позвонить Грязнову.

Но не успела…

В кафе «Солярис» Вячеслав Иванович Грязнов позвонил сам. Ольга чуть не выронила трубку, когда услышала, что полчаса назад найден убитый двумя выстрелами мужчина, в кармане которого обнаружены документы на имя Чернова Максима Петровича.

Я ничуть не удивился, когда позвонил Слава и сообщил, что Максим Чернов, директор фирмы «Мос-Ком», застрелен в подъезде собственного дома. Как это ни грустно, если уж пошли убийства одно за другим – жди новых. Два пожара, два убийства… Кто следующий?

Гибель Чернова говорила о том, что и он что-то знал и что-то мог рассказать. Но теперь его нет на свете. И еще одна ниточка оборвалась.

Я вытащил из кармана бумажку с номером пейджера и потыкал в кнопки телефона. Через несколько минут торговец оружием получит сообщение с номером моего мобильника. На всякий случай я поставил свой телефон на постоянную регистрацию входящих звонков и их определение. Хотя, скорее всего, он или его помощники будут звонить откуда-нибудь из автомата.

Мой телефон в черном кожаном чехле лежал на столе и молчал. Пожалуй, у меня есть один шанс из тысячи, что торговец оружием позвонит. Сеня сидит в Бутырках год. За это время торговец с непонятной кличкой мог десять раз сменить номер пейджера, пароль, способ связи. Такие люди бывают очень осторожными. И большой процент своих немалых доходов тратят на собственную безопасность. В конце концов, он мог перестать заниматься оружием, уехать за границу, его могли убрать конкуренты. Может быть, его арестовали и он сидит, скажем, в тех же Бутырках. И как прикажете действовать в этом случае?

Оставалось только ждать…

Ну думай, Турецкий, думай. Иначе ко всем громким нераскрытым убийствам прибавится еще одно. Кстати говоря, оно будет висеть не на чьей-нибудь, а на твоей шее. Каждый раз именно тебя будет вызывать генеральный, интересоваться ходом следствия, время от времени у тебя будут брать интервью ехидные журналисты, ты будешь что-то лепетать перед их камерами… Этот висяк не нужен никому, и в первую очередь тебе. Так что думай.

Чтобы прийти к каким-то выводам, нужны отправные точки. А когда их нет? Когда преступники проводят тактику выжженной земли – в буквальном и переносном смыслах. Улики изъяты, те, что не изъяты, сгорели. Те, кто могли что-то сказать, – уже убиты или будут убиты. А я не могу их сберечь по той простой причине, что не знаю их имен.

Хотя нет. Кое-какие имена мне известны. Вот Евсей Беляк и Эдуард Кипарис. Оба живут в Америке. И кстати, неизвестно, причастны ли они к деятельности Филимонова. Мало ли, почему из «Мос-Кома» звонили именно им.

Если кто и причастен, то это Беляк. Кэт сказала, что он подозревается в связях с «русской мафией». Они там, в Америке, просто дрожат, услышав это словосочетание. Хотя информированным людям известно, что не так страшен черт, как его малюют. Так называемая «русская мафия» не идет ни в какое сравнение с действующими в тех же Соединенных Штатах итальянской, пуэрториканской или китайской. Ни по численности, ни по контролируемым финансам.

Итак, нужно проверить этого Беляка. Ну и фамилия!… Никакой кликухи не надо.

Я позвонил в службу информации, и через полчаса у меня на столе лежала справка:

БЕЛЯК ЕВСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Родился 25 марта 1938 года в городе Конотоп Украинской ССР. Национальность – русский. В 1955 году окончил техникум по специальности слесарь-инструментальщик. В 1955-1959 годах работал в депо железнодорожной станции «Конотоп-Товарный». В 1959 году вместе с родителями переехал в Киев, где в 1959-1963 годах работал в штамповочном цеху экспериментального завода «Квант». В 1960 году женился на Савченко Татьяне Афанасьевне. В 1963 году осужден Дарницким районным судом города Киева к 4 годам лишения свободы за кражу государственного имущества. Наказание отбывал в ИТО 3/46-73 в Коми АССР. По отбытии наказания поселился в городе Калининград, где работал разнорабочим в морском порту. В 1969 году вновь был осужден за валютные махинации на 5 лет. Наказание отбывал в Московской области. В 1974 году, освободившись из мест заключения, вернулся в Калининград. В 1975 году, получив израильский вызов, выехал на постоянное местожительство.

Несмотря на скупость информации, можно догадаться, что у этого самого Беляка за плечами долгая и насыщенная жизнь. Девять лет за решеткой, Калининградский порт, валюта, шмотки, контрабанда, возможно, наркотики – да, нью-йоркские полицейские правы, такой человек вряд ли, попав в Америку, успокоится, несмотря на свои шестьдесят лет. И то, что из фирмы «Мос-Ком» звонили именно ему, о чем-то говорит. Только вот о чем конкретно…

Справка об Эдуарде Кипарисе была куда менее интересной. Медицинский институт, аспирантура, потом тоже выезд по израильскому вызову.

Конечно, проверить обоих нужно было как можно скорее. Но как? Для этого нужно ехать в Америку – не вызывать же обоих повестками. А дела требуют моего присутствия здесь. Во всяком случае, пока есть хоть какая-то надежда на то, что следы убийцы еще не совсем остыли…

Когда зазвонит телефон – неизвестно. А пока нужно разложить по полочкам то немногое, что у меня есть.

Итак, Филимонов. Связи с националистическими, возможно фашистскими, кругами. Наверняка с депутатами подобной ориентации в Госдуме. Допрашивать их? Жизни не хватит. И потом, каждый будет хвастаться своей неприкосновенностью, отказываться отвечать на вопросы, не являться на встречи… Нужно будет в отношении каждого добиваться индивидуального разрешения на допрос. Представляете, что это такое? Это значит, депутаты по каждому моему запросу будут голосовать. Когда это будет касаться депутата-демократа, то левые будут голосовать «за», а правые «против». И наоборот. Все будут спорить, обсуждать в газетах и по телевидению… В общем, кошмар. И самое главное, я лично не верю, что кто-то из депутатов сообщит мне нечто вразумительное и ценное для следствия. Нет, государственных деятелей нужно оставить на крайний случай.

Интересы Филимонова, друзья, знакомые. Бывшие однополчане, партнеры. Еще что?…

Жена говорит, что никого из его знакомых не знает. То есть из новых знакомых. А именно они мне и нужны. Хотя… постойте-постойте. Она говорила о каком-то Эдике. Враче-кардиологе. Эдик. Эдуард… А не Кипарис ли это, часом? Если это так, то считай, Турецкий, что тебе сегодня крупно повезло!

Я набрал номер квартиры Филимоновых. На счастье, трубку взяла его жена.

– Надежда Анатольевна, здравствуйте! – чуть ли не прокричал я в трубку, держа пальцы скрещенными – на счастье.

– Я слушаю.

– Это Турецкий. Следователь.

– Здравствуйте, Александр Борисович.

– Можно задать вам один вопрос? Вы говорили, что не помните фамилию этого Эдика, с которым познакомились на банкете. Вы еще сказали, что у него необычная фамилия.

– Да.

– Это не Кипарис случайно?

Ответ последовал сразу:

– Да-да, именно Кипарис. Как я могла забыть?

Я положил трубку и мысленно поздравил себя с удачей. Итак, Кипарис общался лично с Филимоновым. Его надо проверить в первую очередь.

Да, вот еще. Бильярдный клуб. Может быть, именно там Филимонов встречался со своими коллегами. Это необходимо проверить. И немедленно.

Через полчаса я был в бильярдном клубе «Восемь шаров».

Это, конечно, не простой клуб. Судя по публике, здесь собираются так называемые сливки общества. Ну, понятно, не только судя по публике. Интерьер клуба отличался какой-то безудержной роскошью. Большой зал был отделан дубовыми панелями, по углам стояли канделябры, судя по всему, из бронзы. Диваны, обитые натуральной кожей, запах дорогих сигарет. Бильярдные столы тоже были особенные, на толстых резных ножках. Светлые пятна освещенных столов не нарушали царящей здесь полутьмы. Лица играющих рассмотреть было непросто – только в момент ударов обитатели клуба вступали в освещенную зону.

В углу примостился бар, у стойки которого курило и выпивало несколько человек.

Конечно, я не стал афишировать место своей работы – благо в клуб пускали всех желающих. Отсев осуществлялся на входе при помощи напечатанного крупными буквами и вывешенного на видном месте прейскуранта – заоблачные цены здесь могли отпугнуть кого угодно.

Негромкие разговоры, звуки ударяющихся костяных шаров друг о друга. Интересно, с кем здесь играл Филимонов. И вообще – здесь ли его партнер. Девять против десяти, что нет. Значит, надо расспросить кого-то из старожилов.

Вообще– то Глебом Жегловым я себя не считаю, но все-таки присутствие здесь массы людей полукриминального вида заставляло вспомнить известный эпизод из эпохального фильма.

Ко мне подскочил молоденький парнишка в облачении бильярдиста – белоснежная накрахмаленная рубашка, непременный жилет, брюки со штрипками. На лице выражение сдержанного достоинства.

– Желаете сыграть? – спросил он с места в карьер.

Ну, в конце концов, почему бы и нет? Правда, в бильярд я играл последний раз дет десять назад. Все, знаете, недосуг. Дела.

– Да, можно и сыграть.

– Предлагаю партию в пул.

Если честно, когда я в последний раз брал в руки кий, ни о каком «пуле» у нас слыхом ни слыхивали. Все играли в обычную русскую пирамидку. Конечно, правила этой игры я знаю… Почему бы не попробовать?

Я кивнул, и мальчуган провел меня между играющими к одному из столов. Потом он вручил мне кий, а сам достал деревянный полированный футляр, из которого вынул свой, индивидуальный, свинчивающийся из двух половинок. В общем, профессионал!

Потом он собрал в рамку разноцветные шары – одноцветные и полосатые – поставил один из них, белый, игровой, на линии у другого борта:

– Разбивайте.

Если честно, в пул играть гораздо проще, чем в пирамидку. Знаете почему? Очень просто. Лузы гораздо больше, а шары, наоборот, меньше. Так что тут реже случаются непредвиденные столкновения шара с углами, после которых он долго крутится вокруг своей оси, а в лузу – ни в какую.

Короче говоря, я разбил. После чего в две угловые лузы закатилось три шара – два полосатых и один одноцветный. Мальчик немного помрачнел:

– Выбирайте.

Я пожал плечами. О чем речь, конечно, полосатые. Просто потому, что их я забил больше.

После моего следующего удара шар с желтыми полосами ударился о бортик и, чуть помедлив, как будто раздумывая, скакнул в боковую лузу. Уже три. Правда, следующий удар я промазал.

Юноша снял с заднего кармашка брюк индивидуальный мелок, намазал кончик своего замечательного кия и, почти не глядя, резким и сильным ударом послал белый шар в дальний угол, где, как бы просясь в лузу, примостился коричневый шар. И… промахнулся. Коричневый шар ударился об угол и медленно покатился к середине стола. Мой соперник расстроился еще больше. Надо сказать, он проигнорировал так и просящийся в лузу другой шар. Этим и отличаются непрофессионалы – они всегда из ложной гордости отказываются забивать «подставки», то есть верный шар, стоящий прямо у лузы, который нужно только подправить, чтобы он туда угодил. Профессионал, а тем более маркер, ими не гнушается. Потому что раз игра на интерес, то можно забивать любые шары. И простые и сложные.

Однако не думайте, что победа досталась мне так легко. После моего следующего, неудачного удара мальчик положил один за другим три шара.

Партия продолжалась всего минут пятнадцать. И когда на зеленом сукне осталось всего два шара – черный и белый, я собрал всю волю в кулак и загнал-таки черный шар в лузу. Юноша не мог скрыть расстройства.

– Не грусти, – потрепал я его по плечу, – не корову ведь проиграл. Ты мне лучше скажи, кто тут самый главный маркер – Профессиональный игрок в бильярд, играющий на деньги? Я хочу с ним сразиться.

– Николай Павлович, – с уважением произнес мальчик, – вон он у стены стоит. После партии отдыхает.

Я подошел к нему. Вот это действительно был зубр. Конечно, в униформе бильярдиста, конечно, с индивидуальным кием в руках. Чисто выбритый, седой, небольшого роста, почти щуплый. Но этот взгляд… У опытных бильярдистов такой взгляд, что, кажется, они именно им двигают шары.

– Здравствуйте, Николай Павлович.

Он кивнул.

– Хотелось бы сгонять партию.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Штука, – ответил он сквозь зубы.

Я вздохнул. Конечно, имелись в виду не рубли. Ну что же, придется соглашаться. Хоть это и накладно для кармана родной организации, но сведения, которые я собирался из него вынуть, гораздо важнее.

Мы подошли к столу. Николай Павлович кивнул моему парнишке, тот услужливо собрал шары.

Метнули жребий. Разбивать снова выпало мне. На этот раз удача, похоже, от меня отвернулась. После моего удара по белому шару лузы так и остались пустыми.

– Хорошо тут у вас, – заметил я, – тихо, спокойно.

– Да, – ответил он, прицеливаясь, – никого лишнего нет.

Шар как заговоренный описал плавную дугу, задел по дороге два других, которые послушно скользнули в лузы.

– Большие люди бывают?

– Бывают, – неопределенно ответил Николай Павлович, прицеливаясь. Тут ему не повезло. Он случайно положил мой шар со сплошной раскраской, и ход перешел ко мне.

– Депутаты там всякие, политики. Да? – исхитрившись, я закатил «подставку».

– Бывают и такие, – с совершенно равнодушным видом ответил Николай Павлович.

Я промахнулся, и пришла очередь играть моему сопернику.

– А Филимонова вы тут видели? – задал я ему вопрос, зайдя со спины.

Рука маркера дрогнула. Кий ткнулся в сукно, не достигнув блестящей поверхности белого шара.

– Ты играть сюда пришел или разговоры разговаривать? – неприязненно произнес Николай Павлович.

– Если честно, разговаривать, – ответил я, подсовывая ему под нос корочку Генеральной прокуратуры. – Хочу кое-что выяснить у вас.

Маркер нехорошо улыбнулся:

– Здесь бильярдный клуб. Сюда люди играть приходят. Так что не надо меня прокуратурой пугать.

– А я и не пугаю. Мне нужно узнать кое-какие подробности о посещениях Филимоновым этого клуба. Вот и все.

Маркер покачал головой:

– Никакого Филимонова я не знаю. Не видел никогда.

Я разозлился:

– Ну вот что, я сюда пришел не для того, чтобы в кошки-мышки играть. Полную конфиденциальность гарантирую. А если не будешь отвечать на мои вопросы, то уж поверь, я все сделаю, чтобы за нарушение правил игры на бильярде тебя отсюда выкинули. И кстати, клуб этот тоже закроем. Так что выбирай.

Николай Павлович бросил кий на стол.

– Нет, ну зачем же так сразу. Давайте закончим партию.

Он нехотя взял кий и с нескрываемой злостью закатил подряд четыре шара.

– Ну хорошо, – сказал он наконец, – расскажу вам, что знаю. Но знаю я немного. Как и все. Приезжал он по воскресеньям, вечером. Стол заказывал заранее. Перед его приездом телохранители рыскали. Потом сыграет несколько партий, и домой.

– А с кем играл?

– С разными людьми. Мне тоже пришлось.

– Ну и как?

Он махнул рукой:

– Неважно играл ваш Филимонов. Даром что генерал. Они, знаете, обычно в нашем деле разбираются. У них в округах времени много, вот и развлекаются от нечего делать. Помню, был у меня партнер. Генерал армии! Вот уж играл так играл!

– Ближе к делу.

Он кивнул:

– Иногда приводил партнера с собой. Не иногда, а чаще всего.

– Кто такой?

Николай Павлович пожал плечами:

– А шут его знает. Невысокий, с усиками.

– Какие-то особые приметы были?

Маркер пожал плечами.

– Да нет… Ну кроме, пожалуй, того, что он всегда был в таком полувоенном френче. Ну знаете, как у Сталина.

Это уже интересно! Скорее всего, кто-то из коллег Филимонова по партии.

– А зовут как его, не припомните?

Маркер наморщил лоб:

– Да и имя у него было какое-то странное. А, вот. Макаром его Филимонов звал.

Черный шар провалился в лузу.

– Партия, – негромко сказал Николай Павлович.

Я достал из кармана несколько стодолларовых бумажек.

– Это не только за выигрыш. Еще и за бескорыстную помощь следствию.

Маркер вздохнул и сунул бумажки в карман.

Ну, в общем, нельзя сказать, что мое посещение бильярдной сильно помогло следствию. Какой-то Макар… В общем, надо думать. Голову ломать.

Так, дальше. «Мос-Ком». Офис сгорел, Чернов убит. Сотрудники наверняка разбежались. Хотя, наверное, стоит проверить здание офиса, может, что и сохранилось.

Ну и, конечно, мастер, который сделал винтовку.

…Когда затренькал телефон, у меня чуть сердце не выпрыгнуло вон. Хотя звонить мог кто угодно, но внутреннее чувство подсказывало, что это он.

Я нажал на кнопку и приложил трубку к уху:

– Алло!

– Это вы звонили по объявлению? – спросил мужской голос.

Это был пароль!

– Да, – в соответствии с инструкцией ответил я, – мне нужен винчестер для компьютера емкостью от двух с половиной до четырех гигабайт.

Такой вот нехитрый пароль. Особенно мне понравилось, что используется слово «винчестер».

В трубке помолчали. Спустя несколько секунд я услышал:

– Сегодня в пять часов на площади Академика Люльки. Это в районе ВДНХ. Красная «десятка». Будет стоять у ресторана.

Часы показывали половину третьего.

– А нельзя ли… – начал я, желая отодвинуть время встречи.

В трубке раздались отбойные гудки. Я быстро набрал номер:

– Откуда был звонок?

– Телефон-автомат около метро «Кузнецкий мост».

Как я и предполагал, торговец оружием оказался предусмотрительным. Ну что ж, работа обязывает…

Нет, все– таки напрасно ругают нашу милицию. Такой оперативности я еще в жизни не видел. Конечно, тут не обошлось без личного вмешательства Грязнова, которого я сразу же известил о предстоящей встрече, но все же… Ведь можем же, когда хотим!

В половине четвертого на площади Академика Люльки, что находится в глубине кварталов за гостиницей «Космос», было больше одетых в штатское оперативников, чем обычных граждан.

Надо сказать, лучшего места для встречи найти было нельзя. Маленькая площадь перед двухэтажным рестораном «Созвездие» имела четыре выезда. Слева проходила улица Бориса Галушкина, по которой можно было за две минуты добраться до проспекта Мира, или же уехать в противоположную сторону – к Преображенке. Справа от «Созвездия» находилась улица Космонавтов, упирающаяся другим концом в «Космос». Кстати, на этой улице находится множество китайских и вьетнамских общежитий. В этих с виду совершенно обычных домах умеют так прятаться, что найти совершенно невозможно.

Сбоку проходила еще одна улочка, по которой в случае необходимости можно было скрыться в глухих Алексеевских переулках.

К тому же площадь прекрасно просматривалась, и надо было соблюдать особую осторожность при подготовке к операции.

Надо ли говорить, что на всех подъездах к площади дежурили машины с оперативниками. Всем был отдан приказ не вести никаких переговоров на милицейской волне – сейчас каждый мальчишка может купить на Митинском рынке радиосканер и слушать все секретные переговоры.

Спугнуть торговца оружием или, скорее всего, его связного мы не имели права. Так что все действовали с большой осторожностью. Грязнов долго убеждал, что вместо меня на встречу должен пойти кто-нибудь другой. Но я отстоял свою кандидатуру. Можете счесть меня не слишком скромным, но я считаю, что кое-какие вещи могу делать лучше других. И многие…

Конечно, я отдавал себе отчет, что все наши предосторожности могут оказаться лишними. А может и нет. Поэтому мы должны сделать все, чтобы операция прошла без сучка без задоринки.

Без двух минут пять я подъехал к ресторану «Созвездие» и припарковал машину. Красной «десятки» еще не было.

Впрочем, долго ждать он себя не заставил. Вернее, они – в машине сидели двое. Я вышел из «Москвича» (на всякий случай Грязнов выделил мне чужую машину) и направился к «десятке».

Двое сидящих впереди даже не оглянулись, когда я забрался в машину. Ну что ж, это проявление крутизны мне только на руку. Я сел на заднее сиденье и захлопнул дверь. Теперь я мог созерцать их затылки. А они совершенно диаметральным образом отличались друг от друга. На водительском месте сидел длинноволосый тип с серьгой в ухе, рядом – широкоплечий качок, подстриженный а-ля «солнцевская братва». Хотя долго изучать мне их не пришлось.

– Ну? – кратко спросил качок.

– Баранки гну, – в тон ему ответил я.

Длинноволосый обернулся и с интересом посмотрел на меня. Он был удивительнейшим образом похож на Джона Леннона. Узкое лицо, круглые очки, волосы. Рассмотрев меня и, видимо, не обнаружив ничего интересного, «Леннон» отвернулся.

– Ты говори, мужик, чего надо, не тяни резину, – несколько раздраженно проговорил качок.

– Нет, – произнес «Леннон», – ты сначала скажи, кто номер пейджера дал?

К этому вопросу я был готов.

– Сеня.

Тут они оба хмыкнули.

– Так он же в тюрьме, – сказал качок.

– Ну да, – как само собой разумеющееся подхватил я, – сам месяц назад оттудова.

– Из Бутырки? – с недоверием спросил «Леннон».

– Ну! Полтора года просидел, потом на суде удалось отмазаться. Условно дали.

– А как туда попал?

– Ну, знамо дело, за кражу. Магазин взял. Радиоаппаратуры, на Полянке. Взял порядочно, погрузил в фургон, поехали. Все чин чинарем, и тут глядь – менты. И тут же свинтили, гады, на следующем же перекрестке. Обидно…

Такую «пургу» я обычно называю шараповщиной в память бессмертного героя, проникшего в банду и сумевшего обвести вокруг пальца самого Горбатого, рассказав совершенно невероятную историю. Хотите верьте, хотите нет, но чаще всего в нее верят. Не могу объяснить почему.

– Ну и че? – перешел к делу качок.

– Мне бы пушечку, ребята.

– Ясно. Что именно? – «Джон Леннон» был явно главным. Хотя тоже наверняка не самым.

– Что-нибудь потише и полегче. Но чтоб калибр покрупнее.

– На слона пойдешь? – иронично спросил «Леннон».

– На кого я пойду, это уже не ваша забота, – тактично заметил я, – тэтэшник с глушителем подойдет. Ну и пару обойм.

«Леннон» кивнул:

– Есть. Пятьсот баксов.

– Согласен.

– Значит, так. Половину сейчас – это задаток. Остальное, когда получишь пушку.

– Э-э нет, ребята, – деланно заартачился я, – так не пойдет. Вы мои баксики возьмете – и тю-тю! Потом ищи-свищи вас. А у меня это, можно сказать, основной и оборотный капитал.

Качок нахмурился и уже было собрался сказать мне что-нибудь нелицеприятное, когда «Джон Леннон» кивнул:

– Хорошо. Через два часа здесь же.

Я кивнул и вышел из машины. Красная «десятка» газанула и, сорвавшись с места укатила в сторону Преображенской площади. Я неторопливо направился к своей машине. Торопиться было некуда – находясь в «десятке», я, как вы, наверное, уже поняли, времени зря не терял. И теперь, снабженная радиомаячком и автономным микрофоном, в просторечии именуемым «жучком», бандитская машина должна была показать нам, где находится склад оружия. Или, если очень повезет, вывести на главного торговца.

"Объект движется по Краснобогатырской улице в сторону Преображенской площади. Следую за объектом до пересечения с Богородским валом, затем сдаю наблюдение «четвертому».

«Четвертый». Объект принял. Следую по Краснобогатырской…"

Мы сидели в микроавтобусе с яркой рекламой пепси-колы, и напряженно прислушивались к радиопереговорам. Грязнов решил, что, даже если за «десяткой» следует машина прикрытия и из нее прослушивают радиопереговоры, что маловероятно, это нам не помешает. В конце концов, милиция может преследовать кого угодно, не обязательно их. Я вообще был убежден, что никто не сидит на милицейской волне.

Слава Грязнов выделил для операции свои лучшие силы и технику. И теперь мы могли не только следить за сообщениями по радио, но и в прямом смысле следить за бандитской машиной на экране монитора. Впрочем, это было не очень интересно. Гораздо интереснее были разговоры сидящих в машине.

Первые несколько минут они провели в молчании. Потом один из них, по-видимому качок, задумчиво сказал:

– Чего-то мне не нравится этот штемп…

У меня екнуло сердце. Неужели я где-то промахнулся?

Через некоторое время «Леннон» ответил:

– Штемп как штемп.

От сердца отлегло. Я вздохнул с облегчением и заметил, что Слава Грязнов сделал то же самое.

Через минуту снова раздался голос качка:

– Нет, Валера, что-то он мне не понравился. Скользкий тип какой-то… Хотя магазин на Полянке действительно вроде брали…

– Ну вот видишь?

– Не знаю, но у меня чувство какое-то нехорошее…

– Да ну, Костян, не бери в голову. Вечно ты ссышь…

Прошло еще полминуты. Из машины наблюдения сообщили, что они подъезжают к Преображенской площади.

– А если это мент? – вдруг произнес качок.

Грязнов посмотрел на меня. В его глазах читалось многое, но что именно, я здесь не скажу.

– Слушай, заткнись, а! – рассердился «Леннон». – Заладил одно и то же. Чувак как чувак. Из тюряги недавно. Вспомни, каким ты чмошником был, когда освободился. Я ничего необычного не заметил.

Я мысленно поблагодарил «Леннона» за оказанное мне доверие. Слава прошипел, что нужно было послать кого-то другого. И честно говоря, я был с ним согласен.

– Ну смотри, на твоей совести.

Машина выехала на Преображенскую площадь и свернула на Большую Черкизовскую улицу.

– Здесь, около будки, – вдруг сказал качок.

"Объект остановился у магазина «Свет», – сказали в динамике, – передаю наблюдение «восьмому».

Слава взял микрофон и распорядился:

– «Восьмой», «восьмой», я «база», остановитесь недалеко от объекта и продолжайте наблюдение.

На экране монитора мы видели, как красная «десятка» остановилась у бровки тротуара. Затем машина наблюдения тоже припарковалась, однако между ней и «десяткой» стояли еще две машины, поэтому, что происходило в машине, мы не видели.

Зато слышали.

– Ну, где он? – спросил качок.

Через несколько секунд, видимо увидев кого-то, он воскликнул:

– Вон, идет!

Послышался звук открываемой и вновь закрываемой дверцы, потом незнакомый голос сказал:

– Ну, привет, ребята.

– Здорово, Кочан!

– Как дела?

– Нормально.

– Как поживает Балабан?

Ага, значит, все-таки Балабан. Шутник, иными словами.

– Хорошо. Ты что-то хотел, Кочан?

– Да. Нужно два «калаша». Сделаете?

– О чем разговор? Цены знаешь?

– Ну а как же. Вот задаток. Здесь половина.

Послышался шелест пересчитываемых денег.

– Ага. Значит, так, через два с половиной часа подъедешь к пустырю возле Черкизовского. Знаешь?

– Само собой.

– Ну давай, Кочан, до встречи. У нас еще дела.

– Счастливо.

Судя по звуку, Кочан вышел из машины. Он оказался низеньким человечком с большой головой. Грязнов тут же распорядился вести его одному из своих сотрудников.

Машина отъехала от тротуара и сразу попала в поле зрения телекамеры. Водитель машины наблюдения держал дистанцию примерно два корпуса.

– Так, теперь к рынку, – сказал качок, – это последний, кажется?

– Да, – ответил «Леннон».

Ты смотри, у них просто конвейер какой-то!

Они встретились еще с одним клиентом, который заказал пистолет Макарова с глушителем, две противотанковые гранаты и «ведро» патронов к автомату Калашникова. Само собой, за вторым, то есть, считая меня, третьим клиентом, тоже остались следить оперативники Грязнова. Это был невзрачный человек в серой тенниске и джинсах. Он быстро пошел к станции метро «Черкизовская» и исчез за дверями.

– Как тебе мафия? – спросил Грязнов. – Впечатляет?

– Да. Следующий шаг – это открыть специализированный магазин где-нибудь в центре. А? «Все для киллера» или «Тысяча мелочей для братвы». И ведь сколько таких групп…

Машина с бандитами стояла на месте. Они почему-то молчали. Сидели и молчали.

– Странно… – Грязнов взял микрофон и сказал:

– Лазарук, что там у тебя, со связью нелады, что ли?

– Нет, Вячеслав Иванович, со связью все нормально.

– А почему ничего не слышно?

– Молчат.

– Странно… – Грязнов увеличил громкость в динамиках до максимума. Стали слышны звуки улицы, гудки, даже разговоры прохожих. Наши же бандиты почему-то упорно молчали.

– Не нравится мне это все, Саша. – Грязнов покачал головой.

– Пошли кого-нибудь, пусть посмотрят поближе, – предложил я. Уже закрадывалось нехорошее предчувствие. Которое я безуспешно гнал от себя. «Нет, ну не может быть, – говорил я сам себе, – почему именно сегодня? Когда я вышел на этого Балабана». Но тем не менее я уже был уверен, что именно сегодня и именно в день моей операции бандиты решили свести счеты друг с другом.

На экране монитора мы видели, как Лазарук вышел и направился к красной «десятке». По дороге он закурил и небрежной походкой приблизился к ней. Как бы невзначай заглянул в окно. Потом, забыв про конспирацию, буквально прилип к стеклу. И быстро побежал обратно.

Я знал, что он сейчас скажет.

– Вячеслав Иванович, они оба мертвые.

Качок и «Леннон» сидели в машине неподвижно, как прикованные. Они были убиты необычным способом – третий клиент ввел им в затылки две длинные трехгранные заточки. Острие проникло в мозг и вызвало мгновенную смерть – все это я могу определить и сам, без всяких судмедэкспертов. Оригинальность же состояла в том, что другой конец заточки как бы поддерживал головы убитых, упираясь в спинки кресел. Поэтому и казалось, что с ними ничего не произошло. К тому же кровь стекала по тем же заточкам назад.

– Лихо придумано, – отреагировал Грязнов на увиденное, – и ведь место бойкое, прохожих полно, никто и не заметил, что здесь произошло убийство.

– Да. Наверное, они даже не успели понять, что с ними произошло. Самое главное, убийца получил возможность уйти, пока не обнаружат трупы.

– Ну от нас-то он не уйдет. У него на хвосте мои люди, – потер ладонями Грязнов.

Однако когда поступило сообщение от оперативников, которые преследовали третьего клиента, нас ждала еще одна неприятность: во время пересадки на «Пушкинской» объект потерялся…

Итак, восемь часов долгого и утомительного перелета в пахнущем уборной, несъедобными обедами и не слишком чистоплотными стюардессами аэрофлотовском «Ил-62» – и Эдик Кипарис оказался в Америке. В долгожданной, чарующей, загадочной и такой многообещающей стране за океаном! В самом Нью-Йорке, где, как казалось ему, жили одни миллионеры, селящиеся в небоскребах и разъезжающие в автомобилях длиной с «Икарус»! Заграница, откуда время от времени приходили редкие письма на тоненькой рисовой бумаге, в невиданных длинных конвертах, та заграница, в существование которой не слишком верилось в Москве! Вот она, под ногами, Америка. Нью-Йорк. Аэропорт имени Кеннеди.

Кипариса встретил низенький человечек из «Наяны», еврейской организации, занимающейся размещением эмигрантов, их устройством и адаптацией на новой родине. Человечек не слишком дружелюбно поглядел на Эдика, с чужими интонациями в голосе коротко поздоровался и пригласил Кипариса в автобус.

– Это весь ваш багаж? – глянул он на худой чемоданишко Эдика.

– Немного, зато необременительно. Омниа мэа мэкум порто, – ответил Кипарис.

– Что-что? – переспросил человечек.

– Это на латыни. Все мое ношу с собой.

– А-а, – хмуро отозвался тот, – профессор, что ли?

– Нет. Кандидат.

– Все равно. Латынь тебе тут не понадобится.

– Ну ясно. Буду английский долбить.

Человечек пожал плечами:

– Да и английский… Некоторые вон с Брайтона не выходят. А там каждая собака по-русски говорит. Не учат – и чувствуют себя прекрасно.

Кипарис немного удивился, но виду не подал.

– …Так что и язык не главное, – продолжил человечек.

– А что главное?

– Работа. Найдешь работу – ты человек. Не найдешь – дерьмо собачье. Понял? – почему-то слишком эмоционально воскликнул человечек. Видимо, эта проблема его сильно волновала.

– А что, – осторожно спросил Кипарис, – трудно с работой?

– Это смотря кому. Слесари-водопроводчики живут припеваючи, – человечек беззвучно, одними губами выругался, – ну те, которые по электричеству, например. Тебя обнадеживать не буду. Дефицита профессоров не наблюдается. И кандидатов тоже.

– Ну с голоду капиталисты умереть не дадут?! – весело, полуутвердительно-полувопросительно сказал Кипарис.

Человечек ничего не ответил. Только посмотрел на него грустными еврейскими глазами с опущенными уголками век, глазами, в зрачках которых чего только не было – и неизбывная тоска, и вселенская грусть, и бесконечная печаль, и много других эмоций. Однако Эдику Кипарису не хотелось разбираться в чувствах человечка. Ну предположим, неудачник, что с того, с кем не бывает? А у него, у Эдика, все будет хорошо. Перед ним была огромная сказочная страна и длинная жизнь в этой стране.

Поселили Кипариса в маленькой квартирке рядом с Брайтоном. Старенькая мебель, видавший виды шкаф, обшарпанный холодильник… А зато в холодильнике! Эдик как открыл дверцу, так и не закрывал минут десять – любовался. Холодильник был до отказа забит американской жратвой в ярких упаковках, испещренных иностранными словами, в которых Кипарис, пользуясь скудным запасом слов в пределах школьного, а потом и институтского курса, разбирал надписи – «сосиски», «бекон», «стейк», «апельсиновый сок» и так далее. В морозильнике ждал еще один сюрприз – мороженое пяти сортов. Но больше всего обрадовался Кипарис вязанке настоящего «Хайнекена» в зелено-белых банках. Вытащил он баночку пива как драгоценность какую-то, неумело отколупнул жестяное колечко так, что брызнуло во все стороны, пожалел пролитое на пол и присосался к дырке, из которой полилась восхитительная жидкость с незнакомым вкусом, никак не напоминающим родное «Жигулевское», «Золотой колос», мутную субстанцию из уличных ларьков и огромных ангарообразных пивных-автоматов. Это был вкус новой жизни, и Эдик сразу решил, что он ему нравится.

Через три дня Кипарис оформил все бумаги, устроился на курсы английского языка и на работу – маляром, в фирму, которую держал оборотистый поляк. Дело нехитрое, знай себе махай кистью. Хотя в первый день Кипарис умудрился-таки перевернуть ведерко с краской.

Теперь Эдик вставал с рассветом, быстро завтракал, выходил на улицу. Ровно двадцать минут седьмого показывался автобус, который развозил маляров по объектам. Обычно это были большие и богатые дома за городом, а красить чаще всего приходилось заборы – богатые буржуи старались не допускать за ограду своих усадеб подозрительных эмигрантов, а если и допускали, то проверенных. И двигал день-деньской Эдик свою стремянку вдоль забора, которому, казалось, конца-края нет, мазал ровные доски, гладкий бетон или металлические решетки краской. А мимо проезжали богатые машины с элегантными мужиками и роскошными женщинами. Иногда Кипарис видел, как обитатели богатых кварталов выходили из машин, иногда до него доносился запах дорогих духов и отборного табака, он слышал их беспечные голоса, смех. Но никак не удавалось Кипарису поймать взгляд богатея. Все они смотрели сквозь него, как будто его и не было. В сущности, на самом деле так дело и обстояло. Что Кипарис, сегодня он здесь, красит забор, а завтра его уже здесь нет, и неизвестно, окажется ли он еще когда-нибудь в этом районе. Так стоит ли на него обращать внимание?

К слову сказать, несмотря ни на что, атавистические последствия советского воспитания проявились на этой работе. Уже через пару месяцев Эдик начал все с большим недружелюбием поглядывать на обитателей богатых кварталов, и в голову лезли всякие мысли о социальной несправедливости, власти капитала и недовольстве народных масс, ярким представителем которых и был в настоящее время Эдик Кипарис.

Примерно месяца через четыре после приезда в Америку Кипарис за хорошую работу удостоился высокого доверия – его направили красить сами дома, то есть пустили за высокие заборы. И вот тут-то Эдика настигла неприятность. Хотя, если посмотреть с другой стороны, если бы не этот случай, неизвестно, как бы повернулась его судьба…

Жарким летним днем Эдик красил в светло-голубой цвет роскошный дом в пригороде Нью-Йорка. Работа была кропотливая – за каждый изъян, за каждый потек краски, замеченный привередливым хозяином или его многочисленной челядью, с Кипариса могли взять солидный штраф. Поэтому кисть, после того как он окунал ее в ведерко с краской, надо было немного подержать, чтобы стекла лишняя, затем неторопливо и тщательно прокрашивать каждый сантиметр стены. Дом был большой, трехэтажный, старинный, с портиком и толстенными колоннами. Кипарис обновлял фасад.

Дом утопал в зелени. По соседству пристроились теннисный корт и огромный бассейн с голубой, сверкающей на солнце водой. Больше всего на свете Кипарису хотелось прыгнуть в эту воду и не вылезать до вечера. От жары не спасала ни шляпа с широкими полями, ни давно нагревшаяся и потому ставшая невыносимо противной кока-кола в большой бутыли, к которой Эдик то и дело прикладывался.

Итак, Эдик красил фасад, поглядывая в сторону бассейна. Надо сказать, там было еще кое-что привлекательное, кроме воды. Жена хозяина, стройная, длинноногая, с копной светлых волос, похожая на куклу Барби, день-деньской торчала на мраморном бережку, сидя в шезлонге, потягивая мартини и время от времени плавая в бассейне. Ну как тут не залюбоваться? Тем более что у Кипариса здесь, в Америке, с женщинами было не очень. Тяжелая работа, потом нехитрый обед и спать – тут уж не до всякого такого. Хотя по Брайтону фланировало полно симпатичных соотечественниц, которым эмансипированные американские бизнес-вумен не годились и в подметки.

Короче, красил Кипарис и то и дело поглядывал на бесплатное шоу – хозяйка в едва заметном бикини обладала объемистой грудью, хорошими бедрами, и вообще… Фантазия у Кипариса, надо сказать, тут же разыгралась: вот он, заработав огромные деньги, покупает малярную фирму вместе с опостылевшим поляком, вот он становится миллионером и покупает эту самую усадьбу, вот выгоняет бывшего владельца, а потом имеет его длинноногую жену по всему дому, во всех позах и бесконечно долго!

Кисть выпала из рук и плюхнулась на мраморную ступень. Плохо. Кипарис понажимал на кнопки управления люлькой, в которой он, словно муравей, елозил по фасаду, и опустил ее на землю. Быстро, чтобы никто не заметил, пошуровал тряпкой, смоченной в растворителе. Голубое пятно вначале расплылось, потом посветлело и в конце концов совсем исчезло. Кипарис облегченно вздохнул и вытер пот со лба. Огляделся по сторонам – никого. Он снова залез в свою люльку и медленно поднялся по стене к незакрашенному участку.

Оказавшись наверху, Эдик сразу заметил, что хозяйка куда-то исчезла. Жаль, единственное развлечение в скучной монотонной работе.

Кипарис вновь окунул кисть в ведерко и начал красить простенки между окон второго этажа. Сквозь чисто вымытые стекла были хорошо видны роскошные интерьеры дома. Ковры, антикварная мебель, старинные картины в широких рамах, тускло мерцающих благородной, потемневшей от времени позолотой. Камины, бронза, играющий в солнечных лучах хрусталь, дубовые панели на стенах и потолке. Эх, жизнь поломатая, планида недоделанная! Что бы ему, Эдуарду Кипарису, не родиться в Америке, не стать адвокатом, или кто там этот богатенький пузатик, хозяин дома, уехавший утром, как заметил Кипарис, не на чем-нибудь, а на серебристом «бентли» с шофером в кожаном картузе. Зажил бы тогда Эдик замечательно, просто прекрасно. Ходил бы по мягким коврам, зимой бы сидел у каминов, летом купался в бассейне, и длинноногая Барби опять же в разных позах…

Кипарис докрасил очередной простенок, потыкал в пульт управления люлькой, подал ее вниз и вправо – к следующему простенку. Он медленно поехал мимо окна. И конечно, заглянул внутрь. А заглянув, чуть не свалился вниз. Судорожно вдавив одну из кнопок, он остановил движение люльки.

А за окном в комнате, которая оказалась спальней, разыгрывалось волнующее действо, которое редко увидишь вживую, а не в кино. Огромный негр, видимо из охраны, в одних трусах медленно и неторопливо развязывал тонкие тесемки бикини хозяйки. Неслышно упал на пол маленький лифчик, обнажив ее грудь, затем туда же свалились и трусики. Кипарис наблюдал за происходящим не отрываясь, стараясь даже моргать пореже, чтобы не пропустить и доли секунды потрясающего зрелища. В голом виде Барби оказалась… ну просто до невозможности привлекательной. Если бы не негр, и в особенности его шварценеггеровская мускулатура, Кипарис, наверное, не раздумывая о последствиях, кинулся бы на нее. Но наличие негра останавливало его, и, надо сказать, это было к лучшему. В конце концов, со стороны и видно лучше, и более безопасно. Между тем действие, которому позавидовал бы Хью Хеффнер, владелец журнала «Плейбой», развивалось по нарастающей. Барби провела ладошками по всем бицепсам, трицепсам и поперечно-полосатым мышцам, буграми покрывающим тело негра. Затем добралась до ягодиц, скромно прикрытых белыми трусами. Понятно, шаловливые пальчики Барби не ограничились ощупыванием ткани, а полезли под резинку. Через секунду негр уже был без трусов. Когда Кипарис увидел его инструмент, который, без всякого сомнения, тот намеревался в ближайшее время пустить в дело, то даже присел от неожиданности. Ну ясно, у адвоката-пузатика такого нет, никогда не было и быть не могло. Никогда. Так что Барби понять было можно. Хозяйка, продолжая пальпировать негра, присела на корточки и тут… Хью Хеффнер бы просто убежал прочь, не вынеся позора, потому что его дешевому журнальчику подобное даже не снилось. По телу Кипариса от макушки до кончиков пальцев ног гуляли электрические разряды. Глаза Эдика были готовы вылезти из глазниц, как в мультфильмах Тэкса Эвери.

Негр издал нечеловеческий стон, схватил Барби за талию и как пушинку бросил на широченную кровать. Скользнув по розовым шелковым простыням, она приняла такую позу, что у Кипариса чуть не случился сердечный приступ. Однако, досконально зная устройство внутренних органов и в особенности сердечно-сосудистой системы, он усилием воли восстановил кровообращение и продолжал смотреть во все глаза. Толстокожий негр, однако, судя по всему, подобными недугами не страдал. Он медленно подошел к кровати и, схватив Барби за лодыжки, развел ее бесконечные ноги в стороны. Вот тут не выдержал бы даже бронзовый памятник! Кипарис не сомневался, что именно сейчас, в этот самый момент, с ним случится удар, и уже прощался с жизнью, но, к счастью, негр закрыл своим телом умопомрачительное зрелище. Барби цепко обхватила ногами его талию, и дальше Эдик только слышал вздохи, охи, ахи и стоны, которые можно было использовать как фонограмму к немецкому порнофильму, конечно вставив кое-где сакраментальное «дас ист фантастиш!». Дальше негр с Барби продемонстрировали такую бешеную Камасутру, что тут от огорчения померли бы даже древние индусы.

Сколько прошло времени, Кипарис не знал. Он был полностью поглощен зрелищем. Настолько поглощен, что выронил кисть, которая бухнулась в ведерко, брызнув на стену его содержимым. Эдик даже не заметил вопиющего нарушения. Он только оперся руками о бортик люльки, поскольку ноги его уже почти не держали.

Вот этого делать не стоило. Потому что ладонь Кипариса попала прямо на кнопки пульта, причем на все сразу. Внизу чуть слышно заверещал мотор, люлька дернулась, подалась чуть вправо, вниз, влево и наконец вверх. Глупая машина, казалось, решала, как бы получше досадить Кипарису. Видимо, она давно ненавидела маляров, целыми днями гонявших ее вверх-вниз, и просто дожидалась подходящего момента. Люлька поползла вверх. Негр с Барби, как раз отрабатывающие позу «мужчина сзади, в полуобороте, с захватом правой ноги партнерши», разом повернули головы в сторону окна и конечно же увидели и люльку и Кипариса, отчаянно пытающегося справиться с пультом. Однако Эдик сделал только хуже. Вместо того чтобы скрыться над окном, люлька снова дернулась, зацепилась чем-то за наличник и перевернулась. Причем не наружу, что было бы для Кипариса более желательно, несмотря на вероятные переломы, а внутрь. Эдик заметил стремительно надвигающийся на него красно-черный узор персидского ковра, затем ощутил щекой его поверхность, а потом нащупал что-то липкое, скользкое и очень знакомо пахнущее. Ну конечно, внутрь спальни опрокинулось не только ведерко, но и большой бидон с краской, который Кипарис затащил на люльку, чтобы не ездить вверх-вниз за новой порцией. Эдик лежал на полу посреди огромного расплывающегося озера голубой краски и готов был не только провалиться сквозь землю, но превратиться в звездную пыль, распасться на молекулы, сгореть в паровозной топке и развеяться пеплом по ветру. Но, к сожалению, ничего такого сделать было невозможно. И Кипарис не нашел ничего лучше, как встать на четвереньки и поднять голову. Самое ужасное, что даже в этот драматический момент он продолжал пожирать глазами тело Барби и любоваться новым ракурсом. Надо сказать, отсюда, с ковра, видно было гораздо лучше.

Однако влюбленной парочке не понравилось присутствие чужого. Да и крепкий запах краски не способствовал продолжению. Негр вскочил с постели, прошлепал своими огромными ступнями по краске и схватил Эдика за шиворот.

– Ты кто?! – прогремел он.

– Я… Эдик… – только и ответил Эдик.

Тут пришла очередь очаровательной хозяйки. Ничуть не стесняясь Кипариса, она подошла к нему вплотную и проговорила:

– Ты, свинья, признавайся, тебя подослал мой муж?!

Английский язык Эдика оставлял желать лучшего, но он понял все.

– Н-нет, мэм, я просто маляр. Я крашу.

Для убедительности он взмахнул рукой, демонстрируя процесс покраски. Негр живо выкрутил ему руку так, что Эдику ничего не оставалось, как согнуться в три погибели.

Потом Барби перекинулись с негром несколькими фразами, пощелкала кнопками телефона, и через пять минут в комнату вошли несколько полицейских. Они без лишних слов надели на Кипариса наручники и увезли с собой.

…Лысый человек хохотал без остановки уже минут пять, не меньше. От смеха он весь покраснел, на толстой шее набухла жила, он хлопал себя по ляжкам, причмокивал, сопел, брызгал слюной и разражался все новыми и новыми приступами хохота. В конце концов от тюремной куртки отлетела верхняя пуговица. Эдик Кипарис курил и хмуро наблюдал за своим новым знакомым.

Здесь, в городской тюрьме, содержались люди, совершившие легкие правонарушения. Этой стерве Барби, которую, как уже успел выяснить Кипарис, звали Мери Дэвис, все-таки удалось упечь его сюда. Бесплатная порнуха обошлась Кипарису слишком дорого – три месяца тюрьмы за хулиганство с его половинчатым статусом могли сыграть злую шутку. С эмигрантами нигде не церемонятся, а тем паче в Америке.

Лысый человек наконец успокоился, тоже закурил и сказал:

– Ничего, в следующий раз умнее будешь.

– Это как?

– Нечего было в маляры идти. Что за удовольствие целый день кистью махать. Ну вот разве что за бабами в окна подглядывать.

Он снова посмеялся.

– А что мне оставалось делать, Евсей? – Эдик уже знал имя своего нового знакомого. – Куда отправили, туда и пошел. Я здесь человек новый, неопытный.

– А если бы тебя на урановые рудники послали, тоже бы пошел? Эх, дурак ты, дурак. Дуб. Вернее, как там у тебя фамилия?

Странное дело – Эдику совершенно не хотелось обижаться на слова Евсея. Была в нем какая-то крутизна, дающая право разговаривать с людьми, не выбирая выражения. И доброжелательность. Эдик чувствовал, что он может и хочет помочь. К тому же встретить в тюрьме соотечественника – уже одно это было большой удачей.

– Живешь в двух шагах от Брайтона, а узнать, что да как, не соизволил, – продолжал учить его уму-разуму Евсей. – Да меня там каждая собака знает. Пришел бы, поговорили как люди, обсудили дела, глядишь, и не пришлось бы тебе в маляры идти. Фильм «Крестный отец» видал?

– Да.

– Ну вот. Пришел бы ко мне и все тут.

К Евсею, или, как его называли, Беляку (только потом Эдик узнал, что это не кличка, а его фамилия), окружающие относились с почтением. Конечно, в тюрьме сидело немного советских эмигрантов, но каждый из них знал, кто такой Беляк.

Узнал и Эдик. Выйдя из тюряги через пару месяцев, он отправился прямиком к Евсею. Тот принял его по старой дружбе хорошо, помог сдать специальные экзамены для подтверждения своей врачебной квалификации, а потом устроил в клинику ассистентом врача-стоматолога.

– Ничего, – сказал Евсей, похлопав его по плечу, когда заметил, что Эдик несколько сник, узнав о том, что ему придется работать почти что медбратом, – ничего. Всему свое время.

Евсей вел себя в клинике как хозяин. Только месяц спустя Эдик понял, что он таковым и являлся. И кроме того, Евсей контролировал несколько десятков врачебных учреждений по всей Америке. Эдик быстро смекнул, что такой человек, как Беляк, зря время тратить не будет. И что если он заведует больницами и клиниками, то, значит, это приносит большие барыши. А покумекав еще, Кипарис понял, что этого человека послала ему сама судьба…

Через полтора года Кипарис уже открывал своим ключом просторный кабинет в новой кардиологической клинике в предместье Нью-Йорка. Беляк оказался более щедр, чем предполагал Эдик. Впрочем, у Евсея был нюх на деньги. А дело оказалось выгодным.

На почетном месте в кабинете Кипариса висел патент Соединенных Штатов, свидетельствующий, что автором новой методики проведения операций на сердце является Эдуард Кипарис. Иногда он смотрел на красивый бланк и с неудовольствием вспоминал редкие звонки и письма своих бывших коллег Знаменского и Бычкова, которые интересовались судьбой изобретения. Эдик, конечно, ничего им не рассказывал о своих успехах. Он предпочитал пожинать плоды славы единолично.

Долгий июльский день все никак не кончался. Стрелки часов вроде уже указывали на время позднего вечера, а небо все не хотело чернеть. Подкрашенные заходящим солнцем багровые облака слоились над дымным городом. Нагретые за день камни постепенно начинали отдавать свое тепло, и поэтому воздух, казалось, становился еще более горячим, чем днем.

Несмотря на опущенные стекла, в машине было жарко. Замечательные протекторы «мишлен» темного «джипа-чероки» прилипали к размягчившемуся за день асфальту и оставляли затейливые ребристые следы на лужицах битума, которым дорожные службы Москвы время от времени латали дороги. Впрочем, лучше они от этого не становились.

Кроме жары в Москве есть еще одна беда, от времени года не зависящая. Это дорожные пробки. Зимой они случаются от мороза и обильных снегопадов, летом от московской, временами невыносимой жары, весной от тающего снега и осенью от дождей и, кажется, даже от листопада. Впрочем, причин может быть очень много, но вне зависимости от них в любое время года московские водители часами стоят в длинной гудящей и чадящей очереди. Моторы работают вхолостую, отравляя даже те жалкие молекулы воздуха, еще остающиеся над главными магистралями города. Водители с завистью смотрят на свободно передвигающихся пешеходов и готовы вот-вот лопнуть от переполняющих каждого матюгов. Кажется, это природа столь изощренным способом мстит за те миллионы тонн свинца, цинка, аммиака и других элементов таблицы Менделеева, которыми человечество пытается отравить атмосферу, с тех пор как был изобретен автомобиль…

Она сидела спокойно, не жала без толку на сигнал, не озиралась, не курила. Она смотрела на заднее стекло старенькой «копейки», стоящей прямо перед ее «джипом», время от времени поглядывала на часы и отхлебывала кока-колу из пластмассовой бутылки. По ней нельзя было сказать, что она куда-то торопится или, скажем, сильно переживает из-за пробки. Так, бизнес-вумен, служащая в уцелевшей после кризиса фирме или банке, возвращается домой с работы. Отличный летний костюм, аккуратная прическа, скромные бриллиантовые кольца на длинных, изящных пальцах. Очки в дорогой оправе. Уверенный взгляд из-под стекол.

Впрочем, водителям в окружающих «джип» машинах было не до разглядывания женщин. Они задыхались в своих «шестерках», «девятках», «москвичах», подержанных «фольксвагенах» и неновых «тоётах». Счастливые обладатели приличных автомобилей, снабженных кондиционерами, физически чувствовали себя намного лучше, но унылое и напряженное состояние водителя в пробке не оставляло и их.

«Кстати насчет кондиционера», – вспомнила вдруг женщина и нажала на пару кнопок. Стекла бесшумно опустились, шум и разноголосые сигналы машин остались снаружи. Чуть слышно загудел кондиционер. Через минуту в салоне стало прохладно и хорошо.

Время от времени строй машин приходил в движение, моторы начинали реветь так, что казалось, если они сорвутся с места, то обязательно побьют рекорды «Формулы-1». Но автомобили подвигались всего на каких-то полметра и замирали вновь.

Спустя полчаса женщина в «джипе» начала проявлять признаки беспокойства. Видно, и на нее подействовало общее состояние участников пробки. Она поглядывала на свои часы, приподнималась в кресле, пытаясь найти за разноцветными крышами машин начало затора. Разглядеть его не удалось.

Тогда она, еще раз глянув на часы, приняла решение. Она посмотрела в зеркало заднего вида и, переведя рычаг коробки передач на реверс, нажала на педаль газа. Машина резко тронулась с места и с маху врезалась в стоявший сзади «ниссан». Затем она снова переключила скорость и двинулась на этот раз вперед. Старенькая «копейка» чуть не развалилась от удара. Таким образом, «джип-чероки», в буквальном смысле растолкав машины, оказался в небольшом свободном пространстве, которого, однако, хватило женщине для того, чтобы совершить несложный маневр. Она снова подала машину вперед и, не обращая никакого внимания на истошные ругательства владельца покореженного «ниссана», повернула руль и выехала на тротуар. Прохожие испуганно шарахнулись от массивной, похожей на танк машины. Женщина проехала мимо летнего кафе и, не задев ни одного столика, свернула в подворотню. Владелец «ниссана» кинулся за ней, но не тут-то было – видимо, хозяйка «джипа» прекрасно ориентировалась в проходных дворах. И через секунду на месте «джипа» осталось только небольшое облачко густой пыли.

Примерно спустя четверть часа темный «джип-чероки» остановился на стоянке у гостиницы «Националь». Женщина оглянулась. Никого. Выйдя из машины, она не торопясь направилась ко входу.

…Когда она вышла из гостиницы, уже совсем стемнело. Через минуту темный «джип» вырулил со стоянки и быстро покатил в сторону Лубянки…

Начальнику 50-го отделения милиции

майору милиции Коломийцеву Ю. А.

от старшего сержанта милиции Потапова К. Ю.

РАПОРТ

Сообщаю о нижеследующем:

18 июля сего года я находился на дежурстве у входа в гостиницу «Националь». Примерно в 21.30 ко мне обратился представитель администрации гостиницы Демин И. С. с просьбой оказать содействие в наведении порядка. Я пошел в зал ресторана, где, по словам Демина, происходила драка. Когда я прибыл в зал, оказалось, что там действительно происходила драка между гражданами Знаменским Феликсом Викторовичем и Кипарисом Эдуардом Владимировичем. У последнего в руках был столовый нож, которым он пытался нанести ранение. Оба гражданина являются участниками проходящего в гостинице симпозиума кардиохирургов. В ресторане происходил банкет, посвященный открытию означенного мероприятия.

Мною были предприняты действия с целью разнять дерущихся, однако, по просьбе организаторов банкета и администрации гостиницы, я не стал составлять акт и предпринимать дальнейших действий. И Кипарис и Знаменский заняли свои места за столами, и я отбыл к месту дежурства. Отмечу особо, что гр. Знаменский был очень возбужден, произносил ругательства, хватал со стола ножи из столовых приборов и порывался снова подойти к Кипарису. Однако администрации удалось успокоить последнего.

Примерно спустя час, в 23.10, ко мне вновь обратились с сообщением, что в туалете ресторана найден труп гражданина Кипариса Э. В. На месте я убедился в сказанном. Труп находился в одной из кабинок, запертой изнутри на засов. Один из присутствующих на банкете, гр. Абушахмин Б. Г., будучи в туалете, обнаружил вытекающую из-под двери струйку крови и сообщил об этом администрации.

В соответствии с инструкцией мною была вызвана дежурная оперативная группа РОВД Центрального округа. До момента приезда группы мною были приняты меры к охране места происшествия и задержанию гр. Знаменского, возможно причастного к совершению данного преступления.

Старший сержант милиции Потапов К. Ю.

Начальнику РОВД Центрального округа г. Москвы

подполковнику милиции Савельеву И. Д.

РАПОРТ

Сообщаю о нижеследующем:

18 июля 1998 года в 23.17 на пульт поступил звонок от старшего сержанта милиции Потапова К. Ю., который сообщал о совершенном в гостинице «Националь» убийстве. По указанному адресу выехал наряд. Наряд прибыл в 23.21. Сообщение Потапова подтвердилось – на месте происшествия был обнаружен труп гр. Кипариса Эдуарда Владимировича, о чем свидетельствовали документы, обнаруженные на теле, и показания многочисленных участников симпозиума кардиохирургов, которые знали убитого. В соответствии с показаниями свидетелей, представителей администрации гостиницы и старшего сержанта Потапова нами был задержан гражданин Знаменский, с которым у Кипариса незадолго до обнаружения трупа последнего возник серьезный конфликт и драка в ресторане гостиницы. По словам свидетелей, была попытка применения холодного оружия. Задержанный доставлен в отделение милиции.

На место преступления вызвана дежурная оперативно-следственная группа Главного управления внутренних дел г. Москвы.

Начальник 50-го отделения милиции

майор Коломийцев Ю. А.

Начальнику Московского уголовного розыска

полковнику милиции Грязнову В. И.

от начальника 2-го отдела МУРа

подполковника милиции Митрофанова Р. К.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ

По факту обнаружения трупа 18 июля сего года в гостинице «Националь» сообщаю:

Труп обнаружен гражданином Абушахминым Б. Г. примерно в 23.00. На место происшествия немедленно выехала оперативно-следственная группа ГУВД Москвы. Тело мужчины находилось в одной из кабинок туалета при ресторане.

Погибший – мужчина, с признаками насильственной смерти, одетый в черный костюм, белую сорочку, галстук. На груди обнаружена большая колото-резаная рана. Тут же обнаружен нож со следами крови, который, вероятно, и был орудием преступления. По мнению судебно-медицинского эксперта, смерть наступила в результате повреждения жизненно важных артерий, в результате чего наступила остановка сердца.

В карманах одежды обнаружен паспорт гражданина Соединенных Штатов Америки на имя Кипариса Эдуарда Владимировича. При визуальном осмотре фотография на удостоверении соответствует личности погибшего. Также из карманов одежды изъяты американские водительские права на имя Кипариса, портмоне с деньгами на сумму 2845 рублей и 1120 долларов США. Также обнаружена пластиковая кредитная карточка «American express», принадлежащая Кипарису. После составления протокола осмотра места происшествия, труп отправлен в морг Первой Градской больницы.

Начальник 2-го отдела МУРа

подполковник милиции Митрофанов Р. К.

– Фамилия, имя, отчество?

– Знаменский Феликс Викторович.

– Год и место рождения?

– Тысяча девятьсот сороковой, город Москва.

– Место жительства?

– Туристская улица, дом сорок шестой, дробь два, корпус первый, квартира тридцать пятая.

– Где работаете?

– Академия медицинских наук, отделение кардиохирургии, заведующий лабораторией. Кроме того, являюсь профессором МГУ. Доктор медицинских наук.

Перед следователем Московской городской прокуратуры Леонидом Барановым сидел тщедушный человечек в роговых очках, сильно увеличивающих глаза, темном стареньком костюме и потертых, давно вышедших из моды туфлях. Больше всего Баранова поразила сорочка Знаменского. Вернее, ее воротник – застиранный, местами даже разлохмаченный.

«Да, небогато живут профессора, – подумал следователь, – хотя… может быть, маскируется?»

Знаменский сидел на стуле сгорбившись и опустив голову. Взлохмаченные волосы покрывали лоб.

– Что можете сказать по поводу происшедшего?

Знаменский поднял глаза:

– Я не убивал Кипариса.

– Давайте начнем с самого начала. Многие свидетели утверждают, что вы устроили драку с пострадавшим.

– Да, это правда.

– Объясните причину конфликта.

Знаменский помолчал. Затем негромко сказал:

– Он оскорбил меня.

Баранов кивнул:

– Свидетели утверждают, что непосредственно перед конфликтом Эдуард Кипарис поднял тост.

– Да. Именно этим тостом он меня и оскорбил.

– Однако свидетели не заметили в тосте ничего оскорбительного.

Знаменский кивнул:

– Эти оскорбления предназначались только мне.

– Хорошо. После того как Кипарис, по вашим словам, нанес вам оскорбление, вы схватили нож и кинулись на него. Так?

– Нет. Я не хватал нож. Я сначала выкрикнул в его адрес ругательство, а потом подошел к нему и попытался высказать, что я о нем думаю.

– Однако подоспевший милиционер утверждает…

– Потом взял со стола столовый нож. Но я не собирался его убивать. Поверьте.

– Хм… Нож обычно берут, чтобы нанести ранение, – заметил Баранов.

Знаменский тяжко вздохнул:

– Вы понимаете, я был в состоянии аффекта. Я не понимал, что делаю.

– Что было потом?

Знаменский снова опустил глаза:

– Ну, я его ударил…

– Конкретнее.

– Я его ударил по лицу. Он мне ответил. Потом я его схватил за пояс и повалил на пол… Тут меня схватили сзади, отцепили от Кипариса и оттащили в сторону.

– При этом вы произносили ругательства?

– Да.

– Что было потом?

– Потом… ничего.

– Значит, после того как вас успокоили, вы пошли на место и продолжали сидеть за столом?

– Да.

– И никуда не выходили?

– Нет.

– Но никто из присутствующих не может определенно сказать, что вы все время находились в зале.

Знаменский пожал плечами:

– Может быть, они не обращали на меня внимания?

– Сомнительно, учитывая то, что вы только что затеяли драку.

Знаменский молчал.

– Кроме Кипариса среди присутствующих был кто-то, кого бы вы знали?

– Да. В зале присутствовало несколько профессоров из академии, кроме того, я знаком кое с кем из иностранцев. Но не очень близко.

– Организаторы банкета утверждают, что вас не было в списках приглашенных. Это правда?

Знаменский кивнул:

– Да. Я прошел по чужому пригласительному.

– Кому он предназначался?

– Моему коллеге, доценту Аркадию Дугину.

– Почему он сам не пошел?

– Я попросил его дать мне свой пригласительный.

– Для чего?

– Я хотел встретиться с Эдуардом Кипарисом.

«Ну дела, – подумал Баранов, – все говорит против этого драчуна. Однако трудно представить, чтобы он был способен на убийство».

– Феликс Викторович, – сказал Баранов, – вынужден вас предупредить об ответственности за дачу ложных показаний.

– Да-да, я понимаю, – упавшим голосом произнес Знаменский.

– Значит, вы утверждаете, что причиной конфликта было нанесенное вам оскорбление?

– Да, это так.

– Тогда объясните, почему Кипарис выбрал именно это время, чтобы произнести оскорбление?

– Потому что он подонок… – выдохнул Знаменский.

– Это не объяснение.

– Тем не менее это так…

На следующее утро Леонид Баранов положил на стол прокурора Московской городской прокуратуры протокол допроса Феликса Знаменского.

– Ну как, Леня? – спросил прокурор, пробежав глазами листы, покрытые машинописным текстом.

Баранов с сомнением покачал головой:

– Не могу поверить, что этот человек совершил убийство…

– Эх, Леня, мы с тобой во многое не можем поверить. Факты-то однозначно указывают на Знаменского.

– Факты – да, – задумчиво сказал Баранов.

– Ну вот. А факты в нашем деле самое главное.

– И все-таки…

Прокурор хлопнул ладонью по столу:

– Давай не будем поддаваться эмоциям. Уж поверь мне, старому волку, это он убил. Что-то там в свое время не поделили, какую-то формулу не так записали… Знаю я этих ученых. У них в голове все по-другому устроено, не как у нормальных людей. «Девять дней одного года» видел?

– Видел…

– Ну вот, – прокурор явно радовался найденному аргументу, – видишь? Они вечно башку в реактор засунут, а потом говорят, что в состоянии аффекта были. Так что давай, Леня, скоренько оформляй дело.

– Но…

– Никаких «но», – прокурор сдвинул густые, как у Брежнева, брови, – что за малодушие, следователь Баранов? Убит гражданин Соединенных Штатов, пусть даже бывший советский гражданин. Вон мне всю ночь из посольства названивали. – Он выразительно кивнул на телефон. – Думаешь мне приятно перед представителями иностранной державы краснеть? Что они подумают о наших правоохранительных органах?

Баранов молчал.

– И потом, Леня, знаешь, что у них в законах написано?

Баранов покачал головой.

– А я знаю, – с превосходством сказал прокурор, – а написано там, Леня, что каждого гражданина Соединенных Штатов охраняет вся армия и весь флот. Ты же не хочешь, чтобы на нас пошел американский флот?… И я не хочу. Так что давай-ка, Леня, скоренько дело оформляй. За задержку нас с тобой по головке не погладят…

К месту происшествия Ольга Владимировна Кот подъезжала, сидя за рулем ведомственного автомобиля Московского уголовного розыска. Несмотря на то, что водительские права были получены всего несколько дней назад, девушка чувствовала себя достаточно уверенно и со стороны производила впечатление вполне опытного водителя. Ее учитель, Валентин Сергеевич Ивашов, не зря имел славу строгого, но в тоже время и самого талантливого автоинструктора в МУРе. Он вымуштровал Ольгу на все сто. Поэтому ни во время экзамена, ни теперь у старшего лейтенанта Кот не было страха и неуверенности. А кроме того, ей было смешно от того, что гэбэдэдэшники, еще издали заметив, что за рулем сидит женщина, сначала пытаются тормознуть, но потом, обнаружив номера МУРа, делают вид, что им и дела нет до Ольги и ее автомобиля…

Белая «шестерка» ловко вписалась в плотный ряд машин и остановилась. Небрежным жестом Ольга захлопнула дверцу и быстрым шагом направилась к трехэтажному старинному особняку. Уже издали были видны черные, опаленные окна второго этажа сгоревшего офиса. Во дворе стояла милицейская машина, за рулем дремал шофер. Она подошла к подъезду, показала молодому дежурному удостоверение и нажала на тяжелую металлическую ручку двери – откуда-то раздался мелодичный звон. Сверху были слышны голоса людей. Ольга увидела перед собой старинную винтовую лестницу, изящно выполненные мраморные перила и огромных размеров зеркальную раму. Весь пол был усыпан осколками стекол, обгоревшими клочками бумаги и прочим мусором… Почерневшие от копоти бежевые занавеси были брошены за лестницей. Было видно, что пожар тушили в добрых российских традициях – долго, добросовестно, не жалея воды. Стены, пол, потолок – все имело следы героической деятельности пожарных. В помещении пахло сыростью, гарью и почему-то свежими огурцами. Вначале Ольга не поверила, но, принюхавшись, уверилась – действительно огурцами!

Ольга внимательно осмотрела первый этаж и неторопливо поднялась на второй. Собственно, если б она и могла что-то найти, то это находилось бы именно на втором этаже, там, где непосредственно располагались кабинет директора, бухгалтерия, комната менеджеров и еще пара-тройка казенных помещений, Бог весть для чего предназначенных. Узкий коридор старинного особняка даже после пожара сохранил память о несколько вычурном вкусе хозяев. Девушка с удивлением заметила валявшуюся на полу урну в виде фигуры улыбающегося арапчонка, а блестящий в конце коридора странный предмет оказался полусгоревшей кистью для занавесей.

Голоса, которые она услышала еще внизу, теперь явственно раздавались из бывшего кабинета директора. Ольга вежливо постучала о косяк двери и вошла. Трое мужчин, которые были заранее предупреждены начальством, дружески ей кивнули. Один из них, по виду самый старший, лысоватый, чем-то неуловимо похожий на Ленина, отвлекаясь от описи, спросил:

– Здравствуйте, вы Ольга… Ольга Вадимовна?

– Владимировна, – поправила девушка.

– Нам звонили насчет вас. Чем мы можем вам помочь?

– Спасибо. Ничего особенного не нужно.

– Смотрите. Мы всегда готовы… – Сказав это, еще совсем молодой лощеный парень с прозрачными, почти бесцветными глазами-конфетками выжидательно замолчал и откровенно уставился на ее ноги.

Но Ольга не позволила себе возмутиться. Тысячу раз она убеждалась, что только холодностью можно остудить вот таких явных нахалов. Спокойно! Лед, только лед. Огромный айсберг льда. И тогда уставившийся на нее наглец потонет, как «Титаник»…

– Я сама, – отчеканила девушка, с вызовом глядя прямо в глаза парню.

Тот явно смутился, нервно дернул щекой. Отлично! А теперь, не давая ему опомниться, следует развернуться – вот так, очень медленно, нарочито, показывая, что ей на него наплевать… Молодец! Развернулась? Теперь вперед, не обращая внимания на реакцию.

За спиной Ольги кто-то негромко кашлянул, была произнесена какая-то невнятная фраза. А вот это уже ее не касается. Все, господа кавалеры, проехали. Разбирайтесь сами со своим тупоголовым донжуаном!

Оперативно-следственная группа, прибывшая к месту пожара, никаких особых документов и предметов не нашла, поэтому Грязнов, посылая Ольгу для повторного осмотра к уже вдоль и поперек обследованному пепелищу, ни на что в общем-то не надеялся.

– Доверяй, но проверяй, – мягко, как он обычно это делал, улыбнулся Вячеслав Иванович своей подчиненной. – Съездишь, еще раз все осмотришь… Черт его знает, может, и повезет… – В чем именно должно повезти Ольге, он уточнять не стал, лишь закончил бодро и уверенно: – Думаю, эта поездка делу не повредит!

Затем Грязнов поднял трубку телефона, связался с дежурным и предупредил о приезде Ольги на место происшествия…

И вот она здесь.

В кабинете Максима Петровича Чернова искать, собственно, было нечего. Этой квадратной комнате следователи и оперативники уделили особое внимание. Стены были исследованы, никаких тайников там найдено не было, содержимое металлического сейфа изучено, вделанный в стену шкаф и мягкая мебель сгорели почти полностью… Н-да, что же ей делать?

Ольга прошла в бухгалтерию. Эта комната больше всех пострадала во время пожара. Здесь не осталось почти ничего целого, металлический сейф обгорел настолько, что со стороны его можно было принять за покрытый черной краской какой-то диковинный музыкальный инструмент. Она машинально отметила, что, видимо, температура при пожаре была настолько высока, что сталь местами покорежилась, как промокший картон. Ольга невольно улыбнулась: ничего себе, такой пожарище – и вдруг сравнение с промокшим картоном. Ну ты, мать, даешь! А ну-ка не отвлекаться. Думать, думать и еще раз думать…

В пустом помещении гулко отзывался каждый шаг. Ольга надела специальные тонкие перчатки и, отлепив пластилиновую нашлепку, на которой виднелись остатки тиснения (сейф, естественно, был опечатан оперативниками), осторожно открыла дверцу сейфа. Согласно заключению после первого осмотра, здесь находилось несколько папок со счетами по получению и отправке продуктов, десять тысяч рублей, упакованных аккуратными пачками по сто рублей, подарочный набор ручек фирмы «Паркер» немецкого производства, флакон духов «Прантан», несколько крохотных рюмашек-патрончиков и открытая бутылка коньяка «Наполеон».

Странно, как же все это уцелело? Ведь температура здесь была ого-го! Непонятно… Наверное, сейф сконструирован таким образом, что находящиеся внутри него предметы не нагревались до температуры воспламенения. А что может быть еще? Только это объяснение. Надо запомнить – внутренняя часть сейфа огнеупорна. Интересно, при какой температуре горит бумага?…

Девушка наморщила лоб. Ответ вертелся на кончике языка, но облечься в четкую, ясную формулировку никак не мог. Что-то мешало. Наконец она поняла, в чем же дело. О Господи! «451 градус по Фаренгейту». Роман Рея Брэдбери. Конечно! Это же температура, при которой горит бумага. Точно. Только вот как теперь перевести эти проклятые «фаренгейты» в «цельсии»?!

Задачка явно не из легких, особенно в том случае, если не слишком хорошо помнишь курс физики средней школы. Ольга попробовала сконцентрировать мысли, но особого толку из этого не вышло. Что касается с детства нелюбимой физики, а особенно раздела температур, то в голове была полная пустота, кроме одной довольно дурацкой фразы: «Температура на поверхности Солнца на миллион градусов меньше, чем в его ядре»…

Стоп! При чем тут Солнце?! Успокойся. Забудь все как страшный сон. Бумаги в сейфе не сгорели – ну и ладно, черт с ними. Проехали. Отметим про себя как необычный факт и пойдем дальше. Подумаешь, «секретные материалы»!

Выходя из бухгалтерии, Ольга с раздражением еще раз про себя отметила, что ее узкий каблук с металлической набойкой создает слишком много шума. Мраморный пол офиса, лишенный привычной мягкой обивки, чутко реагировал на каждый шаг девушки. В какой-то момент Ольге показалось, что она что-то упустила. Девушка остановилась и еще раз оглядела прямоугольную комнату.

В чем же дело?

Нет, ничего, показалось, решила она и прошла в кабинет менеджеров. Уже стоя на пороге просторной комнаты, обильно залитой водой, Ольга резко развернулась и направилась назад в бухгалтерию.

Осторожно ступая, Ольга еще раз подошла к сейфу, потом медленно двинулась к выходу. На лице у девушки появилось недоумение, она проделала этот маршрут еще раз, теперь уже в привычном темпе, и резко остановилась справа от двери. Потопталась на месте, для верности сделала шаг в сторону и постучала ногой о пол. Было совершенно очевидно: звук, исходящий от небольшого квадрата справа, был отличен от общего звука…

– Не найдется ли у вас какого-нибудь металлического предмета: отвертки, ножа или еще чего-то? – обратилась Ольга к мужчинам, работающим в кабинете директора.

– Отвертка? – озадаченно нахмурился старший и поискал глазами чемодан с инструментами. Наглый парень старательно отворачивался – было видно, что он не хочет встречаться с ней глазами. Отлично!

– Вот держи… – Старший протянул Ольге нож с широким лезвием: – Пойдет?

– Сейчас посмотрим…

Ольга благодарно кивнула и вернулась в бухгалтерию.

Она встала на колени. Мысленно обозначила нужное место. Ну, мать, с Богом… Для нее не составило особого труда осторожно подпереть край квадратной плиты. Еще немного, еще чуть-чуть… Небольшое углубление внутри доказало, что Ольга нашла тайник. Есть! Она попыталась нащупать какую-нибудь пружину или кнопку, но механизм тайника так и не был обнаружен. Ладно, авось справимся и так…

Пошло!

Девушка присела на корточки, отложила нож в сторону и отодвинула плиту. Через несколько секунд в ее руках была папка из темно-коричневой кожи. Ольга открыла ее и увидела тонкую пачку плотной бумаги нестандартного формата. На бумагах были ровные строчки. Некоторые венчали эмблемы фирмы «Мос-Ком». И хотя ее так и подмывало посмотреть, что же там, но она остановила себя – не здесь. Внутренний голос подсказал ей, что нужно немедленно отнести находку Грязнову. Девушка положила находку в полиэтиленовый пакет, а затем в «дипломат» и вышла в коридор.

– Спасибо, он мне очень пригодился, – улыбнулась Ольга, возвращая нож.

– Если что нужно – спрашивайте, не стесняйтесь…

– Связь здесь еще не восстановлена?

– Нет.

– А телефон-автомат далеко отсюда?

– У перекрестка. Прямо за домом, на той стороне.

– Спасибо, – поблагодарила девушка и вышла из кабинета.

Ольга быстро спустилась по винтовой лестнице и оказалась на улице. Дневная жара уже спала, и в лицо приятно подул свежий ветер. Телефон-автомат действительно оказался недалеко от дома. Отыскав жетон, Ольга набрала номер и попросила соединить с Грязновым.

– Вячеслав Иванович, – задыхаясь от радости, выдохнула девушка, – пляшите!

– Нашла, что ли? – засмеялся довольный Грязнов.

– Нашла, – улыбнулась Ольга. – В бухгалтерии – тайник, в тайнике – папка, в папке – документы…

– Стоп! – остановил ее Грязнов. – Это не телефонный разговор.

– Извините. Поняла.

– Немедленно вези папку сюда.

– Еду, еду, – заторопилась Ольга.

– Подожди. Да, ты сегодня какой день за рулем?

– Второй, – удивленно ответила девушка. – А что?

– На дороге поосторожней будь. А то чайник чайником, а туда же!

– Так точно! – выпалила подчиненная.

Из кабины Ольга выскочила пулей и быстрым шагом направилась к своей машине. Рука, держащая «дипломат», слегка дрожала от волнения. После того как Ольга не успела допросить Максима Петровича, у нее как будто остался какой-то долг перед Грязновым. Теперь она чувствовала, что может покрыть этот долг. Ольга вставила ключ зажигания, через секунду-другую взревел двигатель… Но прежде чем поехать, девушка открыла «дипломат», вынула оттуда папку и положила ее на переднее сиденье, сверху бросила легкую светлую кофту – мама всегда настаивала, чтобы Ольга по вечерам одевалась теплее. Ни тогда, ни после этого девушка не могла бы объяснить, почему она вынула папку из «дипломата», но, сделав это, почувствовала себя уверенней.

…Ну почему каждый встречный шофер, из тех, кто не спешит, считает своим долгом оказать внимание женщине за рулем? Вероятно, сильная половина человечества считает, что другой половине это очень приятно. Вовсе нет. По крайней мере, не всем ее представителям. Ольгу Кот эти подмигивания, приветствия и прочее выражение «мужской радости» просто раздражали. Она чувствовала, как внутри нее все закипает от гнева. Вот еще глупости какие!

Со злорадством она заметила, как гэбэдэдэшник остановил только что просвистевшего ей вслед водителя красной «девятки». Ольга усмехнулась и почему-то показала язык человеку, сидящему за рулем черного «БМВ». В то же мгновение она машинально отметила совершенно неигривое настроение водителя и, мгновенно забыв об этом, поехала дальше. Старший лейтенант Кот мчалась на всех парусах. Находка согревала душу, сердце разрывалось от радости, девушка была в восторге от прекрасно выполненного задания. Она уже представляла, как Грязнов дружески пожмет ее руку, а она скромно опустит глаза.

– Хорошо поработали, старший лейтенант.

– Это было не слишком трудно.

– Выражаю вам благодарность.

– Спасибо…

Он объявляет личную благодарность… Награждает личным именным оружием… На следующий день министр дарит золотые часы и вручает погоны майора… Фу, бред какой!

Ольга резко повернула руль, этот жест был скорее автоматической реакцией, чем продуманным действием. На нее на полной скорости мчался черный автомобиль. У Ольги перехватило дыхание. Узкая улица с односторонним движением, откуда здесь мог взяться встречный автомобиль? Неужели она, дуреха, нарушила правила уличного движения?! Да нет, не может быть… Точно, улица с односторонним движением. Что же происходит?! Псих или…

Страшная мысль обожгла ее.

Не может быть!

Дальнейшее напоминало американский боевик, и если бы Ольге кто-нибудь еще утром сказал, что ей предстоит пережить, она бы наверняка посчитала этого человека за ненормального…

Раз! И она резко ударила по тормозам.

Два! Крутой поворот руля, и машина чудом развернулась.

Три! И «жигуленок», вопреки всякой логике, помчался против движения…

Со стороны, наверное, это было нечто. Едущий за ней красный «Москвич» едва успел среагировать и со всей силы врезался в угол дома. Женщина у перехода испуганно отскочила. У прохожего от удивления округлились глаза. Поток машин, который теперь несся прямо на Ольгу, мгновенно рассредоточился, прижимаясь к обочине. Раздались пронзительные сигналы, визг тормозов, гневные крики…

Только черный «БМВ» продолжал хладнокровно висеть у нее на хвосте. С упорством самого настоящего маньяка он продолжал преследовать автомобиль Ольги, и, казалось, нет на свете такой силы, которая смогла бы ему помешать. Это была странная погоня: отчаянно нажимающая на сигнал Ольга, разбегающиеся прямо у нее перед носом перепуганные встречные машины и черный преследователь – молчаливый, грозный, догоняющий…

Да разве они могли соревноваться – «БМВ» и «жигуль», только что севшая за руль девчонка и, судя по повадкам, матерый водила? Исход погони был предрешен с самого начала. Однако старший оперуполномоченный МУРа продолжала отчаянно цепляться за все, что, как говорится, попадалось ей под руку…

Поняв, что ей не уйти, Ольга схватила папку, накрытую кофтой, резко затормозила и выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится. Этот маневр ей чудом удался. «Жигуленок» ткнулся в мусорный бак и замер. Девушка была уже далеко – выскочив, бросилась в черный проем ближайшего подъезда… Вбегая, она в душе надеялась, что этот дом, старый, сталинский, имеет запасный выход. Но, увы! Дверь черного хода была плотно закрыта.

Ольга отчаянно рванула ручку, и ручка неожиданно осталась у нее в руке. Вот проклятие! Что делать? Что же ей делать?!

Уже не раздумывая, а действуя скорее интуитивно, она втиснула папку в узкую щель между дверями и стеной. Есть! Спрятав папку, тут же метнулась назад – так птица, притворяясь раненой, стремится отвлечь охотников от притаившихся в гнезде птенцов. Ольга побежала по ступеням, но вдруг замерла – дорогу ей преградил высокий мужской силуэт. Она успела заметить на голове мужчины модную черную кепку.

– Что вам нужно?… – едва произнесла она внезапно севшим от страха голосом.

Ей не ответили. Силуэт приблизился, стал совсем огромным, занимая все пространство. Сделав обманное движение, Ольга изо всех сил ударила мужчину ногой – но не попала. Сразу было видно, что противник много превосходит ее в приемах рукопашного боя. Мужчина исчез. Невероятно, но это было так: он исчез, словно испарился. Одновременно девушка почувствовала, как ее кто-то сзади схватил за руки, выворачивая с хрустом… Одновременно ощутила тяжелое дыхание и сладковатый привкус химического вещества.

В глазах потемнело от боли, отравление властно захватывало организм, девушка вдруг поняла, что уже не может пошевелить ни рукой, ни ногой, даже – пальцем… Она отчаянно закричала, но и голос уже ей изменил.

Еще мгновение – и Ольга упала в чьи-то крепкие объятия…

Если не везет, так уж не везет. Хотя, с другой стороны, бандитские разборки с убийствами происходят в Москве чуть ли не каждый день. Поэтому вероятность того, что именно в тот момент, когда ты следишь за каким-нибудь бандитом, у другого бандита уже намечено его убийство, не так уж мала.

Как бы там ни было, именно это и произошло с нами. Помощники таинственного Балабана сидели в красной «десятке» и были окончательно и бесповоротно мертвы. Для меня это значило одно: ниточка, ведущая к торговцу оружием, оказалась под угрозой обрыва.

– Что будем делать? – спросил я у Грязнова, который давал последние указания своим оперативникам снять посты, прекратить дежурство и закончить наблюдение.

– Ничего. Сейчас возьмем их вместе с машиной на Петровку, посмотрим, может быть, у них есть документы, записные книжки или еще что-нибудь.

– Слабая надежда, – заметил я.

– Какая есть, – сердито отрезал Грязнов, – во всяком случае, сейчас главное – убрать их отсюда.

Через пятнадцать минут приехал трейлер, под удивленными взглядами прохожих и торговцев с Черкизовского рынка «десятка» была погружена в фургон и отправлена на Петровку. Вслед за трейлером поехали и мы.

«Джона Леннона» на самом деле звали Валерий Шульгин, а качка – Константин Трутко. Второй, судя по прописке в паспорте, жил в подмосковном Щелкове. С Шульгиным оказалось проще – он был прописан в самой Москве, в Кузьминках, на Грайвороновской улице. Хотя, как вы понимаете, когда дело касается бандитов, прописка и тому подобное играет гораздо меньшую роль. Но мы знали их имена и фамилии, а это уже немало. Кроме того, в кармане Шульгина мы нашли мобильный телефон, а у Трутко – пейджер, кстати, как выяснилось, тот самый, на который я оставлял сообщение. Это значило, что Шульгин и Трутко связывались с Балабаном каким-то иным способом. Каким? Мы с Грязновым лично обыскали их карманы, осмотрели содержимое кошельков и машину. Но ничего особенного не нашли. Ни одной записной книжки, ни одной визитной карточки. Только деньги и несколько кредитных карточек. Кроме того, у «Леннона» в кошельке между кредитками лежала маленькая марка с изображением улыбающейся рожицы.

– ЛСД, – определил Грязнов и отдал марку своему заместителю.

– Ну что мы имеем?

Грязнов покачал головой:

– Ничего. Практически. Кроме телефона, на который кто-то может позвонить, и пейджера – ничего. А я, Саша, лично сомневаюсь, что Балабан позвонит и сообщит, где его можно найти.

– С его стороны это было бы очень любезно, – заметил я, – но ты все-таки поставь телефон на регистрацию входящих звонков.

– Само собой.

Машина оказалась зарегистрированной на имя Шульгина. Однако по картотеке МВД, где регистрировались все лица, совершившие хоть мало-мальски значительные преступления или же проходящие в качестве подозреваемых или свидетелей, ни Шульгин, ни Трутко не проходили.

– Ну что, по-моему, пора ехать в Кузьминки, на квартиру Шульгина, – сказал я, после того как мы поднялись в кабинет Грязнова.

– Видимо, придется. Думаю, нужно делать это немедленно.

– Хочешь поручить это кому-нибудь из своих ребят?

Грязнов покачал головой:

– Надо поехать самим. Понимаешь, тут дело такое, что, если мы допустим промашку, сами же и ответим. Если бы мы с тобой вели наблюдение за убийцей, тем третьим клиентом, то, даже если бы тоже упустили, было бы не так обидно. А за дело Филимонова мы с тобой головой отвечаем. Так что поехали сами.

Я согласился со Славой.

– Может, возьмем старшего лейтенанта Кот? Ну того, которого, вернее, которую ты приставил ко мне, то есть включил в мою бригаду. Кстати, что-то я ее не видел у себя сегодня.

Грязнов вдруг погрустнел:

– Все собирался тебе сказать, Саша, но как-то недосуг было. Пропала она.

Я опешил:

– Как это – пропала?

– Обыкновенно. Была, а теперь нет.

– Ну, – отмахнулся я, – с молодыми девушками это бывает. Даже если это оперативник МУРа. Помнится, у меня была одна…

– Да нет, – серьезно продолжил Грязнов, – она пропала как раз после того, как позвонила мне и сказала, что нашла что-то интересное.

– Как это? Что именно.

– Да это я, старый дурак, виноват. Послал ее в офис «Мос-Ком» посмотреть, не осталось ли там после пожара чего интересного. Одну послал, понимаешь? Ну, думаю, там охрана… Она позвонила и сказала, что нашла что-то интересное. И все. И пропала.

– Ну и дела. И ты думаешь, что…

– Да, Саша. Я думаю, что эта пропажа как-то связана с нашим делом.

Нет, это уже переходит всякие границы!

– И что, никаких следов?

Грязнов отрицательно покачал головой:

– Никаких. Ни машины, ни свидетелей. Как назло, ни одного гэбэдэдэшника на дороге, по которой она предположительно ехала, не оказалось. Так что… Хотя Оля только-только научилась водить машину. И сохраняется слабая надежда, что она заблудилась, врезалась… Ну, ты понимаешь…

– Нет, Слава, ты же сам в это не веришь.

– Не верю, – подтвердил Грязнов, – но мы обязаны иметь в виду все версии.

– Ее ищут?

– Конечно. Я объявил местный розыск. Ребят послал по ее следу… Но толку от этого…

В квартире Шульгина мы нашли только его старую мать. Ничего вразумительного она не сообщила, сказала только, что он в последний раз появлялся больше месяца назад. И где его найти, тоже не сказала. На всякий случай мы сделали обыск, но ничего не обнаружили. Так что через два часа мы со Славой вернулись на Петровку.

Зазвонил телефон. Слава взял трубку:

– Да… Хорошо… Пусть пока посидит у вас. Я позвоню.

– Задержали Кочана, – сказал он, положив трубку, – его вели по городу, а потом взяли, когда он пришел на встречу с Шульгиным и Трутко.

– Правильно. Может быть, сразу и потолкуем с ним?

Грязнов согласился и позвонил, чтобы Кочана привели в кабинет.

Свою кличку он, видимо, получил за непропорционально большую голову, непонятно как держащуюся на длинной и тонкой шее, которая в свою очередь торчала из тщедушного тела.

– Заходите, – строго произнес Грязнов, когда его привели, – присаживайтесь.

– А почему меня арестовали? – сразу начал канючить Кочан, – я шел себе, никого не трогал.

– Я знаю, гражданин… – Слава открыл паспорт, который ему вручил дежурный, – гражданин Крупнов.

Более неподходящей фамилии для этого человечка трудно было придумать. Я невольно улыбнулся. Грязнов, заметив это, зыркнул на меня глазами. Слава не любит, когда дурачатся во время допроса.

– Садитесь, Крупнов.

– Что такое, гражданин начальник, за что меня взяли? – не унимался Крупнов-Кочан.

– Сейчас я вам все объясню, – терпеливо произнес Грязнов, – садитесь.

Крупнов сел напротив Славы.

– Итак, гражданин Крупнов, вы доставлены сюда, в Московский уголовный розыск, для выяснения некоторых вопросов.

– Да каких вопросов?! – взвизгнул Крупнов. – Ничего я не знаю.

– Совсем ничего? – удивился Слава.

– Совсем, – кивнул Крупнов, и мне показалось, что его шея вот-вот переломится пополам.

– Значит, так, – Слава кивнул сидящему в углу оперативнику, который положил пальцы на клавиатуру компьютера, приготовившись записывать допрос. – фамилия, имя, отчество, год и место рождения?

– Крупнов. Сергей Геннадьевич. Пятьдесят восьмого года рождения. Место рождения – колхоз «Светлый путь» Светлогорского района Гомельской области.

– Где проживаете?

– Люберцы, улица Школьная, дом три.

– Квартира?

– Нет там квартир. Это мой дом.

– Ясно. Где работаете?

Крупнов как-то замялся, потом ответил:

– Сторожем работаю. В магазине.

– Сторожем, значит…

– А что? – принял независимую позу Крупнов. – Да. Сутки через трое. Сегодня как раз выходной. Решил вот в Москву съездить, посмотреть, погулять по улицам.

– Культурно отдохнуть, значит?

– Именно так, гражданин начальник. Это, гуляю я, значит, а тут меня под локотки берут. И в «черный ворон» ведут.

Вошел дежурный и положил на стол перед Грязновым лист бумаги. Слава пробежал глазами текст, отпустил дежурного и снова обратился к Крупнову:

– Судимы?

Глаза Крупнова забегали и он нехотя процедил:

– Был.

– За разбойное нападение?

Тот кивнул.

– И за ограбление магазина?

– Чего спрашиваете, раз у вас там в бумажке все про меня прописано? – проворчал Крупнов. – Ну был под судом. Ну и что? Это еще не причина, чтобы просто так человека арестовывать. Я наказание отбыл, осознал, встал на путь исправления. Вернулся к честной жизни.

– Вы, гражданин Крупнов, не арестованы, а задержаны.

– Это с какой же целью?

– А вот с какой. С целью дачи некоторых объяснений. Ответьте, гражданин Крупнов, зачем это вам понадобились два автомата Калашникова?

Что умеет Грязнов, так это огорошить допрашиваемого. Крупнов так и подскочил на стуле. Его голова закачалась на шее как перевернутый маятник.

– Не понимаю вас, гражданин начальник! О чем это вы?

Грязнов укоризненно погрозил ему пальцем:

– Не советую вам, Крупнов, увиливать. У нас есть показания людей, у которых вы сегодня собирались купить оружие. И даже выплатили аванс в размере девятисот американских долларов.

Глаза Крупнова полезли на лоб. И наверное, достигли бы самой макушки, если бы Грязнов не продолжил:

– Кроме того, имеются данные оперативного наблюдения, где факт вашего разговора с Шульгиным и Трутко зафиксирован документально.

– Какие еще Шульгин и Трутко? – продолжал отпираться Крупнов, но уже как-то вяло.

– Вы прекрасно знаете, о ком идет речь. Это люди, с которыми вы встречались сегодня в двадцать минут шестого и спустя два часа явились на встречу, – жестко проговорил Грязнов, – они вам сказали, что привезут товар. Так?

Крупнов молчал.

– Сергей Геннадьевич, в машине была установлена подслушивающая аппаратура. Кроме того, за ней следили снаружи. Так что у нас есть пленки с записью вашего разговора с Шульгиным и Трутко, а также съемки телекамерой. Так что отпираться не имеет никакого смысла.

– А я пошутил! – вдруг с надрывом воскликнул Крупнов. – Пошутил – и все. Не нужны мне никакие автоматы. Ну, сами посудите, зачем? У меня на работе винтовка есть. Старенькая, но хорошая. Трехлинейка. Так что ни к чему мне автоматы. Так и запишите. Ни к чему. По-шу-тил!

Мы с Грязновым переглянулись. Лед вроде тронулся.

– Ну ладно, – продолжал Слава, – возможно, мы вам и поверим. Возможно… – Он многозначительно поднял вверх палец. Крупнов удивленно посмотрел на него. Такого, чтобы поверили в его чушь, он не ожидал.

– Хотя, – сразу же разбавил его надежду водой Грязнов, – у нас зафиксирован факт дачи вами задатка, ведения переговоров и так далее. Кроме того, вы пришли на назначенную встречу вовремя, и в кармане у вас обнаружена другая часть суммы. Так что доказать то, что вы просто пошутили, будет очень сложно, Сергей Геннадьевич.

Слава с безнадежным видом покачал головой. Крупнов совсем растерялся. И решил жать на жалость:

– Гражданин начальник, ну, ей-богу, пошутил. Вы поймите – у меня жена, двое детишек, ну к чему мне оружие? Человек я тихий, миролюбивый…

Слава усмехнулся:

– Ну конечно, тихий. Разбой с причинением потерпевшему тяжких телесных повреждений.

Крупнов замахал руками:

– Ну это дело прошлое, теперь я исправился!

– А деньги? Почему вы передали им деньги, вместо того чтобы купить что-нибудь своим маленьким и, как вы говорите, несчастным детишкам. И вообще откуда у вас столько денег?

Крупнов запыхтел, но ничего не ответил. Было видно, что Грязнов довел его до нужной кондиции.

– Так что дело серьезное, гражданин Крупнов. Очень серьезное. Впрочем, здесь могут быть некоторые смягчающие обстоятельства.

В глазах Крупнова снова появилась надежда.

– Вы, гражданин Крупнов, честно и искренне должны будете сообщить интересующую нас информацию. А мы в свою очередь рассмотрим вопрос о смягчении вашей участи. Вы меня понимаете?

– Скажу, гражданин начальник, все скажу! – прижал ладони к груди Крупнов. – Как на духу.

– Хорошо. В разговоре с Шульгиным и Трутко вы упомянули некоего Балабана. Нам известно, что это для них главный поставщик оружия. Что вы о нем знаете?

Глаза Крупнова сузились. Он пожал плечами:

– Ничего не знаю. Слышал о нем, а так – ничего.

– Ну вот, Крупнов, опять вы за свое, – укоризненно сказал Грязнов, – мы же с вами договорились…

Крупнов покачал головой:

– Ничего я не знаю. Вот вы арестовали этих двух молодцов – у них и спрашивайте. Я-то откуда знаю?

– Вы не беспокойтесь, мы у них то, что надо, спросим. И они уже многое рассказали. А вот вы за сокрытие интересующих следствие подробностей никакого снисхождения не ждите. Ясно?

– Яснее не бывает. Ну ничего, пусть меня судят. Все знают – Кочан никогда никого ментам не продавал.

– Кто это – все?

– Все – это все, – жестко сказал Крупнов, – те, кто меня знает.

– Хм, ну ладно…

Грязнов поднял трубку и сказал:

– Петров, как там идет допрос Шульгина и Трутко?… Да… Да… Хорошо… Значит, все рассказали? Ясно.

Представляю, как у Петрова, начальника 13-го отделения милиции, на другом конце провода глаза вылезли на лоб, когда его начальник стал расспрашивать о допросе двух трупов, уже, наверное, отправленных в морг. Разговаривая по телефону, Грязнов пристально смотрел на Крупнова. А тот напряг все свои органы чувств, чтобы услышать, что отвечает Петров. Уши на его огромной голове, казалось, как локаторы, повернулись в сторону Славы.

Грязнов положил трубку и скрестил на столе пальцы рук.

– Ну все, гражданин Крупнов, можете собирать вещмешок и сушить сухари.

– Это почему?

– А потому, что Шульгин и Трутко только что показали на допросе, что вы покупали у них оружие несколько раз и последний – на прошлой неделе. И что вы рассказали им о своих намерениях, как использовать автоматы.

– Вранье, – закричал Крупнов, – не покупал я у них на прошлой неделе ничего! И не рассказывал! Эти подонки хотят за мой счет себе срока скостить! У-у, с-суки!

Он закрыл лицо руками и зарыдал. Причем, кажется, по-настоящему.

– Нет, Крупнов, плачь не плачь, тут делу не поможешь, – подливал масла в огонь Слава, – придется вам с ними по одной статье идти. Как соучастнику.

– Не-ет, – выкрикнул Крупнов, – не хочу! Не пойду! Не виноват я, гражданин начальник, не виноват!

Грязнов с сомнением покачал головой:

– Не знаю, не знаю, Крупнов. Вот вы ничего говорить не хотите, а сейчас Шульгин и Трутко в другом кабинете дают показания и наверняка опередят вас. А это не в ваших интересах, Крупнов. Поэтому советую подумать.

На лице Крупнова и так отражалась напряженная умственная деятельность. Кодекс он наверняка знал, и что грозит за торговлю оружием – тоже. Но с другой стороны, продавать Балабана, а он, как мы уже поняли, был большой шишкой в нелегальной торговле оружием, Крупнов не хотел. Просто потому что его могли потом достать где угодно – хоть в лагере, хоть в его Люберцах и даже на родине – в колхозе «Светлый путь» Светлогорского района Гомельской области. Несмотря на то что это уже заграница.

Но Крупнов подумал и поступил так, как поступали до него очень многие уголовники, и, я надеюсь, сделают еще не раз. Он начал торговаться.

– А если я все скажу, что вы хотите, вы меня отпустите, гражданин начальник?

– Ну о том, чтобы просто так вас отпустить, не может быть и речи. Ведь для чего-то же вы пытались купить оружие. А обычно оружие покупают для того, чтобы стрелять из него.

– Нет, – вставил Крупнов.

– А для чего же? – удивился Слава.

Крупнов помялся, но, видимо решив, что колоться все равно придется, махнул рукой и сказал:

– Покупал я у них первый раз. Сам, я имею в виду. Решил наварить для себя пару сотен баксов. Попросили друганы купить.

– Для чего?

– Ну, это уж я не знаю. У нас об этом спрашивать не принято.

– Понятно. А откуда их знаете?

– Кого? – не понял Крупнов.

– Трутко и Шульгина.

Крупнов ненадолго задумался, вздохнул и сказал:

– Ну ладно, начальник. Расскажу тебе все как на духу. Только смотри, обещал, что поверишь в то, что я просто пошутить хотел…

Грязнов кивнул:

– Ну прямо так поверить я не обещал, но за добровольную помощь следствию участь твою смягчить постараюсь.

Крупнов пристально посмотрел в честные глаза Славы, словно пытаясь вывернуть его наизнанку и понять – врет он или нет. Но в глазах Грязнова прочитать что-либо было трудно, поэтому Крупнову пришлось положиться на его слово.

– С Балабаном я познакомился на зоне. Я уже два года сидел, когда его привезли. Это в Узбекистане, в Сурхандарьинской области, было. Жара там, я вам скажу, – не то что асфальт, стекло плавится. Так и стекает в рамах, и через три года если не разбили, то сверху уже не толще миллиметра, а внизу соответственно толще.

– Ближе к делу, Крупнов, – прервал его живые воспоминания Грязнов.

– Ну вот я и говорю: привезли его летом, в самую жару. Он еще первые дни все никак не мог поверить, что температура под пятьдесят там норма. Хотя и в этом тоже есть свои положительные стороны – воздух сухой, целебный для легочных больных. И в лагере за многие годы ни одного случая туберкулеза не было, хотя в других зонах – сами знаете. Там неподалеку, около Термеза, даже курорт дли чахоточных есть. Враз вылечиваются…

– Итак, – нетерпеливо произнес Грязнов, – вы познакомились с Балабаном. Кстати, почему у него такая кличка?

– Очень просто. Фамилия у него Балабанов. Оттуда и пошло. Ну и к тому же оказался он шутником. Анекдотов знал… И откуда все в голове умещалось? Значит, я попал на зону в восемьдесят втором, плюс три года, в восемьдесят пятом привезли Балабана. Это я хорошо помню – как раз Горбатый начал всем уши шлифовать. Нас, помню, кум – Заместитель начальника колонии по воспитательной работе заставлял каждый день в красном уголке собираться. Сначала сессию смотрели, потом съезд, потом какую-то партконференцию… Лафа, одним словом. Вместо того чтобы на жаре цемент таскать, сидишь себе слушаешь, как они в «ящике» баланду травят. Хорошо! А потом кум с лекцией выступает, чтоб, значит, мы все осознали, что там они наговорили.

– За что Балабанов попал на зону? – возвратил его в нужное русло Грязнов.

– Он говорил, что за валюту. Тогда за это сильно за уши трепали.

– Так, и что дальше?

– Мне дали шестерку. Так что через три года я освободился. А Балабан оставался на зоне. Ему еще два года оставалось трубить.

– Значит, он должен был выйти в девяностом году?

– Не только должен, но и вышел. Я ему оставил адрес своей подруги, а теперь жены моей. Ну в Люберцах. И где-то в конце девяносто первого заявляется. Разодетый, расфуфыренный, одеколоном каким-то воняет. Ну будто не из зоны год назад вышел, а из Парижу приехал. На машине иностранной! И человек у него за плечами стоит, охранник, значит. Ну, сели мы с ним, выпили, закусили. Он говорит: «Ты, Кочан, мне на зоне много помогал. И теперь хочу тебе помочь». И вынимает из кармана пачку долларов. А тогда их только-только разрешили обычным людям иметь. «Вот, говорит, это мой тебе небольшой подогрев». Побалакали мы с ним о том о сем, правда, ничего про себя, как ему удалось подняться, он не рассказывал. Я и до сих пор не знаю. Ну в полпервого ночи отчалил, и визитку мне свою оставил. Будет трудно, говорит, звони. Ну я, понятно, до следующего утра еле дотерпел. Все денежки ощупывал. А с ранья с самого побежал в город, баксы, значит, продавать. Продал их – почти за двести тысяч! Это ж деньги тогда были, не то что сейчас. Ну и гуляли мы на них! Эх, ребята, как гуляли!

Крупнов, похоже, совершенно забыл, где находится. Он мечтательно закатывал глаза, ерзал на стуле, размахивал руками.

– И что, все двести тысяч пропили? – весело спросил Грязнов.

– Ну нет. Не все. Ляля, жена моя, ночью из кармана вытащила, зараза, пока я спал. Наутро пытался найти, даже поколотил ее – нет. Так и не сказала. Вот баба, крепче танка встала и молчит, как Зоя Космодемьянская. Хоть на мороз выводи и водой обливай. Но мы и на оставшиеся деньги погуляли! Месяц не просыхали! Одним словом, отдохнули на все сто. И ни в какие Сочи ехать не надо, все есть, под рукой. Лишь бы деньги были. Ну Лялька, понятно, на эти деньги детишкам вещичек накупила, себе платьев, даже мне приличный костюм – до сих пор в шкафу пылится. Ну и вообще, жили мы на них долго – пока Гайдар всех по миру не пустил и не превратились наши деньги в ерунду фуфловую, мать его за ногу…

– Значит, через некоторое время все-таки пришлось позвонить по телефону на визитной карточке?

– Да.

– Когда именно?

– Ну это… мы с ребятами магазин взяли. В общем-то ерунда, так, по мелочи. Но на следующий день нас повязали. Короче, светило мне несколько лет. А на зону ну так не хотелось, так не хотелось, прямо до невозможности! И моей Ляльке тоже, шутка ли, с двумя детишками на шее, пока я буду на зоне прохлаждаться. Ну и она разыскала среди старых квитанций за свет и за газ эту самую карточку. И позвонила.

Крупнов помолчал, почмокал губами и продолжил:

– Дальше как по волшебству все было. На суде всем под завязку дают, а мне – два года условно. Представляете? И отпускают из зала суда. Я сразу понял, чьих это рук дело. Ну и, конечно, решил Балабана отблагодарить как-то за то, что меня с кичи снял. А как его отблагодаришь? Пузырь не купишь – он водкой хоть бассейн наполнить может, а еще как можно – я не знал. Ну и пошел к нему, так мол и так, спасибо тебе, Балабан, теперь я навек должник твой. Он засмеялся и сказал, что я ему ничего не должен, а старые друзья друг другу должны помогать. Но если, говорит, хочешь подзаработать, то вот, позвони, мол, моему помощнику. Звоню ему. А он говорит: найди покупателей на оружие. Не впрямую, а намеками, недомолвками. Ну ясно, я для него человек чужой, хоть и рекомендовал сам хозяин. Я, помню, еще спросил, на какое оружие. А он улыбнулся и говорит, что хоть на танки и БТРы, все может достать. Тогда я и понял, откуда у Балабана деньги.

– И что дальше?

– Где ж я покупателей найду? Среди дружков-алкашей, что ли? У них на пузырь не хватает, не то что на пушку. Ну я ему не звонил, этому типу. А тут случайно в разговоре услышал, что у одного моего приятеля есть брат, которому позарез «калаши» нужны. Ну я и говорю, что могу, мол, достать. Позвонил помощнику Балабана, он прислал своих ребят… Дальше вы знаете.

Все это было похоже на правду. Во всяком случае, мы легко могли это проверить.

– Как звали помощника?

– Леня. Больше ничего не знаю.

– Телефон Балабана не потерял?

– Нет. – Крупнов вынул из кармана потертую и засаленную книжку, послюнявив палец, перевернул несколько страниц и наконец положил ее перед Грязновым, показав пальцем нужный телефон: – Вот.

– Так, гражданин Крупнов, – сказал Слава, отдав книжку своему помощнику проверить, на чье имя зарегистрирован и где находится телефон, – а теперь вы должны позвонить Балабану и назначить встречу. То есть скажете, что надо встретиться и вы хотите приехать к нему. Чтобы он назначил время.

На лице Крупнова отразилась внутренняя борьба. Однако если говоришь "а", то надо говорить и "б", и он, помявшись, согласился.

Он набрал телефонный номер Балабана. И нам, наверное первый раз за этот длинный день, повезло. На том конце провода взяли трубку.

– Слушаю, – ответил чей-то голос.

– Передайте Балабану, что с ним хочет поговорить Кочан.

– Одну минуту.

Через некоторое время ответил уже другой голос:

– Да, я слушаю.

– Балабан, это я, Кочан, – сказал Крупнов.

Ну и народ эти уголовники! Ни имен, ни фамилий, одни кликухи поганые!

Это выглядело бы дурным спектаклем, если бы не было реальностью…

– Послушайте, я старший оперработник МУРа. Старший лейтенант милиции. Меня зовут Кот Ольга Владимировна. Надеюсь, вы понимаете, что нарушаете закон, задерживая меня? – уже в третий раз повторила Ольга.

Она строго поджала губы и уверенно посмотрела на сидящего напротив нее мужчину. Мужчина презрительно хмыкнул – между прочим, в первый раз. Все остальное время он просто игнорировал присутствие пленницы.

Она понимала, что это было абсолютно бесполезно. Бесполезно угрожать, изображать возмущение и негодование. Ольга прекрасно осознавала, что если эти люди решились на похищение, то они понимают, что делают, и ее реакция была, скорее, рефлекторной, нежели осмысленной. Рефлекторно взывая к их разуму, она словно говорила себе: ты муровец, сотрудник правоохранительных органов, с тобой ничего страшного не случится, закон на твоей стороне…

Она очнулась часов пять-шесть назад в сыром полуподвальном помещении. Сквозь небольшое узкое окно было видно иссиня-черное небо, усыпанное звездами. Такого неба не бывает над городами, и Ольга поняла, что, скорее всего, она находится где-то в Подмосковье. Ведь не по воздуху же ее переправляли! А такое чистое небо могло быть или в горах, или довольно далеко от города. Узнать бы, где именно она сейчас находится!…

Окно располагалось почти под самым потолком. Как Ольга ни пыталась, взобравшись на низкий табурет, заглянуть в окно, ей это не удалось – было слишком высоко. Первый раз в своей жизни девушка пожалела, что она не баскетболистка. Пленница подошла к двери и припала к ней ухом. Сначала она ничего не услышала, но выждав несколько секунд, Ольга различила едва заметный методичный звук. Казалось, за дверью кто-то ходит.

Кто же это?

«Часовой», – наконец догадалась девушка и тут же решительно подняла табурет над головой. Захотелось трахнуть что есть силы по дверям, заорать благим матом… Но потом она передумала шуметь и села на кровать. Старая металлическая сетка противно заскрипела.

Ольга решила терпеливо дождаться, когда ее пригласят «на беседу». Ведь зачем-то ее похитили! Захотели бы убить – то давно бы убили. Но нет же: усыпили, привезли сюда, охраняют… Значит, будет разговор. И к нему нужно подготовиться – успокоиться, сосредоточиться, собрать волю в кулак.

Спокойствие, Ольга Владимировна, только спокойствие…

– …Кто вы и откуда, я знаю, -неожиданно грубо сказал мужчина и демонстративно мотнул головой, как бы убирая со лба воображаемую челку. – И не нужно мне угрожать лишний раз.

– Я не угрожаю, а предупреждаю, – почти миролюбиво произнесла Ольга. – И потом, чем может угрожать женщина…

– И предупреждать не надо, – прервал ее мужчина, – предупреждать здесь будем мы.

– Кто это – вы?

– Мы – это мы… – исчерпывающе ответил тот.

Ольга оглядела комнату, в которой проходил допрос.

Кроме нее и мужчины в помещении находился еще один человек. Совсем еще мальчишка, подумала Ольга про себя. Во время допроса «мальчик» сидел, плотно сжав тонкие губы, и смотрел, почти не моргая, в одну точку, казалось, что он не слышит, о чем идет речь. Было в этом остановившемся взгляде что-то жуткое. Она периодически поглядывала на «мальчика», но он так ни разу и не пошевелился и ничем не выдал своего присутствия.

«Не часовой, а монумент, в самом деле», – подумала девушка и решила больше не смотреть в его сторону.

Второму, тому что вел допрос, было около сорока лет или чуть меньше. Мужчина был достаточно высок и строен, на худом лице строго выделялись скулы, редкие волосы были коротко и аккуратно подстрижены. Понаблюдав за ним, Ольга, к своему удивлению, обнаружила, что этому человеку совершенно не шло улыбаться: когда он неожиданно растягивал губы в подобие улыбки, то обнажались крупные зубы и десны. И тотчас у собеседника создавалось неприятное ощущение, как будто он случайно узнал какую-то страшную, отвратительную по своей натуралистичности правду про этого человека. Становилось неловко, даже жутко.

– Могу я узнать, кто вы такие, и где я нахожусь? – задала резонный вопрос Ольга.

– Конечно, конечно, узнаете, – резиново улыбнулся мужчина. – Только сначала ответите на мой вопрос…

Он совсем близко подошел к девушке и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Отойдите подальше! – не дождавшись, когда он отойдет, Ольга сама невольно отстранилась.

Мужчина выдержал паузу и сделал шаг назад.

– Если вы собираетесь врать, – в голосе мужчины послышался металл, – то предупреждаю: бесполезно, так что лучше сразу говорить правду. Понятно?

– Вы меня пугаете?

– Предупреждаю…

– Даже так?

– Да. Даже так. И хватит болтать! – Мужчина поднял указательный палец вверх и почти без паузы быстро спросил: – Где папка?

– Папка?

– Только не стройте из себя девочку! И не делайте вид, что вы не поняли, о чем я говорю…

– Я поняла, о чем вы говорите, – решительно сказала Ольга. – Речь идет о папке, которую я обнаружила в офисе, ведь так?…

– Да.

– Эта папка осталась в машине.

Мужчина подошел к столу, и свет настольной лампы упал ему на правую руку. Только теперь Ольга рассмотрела на рукаве у допрашивающего черную повязку. На прямоугольном куске ткани был изображен белой краской какой-то знак: что-то среднее между свастикой и многоугольной звездой.

– Ого! – невольно вырвалось у нее.

– Что? – быстро, по-волчьи сощурив глаза, спросил мужчина.

– А я-то думала, что вы – обычные бандиты. А вы, оказывается, тут люди убежденные…

Мужчина неожиданно усмехнулся:

– Настолько убежденные, что вам и не снилось.

Ольга повернула голову в сторону сидящего без движения часового и попыталась рассмотреть, есть ли у него на рукаве такая повязка, но ничего не успела рассмотреть.

– Давайте вернемся к нашему разговору. Я же просил вас не врать, – укоризненно произнес мужчина, и Ольга с удивлением заметила в его голосе неподдельную грусть.

Ничего себе! Оказывается, злодеи действительно склонны к сентиментальности. Казалось, еще немного – и ее мучитель сядет напротив с фужером шампанского в руках и зальется цыганским плачем гитара…

Стоп! Не расслабляться. Всем свои видом Ольга изобразила оскорбленное достоинство:

– Почему вы решили, что я вру?

– Потому что папки в вашей машине не было.

Последняя фраза была сказана с расстановкой, спокойно. Возникла пауза.

Он посмотрел на нее. Она посмотрела на него.

Секунда, другая…

– Когда я покинула машину, папка находилась в «дипломате», что было потом, мне не известно…

– Зато нам все прекрасно известно, – произнес мужчина и взял в руки пульт. Ольга удивленно посмотрела на него.

В дальнем углу комнаты на низкой полированной подставке стояли большой телевизор «Панасоник» и видеомагнитофон «Шарп». Девушка повернула голову в сторону экрана и увидела саму себя, выскакивающую из машины…

Ах вот в чем дело! Оказывается, ситуация гораздо хуже, чем она думала. Ольга автоматически отметила, что в тот момент у нее растрепались волосы и был достаточно испуганный вид. Оператор успел запечатлеть этот исторический момент, но, к счастью для Ольги, камера снимала с той точки, откуда было плохо видно, что девушка в темном брючном костюме держит в руках. Полностью прикрытая летней кофтой, папка совершенно не обнаруживала себя. Замечательно! Точка съемки была выбрана таким образом, что солнце светило прямо в объектив, в следующем кадре оператор постарался справиться с естественным освещением, но теперь девушка в темном костюме вбегала в подъезд семиэтажного дома и находилась к камере спиной…

Ольга в душе поздравила себя, что догадалась прижимать папку к телу. Поскольку ее запечатлели сзади, теперь на экране вообще не было понятно – держит ли она что-то в правой руке или нет. Левая рука была свободна, Ольга на экране именно левой толкнула дверь и скрылась в подъезде… А правая? Правой, казалось, девушка запахивает пиджак. Экран потух. Все.

Один – ноль в ее пользу!

– По-моему, получилось неплохо! – Она постаралась скрыть злорадство по поводу неудачливого оператора. – По крайней мере, я выгляжу вполне симпатично.

– Сейчас речь не об этом!

– Разве?

– Кончайте дурачиться!… Когда вы выходили из машины, то держали в руках папку, ведь так? – полувопросительно произнес мужчина.

– Нет, это была моя кофта.

– Это была папка!

– Кофта.

– Папка…

– Почему вы мне не верите? – возмутилась Ольга.

– Потому что вы врете. А мы очень не любим, когда нам врут.

Ольга насторожилась, она услышала в словах мужчины неприкрытую угрозу.

– И что же дальше? Я утверждаю одно, вы – другое. Хотя только что видели на экране, что папки у меня не было…

– Тихо! – прикрикнул мужчина. – Раз вы не хотите по-хорошему…

– Вы что, будете меня пытать?

– Надеюсь, вы до этого не доведете.

– Я вам говорю правду, папка оставалась в машине… – Ольга не договорила.

– Сергеев, – мужчина повернул голову в сторону часового, – пригласи старика.

Ольга почувствовала, как уплотнился воздух в комнате и по ее телу пробежала холодная волна. Часовой встал, вытянул руку вперед и развернулся к двери. Мужчина внимательно смотрел на Ольгу.

– Это совсем не трудно – сказать правду. Не правда ли? – произнес он каким-то просящим голосом.

– Я говорю правду…

– Сейчас мы это узнаем.

Тем временем Сергеев вышел из комнаты.

Казалось, время остановилось. Шаги Ольга не услышала, скорее, догадалась, что сейчас в комнату войдут. И в тот же миг дверь действительно открылась – сначала показалась небольшая тележка, ее катил коренастый человек в темном халате и длинном фартуке, на лице человека была надета маска.

Это еще что?…

Почему– то Ольге показалось, что она становится зрителем какого-то чудного представления, все происходило как будто во сне. Человек подкатил тележку к столу и замер. На девушку он не смотрел, словно ее не было в комнате…

– Сейчас с вами поговорят, – не скрывая злорадства, произнес мужчина.

И вышел из кабинета.

Сергеев сел на свое место. Через несколько секунд в комнате появились еще двое – точно в таких же в масках. Они подошли к Ольге и завели ее руки за спину. Девушка почувствовала стальную хватку чужих рук и попыталась воспротивиться. Она сделала резкое движение, но мужчины в масках уже держали ее крепко.

Коренастый снял ткань с тележки, и Ольга, вздрогнув от неожиданности, увидела набор инструментов.

– Нет, – произнесла девушка каким-то чужим голосом, – не нужно.

Но ее слов как будто никто не слышал. Коренастый деловито раскладывал инструменты, двое в масках плотно завязывали ее руки. Они работали слаженно, словно автоматы. Сергеев сидел с невозмутимым видом. Ольга зажмурила глаза. Через секунду послышался металлический звук, девушка тотчас открыла глаза и увидела, что столик уже находится между нею и коренастым, а те, кто ее связывал, отошли на шаг и остановились позади стула. Во всем этом чувствовался какой-то зловещий ритуал. Но самое страшное было то, что эти люди не шутили.

Они же убьют тебя!

Ольга с ужасом наблюдала, как коренастый медленно надел перчатки и протянул одну руку к инструменту… Того, что в следующую минуту сделала девушка, не ожидал никто, в первую очередь – она сама. Ольга резко подняла ногу и толкнула столик, послышался грохот падающего металла, в глазах у коренастого появилось удивление.

– Что же вы стоите?! – гаркнул он. – Быстрей, быстрей!…

Двое в масках сзади подскочили и схватили девушку за плечи.

– Вяжите ей ноги!

– Чем?

– Какая разница… – Коренастый, не стесняясь, выругался. – Держи! – Он протянул кусок проволоки…

– Сволочи, какие сволочи! – услышала Ольга изменившийся до неузнаваемости свой голос. – Немедленно развяжите меня. Прекратите этот балаган. Фашисты!

– Быстрей! – вновь гаркнул коренастый.

В какую– то минуту девушка почувствовала, что в глазах ее темнеет, к горлу подступила тошнота, и Ольга провалилась в спасительную черноту…

В детстве, примерно класса до пятого или шестого, Славика Сергеева дразнили Мамочкой. Длинные, загибающиеся вверх, белесые ресницы, тонкие кисти рук, огромные глаза… А голос? Разве у мальчишек из Люберец бывает такой голос? Писклявый, ломкий, постоянно срывающийся на «петуха». Хочешь крикнуть басом, наберешь полную грудь воздуха, плечи развернешь пошире, нахмуришься (как же без этого!), крикнешь, в конце концов, что есть силы, – а получается сплошной конфуз. Да нет конечно же Мамочка, какой тут может быть разговор!

Он даже не пробовал сопротивляться. Да и попробуй, например, выскажи свое мнение этим «ледовым амбалам» – так в классе называли ребят, которые занимались хоккеем в местном Дворце пионеров. Враз забьют! Как это было, например, с Валяевым из параллельного класса. Он переехал в Люберцы из Воскресенска этой осенью, а когда пошел в школу, был в первый же день избит старожилами. Избит просто так, без видимых причин. Потому что посмотрел не так. Сказал лишнее. Показался заносчивым… А главное – потому что чужак и плохой пример подает другим. Не помог даже разряд по боксу. Налетели «ледовые амбалы» на беднягу Валяева с разных сторон, словно стая голодных волчат, и все – забили, запинали до крови. Хорошо, что еще не покалечили.

И ходить бы Славику Сергееву вечной мишенью для шуток да довольно болезненных тычков, если бы не встреча с Митрошиным…

Митрошин был местным участковым, и его, естественно, никто не любил. А вы можете назвать хотя бы одного участкового, которого любят? Да просто нет таких. Боятся – да, такие встречаются сплошь и рядом. Уважают – наверное, есть и подобные экземпляры. Но чтобы любили! Нет, это из разряда розовых статеек из газет и передач по «ящику». В России издавна повелось опасаться городовых, приставов и прочих жандармских чинов (если задуматься, то разницы между тем приставом и нынешним участковым нет никакой!). Ну не любят у нас власть в любой форме, в любом проявлении, не любят, и все тут!

Милиционера Митрошина не просто не любили, его ненавидели.

Своей колоритной внешностью он напоминал былинных русских богатырей. Рост два метра и почти четыре сантиметра. Вес соответствующий, килограммов полтораста, не меньше (а если зимой, в тулупе, в валенках, да еще при полной амуниции – и все двести кило потянет!). Вечно насупленные густые брови, гигантский нос-картошка и красный цвет лица. В довершение к портрету можно добавить лопатообразные ручищи. Одним словом, как сказал классик, «руки – крюки, морда – ящиком». И если внешний вид участкового вызывал довольно отталкивающее впечатление, то характер – крайнюю степень человеконенавистничества. Словно он, Митрошин, когда-то давным-давно решил: его не любят – хорошо, посмотрим, он будет платить людям тем же…

Участковый будто мстил окружающим за эту нелюбовь. Например, поймает старушек, торгующих семечками возле магазина, и давай над ними изгаляться:

– Ну что, буржуйки недобитые, попались?

– Да мы, Иваныч, не буржуйки…

– Ха! А кто же?

– Так, стоим просто…

– Ну-ну… Значит, стоите просто. А это что? – В голосе участкового звучит уставной металл. – Ведь торгуете?

А что тут ответишь, раз попались. Вон они, сумки-то проклятые, прямо здесь, под ногами. Как с сумками семидесятитрехлетней убежать? Как же теперь от них отвертишься? Но вертеться нужно, вот ведь жизнь настала, так ее растак!

И начинают пойманные канючить:

– Разве это торговля?

– А что это?

– Всего два кулечка с утра продали…

– Два?!

– Ну три. Или четыре. Кто же считает! Отпустил бы ты нас, Иваныч…

Митрошин бронзовеет прямо на глазах. Теперь это не человек, а буква закона. Того самого противного закона, который никому (никому!) не нравится, но за который все голосуют. Голос участкового густеет, и без того свекольное лицо наливается кровью.

– Так, лицензия есть? А накладные? А расходные ордера?…

Молчат старушки, что им ответить. Ну какая у них может быть лицензия?! Они и слова-то эти слышали только по телевизору (у кого он еще есть!).

– Чего молчите?

Молчат.

– Ну?!

И вновь в ответ тишина. Только кто-нибудь вновь жалобно протянет:

– Отпустил бы ты нас, Иваныч…

Нет, не отпустит. И мзду брать не будет. Не такой. Не приучен. А возьмет кошелки с семечками – и в грязь вытряхнет. А еще сапожищами пройдется взад-вперед. Из вредности. Потому что не только с торговками себя так ведет Митрошин. Со всеми. И с вечерней шпаной, и с алкашами возле пивного ларька… Мелкую промашку допустил человек или крупную – не важно. Если к Митрошину в лапы попался, то, считай, все, не вырваться. Пока душу из тебя не вынет – не отпустит. Если хулиганишь, то кулаком в морду двинет и руку вывихнет. Если пьяный лежишь, то последние деньги заберет и на весь белый свет опозорить постарается. Если просто попадешься без паспорта, то задержит – отведет к себе в кутузку, и давай часа четыре мурыжить, поставив посреди комнаты (и не даст ведь присесть, гад!)… Почему? А Бог его знает. Вроде и по службе расти ему некуда, и возраст у него солидный, и третью маленькую звездочку (участковый был в звании лейтенанта) дадут только перед тем, как вытолкнуть на пенсию.

Вот с таким человеком и встретился Славик Сергеев.

Не просто встретился – спас его…

Славик возвращался из школы, когда уже было темно. Шел через пустырь, насвистывая марш из известной композиции группы «Любэ». Группу в Люберцах не то чтобы любили – боготворили, и Славик, естественно, не был исключением из правила. Уж что-что, а патриотизм (пусть даже такой, местечковый) у него был.

Итак, Славик возвращался коротким путем через пустырь, когда дорогу ему преградила чья-то гигантская тень. Первая мысль, мелькнувшая у подростка, – все, попался, снова будут деньги просить! Отнимать деньги или «шакалить» у подростков считалось в городке нормой, на которую уже никто не обращал особого внимания. Ну подойдут, ну заберут мелочь – что же из этого! Подумаешь! Главное, чтобы морду не набили. А то вон сломали же бедняге Валяеву переносицу самодельным кастетом. Впрочем, Валяеву вечно не везет…

Размышляя таким образом, Славик уже сунул было левую руку в карман, чтобы выгрести оттуда мелочь и показать «шакалам» – мол, брать у него особо нечего… И вдруг замер. Он узнал человека, который преградил ему дорогу. Это был участковый Митрошин.

Милиционер стоял, чуть покачиваясь, и в первый момент Славик подумал, что тот пьян. Но это было не так. Митрошин тяжело поднял руку, что-то прошептал и неожиданно со всего маху «поцеловал землю» – рухнул прямо лицом в сухую дорожную пыль. И только тут Славик разглядел, что из спины у милиционера торчала рукоятка ножа…

Вот это да!

Странно, но мальчишка совсем не испытал страха. Первая реакция – любопытство. Ничего себе! Гроза микрорайона лежит у него под ногами с финкой между лопаток… Если кому рассказать, не поверят. Это надо же, как ему повезло! Славик даже машинально огляделся, отыскивая взглядом хоть кого-нибудь из знакомых мальчишек. Но приятелей вокруг не было. Только ветер вдруг хищно прошелестел над пустырем, прошелестел и затих.

Славик несколько раз мигнул. Нет, это ему не привиделось. Митрошин не исчез. Он лежал огромной бычьей тушей, тяжело дышал в землю, словно что-то бормотал, но что именно – не разобрать. Нож, который торчал в его спине, время от времени едва покачивался в такт слабому шевелению тела.

Мальчишка осторожно шагнул вперед, протянул руку… У него в голове вдруг мелькнула безумная (а какая еще!) мысль. Оружие! У милиционера должен быть пистолет. Как же это, мент и без пушки. Вон она, кобура, совсем близко. Сейчас он достанет табельный ПМ и даст деру. Вот сейчас…

Неожиданно предательски зазвенела мелочь. Это Славик забыл от волнения, что протянул к заветному пистолету ту самую руку, в которой были приготовлены монетки для «шакалов».

О черт! Надо же так опростоволоситься. Вот дурак! Но ничего, ничего… Спокойствие, только спокойствие. Еще немного, и все будет о'кей…

– Помоги, – неожиданно четко произнес Митрошин.

– Чего?! – Рука задрожала и повисла в воздухе всего в нескольких сантиметрах от кобуры.

– Помоги, – слабо повторил участковый. И затих.

Славик вернулся на грешную землю. Приключение кончилось. Из него словно выпустили воздух. Все стало обыденным и простым. Перед ним лежал и просил о помощи раненый человек.

Как сумел обыкновенный, да к тому же довольно хлипкий шестиклассник дотащить огромного Митрошина до остановки автобуса, остается тайной. Но ведь приволок! Прямо с ножом в спине и дотащил. Потом врачи сказали: молодец, что не попытался вытащить застрявшее лезвие, а то бы Митрошину точно не жить. А так – ничего, выжил. Везунчик. Кто его ударил, так и не узнали. Участковый на эту тему не любил распространяться. Лишь хмуро пояснял во время следствия:

– Шел. Вдруг – удар. Сзади. Упал. Ничего не слышал. Как встретил мальчишку – не помню…

И все.

Славик тоже отмалчивался. На вопросы приятелей коротко отвечал:

– Ну донес, ну и что.

– Тяжело было?

– А ты попробуй…

Его, правда, особо вопросами не донимали. Потому что между мальчишкой и участковым завязалась странная дружба. Уже через два месяца после ранения Митрошин неожиданно появился в школе. Надо же тому случится (почти как в кино!), что именно в этот самый момент Славика били «ледовые амбалы». Причина, нужно заметить, была вполне уважительной – отказался вместе со всеми прогулять урок физкультуры. А вышло это потому, что накануне Славик разбил зеркало в актовом зале, и теперь два ЧП на одной неделе было для него многовато – отчим запорол бы мальчишку до крови. Мать Славика всего месяц назад в четвертый раз вышла замуж и за нового супруга держалась обеими руками. У мальчишки уже был опыт общения с «отцами», и поэтому ничего хорошего он от очередного отчима не ждал. Но на этот раз отчим попался уж совсем дурной – старший прапорщик по фамилии Убейконь. Насчет коней Славик ничего не мог сказать, но вот что касается воспитания пасынка, тут старший прапорщик сразу же показал всю свою армейскую выучку. Пока мать проводила медовый месяц, Славика пороли семь раз, причем так профессионально, что в этом деле предыдущие «родители» и в подметки не годились рукастому вояке.

Значит, причина у Славика была вполне уважительная, чтобы не прогуливать вместе со всеми этот злополучный урок физкультуры. Он попытался было все по-честному объяснить «ледовым амбалам», но юные хоккеисты его не поняли. Или не хотели понимать, что, впрочем, одно и то же. Оттого и случилась драка, вернее – избиение…

Ему еще повезло, что навалились на него гурьбой и враз получилась куча мала. Гораздо хуже, когда тебя поставят к стенке и бьют поодиночке. Ударят и смеются, ударят и смеются… Так не только больнее, но и противно. Сейчас ситуация была капельку лучше – Славик барахтался на полу, скрючившись и прикрывая болевые точки, как его учил Валяев, а сверху с веселым хохотом громоздились «ледовые амбалы».

И вдруг избиваемый неожиданно почувствовал, что стало легче дышать. Да и крики почему-то стихли. Вернее, они стали другими – из радостного ржания превратились в самый настоящий щенячий скулеж. Потом появился кусочек неба. Чья-то мощная рука одного за другим выбрасывала из кучи малы мальчишек. Грозные «ледовые амбалы» разлетались в разные стороны, как пустые бутылки…

Славик протер заплаканные глаза и увидел, что это был Митрошин. Участковый помог ему подняться, встряхнул хорошенько и, обращаясь ко всем сразу, негромко изрек:

– Если еще кто-нибудь… – Он не докончил, обвел притихших мальчишек тусклым взглядом.

Этого было достаточно – Славика больше никогда не трогали. Ни в школе, ни во дворе. Но это еще не все. Вечером Митрошин пришел к ним домой, кивнув Славкиной матери, без лишних слов схватил старшего прапорщика за грудки, роняя табурет, выдернул из-за стола, где тот ужинал макаронами «по-флотски», приподнял сантиметров на тридцать над полом. Подержал немного. Несколько бесконечных для прапорщика секунд поглядел стылым взглядом прямо в глаза. Потом бережно опустил, прибавив смачно:

– Пацана не трогай. Заморю…

И хотя Убейконь вовсе не был трусом и хиляком (тоже килограммов девяносто пять имел), он не стал испытывать судьбу. Кивнул согласно несколько раз. И даже попытался на глазах грозного участкового угодливо приласкать пасынка. Но Славик увернулся…

Прошло несколько лет. Мальчишка словно обрел отца, друга и старшего брата в одном лице. И хотя Митрошин больше молчал, чем говорил, это было самым настоящим воспитанием. К удивлению окружающих, Славик занялся спортом (участковый записал его в секцию боевого самбо, несмотря на то что туда мальчишек никогда не брали), и у него стало неплохо получаться. По крайней мере, не прошло и двух лет, как он – в одиночку! – справился с двумя «ледовыми амбалами». А это уже что-то значило. Славик стал заметно выше, раздался в плечах, у него пробился черный пушок над верхней губой. Он стал разговаривать ломким баском. Но самое главное – его наконец перестали дразнить Мамочкой!

Перед самым окончанием школы Митрошин пригласил Славика к себе. Участковый жил один в однокомнатной угловой квартирке обычной панельной пятиэтажки. Подросток никогда здесь не был, и ему конечно же было любопытно узнать, как живет Митрошин. Ничего особенного он не увидел (да и что мог увидеть!), единственное, что его поразило, так это огромное количество книг. Они возвышались стопками в коридоре, они заполнили все полки бесчисленных стеллажей, они были даже на кухне…

– Ого! – не удержался от возгласа Славик. – Сколько книг у вас!

– Двенадцать тысяч, – равнодушно констатировал Митрошин.

– Так много?!

– Разве это много… Знаешь, сколько у Пушкина было?

– Нет, не знаю. Неужели больше?

– Намного больше. Ладно, хорош базарить, ты лучше давай садись. – Митрошин широким, гостеприимным жестом пригласил к столу. – Нет, стул оставь, у него ножка плохо держится. Бери-ка ты лучше табурет…

Славик послушно сел. На столе было несколько тарелок с нарезанной колбасой, салатом из свежих помидоров и хлебом. Отдельно возвышалась небольшая кучка крепких соленых огурчиков. Митрошин достал из старого, видимо, еще родительского буфета два граненых стаканчика, а из холодильника – бутылку «Лимонной» водки. Заметив удивленный взгляд мальчишки, он слегка усмехнулся:

– Надо же отметить твое совершеннолетие.

– Я же еще паспорт не получил. Сказали, только через месяц дадут.

– Что паспорт? Так, бумажка… – Митрошин умело плеснул водку в стаканы. – У нас говорят: главное, чтоб человек был хороший… Ладно, – вдруг оборвал он сам себя, – хорош болтать, давай лучше за тебя выпьем. Чтобы ты человеком стал. Настоящим. Понял? – Последний вопрос прозвучал едва ли не угрожающе.

– Понял, – пожал плечами Славик.

– Выдохни резко и глотай. Сразу все.

– Ага…

Выпили. Водка приятно обожгла рот. Подросток не закашлялся, как это случается со многими, и это вызвало довольную ухмылку на лице участкового.

– Сразу видно – гены…

– Что? – не понял Славик.

– Это я так. Ты закусывай, закусывай…

Закусив немного, выпили еще по одной. По телу разлилось приятное ощущение умиротворенности. Разговаривали мало. На дежурный вопрос Митрошина, что Славик думает делать дальше, был получен такой же дежурный ответ: поживем, мол, увидим. Подростку было приятно сидеть в компании такого человека, как участковый Митрошин, а пить с ним водку – приятней вдвойне. Но все же где-то краешком сознания он понимал, что не просто так пригласил его к себе Митрошин. Так оно и вышло. Когда на дне бутылки осталось совсем немного, участковый трезвым голосом произнес небольшую тираду, суть которой сводилась к тому, что пора бы Славке определяться.

– А это как?

– Вот ты сейчас кто? Никто. Болтаешься, как говно в проруби. Школа не в счет. Я даже восемь классов не закончил, а во как свой район держу! – Митрошин сжал ручищу в весьма внушительный кулак. – Вот они все где у меня…

– Кто?

– Люди.

– А зачем? – не понял порядком захмелевший Славик.

– Чтобы ни от кого не зависеть. Подрастешь – поймешь.

– Я и так все понимаю…

– Вот я о чем и толкую. Я же вижу, что ты наш, – Митрошин специально подчеркнул последнее слово. – И нашей породы. А нужно, чтобы мы все вместе держались. Вместе мы против всей этой сволочи и дерьмократической, и капиталистической выстоим. Понимаешь?

– Как-то смутно.

– Ничего, поймешь. Я чую. А чутье меня еще не подводило. Тебе после школы армия грозит – не боись, отмажем. Устроим на наше место, и все будет путем. Со временем сам разберешься, что к чему. Но помни, я тебя, Сергеев, сразу предупреждаю. У нас круче, чем на зоне, понял? Это у них «вход – рубль, а выход – два». У нас «выхода» нет…

Ничего не понял Славик – кто такие «наши», что за «выход» и откуда. Но спрашивать постеснялся. Дядя Митрошин, он ведь, в сущности, неплохой. Ну большой, ну страшный, ну людей не очень любит… Это ладно, это бывает. Но ведь ему, Славику, он помог! И еще как помог. И отцом был, и старшим братом. Нет, на Митрошина можно положиться, это подросток знал точно. А с «нашим» и прочими туманом, который тут напустил участковый, он разберется.

Митрошин не соврал, он действительно «отмазал» Славика от армии и помог устроиться сторожем на спортивную базу. Со временем подросток понял, что тот имел в виду, когда говорил о «наших». Как оказалась, это была самая настоящая организация со своей сложившейся структурой, со своей иерархией, кодексом чести, боевым уставом и прочими вещами, необходимыми для того, чтобы обыкновенную толпу, сборище единомышленников, называть, например, «реально действующей партией». Но все это было уже потом, спустя год, когда его посвятили в тайны «партии Велеса»…

А пока Славик честно исполнял обязанности сторожа и жил на спортивной базе. Между прочим, к большому удовольствию отчима, который после той памятной встречи с Митрошиным стал всерьез опасаться своего пасынка. Мать, правда, была недовольна, что сын живет отдельно. Но Славик сказал, что так лучше. Причем сказал это в манере Митрошина – короткими, рублеными фразами, не терпящим возражения тоном.

– Ой ли? – попыталась улыбнуться мать.

– Да…

Сказал, как отрезал. Насупился. И мать поняла: все, вырос сын. Теперь она уже смотрела на него другими глазами. Славик действительно вырос, он стал другим. Теперь это был рослый, возмужавший юноша с правильными чертами лица. Волевой взгляд, развернутые плечи, спортивная фигура только подчеркивала его мужественность. На девчонок он пока особенно не засматривался.

– Выбери одну. Но только настоящую, – как-то посоветовал Митрошин, и с тех пор Славик искал ту единственную, «настоящую», как выразился немногословный участковый.

Итак, юноша теперь сторожил базу. Честно говоря, тут особо сторожить было нечего – все, что можно было своровать из спортивного инвентаря, уже давно украли. Остались только четыре штанги и целая гора матов из кожзаменителя. Конечно, были еще залы со всевозможными снарядами вроде «коней» и гимнастических бревен. Но на это пока никто особо не покушался. Славик жил в небольшой подсобке рядом со спортивной базой. Каждый день он добросовестно заглядывал в запылившиеся залы, затем вновь запирал их на ключ. Вот и вся работа. Все остальное время твое – делай что хочешь… По совету Митрошина юноша усердно занимался на турниках. «Раскачивал рельеф», как говорили у них в школе.

Однажды обычные кувыркания Славика на турнике прервал приезд Митрошина. Он был не один, с ним в микроавтобусе приехали десятка два крепких парней возрастом чуть постарше Славика. Все они были чем-то неуловимо похожи друг на друга – спортивные, коротко стриженные, молчаливые.

– Мы постреляем немного, потренируемся, – коротко сказал Митрошин. – В тире.

– Конечно. А из чего?

– Сейчас увидишь…

Парни вытащили из микроавтобуса небольшие металлические саквояжи, достали из них оружие. Это были пистолеты двух систем – ПМ и ТТ. По приказу Митрошина развесили «грудные» мишени. Славик с удивлением заметил, что некоторые из мишеней подписаны. Он мог поклясться, что увидел фамилию известного телеведущего. Митрошин хмуро усмехнулся. Затем началась стрельба. Стреляли парни плохо. Участковый ходил за их спинами и подсказывал, как нужно правильно стрелять. К концу «тренировки» пули стали ложиться кучнее, многие мишени превратились в сплошное сито. Особенно досталось той, где Славик заметил знакомую фамилию. Отстрелявшись, парни выслушали короткие наставления Митрошина и, собрав оружие, направились к микроавтобусу. Мишени были сожжены на костре.

Славик решил поинтересоваться у Митрошина, кто эти парни.

– Курсанты? – спросил он, имея в виду городскую школу милиции.

– Нет… – Участковый помолчал, затем добавил со значением: – Это наши.

Потом «наши» приезжали еще несколько раз. Это были уже другие ребята. Они тоже стреляли, проводили занятия по рукопашному бою, разбирали и собирали оружие. Постепенно Славик к ним привык, как привыкают к соседям. Когда были показательные схватки, он даже научил парней нескольким приемам из боевого самбо. Митрошин лишь одобрительно кивнул. В тот же вечер он задержался и рассказал Славику, что уже давно состоит в так называемой «партии Велеса»…

– А кто такой Велес? Депутат? – наивно поинтересовался Славик.

– Дурак! Это древнерусский бог. Как, например, Перун…

– Так вы язычники?

– Нет. Скорее нас можно назвать «очищенными» от скверны христианами, – важно пояснил Митрошин.

– А как это?

– Христианство без жидов. Истинное христианство, ведущее свое начало от свободных ариев. Слышал про племена ариев, которые прошли от одного океана до другого? Слово «арийцы», кстати, произошло именно от ариев…

Это было настолько интересно и необычно, что юноша, выслушав короткий рассказ участкового, вдруг понял: вот ради чего стоит жить, вот она, настоящая цель. Не мифический коммунизм, про который уже все забыли, не этот идиотский капитализм, который принес столько бед и страданий России… Нет, все это чепуха! Мы созданы для другого, высшего пути. И путь этот один – «очищенное от жидовской скверны христианство»…

Со временем Митрошин привез Славику толстенные книги и самиздатовские брошюры. В них более подробно рассказывалось про древних ариев и их современных последователей «партии Велеса». Юноша залпом проглотил эту литературу. Семена, посеянные немногословным участковым, как говорится, легли на благодатную почву – Славик всерьез увлекся новой «верой».

И вот его взяли на первое серьезное дело. Как раз это и было похищение оперативника МУРа Ольги Кот.

Начало было просто великолепным! Узкая юбка плотно облегала стройную фигуру девушки, изящные туфли на тонком каблуке нежно стягивали пальцы ног, модные колготки издавали едва заметный шуршащий звук… Ольга Кот уверенно шла по длинному коридору управления и старалась не выдать переполнявших ее чувств. Гип-гип ура, господа! Она была счастлива и находилась в предвкушении блестящей победы. Доказательством этой самой победы служил прямоугольный предмет в руках, который девушка бережно прижимала к груди, а именно – кожаная папка. Бесконечный коридор закончился неожиданно, и перед Ольгой словно из-под земли выросла тяжелая массивная дверь кабинета с металлической ручкой в виде оскаленной львиной пасти. Девушка решительно взялась за ручку, широко раскрыла дверь и увидела удивленные лица мужчин. Не обращая внимания на всеобщее удивление, она четким шагом приблизилась к Грязнову и протянула ему папку.

– Что это?

– А вы посмотрите!

– Ну разве можно отказать женщине…

Именно в этот момент она совершила неловкость, и залог ее победы – темно-коричневая папка неожиданно выскользнула из рук, и – о ужас! – стремительно начала приближаться к дверям. Стараясь загладить неловкость и все еще не теряя вида победительницы, Ольга сделала два шага за папкой, махнула рукой. Мимо! «Беглянка» тем временем прибавила скорость и через пару мгновений уже была вне досягаемости. Ничего себе! Немедленно в погоню!… Девушка пулей вылетела в коридор, паникуя, поискала глазами заветную папку и неожиданно увидела ее где-то очень-очень далеко – на другом конце длинного коридора управления. Ах так! Ну держись… Спотыкаясь о мягкую ковровую дорожку, Ольга побежала за папкой, она не слышала за спиной нарастающий хохот – не хотела слышать! – все бежала и бежала, теряя силы и надежду, но самое страшное, отчаянно понимая, что никогда ее не достигнет. А вдруг настигнет? Нет, чудес не бывает. Стоп, стоп! Почему не бывает?! Почему?!…

Девушка очнулась в холодном поту.

Ольга утомленно открыла глаза, и первое слово, которое она произнесла вслух, было «четвертый». Четвертый раз за эту ночь ей снился этот сон. Один и тот же. Как говорится, тютелька в тютельку… И каждый раз он оставался неизменным, начиная с узкой юбки элегантного костюма, комфортность которой девушка ощущала всем телом, и заканчивая последним отчаянным криком.

Папка, оставленная в чужом подъезде, не давала покоя, и в ее беспокойных снах приобретала черты живого существа. Каждый раз разного – ускользающего, смеющегося, лживого, огромного, крохотного… Ольга чувствовала, что с каждым разом в ее сне неодушевленный предмет набирает все больше и больше характерных черт. И почему-то именно это становилось невыносимым. Казалось, что из-за этой чудовищной метаморфозы мир теряет ясность и логику, а этого никак нельзя было допустить. Словно нос легендарного майора Ковалева, который взял да и покинул своего хозяина в один прекрасный момент, злополучная папка твердо решила свести с ума ее обладательницу. Обладательницу? Господи, о чем она! Какая, к черту, обладательница! Все. Проморгала. Прошляпила. Попалась, как первоклашка, на такую уловку, что и сказать стыдно… Нет, лучше об этом не думать. Лучше собраться с оставшимися силами и постараться успокоиться.

Поэтому Ольга отчаянно встряхнула головой, сделала круговые движения шеей и сжала онемевшие в прохладной комнате пальцы ног. И принялась считать до ста, следуя старинному рецепту… Интересно, а почему человек, если ему, конечно, вдруг становится плохо, начинает успокаиваться таким вот странным способом, неожиданно подумала она. Это же надо додуматься – «считать до ста»! Нет, пришло же кому-то первому в голову. И этот первый потом, наверное, научил остальных…

Она замерла, отвлекаясь от пустых мыслей. Девушке вдруг показалось, что в комнате есть кто-то еще. Господи, этого только не хватало!

– Кто здесь? – спросила она. В самом конце этой короткой фразы голос дал неожиданного петуха, предав самым подлым образом, и получилось так наивно и глупо, что, не выдержав, девушка хихикнула – рассмеялась над собой.

Глупости, в комнате конечно же никого не было…

Вокруг – полнейшая темнота, и в первый момент ей даже показалось, что на земле настало царство тьмы и ужаса. Но спустя несколько томительных мгновений ожидания мимолетный страх прошел, испарился (туда ему и дорога!), и по каким-то неуловимым признакам и едва слышным звукам, а может быть, по нежной полоске света, на секунду мелькнувшей поперек бетонной плиты пола, Ольга почувствовала, что скоро рассветет. Эта мысль заставила ее окончательно проснуться. Она хотела подняться, но какая-то неведомая сила вдруг схватила ее сзади и швырнула назад…

Неужели в комнате все-таки кто-то есть?

Дедуктивный метод прославленного Шерлока Холмса ей не потребовался. Всего нескольких секунд хватило, чтобы реально оценить ситуацию. К сожалению, не самую лучшую для следователя МУРа. Руки были туго стянуты за спиной кожаным поясом – от локтя до кисти. Ноги, к счастью, свободны. Но от этого же не легче, черт возьми! Ольга осторожно развернулась на кровати, явственно ощутив спиной плоскую и твердую поверхность. Ей стоило не слишком больших усилий, чтобы встать. Комната, в которой она находилась, была без окон. Скорее всего, ее приволокли сюда после обморока в надежде, что девушка скоро придет в себя. И они наверняка продолжат этот дикий допрос! При воспоминании о допросе в области желудка появился неприятный холодок. Усилием воли Ольга подавила в себе панику. Спокойно, мать! Еще не все потеряно. Ты жива, руки-ноги целы да и почки не отбиты. Все могло быть гораздо хуже! Хорошо еще, что ее не пытали…

Она сделала несколько резких движений, пытаясь проверить, насколько крепко связаны руки, но ей не удалось даже пошевелить локтями. Она спустилась щекой к холодному бетону пола, прикоснулась к ножке кровати – та оказалась деревянной. Жаль! А может быть, все-таки попробовать? Рисковать или не стоит? Ведь если вдруг кто-то услышит, что она пытается освободиться, то ей тогда уж точно несдобровать. Ольга вздрогнула, вспомнив все те ужасные инструменты, которые готовил для пытки палач… Палач? Ну конечно, палач! Самый настоящий изувер и садист. И взгляд у него был садистский. Брр! Как хорошо, что она потеряла сознание… Но не стоит отвлекаться. Сейчас самое главное – решиться или… О Господи! Да какое тут может быть «или»! И нечего рассуждать. Будем считать, что самое страшное уже позади – она оказалась в руках этих явно фашиствующих молодчиков. А теперь вперед! Надо постараться выбраться из ловушки…

Решившись, Ольга уверенно повернулась спиной к кровати, присела на корточки и нащупала ножку. Где же она? Ага! Есть! Главное – сохранять равновесие и не производить лишнего шума. Она стала мерно двигаться вверх-вниз, стараясь таким странным, но (увы!) единственным для нее сейчас способом перетереть ремни на руках. Она сделала более десятка приседаний, прежде чем наступили первые симптомы усталости. Сначала загудели ноги – эх, мать, надо было зарядкой по утрам заниматься, сколько раз себе говорила! Затем – застучали крохотные молоточки в висках и в районе затылка. Это еще что? Давление? Плевать! Рано еще тебе записываться в гипертоники. А ну-ка без паники! – прикрикнула на себя Ольга.

Раз– два! Раз-два! Раз-два!…

И все же эта отчаянная попытка освободиться гораздо больше производила шума, нежели давала ощутимые результаты. Прошла минута-другая… Черт, не получается! Постепенно ее стала захлестывать волна отчаяния. Неужели ей так и не удастся выбраться?!

Окончательно выбившись из сил, Ольга переползла к стене, поджала ноги и облокотилась спиной о прохладную поверхность. Через несколько секунд она почувствовала, как ее спина становится влажной. Как бы не простудиться! Стоп!… Озаренная догадкой, девушка опять встала на колени и провела щекой по стене, не почувствовав никакой влаги, она на секунду замерла и пошевелила лопатками. Сомнений быть не могло – ткань действительно намокла, следовательно, на определенном участке стены проступала влага. Девушка принялась судорожно выискивать заветный участок, торопливо передвигаясь вдоль стены. Да где же оно, это проклятое место?!. Внезапно девушка от неожиданности чуть не вскрикнула. Колено натолкнулось на что-то твердое, металлическое. Есть! Ольга осторожно обследовала находку. Металлический предмет по форме был похож на гармошку, тыльная сторона ладони отчетливо ощутила ребристую поверхность. Передвигаясь на коленях, девушка продвинулась дальше. Предмет оказался длиной около метра, некоторые его участки были влажными. Ольга недоуменно начала прикидывать в уме, на что это она наткнулась, и разгадка пришла сама собой. Ну конечно!…

– Батарея! – воскликнула Ольга и тихо засмеялась.

Память тотчас услужливо вытолкнула из своих необъятных глубин нужную картинку…

– Одно название, а не батареи, – ворчливо произнес голос матери, – ни черта не греют. Пообломать бы руки тому изобретателю, кто придумал эту конструкцию, честное слово!

– Может быть, потом разойдутся, – подала голос бабушка и тоже протянула руку к едва теплым батареям.

– В это плохо верится, – раздался сомневающийся голос Ольги.

Три женщины, кутаясь в шерстяные кофты, недоуменно изучали отопительную систему новой квартиры…

Эта картина настолько четко встала у Ольги перед глазами, что на секунду ей показалось, что это было совсем недавно. А ведь прошло уже двадцать лет, как седьмого ноября дед торжественно внес в квартиру три коробки и громогласно произнес:

– Все, девчонки, конец вашим мучениям. Принимайте в подарок обогреватели!

Она помнила, что только эти три круглых предмета, нещадно пожирающих электроэнергию, и спасли их в первую зиму в новой квартире от холода. А низенькие батареи, лишь отдаленно напоминающие музыкальный инструмент, так и не выделили долгожданное тепло…

Теперь дело пойдет на лад! Ей потребовалось чуть меньше минуты, чтобы обнаружить острый угол в знакомой с детства металлической конструкции, чуть больше пятнадцати минут, чтобы намочить кожаный ремень, стягивающий руки, и чуть больше получаса, чтобы перепилить путы в двух местах.

Ура! Она наконец-то свободна. Да здравствует воля и это сладкое слово «свобода»! Освободившись, Ольга с наслаждением помассировала руки и только потом утомленно перевела дыхание. В висках отчаянно стучало, тело все ныло от пережитого напряжения, ноги и руки дрожали, словно она пробежала десятикилометровый кросс, но Ольга понимала, что пройден только первый этап к освобождению.

Возможно, если б девушке не связали руки, ей в голову не пришла бы мысль о побеге, но, сковав ее движения, противники как бы сами спровоцировали дальнейшие действия. Освободив руки, Ольга поняла, что обратного пути нет, теперь она обязана выйти отсюда. Сейчас или никогда!

Дверь была плотно заперта, но на всякий случай девушка, навалившись всем телом, попыталась ее протолкнуть, та и не двинулась. Бесполезно! Ольга присела на корточки. За дверью стояла полнейшая тишина. Интересно, что там ее ожидает? По всей видимости, ничего хорошего. Ну и наплевать! Раз она сумела освободиться от пут, то уж выйти отсюда сумеет. Нужно только рискнуть.

Девушка перевела дыхание и тихонько поскребла ногтем о дверь.

Прислушалась – никакой реакции. Да что же, они спят, что ли? Должен быть у нее охранник. Обязательно должен быть. И скорее всего – один. Охранять связанную девушку в запертом на замок помещении вдвоем – по меньшей мере глупо. А эти мужчины, они ведь такие самоуверенные, что наверняка оставили с ней только одного охранника…

Она повторила маневр еще раз, потом, приложив усилия, издала более громкий звук. Наконец за дверью послышалось движение и звон ключей. Есть! Снаружи отомкнули замок, и в комнату смело шагнул охранник. Один. Совсем еще молодой парень – лет двадцати, не больше. Он замер, удивленно уставившись на пустую кровать, где, по его предположениям, должна была находиться пленница. В этот момент сильный удар ногой в пах сложил его пополам. Не давая противнику опомниться, Ольга ударила еще раз. И следом, сложив руки в «замок», – по шее. Парень молча рухнул на бетонный пол. Девушка не стала его добивать (хотя очень хотелось!), перешагнула через неподвижное тело и устремилась к выходу из темницы…

Выехав за пределы кольцевой автодороги, миновав московский шум и заторы, проехав мимо поселков-сателлитов, борющихся за то, чтобы войти в пределы столицы, одним словом, минут через пятнадцать езды на умеренной скорости по одному из шоссе можно оказаться в самой настоящей деревне. Именно такой, какой обычно и представляют себе российскую деревню – с почерневшими от времени, покосившимися заборами, огромными, похожими на озера и никогда не высыхающими лужами на дорогах, тощими, ободранными курами, которые выискивают в траве съедобные семена, домами, покрытыми облупленной краской, и бредущим по улице алкашом в пыльном пиджаке. И попавшему в деревню не верится, что всего в каких-то десяти – пятнадцати километрах отсюда бурлит своей насыщенной жизнью столица. Тишина здесь нарушается отнюдь не гулом автомобильных моторов, а шелестом листьев, стрекотанием кузнечиков и позывными «Маяка», которые, по старой памяти, несутся из каждой радиоточки. Ну, пожалуй, еще пройдет пьяная компания к большаку, чтобы на автобусах, с несколькими пересадками, добраться до Москвы и там уж повеселиться на полную катушку – с отвратительной водкой из привокзального киоска, дракой с местными бомжами, разбитыми бровями и носами и пробуждением в грязной подворотне – без денег, часов, обуви и мало-мальски ценных предметов одежды. Хорошо если хоть живы останутся…

Миша Казачков не любил эти прогулки в город. Ну какой, спрашивается, смысл тащиться туда, где менты на каждом шагу, шум, гам, полно народу всякого, приткнуться негде? То ли дело здесь, в родном Дядькино, – все рядом, до хаты два шага, опять же огурчиками солененькими можно у соседки разжиться, сесть культурно на природе, выпить, закусить… Ну для чего, скажите, переться в эту Москву?

К сожалению, друганы Миши Казачкова этих его взглядов не разделяли. И каждые выходные отправлялись в первопрестольную. Вот и сегодня утром его звали с собой.

– Поехали, – говорил Степа Кузнецов, – развеемся, отдохнем. А то так и сгнием в своей деревне. А там столица. Культура!

Когда он произносил слово «культура», лицо его становилось одухотворенным. Как будто он в Москву ездил Третьяковскую галерею посетить или, скажем, Большой театр.

Двое других из их компании, Гена и Серый, стояли, привалившись плечами друг к другу, и молчали. В принципе им было все равно, поедет с ними Миша или нет. Им вообще было на все наплевать. Они уже успели с утра раздавить банку.

Когда Миша отказался ехать, Степа обвинил его в предательстве самого святого, что есть у человека, – мужской дружбы, обругал его всякими нехорошими словами и напоследок высказал предположение, что тот вообще нерусский, раз так поступает. И с оскорбленным видом пошагал в сторону шоссе. Серый и Гена, все так же опираясь друг на друга, поплелись за ним…

Миша не обиделся, Миша знал, что завтра, ближе к вечеру, они вернутся домой, грязные, избитые и угрюмые. И втайне завидующие ему. И лучший друг Степа Кузнецов будет, посасывая беломорину, рассказывать об их приключениях, беззастенчиво фантазируя и отчаянно матерясь. А Серый и Гена, нетвердо держащиеся на своих табуретках, будут кивать время от времени небритыми подбородками… Миша все это прекрасно знал и поэтому не поехал в Москву.

Куда лучше провести выходные здесь, в родной деревне. Миша пошел домой, достал из-за старой репродукции картины «Незнакомка» заветную поллитру, положил в целлофановый пакет краюшку хлеба, маринованный помидор, несколько ломтиков нарезанного сала, половинку луковицы и завернутую в обрывок газеты щепоть соли. Сунул сверток в карман и направился к двери. Потом остановился, прихватил банку с напитком «Юпи», в который Миша, в полном соответствии с инструкцией, «просто добавил воды», и не забыл стакан. Чтоб уж совсем культурно отдохнуть.

Когда Миша вышел из своей хаты, день был в самом разгаре. Солнце шпарило вовсю, немногие обитатели деревни Дядькино будто вымерли – наступило время послеобеденного отдыха. Миша Казачков сегодня не обедал, как, впрочем, и вчера, а вот позавчера баба Наталья налила ему плошку душистого, наваристого борща и даже с большим куском мяса на мозговой кости. А обычно Миша перебивался чем попало. Вот и сегодня скромная закусь должна была заменить ему обед.

Но не беда, с поллитрой завсегда веселее. Миша прошел по главной улице деревни, носящей по старинке имя вождя мирового пролетариата, миновал последний дом, свернул с улицы и, обойдя задами заборы, проник на огород.

Конечно, у Миши был свой огород. Но, понятно, грядки его давно вытоптали приятели, отыскивая съедобный корешок, яблони и груши загнулись и одичали, и только бурьян с чертополохом разросся пышным цветом. Ну что за удовольствие сидеть среди бурьяна? Что он, дворняга какая?

А здесь огородик был ухоженный. Ровными рядами уходили почти к лесу кустики картошки, сбоку вились огурчики, дальше желтели кабачки. Ближе к дому расположились несколько грядок зелени и лука. Вот здесь, в тени больших груш, рядом с грядочками, и расположился Миша. Хозяйский Полкан глянул на него приоткрытым глазом и снова задремал. Мишу в деревне знала каждая собака, и каждая собака знала, что он человек нрава миролюбивого и доброго, а своими маленькими слабостями никого не обременяет. Поэтому что с того, что он возьмет с грядки пару огурчиков и выдернет длинный побег молодого лука? Что с того? Нешто мы жадные?

Итак, расположился Миша в тенечке, подстелил газетку и разложил свою нехитрую снедь. В центр поставил бутылку, рядом стакан, закусь разложил вокруг. Потом склонил голову и полюбовался натюрмортом. Свинтил пробку, налил до половины, дыхнул в сторону и опрокинул водку в себя. Занюхал кусочком хлеба, отправил его в рот, затем туда же отправил ломтик сала и кусок огурца. Эх, хорошо!

Пахло разнотравьем, вокруг летали разноцветные бабочки и голубые стрекозы, стрекотали кузнечики. Миша выпил еще и еще, потом, аккуратно закрыв бутылку, лег на прохладную землю, подложил под голову большие, как лопаты, мозолистые ладони и, почти совершенно счастливый, заснул.

Сон под градусом крепкий и долгий. Когда Миша продрал наконец глаза, уже почти совсем стемнело. Первым делом он, понятно, схватился за бутылку. Цела. Только вот перевернулась и откатилась в сторону. Тут Миша ясно сообразил, что он и проснулся оттого, что бутылка упала, звякнула о стакан и покатилась. Ну у Казачкова слух, ясно, на звуки, издаваемые всякой стеклотарой, натренирован. Вот и проснулся сразу. Несмотря на изрядную долю невыветрившихся алкогольных паров в голове, Миша сообразил, что сама по себе бутылка перевернуться не может. Должно быть оказано какое-то внешнее воздействие. «Полкан, что ли?» – задал сам себе вопрос Миша. Но Полкан сидит на цепи, прикрепленной к пересекающей двор и заканчивающейся у грядок проволоке. Достать до бутылки он бы не смог. Значит?

Тут Миша заметил, что между грушевыми деревьями, в не успевших еще до конца сгуститься сумерках, мелькнула какая-то тень. Кто-то явно пробирался к дому. Но собака почему-то молчала. Ни оглушительного, обычного в таких случаях лая, ни даже ворчанья. Мертвая тишина. Между тем уже привыкшие к темноте Мишины глаза ясно различали темный силуэт лежащего Полкана.

Этот факт озадачил Мишу. Ну быть такого не может, чтобы сторожевая собака, на то и выученная, чтобы облаивать всех незнакомцев, лежала себе на месте неподвижно. Может быть, это сам хозяин? Но и тогда Полкан должен был вскочить и, виляя хвостом, сопровождать его, пока хватит проволоки. Нет, здесь что-то не то.

Миша с трудом, хватаясь за шершавую кору груши, встал и подошел к собаке. Не забыв сунуть во внутренний карман пиджака ополовиненную бутылку.

– Полкан, – позвал он.

Нет ответа.

Миша протянул руку, с тем чтобы погладить собаку. И готовясь отдернуть ладонь, в случае чего. Но собака запросто позволила провести ладонью по жесткой шерсти. И никак не отреагировала.

И только тут Миша обратил внимание на то, что вокруг собаки расплывается большое кровавое пятно. Полкан был мертв.

Причем не просто мертв. Он был убит. Кто-то нанес ему смертельную рану, из которой и сочилась кровь.

Постепенно в голове Миши стали устанавливаться причинно-следственные связи между всеми событиями, которые произошли с момента его пробуждения. Тень между деревьями, убитый Полкан, перевернутая бутылка… Так, значит, кто-то проник в огород, перевернул бутылку да еще убил зачем-то собаку!

Но ведь это же черт знает что такое! Почему всякие живодеры шляются по деревне и губят сторожевых собак? Это никуда не годится!

Миша Казачков огляделся и, выбрав, как ему показалось, правильное направление, отправился на поиски живодера.

Искать долго не пришлось. У самой стены дома Миша заметил тень. Вернее, силуэт человека.

Решив действовать осторожно, Миша подкрался поближе. Раздвинул ветки, получше рассмотрел того, кто стоял у стены. И обомлел.

Это была женщина – в черных джинсах и черной же куртке. Женщина кралась вдоль стены по направлению к освещенному окну.

Остановившись, она осторожно заглянула в окно. Миша стоял совсем недалеко, поэтому ему тоже было очень хорошо видно, что делается в доме. Кстати, там не происходило ничего особенного. Дядя Федя, хозяин дома, которого хорошо знал Миша, сидел за столом и что-то мастерил. В деревне он слыл местным Кулибиным, мастером на все руки.

Интересно, подумал Миша, что это за краля такая? И чего она тут делает? И уж не она ли замочила Полкана?

Миша уже было собрался окликнуть странную женщину, но замер на месте. И вот почему.

Вдруг она оглянулась, запустила руку за пазуху и достала оттуда… Что бы вы думали? Большой пистолет с длиннющим дулом!

«Е– мое!» -произнес про себя Миша, еле сдержавшись, чтобы не воскликнуть вслух.

Между тем она щелкнула предохранителем и, ухватив рукоятку покрепче, снова посмотрела в окно. Дядя Федя, ни о чем не подозревая, продолжал что-то мастерить.

Неужели она собирается его кокнуть?! Зачем?! За что?! Мысли пролетали в Мишиной голове стремительно, как взъерошенные ветром сухие листья. Он пытался ухватить их, остановить, но ничего не получалось. К тому же проклятый хмель все никак не выветривался…

И именно по этой причине случилось так, что Миша Казачков не устоял на месте, оступился, не удержал равновесие и, хрустя ветками, упал. Причем не назад, а вперед, как раз по направлению к женщине с пистолетом в руке.

Пожалуй, если бы Миша упал назад, он бы успел еще что-то увидеть в своей бестолковой, непутевой и в общем-то очень короткой жизни. Увидел бы он, например, небо над родным Дядькиным, темнеющее высокое небо с россыпью звезд и с Большой Медведицей вполнеба. Но он упал вперед, и последнее, что успел зафиксировать его глаз, – старый, пыльный окурок на земле, сухая соломинка и гнутый ржавый гвоздь…

Яркая вспышка где-то в затылке – и все. Выстрел последовал немедленно. Тихий, глухой звук. И нет больше деревенского пьяницы Миши Казачкова.

…В соответствии со своими убеждениями, выстрелив, она не стала делать контрольного выстрела. Настоящему профессионалу контроль не нужен. Он точно знает, что будет с тем человеком, в которого он целится, после выстрела. Он знает, что попадет и что конечная цель – смерть – будет достигнута.

И вот сейчас, целясь в окно, в голову немолодого, седого человека, сидящего за столом и орудовавшего маленьким напильником, она абсолютно точно зала, что произойдет в ближайшую минуту.

Почти неслышный выстрел. Звякнуло стекло. Человек за столом уронил голову на руку, держащую напильник. Уронил аккуратно и даже как-то послушно, будто минуту назад как раз собирался это сделать. Тоненькая струйка крови заструилась из виска. С глухим стуком упал напильник на дощатую половицу. Все.

Впрочем, она уже шла прочь от дома, возле которого оставила три трупа – два человеческих и один собачий. Она миновала огород, прошла узкую полоску ничейной земли и удалилась в лес. Там через две минуты ходьбы она вышла на небольшую опушку. Среди деревьев стояла машина. Заядлый автомобилист сразу же определил бы контуры «джипа-чероки». Она села в машину, завела мотор и скрылась между деревьями по еле заметной дорожке…

– Нет, зря все-таки Миша с нами не поехал, – говорил избитый и покалеченный в схватке с бомжами Степа Кузнецов, когда вскоре после того, как были обнаружены трупы, потрясенная деревня Дядькино собралась на поминки, – послушал бы друзей – глядишь, и жив бы остался. – Уже изрядно поддавшие Серый и Гена согласно кивали…

Балабан оказался человеком сговорчивым. Он назначил встречу Кочану без всяких проблем. Видимо, действительно лагерная дружба – это навсегда. Причем Балабан сказал, чтобы он приехал прямо к нему. Это была большая удача. Это значило, что мы будем точно знать, где он находится. А значит, и с его арестом не будет никаких проблем.

Ну здесь я, конечно, ошибся. Всегда так – надеешься на одно, а получаешь совсем другое…

Встреча с Балабаном была назначена через два часа, в половине одиннадцатого. Я быстро съездил в Генеральную прокуратуру за санкцией, а Грязнов готовил все для операции. И через час мы двинулись в сторону Очакова. Хотите верьте, хотите нет, но именно там, где располагаются загородные дома наших высших лиц, и находилась дача торговца оружием по кличке Балабан. Вас ни на какие мысли не наводит подобное соседство? Лично меня наводит.

Кочан долго отказывался ехать с нами. Но без него мы бы никак не обошлись. Поэтому, силком затолкав его в машину, мы двинулись за город.

Грязнов действовал прямо-таки как полководец. Он спланировал настоящую армейскую операцию. С нами ехало пятьдесят вооруженных омоновцев в двух автобусах, машина оперативной связи, два бронированных «воронка», чтобы было куда сажать арестованных, «рафик» с оперативниками, ну и наша машина.

– Слушай, как это получилось, что Балабан живет в самом Очакове, Слава?

– Я все разузнал. Это маленький поселок рядом с участками, где находятся правительственные дачи. Там живут два банкира, пара высокопоставленных чиновников, и несколько участков числятся незаселенными. Но, я думаю, это только на бумаге. Впрочем, мы это сейчас проверим.

Если бы у меня на руках не было бы санкции на арест и обыск, подписанной генеральым прокурором, нас бы даже близко не подпустили к поселку Лучистый (именно так он назывался). Милицейские посты стояли буквально через каждые двадцать метров. Ничего не скажешь, покой государственных чиновников у нас охраняют бдительно. Правда, этого не скажешь обо всех остальных.

Не доезжая до поселка, мы выгрузили омоновцев, которые рассредоточились по территории и двинулись в указанном направлении, постепенно сужая круг. Вслед за ними вышли и мы, таща за собой продолжавшего упираться Кочана.

Наконец по рации Грязнову сообщили, что по периметру забора завершено формирование оцепления. Это значило, что с этой минуты никто не сможет ни войти, ни выйти с территории коттеджа без нашего ведома. Ну, разумеется, исключая воздушный и подземный пути.

Забор у Балабана был что надо. Высокий, бетонный, с густыми витками колючей проволоки-стежки поверху. Судя по тому, что кое-где поблескивали белые фарфоровые изоляторы, она к тому же находилась под напряжением. По углам на металлических кронштейнах крепились телекамеры внешнего наблюдения. Ребята Грязнова знали свое дело, и наверняка ни одна из них уже не работала.

Мы вышли к главному входу втроем – я, Грязнов и Кочан. За минуту до того, как мы появились в поле зрения телекамеры, двое омоновцев надели на ее объектив черный пластмассовый колпачок. Поэтому я был уверен: охранники Балабана лишь зафиксировали, что камеры внезапно вышли из строя.

Рядом с воротами находился серый пластмассовый ящичек связи с охраной. Кочан, жалобно поглядывая на нас, нажал на кнопку.

– Назовите ваше имя, – донеслось из динамика.

– Эт-то Кочан, э-э… у меня назначена встреча.

– Одну минуту.

Звуки в динамике стихли. Через минуту снова донесся голос, но же другой:

– Здорово, Кочан!

Кочан побледнел, покраснел, покрылся пятнами и вытаращил глаза.

– Это Балабан! – прошептал он.

– Говори! – приказал я.

Балабан продолжал:

– Ты, я вижу, с собой гостей привел? Да еще с целым полком омоновцев! Чего же раньше не предупредил? Я бы подготовился.

Значит, кроме обычных камер есть еще и скрытые! Дальше в конспирации смысла не было, я отодвинул Кочана в сторону и сказал в микрофон:

– Гражданин Балабанов, у нас есть санкция генерального прокурора на ваш арест и обыск в вашем доме. Прошу вас немедленно впустить нас в дом.

Из динамика раздалось громкое фырканье:

– Как ваша фамилия?

– Я Турецкий, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России. Здесь же находится начальник Московского уголовного розыска Грязнов.

– Знаете, гражданин Турецкий, я вас не ждал. А незваный гость, сами понимаете… Поэтому заходите-ка лучше завтра. Часика в два.

Ну ничего себе! Такой наглости я еще не встречал. Грязнов отодвинул меня в сторону и жестко сказал:

– Даю вам минуту на то, чтобы впустить нас. Если через минуту ворота не будут открыты, это будет расценено как злостное сопротивление властям. И будут приняты меры к штурму! Время пошло.

В динамике раздавалось тяжелое дыхание. Видимо, Балабан решал, что делать. Наверняка у него есть свои люди в высших эшелонах власти – только у людей, связанных с ними, может быть такая наглая уверенность в собственной безнаказанности. Однако хватит ли этой уверенности для того, чтобы вступить с нами в бой?! А ведь случится именно это, если он нас не впустит.

– Осталось тридцать секунд, – произнес Грязнов, глядя на часы.

– Ну зачем же так грубо, господин Грязнов. Если вы так настаиваете, то конечно… – наконец ответил Балабан.

Щелкнул замок, и ворота распахнулись. Два здоровенных бугая с отрытой неприязнью поглядели на нас и отошли в сторону. Мы втроем с Кочаном вошли на территорию дачи, вслед за нами въехал «рафик» с оперативниками и несколькими омоновцами. Думаю, что если бы мы не взяли с собой ОМОН, то вряд ли Балабан впустил бы нас.

Забор, окружающий дом, был так высок, что мы видели лишь часть крыши. Теперь он предстал перед нами во всей красе. Надо сказать, Балабан жил не просто в большом доме. Строение напоминало средневековый замок, высотку на Краснопресненской и здание бывшего СЭВа одновременно. Здесь были шпили над черепичными крышами, крепостные зубцы на башенках, статуи по углам и алюминиево-стеклянные куполообразные конструкции, венчающие жилище Балабана. В общем, дачей этот дом назвать не поворачивался язык. Усадьбы Шереметева и Голицына бледнели перед ним. Думаю, что даже Рокфеллер позавидовал бы Балабану.

У высокого крыльца, по бокам украшенного бронзовыми львами, нас встретил хмурый «бык» с помповым ружьем наперевес. Он открыл тяжелую дубовую дверь и впустил нас в дом.

Пожалуй, вестибюль Большого театра отдыхал бы в сравнении с прихожей Балабана. Мрамор, бронза, канделябры, огромная хрустальная люстра на потолке… И широченная лестница, ведущая на второй этаж.

Хмурый охранник встал, явно приглашая нас подождать. Мы остановились. Через несколько секунд на мраморной лестнице появился человек. Приветливо улыбаясь, он спускался к нам, и чем больше он приближался, тем яснее становилось – я его уже видел. И не где-то, а по телевизору. И не в передаче «Человек и закон», а в программе «Время». В самом начале, когда передают наиболее важные новости, связанные с правительством, политикой и так далее.

Короче говоря, перед нами стоял Георгий Наумович Барышников, известный бизнесмен, банкир и по совместительству заместитель секретаря Совета Безопасности!

Поверить было трудно. Но тем не менее факт остается фактом.

– Здравствуйте, господа, – приветствовал нас Барышников. – Рад тебя видеть, Кочан!

Он пожал нам руки, а с Кочаном даже расцеловался. Надо сказать, мы с Грязновым пребывали в некотором замешательстве. Мы ждали многого. Но такого!…

– Не стесняйтесь, господа, – улыбнулся Барышников-Балабан, явно наслаждаясь произведенным эффектом, – проходите в гостиную. А ваши люди могут подождать здесь.

Он провел нас в одну из боковых дверей, и мы оказались в большом зале, увешанном картинами и старинными гобеленами. Барышников указал нам на кресла, а сам сел на диван. Кочан вжался в кресло, видимо желая, чтобы его никто не заметил.

– Я вас слушаю, – сказал он, закидывая нога на ногу.

Да, сказать что-либо в такой ситуации было трудно. И я взял инициативу в свои руки. Надо сказать, весь наш план полетел ко всем чертям. И нужно было на ходу выправлять положение.

– Георгий Наумович, – начал я, – мы располагаем некоторыми сведениями, касающимися вас. И пришли сюда, чтобы проверить их.

– Вообще-то я ждал только Кочана, – Барышников кивнул в сторону Крупнова, – но раз уж вы пришли… Может, чего-нибудь выпьете?

Грязнов покачал головой, а я продолжал:

– У нас есть сведения, что некоторые из ваших помощников занимаются незаконными операциями с оружием.

На лице Барышникова отразилась крайняя степень изумления.

– Что вы говорите! Это безобразие. Немедленно передайте мне материалы, и я приму меры.

– Не беспокойтесь. Мы уже приняли меры.

Барышников сокрушенно покачал головой:

– Но фамилии-то вы сообщите?

– В этом нет никакой необходимости. Точнее, это составляет пока тайну следствия. Однако мы располагаем сведениями, что о действиях ваших помощников было вам известно.

– Это невозможно, – покачал головой Барышников, – вы понимаете, я занимаю такой пост. И если бы только намек на противозаконную деятельность кого-то из них стал мне известен, то этот человек моментально был бы уволен. Кстати, откуда такие сведения?

– Они сообщены гражданином Крупновым.

– Кочаном? – рассмеялся Барышников и повернул голову в сторону Крупнова: – Кочан, ты что? Что за сказки ты про меня рассказываешь?

Крупнов промямлил что-то невразумительное. Он явно потерял дар речи.

– Дело в том, что Кочан мой старый друг.

– Когда вы с ним подружились, у вас была другая фамилия, – заметил я.

Барышников кивнул:

– Да. Вы понимаете, афишировать свою судимость я не собираюсь. Тем более что по современным законам я ничего предосудительного не совершал. За куплю-продажу валюты сейчас не судят. А кроме того, судимость погашена, у меня есть документы. Но все-таки, знаете, неприятности мне ни к чему. И поэтому я сменил фамилию.

– Каким образом? – поинтересовался я.

– Очень просто, – пожал плечами Барышников, – взял фамилию жены. Это ведь законом не запрещено, – добавил он с мягкой улыбкой.

Действительно, очень просто. Взял фамилию жены и баллотируйся хоть в президенты.

– Все понятно. Но вам, гражданин Барышников, придется дать нам некоторые разъяснения.

– Какие именно?

– Нас интересует некий Леня, с которым вы в свое время познакомили гражданина Крупнова, – я кивнул в сторону Кочана.

Барышников наморщил лоб:

– Леня, Леня… Кто такой?

Однако глаза его забегали. Он несколько раз перевел их с Крупнова на меня, потом на Грязнова и снова на меня. Если он откажется вспомнить, кто такой Леня, будет гораздо сложнее. Придется идти до конца – пытаться припереть его к стене, добиваться разрешения допрашивать его в прокуратуре и тому подобное. А пока суд да дело, пройдут дни, а может быть, и недели, Барышников пустит в ход все свои связи, десятой доли которых хватит для того, чтобы санкция генерального прокурора превратилась в ненужную бумажку.

У нас на руках был только один козырь. Барышников знал, что если дело выплывет наружу, то независимо от того, удастся ему отмазаться или нет, это неминуемо оставит пятно на его карьере. А даже в нашей дикой политике это что-то да значит. Вспомним Ковалева, непотопляемых Барсукова и Коржакова и многих других. Поэтому я надеялся, что Барышников всеми силами постарается избежать всякого намека на скандал подобного рода.

Вдруг он встал и сделал рукой приглашающий жест:

– Могу я с вами поговорить наедине?

Он обращался ко мне. Я кивнул, встал и последовал за ним.

Мы вышли в боковую дверь и оказались на узенькой лестнице. Барышников проворно поднялся на один этаж, отпер дверь своим ключом. Мы миновали короткий коридор и вошли в одну из дверей.

Здесь стоял журнальный столик, три кресла вокруг, телефон, бар. Барышников пригласил меня сесть, налил себе виски в массивный стакан, кинул несколько кубиков льда и уселся напротив.

– Господин Турецкий, должен вас предупредить, что мы находимся в специальной комнате для переговоров. Если у вас есть какие-то подслушивающие устройства или даже диктофон, установленное здесь оборудование не позволит произвести запись. Поэтому то, что будет произнесено нами, никогда не выйдет за эти стены. Только при соблюдении этого условия я могу ответить на ваши вопросы. Мое положение, статус не позволяют сделать это иначе. Вы меня поняли?

Я кивнул. Кажется, сработало!

– Итак, вас интересует Леня, с которым я в свое время познакомил Кочана?

– Да.

– Могу я узнать, с какой целью он вам понадобился?

– С целью выяснения некоторых обстоятельств, – уклончиво ответил я.

– Каких именно, вы, конечно, не скажете?

Я отрицательно покачал головой.

– Это все?

– Нет, не все. У нас есть данные о том, что он занимается торговлей оружием, мы об этом уже вам сказали.

– Откуда данные?

– Получены в результате оперативных мероприятий.

– Я имею право интересоваться, я все-таки заместитель секретаря Совета Безопасности.

Я улыбнулся:

– Хорошо. Тогда пошлите запрос по официальным каналам – и, обещаю, вы получите ответ в оговоренный законом срок. Разумеется, о вашем запросе я буду информировать свое руководство.

Балабан– Барышников застучал пальцами о стол. Я только тут заметил, что на среднем пальце у него шрам как будто от ожога. Я прекрасно знал, откуда бывают такие шрамы. На зоне любят делать наколки в виде перстней. А потом, когда эти наколки сводят, остаются шрамы.

– Ну хорошо, – наконец сказал Барышников, – давайте сделаем так. Я приведу сюда Леню. Кстати, его фамилия Сытин. В моем присутствии вы зададите ему все вопросы. Он на них ответит, и ответит честно, я вам ручаюсь. На следующий день, то есть завтра, я увольняю его с работы, и тогда вы возбуждаете уголовное дело. Согласны на такой вариант?

Передо мной сидел бандит. Настоящий бандит, занимающий тем не менее высокий государственный пост. И он, этот бандит, предлагал мне сделку. Он фактически сдавал своего человека в обмен на свою безопасность. Что было делать? Сражаться с Барышниковым мне не под силу. Его победа предрешена. Но ради дела, которое я расследую, надо соглашаться.

– Хорошо, – сказал я, хотя произнести это было не так-то легко.

– Вот и ладненько, – потер ладонями Барышников, – максимум через полчаса он будет здесь.

Он снял трубку и сказал всего три слова:

– Леня. Ко мне. Срочно.

Подчиненный Барышникова приехал даже скорее. Он был в комнате для переговоров уже через пятнадцать минут. Да, дисциплинка у Балабана что надо!

Леня Сытин оказался даже с виду настоящим бандитом. Крупного телосложения, высокого роста, широкое лицо, коротко стриженные волосы, кожаная куртка. Фоторобот такого составить было бы очень легко. Достаточно купить любой детектив с уличного лотка – там на обложках любят рисовать киллеров, которые точь-в-точь похожи на Леню Сытина. Он вошел в кабинет и вытянулся буквально по стойке «смирно».

– Привет, Леня, – Балабан указал ему на кресло, – знакомься, это старший следователь по особо важным делам Александр Турецкий. Я правильно назвал вашу должность? – повернулся он ко мне.

Я кивнул.

– Он приехал, чтобы задать тебе несколько вопросов, – продолжал Барышников. – Я прошу тебя отвечать на них исключительно честно. Если ты что-то скроешь от него, твоя ложь может бросить тень и на меня. Ты ведь этого не хочешь?

Леня посмотрел на Барышникова, они обменялись красноречивыми взглядами. Хозяин как бы давал своему подчиненному карт-бланш.

– Да, – наконец произнес Леня, – я все расскажу.

Голос у Сытина оказался совершенно невыразительным.

– Вам известен Олег Киселев, Сеня? – вступил я в разговор.

Леня напряг лоб и помолчал несколько секунд.

– Нет, – ответил он.

– Напрягите память. Его к вам направил некий Веня Калик.

Леня посмотрел на своего хозяина. Тот кивнул. Вслед за ним кивнул и Леня.

– Да, я вспомнил. Это было почти два года назад.

– Хорошо. А вы помните, что именно приобрел у вас Сеня?

Леня снова помедлил, снова глянул на Балабана, тот снова кивнул.

– Честно говоря, я не помню. Но я могу проверить по своим записям.

Они еще и записи ведут! Мать честная!

– В этом нет необходимости. Я вам напомню. Сеня приобрел у вас вот эту винтовку.

Я вынул из кармана фотографию и показал ее Лене.

Тот утвердительно кивнул:

– Да, это так.

– Винтовка не серийная. Она сделана мастером. Это так?

– Да.

– Мне нужны все сведения об этом мастере. Имя, фамилия, место жительства, как выйти с ним на контакт.

Леня посмотрел на шефа. На лице у него был большой вопрос. Барышников на этот раз не ограничился кивком и сказал:

– Говори, говори, Леня.

– Хорошо. Зовут мастера Федор Ненашев. Живет он за городом, в деревне Дядькино. Вот его телефон. – Он черкнул на листке бумаги несколько цифр.

– Спасибо. А теперь еще один вопрос. Когда и сколько оружия, сделанного Ненашевым, было вами продано?

Ответ меня удивил:

– Это было всего один раз. Больше ни разу я не продавал оружия Ненашева.

– Почему?

– Гораздо большим спросом пользуется серийное оружие. Оно, кстати, и дешевле.

Сомневаться в его честности не было оснований. Барышников сидел рядом, и Леня знал, что любая ложь может стоить ему жизни. Впрочем, я был уверен, что он и так будет списан в расход как ненужный хлам. Однако ошибся…

В деревне Дядькино мы были около часа ночи. Но, несмотря на позднее время, окна большинства домов светились. Деревня справляла поминки по убитому Федору Ненашеву…

Быстрым шагом Ольга шла вдоль длинного забора, обвитого густой листвой дикого винограда. Девушка уже не боялась погони, ей казалось, что она удалилась на достаточно безопасное расстояние от места заточения. За три часа, прошедшие с минуты побега, ее могли бы трижды поймать, но этого не случилось. И Ольга успокоилась. Если бы она знала, что ждет ее впереди!…

Пыльная узкая тропинка между садовыми участками вывела девушку к колодцу – обычное бетонное кольцо, врытое в землю, и родник, заполнивший это кольцо наполовину. Задыхаясь от быстрого шага, Ольга замерла на секунду. Прислушалась. Тихо журчала вода, вытекая из ржавой трубы. Вокруг не было ни души. В рабочий день садоводов было не так много, лишь только на трех-четырех участках девушка заметила склоненные над землей фигуры, в остальных домах было пусто. Немного передохнув, беглянка постаралась пересечь территорию садового товарищества «Наш современник» как можно быстрее, потому что это место достаточно хорошо просматривалось сквозь невысокие деревья и низкие домики.

Выйдя за покрытые ржавчиной металлические ворота, в которых каждый второй прут отсутствовал, Ольга оказалась перед редким лесом, сквозь деревья угадывалась река. Куда же теперь? Прямо или свернуть налево? Черт, и спросить не у кого… Ладно, попробуем рискнуть.

Она пошла прямо…

Девушка быстро спустилась к воде. Прогретая солнцем за день вода по температуре напоминала парное молоко. Ольга быстро разделась и залезла в воду, ей хотелось и освежиться, и смыть с себя все события прошедших дней, но, выйдя из реки через несколько минут, девушка поняла, что не так просто будет избавиться от этой памяти: допрос, люди в масках, угрозы. Ее даже передернуло при воспоминаниях о коренастом и его двух помощниках. Слава Богу, все это осталось позади!

Одевшись, Ольга пошла вдоль крутого берега. Пыльная ткань брючного костюма прилипала к влажному телу. Девушка несла в руках туфли и с блаженством вдыхала лесной воздух. Неожиданно где-то совсем рядом раздались гудки поездов. По всей видимости, станция находилась недалеко, скорее всего, по ту сторону реки. Ольга шла, ожидая обнаружить мост, но моста все не было. Наконец через пару километров она увидела небольшой деревянный причал, по направлению к которому по натянутому через водную гладь толстому стальному тросу медленно двигался паром.

На причале стояла старушка в полинявшей от времени кофте. Она ждала паром. Ольга автоматически сглотнула слюну, когда случайно бросила взгляд на пятилитровое пластмассовое ведро, до краев наполненное спелой смородиной. Вот бы попробовать!

– Я вижу, у вас хороший урожай, – улыбнулась девушка, встретившись со строгим взглядом старушки.

– Да, ничего, – уклончиво ответила та и покосилась на босоногую девушку в мокром костюме.

Ольга почувствовала на себе заинтересованный взгляд. Ей стало неловко за свой легкомысленный вид. Поэтому она быстренько надела туфли, придерживаясь одной рукой о деревянные перила причала. Старушка, близоруко сощурившись, посмотрела на реку. Казалось, ей и дела нет до этой странной девицы. Со стороны садового товарищества к причалу подошла еще одна женщина. У нее в руках тоже было ведро, накрытое белой тряпицей.

– Ой, чего-то он медленно идет, – устало произнесла женщина и тяжело села на грубо сколоченную скамейку.

– Уже на середине реки. А вы не знаете, здесь железнодорожная станция далеко? – поинтересовалась Ольга.

– Нет. Как с парома сойдешь, иди направо, метров двести пройдешь, там и станция, – пояснила старушка. – Быстро найдешь. У вас, молодых, ноги здоровые. Это нам, старикам, лишний шаг тяжело сделать.

– Это точно! – с жаром подхватила женщина и принялась рассказывать про свои болячки. Старушка кивнула, поддерживая разговор. Вскоре они обе уже трещали как сороки, делились богатым «больничным» опытом. Ольга послушала-послушала да и отошла подальше. А ну их, этих старых кочерыжек. Тоже мне нашли тему. Вот если бы они узнали про ее приключения!…

Паром причалил только через пятнадцать минут, за это время на причале собралось еще человек десять пассажиров, тоже, по всей видимости, садоводов. С парома спрыгнул худенький мальчишка лет двенадцати и собрал у садоводов деньги. Ольге пришлось сделать вид, что она не собирается плыть. Все ее документы и вещи остались у бандитов, и она решила особо не афишировать отсутствие денег.

Тем временем мальчишка пропустил пассажиров на борт, снял тяжелую канатную петлю и махнул рукой человеку в рубке. Дав предупредительный гудок, паром плавно отчалил от пристани. Ольга улучила момент, когда мальчишка отвернулся, и прыгнула на борт. Оглянувшись и убедившись, что ее маневр остался не замеченным со стороны, она ловко пролезла под низкое канатное ограждение и затаилась возле рубки. Никто не обратил на нее внимания. Садоводы, утомленные рабочим днем, расселись по лавкам и, негромко переговариваясь, смотрели по сторонам.

Солнце уже катилось к закату. Его расплывчатый шар отражался в темной воде. Ольга стояла и наблюдала за большими кругами, которые отходили от винта парома.

«Главное, – думала она, – позвонить Грязнову и сообщить о своем побеге. Нет, первым делом, видимо, рассказать, где находится папка. Они небось уже меня обыскались…»

– А ты чего билет не купила?

Голос мальчишки-контролера раздался откуда-то сверху.

– Что?

– Я тебя запомнил, ты на причале была вместе со всеми.

– Ты меня извини, но я не могу заплатить, – почему-то испуганным шепотом произнесла девушка.

– У тебя что, денег нет? – презрительно спросил мальчишка.

– Нет, – пожала плечами девушка.

– Ты чего, от хахаля сбежала?

– Ага, – подыграла мальчишке Ольга.

– Что ж ты денег не прихватила?

– Знаешь, как-то не до того было, – виновато улыбнулась Ольга.

Мальчишка понимающе засмеялся. Этот маленький контролер почему-то внушал ей доверие и уважение. Выгоревшая шевелюра мальчишки торчала из окна рубки и была похожа на головку небольшого подсолнуха.

– Ну ладно, не бойся, езжай, – снисходительно произнес мальчишка и скрылся в рубке.

Ольга с облегчением вздохнула. Кажется, пронесло!

– Вячеслав Иванович! Вячеслав Иванович! – орала в трубку Ольга, стараясь перекричать идущие откуда-то гудки. – Это я, Ольга Кот. Вы меня слышите? Слы-ши-те? О, черт!…

На том конце провода едва слышный голос Грязнова казалось шептал:

– Кто?

– Кот! Ольга Кот!

– Ольга, ты?! Где ты?

– Вячеслав Иванович, вас плохо слышно. Я скоро буду…

– Что, что? Повтори еще раз, тебя очень плохо слышно!

– Я вас тоже почти не слышу!

– Повтори еще раз!…

В конце концов старенький телефон-автомат, видимо устав от этого разговора, самостоятельно дал отбой. Ольга в сердцах ударила ладонью по корпусу телефона:

– Вот зараза!

Ровно десять минут назад на ее глазах ушла последняя электричка. Еще приближаясь к станции, Ольга почувствовала, что сейчас произойдет что-то незапланированное. На всякий случай она, осторожно оглядевшись, сделала небольшой крюк и оказалась на станции немного позже остальных пассажиров парома, которые почему-то крайне спешили. Почему они спешили, Ольга поняла, когда взглянула на расписание электричек. Та, что скрылась минуту назад за поворотом и увезла с собой ее попутчиков, была последней. Следующая по расписанию должна была прийти полшестого утра. От руки написанное объявление говорило, что по техническим причинам все остальные электрички на остаток сегодняшнего дня отменяются.

Странное дело, ни ушедшая электричка, ни даже сорвавшийся звонок Грязнову не омрачали настроения девушки. Ведь это именно она совершила такой блестящий побег. Ей повезло один раз, а значит, повезет еще. Только не нужно расстраиваться. Все будет хорошо. Она на свободе, палачей-инквизиторов нет, папка спрятана в надежном месте… Так что особо волноваться не стоит. Сейчас она обязательно что-нибудь придумает.

Ольга с удовольствием впитывала запахи летнего вечера. Ей было удивительно хорошо и спокойно. Девушка не чувствовала усталости, ей не хотелось есть, она была просто счастлива. В ту минуту, казалось, весь мир пребывал в тихой гармонии. Последним человеком, покинувшим станцию, была кассирша, которая повесила огромный замок на дверь и, виляя бедрами, подошла к высокому, крупному мужчине, ожидавшему ее на скамейке. Потом они вместе удалились по направлению к поселку.

Тусклый фонарь едва освещал пустой перрон, опрокинутое мусорное ведро, пустую бутылку возле столба, табличку с цифрой «один». Ждать электричку всю ночь Ольга, естественно, не собиралась. В полукилометре от станции проходила дорога, в тишине был слышен шум проезжающих невдалеке машин. Девушка решительно направилась в сторону дороги. У нее оставалась единственная возможность добраться этой ночью до Москвы – попутка…

По едва различимой в темноте тропинке она пробралась мимо густых кустов и вышла на дорогу. Метрах в десяти была видна будка автобусной остановки. Ольга перешла на другую сторону шоссе и, осторожно выглядывая из-за деревянного хлипкого укрытия, пыталась вычислить как можно более безопасную на вид машину. Она уже придумала для водителя легенду про то, как разругалась с парнем и не села с ним в машину, а отправилась на электричку, но та оказалась последней и тому подобное. Ничего, соврет что-нибудь правдоподобное…

Несмотря на поздний час, дорогу нельзя было назвать пустынной. Большей частью проезжали грузовые машины – Ольга пропустила два десятка груженых контейнеров, несколько иномарок. Почему-то ей казалось, что безопаснее садиться в обычные «Жигули» или «Волгу».

Белая «Нива» шла на средней скорости. Ольга издалека заметила, что у машины отсутствует правая фара, крупное лицо водителя-работяги она тоже успела разглядеть, поэтому решительно подняла руку и вышла на дорогу.

Первое, что увидела Ольга, сев на переднее сиденье к водителю «Нивы», это знакомый символ – белый крест на черном фоне. Девушка удивленно подняла глаза на мужчину и отпрянула. Тот криво усмехнулся. Она вдруг поняла, что адрес водителю говорить не нужно. Он сам знает куда ехать…

Мужской голос звучал откуда-то из темноты. Ольга не видела говорящего, может быть, из-за этого весь разговор казался девушке каким-то дурным фарсом.

– Моя фамилия Ежов, – произнес мужчина с непонятным вызовом.

– Очень приятно, – без тени иронии сказала Ольга.

Возникла пауза. Видимо, допрашивающий ждал, что она спросит его о чем-то. Но Ольга молчала. Надо же так глупо влипнуть! Из десятка выбрать именно ту машину, в которую садиться было ни в коем случае нельзя. Дурочка, обыкновенная самонадеянная дурочка!…

– Вы, вероятно, слышали о моем деде?

– Нет… Впрочем, если речь идет о том самом руководителе ЧК…

– НКВД, – поправил голос.

Ольга кивнула:

– Кажется, Николай Сергеевич?

– Иванович, – аккуратно поправил ее мужчина.

– Допустим. Какая разница?… Чего вы от меня хотите? Чтобы я порадовалась за славное прошлое вашей семьи? – почти не раздражаясь, произнесла девушка. – Ну так я вас поздравляю. Достаточно? Что еще?

– Не надо так горячиться…

Ольга просто почувствовала, как недовольно вытянулись губы говорившего.

– Почему здесь темно? Вы что, экономите электроэнергию?

– Мне не нравится электрический свет, – пояснил мужчина, – но если вас это раздражает, я могу включить. Включить свет?

– Да.

Девушка застыла в ожидании. Ей было любопытно взглянуть на этого мужчину, обладающего таким странным голосом. А голос был действительно странным: для мужчины достаточно высокий, для женщины, напротив, слишком низкий. Иногда, в минуты волнения, голос срывался и человек почти пищал. Даже в темноте было заметно, как Ежов старается говорить на низах, но у него плохо получается. Дрянной актеришка!

– Я передумал.

– Почему?

– Мне не хочется идти на поводу ваших желаний. Тем более что мы скоро расстанемся. Мне не нужно изображать из себя галантного кавалера, и я не буду включать свет. Мне это не нравится… – Мужчина вышел из-за угла массивного шкафа и сел за стол. – Кажется, у вас во время допроса сидят друг против друга?

– Какая разница!

Ольгу почему-то утомил этот высокий, почти не мужской голос и многословность Ежова. Она ждала, когда же он начнет задавать свои вопросы. Но тот, казалось, не торопился.

– Моему деду пришлось жить и умереть в очень трудное время, – начал издалека внук Ежова. – Я считаю, что история отнеслась несправедливо к этому человеку. Слишком несправедливо! В чем его только не упрекали, какие только прозвища ему ни придумывали… Говорили, что руки у него по локоть в крови… Идиоты!

– Наверное, для этого были веские основания, – предположила Ольга.

Ей было невыносимо противно слышать этот голос, угадывать в человеке, сидящем напротив, амбициозного, надутого барчука и, главное, выслушивать банальности, которые произносились тоном великого откровения.

– Разумеется, – почти философски согласился собеседник, – но и в то время, и сейчас в некоторых вопросах не приходится выбирать средства.

– Лес рубят, щепки летят, – подсказала Ольга.

– А вы грубая!

– А вы…

– Что – я?

– Ничего.

Ольге тоже хотелось наградить собеседника каким-нибудь эпитетом, но она решила сдержаться и промолчала. Ежов подождал несколько секунд ответного выпада и, не дождавшись, продолжил:

– Так вот, в некоторых вопросах не приходится выбирать средства, – он выдержал паузу. Ольга вся напряглась. Она поняла, что сейчас их разговор подошел к главной теме. – И в этом смысле я понимаю своего деда и вообще многих людей. Дело в том, что и сейчас для нас, для нашей организации, наступило такое время, когда нам не приходится выбирать средства. Мы используем все способы, чтобы достичь цели.

– Меня уже пытались подвергнуть пыткам. Вы намекаете на это? – сообразила Ольга, куда клонит Ежов.

– Пытать? – искренне удивился мужчина. – Нет, нет, – засмеялся он. – Мы вас еще не пытали… И не собираемся… Если вы, – он опять стал очень серьезным, – ответите правду. Где папка?

– Я оставила ее в машине.

– Вы спрятали ее, это, простите, очевидно. И мне не хочется, чтобы мы опять разыгрывали комедию.

– Я не разыгрываю комедию, я говорю правду. И ваше право, верить мне или нет.

В эту минуту открылась дверь, в комнату вошел знакомый молодой парень. Ольга напрягла память. Кажется, его фамилия Сергеев… На секунду свет упал на человека за столом. Маленькие, близко посаженные глаза, довольно длинный нос, короткие усики и гладкая прическа заставили девушку усмехнуться. Что же, она предполагала нечто подобное!

Дверь бесшумно захлопнулась, молодой парень подошел к столу и положил на него толстую папку. Девушка невольно вытянула шею, пытаясь разглядеть, что это за папка. Сергеев, четко, по-военному развернувшись, вышел из комнаты. Ежов с деловым видом раскрыл папку, переложил несколько листов и испытующе посмотрел на Ольгу, которая внимательно наблюдала за ним.

– Знаете, что это?

– Нет.

– Это то, что обычно прикладывается к делу как вещественное доказательство преступления. Фотодокументы!

Последнее слово Ежов выговорил по слогам.

– Если есть фотодокументы преступления, значит, есть и само преступление? – осторожно предположила Ольга.

– Есть, – подтвердил Ежов, – и я это не скрываю. Для вас и наверняка для многих людей то, что запечатлено на этих фотографиях, – преступления, но для нас это всего лишь один из приемов нашей борьбы.

– Борьбы?! Какой еще борьбы?

– Вы скоро узнаете. Скоро все узнают… Эти фотографии сделаны во время допроса людей, которые так же, как и вы, упирались и не желали предоставлять нам необходимую информацию. Когда я вам покажу эти снимки, вы поймете, что после всего эти люди были более сговорчивы.

– Вы мне угрожаете?

– Я не хочу доводить дело до такого допроса. Вы женщина, и мне хотелось бы расстаться с вами по-доброму. Я покажу снимки только для того, чтобы избежать всего этого. Поэтому прошу вас: говорите только правду.

– Вы по поводу все той же папки с документами?

– Разумеется, – почти устало произнес Ежов.

– Вы считаете, что я в прошлый раз говорила неправду?

– А разве это не так?

– Да, я говорила неправду, – усмехнулась Ольга, – я тянула время… Дело в том, что во время моего побега я успела позвонить своему начальству и сообщила, где находится папка. Думаю, что ее уже изъяли, так что вы зря стараетесь.

Эту версию Ольга придумала мгновенно, в тот момент, когда, казалось, этот высокий, неприятный голос вконец утомил ее. Ольга поняла, что нужно играть ва-банк, она сыграла. Но тут же пожалела.

– Наша страна отличается не только плохими дорогами, но и отвратительной связью. Вы не смогли дозвониться до вашего шефа. Мы контролируем телефонную линию. И не нужно на старую ложь громоздить новую. – В голосе Ежова послышалась угроза. – Вы не боитесь, что мое терпение лопнет?

– Плевать! – неожиданно для себя самой закричала Ольга.

– Тихо!

– Плевать мне на ваши снимки, угрозы и прочую дребедень. Шуты гороховые!…

Ежов резко встал, на секунду Ольга заметила в его руке металлический предмет. Девушка вскочила, схватила стул, и в этот момент раздался выстрел. Человек с маленькими усиками удивленно повел бровью, ничего не понимая, Ольга обернулась и увидела, что дверь в комнату открыта настежь и полностью освещает плавно опускающегося на пол Ежова.

В дверях стоял Сергеев, в его руках был пистолет. Это он только что выстрелил…

На следующее утро мы собрались в кабинете Меркулова на военный совет.

– Итак, – сказал Костя, – что мы имеем?

Задать такой вопрос было очень просто. А вот ответить – гораздо сложнее. Мы с Грязновым переглянулись.

– Ничего, – разом ответили мы.

Меркулов внимательно посмотрел на меня, потом на Славу и произнес:

– Такого быть не может.

– Может, Костя, может, – сказал я, – как будто чья-то рука с ножницами обрезает все ниточки, которые могут вывести нас на след.

– Но что-то же все-таки осталось?

Я вздохнул:

– Единственная надежда остается на то, что следы деятельности Филимонова ведут в Америку.

– Так-так, поподробнее, – попросил Костя.

Я рассказал про телефонные счета и про справки, которые я навел с помощью Кэт.

– Угу, – отозвался Слава, – может быть, это и есть след. Но взять его можно только на месте. А это значит… – Это значит, – проворчал Слава, – что Турецкому снова светит командировка в Штаты.

– Поехали со мной, – предложил я.

– Ну нет, – замахал руками Слава, – я по-английски ни бум-бум. Что мне там делать.

– Хорошо, – легонько стукнул ладонью по столу Меркулов, – значит, как ты сказал фамилии тех, с кем контачили в штабе Филимонова?

– Кипарис и Беляк.

– Кипарис и Беляк, – повторил Меркулов, – Кипарис и Беляк…

Мы с удивлением поглядели на него.

– Что ты заладил как заведенный?

Костя задумчиво почесал затылок:

– Где-то я слышал одну из этих фамилий…

– Это неудивительно, – заметил я, – Кипарис – это такое дерево есть. А Беляк – заяц зимой.

– Да нет, – отмахнулся Костя, – совсем недавно слышал. И даже читал…

Он порылся в бумагах на своем столе, потом дал распоряжение своему помощнику. Через пару минут тот принес лист бумаги.

– Ну вот, – обрадовался Костя, – я же говорил. Вот тут черным по белому написано. Эдуард Кипарис, врач-кардиолог из Америки был убит позавчера в гостинице «Националь» ударом ножа.

Те несколько слов, что я произнес после этого, приводить здесь не буду. Из соображений нравственности. Но Слава и Костя, услышав мою тираду, подскочили на своих стульях.

– Ты не волнуйся так, Саша, – попытался успокоить меня Меркулов, – в конце концов остается еще Беляк. И кстати, личность он более подозрительная, чем Кипарис.

– Значит, Кипариса убил тоже врач? Некий Знаменский? – я ткнул пальцем в рапорт.

– Выходит, так.

– Значит, возможно, этот Знаменский может вывести нас на убийц? А может быть, он и есть убийца?

Меркулов покачал головой:

– Не думаю. Хотя… Ты это проверь, Саша.

Я уже встал со своего места, когда зазвонил мобильник Грязнова.

– Да… Да… – Его лицо вдруг буквально засветилось радостью. – Добро! Сейчас еду!

– Оля Кот нашлась, – радостно сказал он в ответ на наши вопросительные взгляды.

– Где она была? – не удержался я.

– В плену у фашистов.

– Шутишь?

– Нет, – ответил Слава без тени улыбки, – я серьезно.

Документы, обнаруженные Олей, подтверждали наши догадки. Это были письма, в которых говорилось о переводе крупных денежных сумм на счета «Мос-Ком». Почти все были подписаны Эдуардом Кипарисом. Однако адрес, который стоял на письмах, указывал на место жительства Евсея Беляка.

– Ну что, Саша, покупай билет в Нью-Йорк, – сказал Костя Меркулов, когда мы изучили все документы, – только сначала поговори с профессором Знаменским.

– Ну, по-моему, тут все ясно. Пятьдесят свидетелей могут подтвердить его вину. Что вам еще надо?

Тон следователя Баранова становился все более раздраженным. Он тряс перед собой листками из дела профессора Знаменского, подозреваемого в убийстве Эдуарда Кипариса. И все-таки в его глазах было еще что-то кроме непоколебимой уверенности в вине последнего. Что именно, я еще не понял. Но постараюсь разобраться.

– Я вас прекрасно понимаю. Более того, во многом согласен. Действительно, все, что вы говорите, – чистая правда. Но мне необходимо встретиться со Знаменским.

– Зачем? – в сотый раз спросил Баранов. – Я следователь, расследую убийство, в деле главным, и единственным, подозреваемым проходит Знаменский. Имею я право знать, зачем вам эта встреча?

Я с сожалением посмотрел на него. Ну неужели же ты, птенчик, не понимаешь, что мне десять тысяч лет твое разрешение не нужно. И так любое дело находится на контроле Генпрокуратуры. Неужели я, старший советник юстиции, приперся бы сюда, в городскую прокуратуру, спрашивать твоего разрешения? А пришел я сюда затем, чтобы ознакомиться с делом Знаменского, не привлекая к себе внимания. Чтобы ни у кого, в том числе и у организаторов убийства, не возникло никаких подозрений в том, что интересуюсь я делом Знаменского в связи с убийством Филимонова. И поэтому позволяю этому Баранову компостировать мне мозги вот уже почти целый час.

– Хорошо, – я хлопнул ладонью по столу, как бы давая понять, что ему все-таки удалось уговорить меня раскрыть страшную тайну золотого ключика, – хорошо, следователь Баранов, я вам расскажу, для чего мне нужно встретиться со Знаменским. Но я должен взять с вас подписку о неразглашении.

Ну кто же устоит против такого? У Баранова от любопытства задрожали руки. Так, дрожа, он и написал подписку. Я внимательно посмотрел на бумажку и сунул ее в карман.

– Дело в том, что Кипарис был резидентом иностранной разведки. Тайным, разумеется. Мы же, Генпрокуратура, держали это дело на особом контроле. И дело о его убийстве в оперативном отношении расследуется ФСБ. Вот почему нам так важно направить следствие, которое ведете вы, в правильное русло.

Я многозначительно посмотрел на него. Видели бы вы, с каким интересом он выслушал эту чушь.

– Так, значит, и вы, Александр Борисович, работаете в…

– Тсс! – приложил я палец к губам. – Об этом никто ничего не должен знать. Имейте в виду, что с этого момента вы входите в специальную категорию лиц, которым запрещено разглашать государственные секреты, а то, что я вам рассказал, и есть такой секрет. Вы не можете докладывать об этом никому, даже своему начальству. Никому, кроме Президента России. Вы меня поняли?

У Баранова глаза полезли на лоб.

– Да… – прошептал он, – никому… Только Президенту…

Итак, судя по материалам следствия, Кипариса, скорее всего, убил профессор Знаменский. Мотивы? О, их сколько угодно. Например, зависть к своему более удачливому коллеге. Какие-то старые счеты могут быть. Но выбрать местом убийства банкет, на котором присутствовало много народа, причем перед убийством устроить публичный скандал с криками и размахиванием столовым ножом… Это может говорить только об одном. О чем? Правильно, Знаменский не в своем уме. Хоть и профессор. А может быть, именно по этой причине. Как известно, среди ученых полно людей с несколько сдвинутой крышей…

В Бутырках я был через час после разговора с Барановым. Очень скоро в двадцать первый кабинет следственного корпуса привели профессора Знаменского. Судя по его внешнему облику, мои догадки оказались правильными. Не здесь ему место, не здесь. Канатчикова Дача, больница Кащенко или Ганнушкина. Хотя… облик часто бывает обманчив. А если дело касается человека, который впервые попал в СИЗО, – тут вообще лучше не опираться на внешность.

Всклокоченные волосы, дикий взгляд, трясущиеся руки. То, что на нем было надето, не поддавалось описанию. А ведь он просидел всего несколько дней…

Я заглянул в записную книжку, где были анкетные данные Знаменского.

– Добрый день, Феликс Викторович, – приветствовал его я, – присаживайтесь, пожалуйста.

Знаменский как-то боком подошел к приваренной к полу металлической табуретке и сел.

– Меня зовут Турецкий. Александр Борисович Турецкий. Я старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Российской Федерации.

Знаменский кивнул.

– Я пришел задать вам несколько вопросов.

Опять кивок.

– Вы понимаете, по какому поводу?

Совершенно глупый вопрос. Но Знаменский снова кивнул.

– Скажите, Феликс Викторович, была ли у вас личная неприязнь к потерпевшему?

Знаменский кивнул. Может быть, это у него нервный тик?

– И по какой причине? – задал я вопрос, на который невозможно было ответить простым кивком.

– Были причины… – наконец открыл рот Знаменский.

– Вы не могли бы рассказать поподробнее?

Знаменский вздохнул:

– Отчего же. Могу. Только ответьте мне, пожалуйста, и откровенно, когда меня будут судить?

Я пожал плечами:

– Этого я не знаю. Предварительное следствие очень часто тянется месяцами.

Брови Знаменского поползли вверх:

– Значит, я здесь проведу еще немало времени?

– Скорее всего, да. Ведь вы обвиняетесь не в чем-нибудь, а в умышленном убийстве. Да еще иностранного гражданина. Это серьезно.

– Могу ли я как-нибудь ускорить этот процесс?

– Можете. Если будете точно и честно отвечать на все поставленные вопросы.

– Я готов.

Лицо Знаменского теперь выражало непоколебимую решимость помочь следствию по собственному делу.

– Итак, в чем была причина вашей неприязни к Кипарису?

– Это давняя история. И долгая.

– Ничего, – ободрил его я, – у нас есть время.

– Хорошо, – сказал Знаменский, – я расскажу…

Он рассказывал действительно довольно долго. И по мере его повествования я все больше убеждался, что обвинение этого безобидного человека в убийстве – полная чушь. Ну не мог он убить. Ругаться мог, скандалить мог, даже замахнуться. Но убить… Нет.

– …Кипарис не отвечал на наши письма. А когда нам удавалось дозвониться, вы понимаете, в те годы это было не так просто, тогда он говорил, что с оформлением патентов все очень сложно, что американские законы очень сложны, что ему никак не удается преодолеть массу формальностей, что результата еще нет, но вот-вот будет.

– В общем, кормил вас завтраками?

Знаменский кивнул:

– Именно так. Каждый раз мы слышали от него, что вот-вот будет результат. И мы получим свою долю. Но шли годы, и ничего так и не происходило. Вы поймите, Александр Борисович, это изобретение для нас было всем. Буквально всем. А для Бычкова больше чем всем. Это был труд всей его жизни. И если у меня еще есть время, то у него – нет.

– Кстати, а как мне найти Бычкова?

Знаменский помрачнел:

– Я сейчас расскажу. Полтора года назад нам надоела ложь Кипариса. В том, что он лгал, ни у меня, ни у Бычкова не было никакого сомнения. И мы решили действовать. Как именно? Поехать в Америку и разыскать Кипариса. Однако это оказалось сделать не так просто. Ни с того ни с сего в Америку не пускают. Знакомых, которые бы сделали приглашение, у нас не было. С трудом удалось сделать через одну фирму. Однако на собеседовании в посольстве нас ждало разочарование – мне отказали в разрешении на въезд. Клерк сказал, что у него нет уверенности в том, что я не совершу попытки нелегально остаться в Соединенных Штатах. Впрочем, его можно понять: зарплата у меня мизерная, квартира не приватизирована… В общем, меня не пустили. Делать приглашение для Бычкова мы не стали – его могла ждать та же история. Мы решили поступить иначе. Бычков подал документы на выезд в Израиль. Конечно, туда его пустили без всяких проблем. И через полгода он выехал туда. Два месяца назад он позвонил и сообщил, что купил билет в Нью-Йорк. И что через неделю будет там.

– И что дальше?

Знаменский пожал плечами:

– Ничего. Ровным счетом ничего. С тех пор я ничего не знаю о Бычкове. Он ни разу не позвонил, хотя мы договаривались о контакте. Телефоны Кипариса не отвечают…

– Как вы думаете, почему он не звонит?

– Не знаю. Ума не приложу. И кстати, этот вопрос я хотел задать Кипарису. Сами видите, что из этого вышло…

Вернувшись в следственное управление, я позвонил Кэт. Рассказ Знаменского полностью подтвердился: Бычков действительно прибыл в Нью-Йорк именно тогда, когда обещал своему другу и коллеге. Но с тех пор о нем не было никаких известий…

Нью– Йорк встретил меня страшной жарой. Если бы не кондиционер в машине у Кэт, не знаю, что бы я делал. А так, глядя из прохладного салона ее «форда» на плавящиеся от жары пригороды Нью-Йорка, я блаженствовал.

– Я думала, что твоего присутствия не потребуется, – говорила Кэт, ловко маневрируя между машин, – этот Беляк, хоть пока и не выдал себя никакими особенными делами, находится… как это? На мухе?

– На мушке, – подсказал я.

– Да, именно. На мушке у полиции. То есть под постоянным контролем. И как только он себя выдаст, мы его сразу…

Она сделала руками жест, как будто выжимает мокрое белье. При этом руль она придерживала локтями.

– Вот именно поэтому я и приехал. Понимаешь, Кэт, у нас нет времени ждать, пока Беляк себя покажет.

– А как тогда? – округлила глаза Кэт.

– А вот так. Это что-то типа профилактики. Мы должны провести расследование ударными темпами.

– Ударными… Это что, мы должны его ударить? Применить пытки?

– Да нет. «Ударные темпы» – это значит очень быстро. Понимаешь?

– Да-да, – закивала Кэт. Хотя, скорее всего, многие обороты трудного русского языка еще долго останутся для нее загадкой…

…Тем не менее могу сказать, что нью-йоркская полиция работать умеет. Уже к утру следующего дня мы знали, что Кипарис помимо чисто медицинской практики руководил одной из страховых фирм. Это значило очень многое. Когда наш эмигрант начинает заниматься страховым бизнесом, то девяносто девять шансов из ста, что его деятельность связана с мафией. С той самой «русской мафией», о которой так много говорят на Западе. И страховой бизнес приносит миллионные барыши. В чем состоит смысл? Сейчас объясню.

Приходит, к примеру, человек в стоматологическую клинику поставить пломбу. Как водится, ему назначают массу сопутствующих процедур – анестезию, разные там чистки корней и всякое такое. В счете оказывается круглая сумма, часто превышающая стоимость страховки. Пациент приходит в ужас. Надо сказать, что услугами клиник, которые держат врачи-эмигранты, пользуются чаще всего эмигранты же, у которых, сами понимаете, денег мало. Тогда врач, как бы идя навстречу пациенту, предлагает сделать часть процедур бесплатно. Но при этом в счете, который отправляется в американскую страховую фирму, указываются еще и другие виды лечения. Конечно, пациент с радостью соглашается. Таким образом, из кармана страховой фирмы на счет частной клиники попадают суммы за то, что они фактически не делали. Один пациент, второй… А если у тебя десять клиник? Или сто? Медицинское обслуживание в Америке очень дорогое. Так что это миллионы, десятки миллионов.

Однако все это еще нужно доказать. И связи с Беляком, и их преступные деяния. На это требуется много времени – целое следствие, допросы больных, врачей, проверка бухгалтерии, специальные экспертизы… А доказательства вины Беляка и, главное, его преступной связи с Филимоновым мне нужны прямо сейчас. Как быть?

Я сидел в своем гостиничном номере, когда раздался телефонный звонок.

– Привет, Кэт, – сказал я в трубку, потому что, кроме нее, мне звонить было некому.

– Здравствуйте, господин Турецкий, – произнес по-английски незнакомый женский голос.

– Здравствуйте.

– Я звоню по поручению Кэт Вильсон.

Так, интересно.

– Я агент полиции. У меня есть информация для вас.

– Какого рода информация?

– Это не по телефону. Но информация касается дела, ради которого вы прибыли сюда, в Америку.

– А почему Кэт сама не позвонила?

– Она приедет. Но так как дело очень срочное, она попросила позвонить вам и сообщить все, что я знаю. Об интересующем вас человеке.

– Хорошо, приходите ко мне в номер.

– К сожалению, это невозможно. Я специальный агент и не могу лишний раз светиться.

– Ну хорошо. Где мы встретимся?

– В одном квартале от вашей гостиницы есть небольшой бар «Крошка Нэнси». Там я вас буду ждать через пятнадцать минут. Я вас сама узнаю.

На том конце провода положили трубку.

Так, интересно. Если все это действительно так и Кэт удалось найти человека, который обладает информацией о Беляке, это, конечно, было бы здорово. Не хотелось думать, что за этим звонком кроется что-то другое, но я набрал номер Кэт. Никто не взял трубку. Ну ладно, позвоню еще из автомата по дороге.

Когда я выходил из номера, чуть не налетел на молодого парня. Он извинился и пошел дальше по коридору.

Как назло, в кармане не оказалось мелочи, чтобы позвонить из уличного таксофона. Время поджимало, и я направился в бар «Крошка Нэнси». Ну в конце концов, не съедят же меня там!

Это был самый обычный американский бар. Стойка с высокими стульями, кожаные кресла у окон. Я занял место. Не прошло и двух минут, как к столику подошла женщина. Довольно молодая, лет тридцати, не больше.

– Это я вам звонила, господин Турецкий, – сказала она и села напротив.

– Добрый день.

– У меня есть информация для вас.

Тут подошел официант. Обычный белобрысый американец. Вспомнив старика Хэма, я заказал двойной замороженный дайкири, в такую жару ничего другого пить не хотелось. Моя собеседница ограничилась кофе.

– Итак, что вы хотели мне сообщить?

– Это касается Евсея Беляка, – сказала она, наблюдая за официантом, который ставил на стол чашку и стакан.

Я кивнул:

– Да, этот вопрос меня действительно интересует.

Она размешала ложечкой сахар и отхлебнула кофе. Я последовал ее примеру.

– Евсей Беляк занимается страховым бизнесом, – сказала она.

– Да, я это знаю.

– Это не просто бизнес.

– Я догадываюсь.

Действительно, замечательный напиток. И ударяет в голову. Недаром на Кубе об алкогольных способностях Хемингуэя ходили легенды.

– Кстати, – задал я вопрос, – вы сказали, что Кэт должна подойти.

– Да, – ответила она, внимательно глядя на меня. Черт побери, почему такой пристальный взгляд? – Да, она вот-вот подойдет.

Вдруг голова закружилась. Бар, моя собеседница, нью-йоркская улица за окном – все поплыло вокруг. Закружилось, и мне показалось, что я не в баре, а на какой-то сумасшедшей карусели. А потом остатки сознания зафиксировали глухой удар. Скорее всего, это я стукнулся лбом о стол…

Солнце жарило вовсю. От обжигающих лучей не спасала ни густая тень большого разноцветного зонтика, ни объемистый бокал джин-тоника с бултыхающимися в нем кубиками льда, ни даже мраморный бассейн с неестественно голубой водой.

«Наверняка вода нагрелась», – с отвращением подумал Евсей Беляк и уселся поудобнее в своем шезлонге.

Можно было, конечно, перебраться в большой белоснежный дом, в котором на полную мощность работали кондиционеры. Но врачи настаивали, чтобы Евсей каждый день принимал солнечные ванны. И больше бывал на воздухе. А наплевать на советы врачей он не мог. Останавливали воспоминания о страшных болях в суставах, которые охватывали все тело Евсея, стоило где-нибудь в пятидесяти милях появиться маленькой грозовой тучке. А уж осенью… Нет, лучше погреть старые кости под жгучим американским солнцем.

Беляк не любил жару. В детстве, мальчишкой, бегая по пыльным улочкам родного Конотопа, он как-то забрел в котельную. Здесь было очень жарко. В двух почерневших от толстого слоя гари и окалины жерлах гудело ослепительно-желтое пламя. Огненные языки, казалось, вот-вот готовы вырваться наружу и наделать делов в изнывающем от августовской жары Конотопе. Странно, но никого в котельной не было. Кочегары, видно, ушли по своим кочегарским делам, так что Евсею была предоставлена полная свобода действий, которой он не преминул воспользоваться. Он понаблюдал за прыгающими туда-сюда стрелками термостата, отыскал на полу почерневшую солдатскую пуговицу, которую незамедлительно сунул в карман, потрогал черенок тяжелой лопаты, которой кочегары забрасывали в жерло печи каменный уголь, огромная куча которого возвышалась тут же. Маленький Евсей, которому в ту пору едва исполнилось восемь, глядя на поблескивающие куски антрацита, сразу же вспомнил, что в каменном угле иногда попадаются остатки доисторических окаменевших растений. А вспомнив, кинулся к куче, надеясь разыскать отпечатки древних папоротников и хвощей. Он старался вовсю. Большие куски угля он бросал наверх, маленькие сами осыпались под ноги. Евсей настолько увлекся изыскательскими работами, что не заметил толстую цепь под ногой. И через минуту, когда куча антрацита рухнула, предательская цепь зацепила лодыжку Евсея и неведомая сила повлекла его к пылающим жерлам. Как ни старался он схватиться руками за что-нибудь – не получалось. Электрическая лебедка, приведенная в действие свалившимся на кнопку куском угля, тянула его все ближе и ближе к печам. Нестерпимый жар уже коснулся лица мальчика. Казалось, еще немного, и языки пламени достигнут его кожи и одежды, и тогда пиши пропало. На счастье, лебедка остановилась, когда Евсей уже прощался с жизнью. Но остановилась она в непосредственной близости от раскаленной топки, Евсей попытался распутать цепь, но ничего не получилось, слишком уж тяжела была она для детских рук. Так и пролежал он рядом с топкой, пока не пришли с обеденного перерыва кочегары. Все это время Евсею казалось, что вот-вот, совсем немного, и он изжарится, как Джордано Бруно. Иногда из печей вырывались огненные искры, которые попадали ему на волосы или брови, Евсей едва успевал их затушить. Уже потом кочегары рассказали, что температура у печей достигает семидесяти градусов, и они, здоровые мужчины, не выдерживают рядом с ними больше пяти минут. Евсей же отделался обожженными ступнями ног, подпаленными бровями и следами от ожогов на ногах, которые оставила злосчастная цепь. С тех пор Евсей Беляк ненавидел жару.

Но ничего не поделаешь. Ревматизм есть ревматизм. И даже здесь, в жарком Нью-Йорке, Беляк то и дело чувствовал невыносимую боль где-то в глубине костей и суставов. Напоминал о себе проклятый ревматизм и будет, видимо, напоминать до конца дней. Да, эти четыре года в сырой, болотистой и холодной Республике Коми он запомнит навсегда…

Если до того момента, как Беляк собрался воровать с завода «Квант», где он работал, серебросодержащие контакты, он не сошелся бы с калининградскими блатными, ему вряд ли бы поздоровилось. Лагерь общего режима находился на болотистых берегах гадкой речки Вымь, где, казалось, жить просто невозможно. Даже далеко от реки, стоило наступить тяжелым арестантским ботинком, в продавленный подошвой след тотчас же набиралась мутная вода. Мшистые поляны могли оказаться непроходимой топью, а даже маленькая ранка не заживала месяцами, гноилась и превращалась в страшную язву. Сырость проникала в суставы, которые немедленно начинали болеть. В общем, местечко, куда отправили Беляка, оказалось гиблым. Единственное облегчение: он сумел, пользуясь калининградскими знакомствами, сойтись с местными блатными, которые взяли его под свое крыло. Так что тяжелые работы на лесоповале Беляку не грозили.

Возможно, он бы уже давным-давно забыл и холодные сырые бараки, и далекие лесные делянки, становившиеся все дальше и дальше от лагеря по мере вырубки леса. Там, еле передвигая ноги, грязные, оборванные зеки, с трудом ворочающие бензопилами «Дружба» и простыми топорами, под неусыпным контролем надсмотрщиков долбили, пилили, валили вековые деревья. И конца этому не было.

Сам Беляк, конечно, никогда в жизни бы не прикоснулся к топору или бензопиле даже под страхом смерти, ведь чтящему воровской закон уркагану, каковым он теперь являлся, работать не полагалось. Но администрация лагеря строго следила за тем, чтобы все без исключения заключенные рано утром отправлялись по делянкам. Там-то Беляк, лежа на сырой земле и играя с блатными в «буру» и «секу», и заработал свой ревматизм.

Однако не только ревматизм остался неизгладимым воспоминанием о тех четырех годах.

Тело Беляка было с головы до ног покрыто татуировками. На уголовной фене это называлось «весь расписной». Каждый год добавлял ему новые «знаки отличия». Татуировки синели на его теле и смотрелись диковато здесь, в благополучной Америке.

Вот на его руке полустершаяся сакраментальная фраза «Не забуду мать родную». Повыше, на предплечье, крупными буквами было написано «Беляк». Там, в лагере, его фамилия сразу превратилась в кличку. Среди всевозможных церквей, распятий, русалок и обвитых змеями кинжалов, выделялось короткое слово «Вымь» – вечное воспоминание о гиблой реке с болотистыми берегами.

Даже на ступнях имелась надпись – «Жена вымой – теща вытри», что, впрочем, носило совершенно абстрактный характер – ни жены, ни тем более тещи у Беляка никогда не было.

Грудь Евсея украшала большая наколка в виде парусника с раздувшимися парусами, который по бурному морю несся к неведомой стороне. На палубе стоял сильно напоминающий самого Беляка принц Гамлет, в берете и при шпаге (чтобы не возникало разночтений, на головном уборе у принца имелась соответствующая надпись). Гамлет – Беляк смотрел в туманную даль. На длинном, развевающемся вымпеле значилось:

По родной сторонке не заплачу,

Не пролью по матери слезу,

Еду я искать свою удачу,

На чужбине щастие найду.

Лирическая надпись, сделанная во время второй отсидки, оказалась пророческой. В семьдесят пятом году, спасаясь от очередного ареста за валютные махинации, Беляк за большие деньги добыл израильский вызов, по которому уехал, естественно, не в землю обетованную, а в Соединенные Штаты Америки.

Разумеется, валюта, которой последние несколько лет занимался Беляк, эти драгоценные, добываемые с таким трудом зеленые бумажки, были здесь самыми обыкновенными деньгами. Беляк первое время даже пытался по привычке прятать свои эмигрантские доллары за резинку носков при виде полицейского. Потом привык…

Конечно, он сразу же понял, что жить на жалкие крохи пособия он не будет. Работать где-нибудь на свалке или бензоколонке тоже не хотелось. В Союзе Беляк жил хорошо на доходы от валютных операций, и становиться на путь «честного труженика» не хотел. Нужна была новая идея.

И вскоре Беляк понял, что раз здесь, в Нью-Йорке, на Брайтоне, большая русская, вернее, русскоговорящая колония, то обязательно должны быть люди, уехавшие по сходным с его, Беляка, обстоятельствам. Короче говоря, «коллеги». И их нужно обязательно найти.

Это оказалось не проблемой. Беляк разузнал, где находится самое злачное место на Брайтоне, бар, где собираются местные бандиты. И отправился прямиком туда.

В прокуренном помещении пахло водкой, пивом, воблой, солеными огурцами и чем-то невыразимо родным. На небольшой эстраде пел приблатненный человек с большими усами. На столах знакомыми силуэтами возвышались бутылки «Русской», «Столичной» и «Лимонной». Впрочем, те, кто победнее, пили «Смирнофф». Слышалась русская речь, и Беляку показалось, что ни в какую Америку он не уезжал, а так и сидит в Калининграде и ожидает прихода милиции.

Впрочем, о том, что он на самом деле в Америке, сразу напомнили две темные личности, отделившиеся от стены и подошедшие к Евсею.

– Ху ар ю? – спросил один из них с тамбовско-вологодским прононсом.

– Вот ю дуинг хия? – задал вопрос второй.

Беляк внимательно посмотрел на них. Рожи подошедших не предвещали ничего хорошего. К тому же, судя по вопросам, вход посторонним сюда был заказан.

– Я свой, ребята. Приехал недавно из Калининграда.

– Свой, говоришь, – осклабился первый, – видим, что русский, не слепые. Только вот, знаешь, в баре свободных мест нету. Так что иди-ка, красавчик, подобру-поздорову, пока тебя обратно в Калининград не отправили.

Среди многочисленных талантов, полученных Беляком на зонах, было умение общаться с «шестерками», которыми, без всякого сомнения, являлись подошедшие.

– Что-то, ребята, я у дверей очереди не заметил, – сказал Беляк, почесав нос и одновременно как бы ненароком продемонстрировав татуировки на правой руке – восходящее солнце, надпись «Беляк», и «кольца», то есть наколки в виде перстней. «Знаки отличия» произвели впечатление на подошедших, и минуту спустя Беляк сидел за залитым пивом столом, шлепал по столу воблой (и где только они ее добывали, у американцев обычай русских есть соленую и высушенную рыбу вызывал только ужас и тошноту), прихлебывал из большой кружки, точь-в-точь такой же, как в московских пивных, и разглядывал окружающую публику.

Надо сказать, местная блатата состояла из птиц невысокого полета. Брайтон, хоть и отвоеванный уже у проживающего здесь раньше черного населения, еще не обрел своих настоящих хозяев.

Много позже Беляк познакомился с первыми из тех, кто поселился здесь, которые прекрасно помнили заброшенные трущобы с выбитыми оконными стеклами, огромные груды мусора на тротуарах, местную негритянскую шпану, обшарпанные дома с зигзагами пересекающих фасады пожарных лестниц, с бельевыми веревками от стены к стене, на которых сушилось застиранное шмотье местных обитателей. Помнили старожилы и ту жестокую, временами переходящую в большие потасовки войну, в которой безоговорочно победили наши. Воевали велосипедными цепями, кусками арматуры, заточками. Черные, убоявшись беспримерной наглости «русских», убрались отсюда. И теперь редко когда встретишь здесь афроамериканца, как в последнее время, повинуясь модной политической корректности, стали их называть повсеместно. Кроме, пожалуй, того же Брайтона. Не любят здесь «этих американских штучек». Здесь живут по своим законам, мало обращая внимание на белозубую, улыбающуюся по поводу и без повода, жующую свои гамбургеры и хот-доги Америку. Это свойство всех «наших» – привозить с собой обычаи и, не спрашивая ни у кого разрешения, насаждать их на новой родине.

Конечно, уголовного элемента было на Брайтоне немало. Но все эти люди пока что присматривались, взвешивали, оценивали силу и решительность друг друга. Явных лидеров еще не было.

И Евсей Беляк, поглядывая на всю эту шушеру, решил, что ничто не мешает ему прибрать к рукам то, что плохо лежит, но хорошо пахнет. И он решил начать действовать. Прямо со следующего утра.

Когда он на следующий день пришел в бар пораньше, два вчерашних цыпленка, как в уголовной среде называют начинающего вора, были на месте. Они посмотрели на Евсея особым взглядом, который он не раз видел за свою жизнь. «Пахан пришел», – читалось на лицах. Беляк быстро договорился с ними. Хануриков звали Жека и Воха. Они моментально согласились работать вместе с Беляком. Кому как не Евсею было известно, что «шестерки» по жизни чувствуют себя очень неуютно без пахана, а обретя наконец последнего, блаженствуют, как наркоманы, приняв очередную дозу.

Начинать Евсей решил с малого. Рядом с его квартиркой на перекрестке стоял лоток на колесах под ярким зонтом, с которого белобрысый парень-эмигрант торговал хот-догами. Его-то Беляк и выбрал своей первой жертвой.

Пока Жека и Воха тусовались метрах в двадцати от лотка, Беляк подошел к парню.

– Здорово, – сказал он.

– Привет, – ответил белобрысый.

– Ну как торговля? – поинтересовался Беляк, кивая на груду сосисок, продолговатых булочек, бутылки с кетчупом, майонезом и горчицей.

– Ничего, – осторожно ответил парень, пожимая плечами, – что-нибудь желаете?

Беляк согласно кивнул:

– Желаю. Сделай-ка мне пирожок с сосиской. И кетчупа не жалей.

Парень, чувствуя, что здесь что-то не то, тем не менее повиновался.

– Доллар тридцать, – пролепетал он, протягивая Беляку хот-дог.

Тот откусил и с набитым ртом спросил:

– Ты откуда?

– С Киева, – с родными Беляку малороссийскими интонациями произнес парень. Евсей чуть не прослезился, вспомнив родной Конотоп. Но вовремя взял себя в руки:

– Доход-то имеешь?

Парень развел руками:

– Маленько имею. А что?

– Ничего. Разве земляк земляка уже и спросить не имеет права? Не обижают?

– Кто? – не понял парень.

– Ну разные там. Хулиганы.

Парень помотал головой:

– Да нет вроде.

– Значит, могут, – безапелляционно заявил Беляк, – тебе нужна охрана.

Парень улыбнулся.

– Вот что. Охранять тебя будут мои ребята, – Беляк кивнул в сторону скучающих под фонарным столбом Жеку и Воху, – а ты за это маленько барышами поделишься.

– Да не нужна мне никакая охрана, – возмутился парень.

– Ты думаешь, – туманным взором глянул на него Беляк, – ну смотри…

И удалился, дожевывая халявный хот-дог.

Через пару часов неожиданно подошедшие сзади Жека и Воха перевернули лоток киевлянина, вывалив все его сосиски и булочки в грязь.

А еще спустя десять минут подошел Беляк и опять попросил пирожок с сосиской. Киевлянин, в этот момент судорожно подсчитывающий убытки, ответил, что сосиски кончились.

– Очень жаль! – посетовал Беляк, – очень жаль. Я вижу, у тебя неприятности?

Белобрысый парень, который уже все понял, только тихо спросил:

– Сколько?…

Через пару месяцев большинство лавок, закусочных, ресторанчиков и магазинов Брайтона оказались под контролем Беляка. Конечно, он брал под свою «опеку» только те заведения, которые держали соотечественники, американцев, учитывая их непредсказуемость, Беляк не трогал. Теперь у него была целая группа, старшими в которой он поставил Жеку и Воху. Теперь он уже сам не пачкался, предпочитая отправлять на переговоры подручных. Конечно, пришел момент, когда группа решила, что может обойтись и без хозяина, отбирающего в свою пользу пятьдесят процентов добычи. Но Беляк, предчувствуя такую возможность, нанял в соседнем негритянском районе банду чернокожих головорезов с бейсбольными битами, которые хорошенько отметелили беляковских «бойцов», вкладывая в каждый удар вековую атавистическую ненависть черного раба к белому господину. Почувствовав в буквальном смысле на своей шкуре гнев хозяина, «бойцы» присмирели и оставили всякие мысли о бунте.

Тем временем Беляк не только загребал деньгу, но и договаривался с полицией, чтобы его людей не трогали, с другими бандами, которые присматривались к Брайтон-бич, кого угрозами, кого посулами заставлял уважать себя. И вскоре о банде Беляка стали ходить по Брайтону и в близлежащих районах глухие и темные слухи. Конечно, мощь и могущество его сильно преувеличивали, но факт остается фактом – Беляк стал фактическим хозяином Брайтона и, что самое главное, сумел сколотить неплохой капиталец. Беляк знал, что ему не удастся надолго остаться королем Брайтона, и заботился о будущем.

Так и получилось. Через год приехали новые люди, с большими деньгами и обладающие большими силами, против которых Беляк даже и не собирался воевать. Он пришел на переговоры и, получив значительный отступной, отошел от дел. Этот вариант устраивал всех, и прежде всего Беляка. Теперь нужно было думать о дальнейших планах.

Выход подвернулся совершенно случайно. Как-то раз, когда он копался на антресолях своей новой квартиры (Беляк купил ее на чужое имя), ножка стула подломилась, и Евсей упал и сломал ногу. Кое-как добравшись до телефона, он вызвал службу спасения, которая его доставила в больницу, здесь же, на Брайтоне. В регистратуре проверили его страховку и отправили на коляске к доктору.

Довольно молодой травматолог Шац быстро осмотрел ногу, отправил больного на рентген, потом, бегло взглянув на снимок, произнес:

– Ну что ж, неплохо. Перелом небольшой. Наложим гипс, и все. Скоро выздоровеете.

И когда медсестра, наложив повязки и ловко обмазав ногу Евсея толстым слоем гипса, удалилась, Шац, занеся ручку над счетом, сказал:

– Ну что ж, господин Беляк, за ваше лечение заплатит страховая компания «Юнайтед иншуранс энд Мэдикейд корпорейшн». Богатая компания. И страховка у вас дорогая. Даже на сто процентов покрывает оперативное вмешательство.

Шац, произнеся эту фразу, многозначительно глянул на Беляка. Тот, не совсем понимая, в чем дело, осторожно кивнул.

– …И повреждение у вас удачное. Нога – никто ничего не проверит, – продолжал Шац говорить загадками.

– А что именно проверять надо? – поинтересовался Евсей.

– Ну, – застеснялся Шац, – разное. Например, действительно ли вам сделали операцию на коленной чашечке. Сложная операция. И стоит дорого.

Обычно цепкий и понимающий все, что касается денег, с полуслова, Евсей никак не мог понять, к чему клонит доктор.

– Но я не собираюсь делать операцию на коленной чашечке.

Шац вздохнул:

– Очень жаль. Очень. Могли бы заработать.

– Как именно?

Шац положил ручку и, несмотря на угрожающий плакат «No smoking», пришпиленный у него за спиной, вынул сигарету и затянулся.

– Операцию, если вы конечно, согласитесь ее сделать, оплатит ваша компания. Деньги поступят на наш счет. Мы бы могли договориться и некоторую часть этих денег выплатить вам. Наличными.

– Но зачем же мне делать операцию? Что же, я должен пожертвовать своей коленной чашечкой?

Шац терпеливо покачал головой:

– При чем тут ваша коленная чашечка? Никто до нее не собирается даже дотрагиваться. Операция будет на бумаге. А на ноге у вас – гипс.

– Значит, – до Беляка наконец начал доходить гениальный смысл авантюры, – вы ничего не делаете, посылаете в страховую компанию бумаги, что сделали мне операцию, денежки у вас…

– Ну да, – радостно закивал Шац, – денежки у нас. А значит, и у вас.

– А проверить нельзя?

– Как? – недоуменно повел плечами Шац. – Все будет оформлено чин чином, без сучка без задоринки. Что вы провели здесь десять дней, получили определенную медицинскую помощь, анализы, рентген, медикаменты. И так далее. В общем, полностью счет за лечение. Не беспокойтесь, не вы первый, не вы последний.

Беляк почувствовал зуд в позвоночнике, какой чувствовал каждый раз, когда пахло большими деньгами. Но торопиться не стал, предпочтя сначала проверить действенность метода. Все оказалось по-честному. В конце месяца доктор Щац передал Беляку в конвертике две тысячи долларов – его долю за участие в авантюре. Клиника же, по расчетам Евсея, заработала на нем как минимум в десять раз больше. При этом не ударив палец о палец, не затратив ни калории энергии, за пять минут! Нет, наши люди все-таки настоящие гении!

Беляк заинтересовался вопросом и начал собирать сведения. Узнал, сколько больных проходит через среднюю клинику, сколько операций можно делать, чтобы не привлечь внимание. Произведя затем на бумажке нехитрые подсчеты, он удивился величине суммы, которую можно получить. Это был Клондайк! Это было то, что он искал!

Не теряя времени, Беляк начал действовать. Он завел нужные знакомства, разузнал все, что мог, об этой, мягко говоря, не совсем знакомой ему сфере деятельности, нашел на Брайтоне нескольких безработных врачей и открыл клинику. Это стоило почти всех его денег, но Беляк чувствовал, что игра стоит свеч. И оказался прав. Спустя полгода он вернул все затраченные деньги, а через год у него было еще две клиники. Деньги потекли рекой. А богатые страховые компании ничего не замечали. Да если бы и заметили, вряд ли смогли бы что-нибудь сделать.

И вот теперь Беляк был владельцем целой сети клиник в Соединенных Штатах. Он уже давно передал работу на местах своим управляющим, предпочитая получать уже чистые, отмытые деньги. Одним из управляющих Евсея Беляка был Эдуард Кипарис.

…Солнце по-прежнему жарило вовсю, и Беляк решил все-таки перебраться в дом. Черт с ним, с ревматизмом, к нему он почти что привык. А вот жара… Это настоящая гадость. Беляк грузно, с трудом поднялся из своего шезлонга, прихватил стакан и уже было собрался направиться в дом, когда совсем рядом с ухом что-то еле слышно прожужжало. Одновременно чуть колыхнулся яркий зонт, и, обернувшись, Беляк обнаружил в нем небольшую дырочку. Сопоставив в уме эти два события, он пришел к единственно возможному выводу. И этот вывод его ужаснул.

Это могла быть только пуля. В него, в Беляка, стреляли!

Евсей прытко, всем телом опустился на мрамор и заорал:

– Ребята! Колян! Васек! Быстро сюда!

Моментально появились охранники. Беляк обрушил на них потоки отборной брани и пригрозил уволить, если не найдут стрелявшего. Охранники мигом, защищая хозяина своими телами, отвели его в дом. Другие тут же ринулись на перехват.

Спустя час, когда были тщательно обысканы даже самые дальние уголки усадьбы Беляка, ему принесли стреляную гильзу – единственное, что удалось найти. Беляк подержал в руках гильзу и ощутил новое для себя чувство – страх.

Я очнулся оттого, что больно стукнулся виском обо что-то твердое. Голова загудела как большой колокол. Однако если колокола имеют обыкновение утихомириваться, то моя бедная голова гудела и гудела без передышки. И только когда я снова ударился, наконец понял, что гудит отнюдь не моя голова. Это был мотор. Автомобильный. Но позвольте, я не садился ни в какую машину!

С трудом разлепив веки, я попытался оглядеться. Получалось плохо. Видимо, эта сука не пожалела дряни, которую влила в мой бокал. Хотя, может быть, и скорее всего, это сделала не она. Значит, официант. То-то мне не понравилась его хитрая рожа. И заработал на этом не больше полтинника, наверное…

После того как мне удалось сфокусировать глаза, я убедился, что слуховые ощущения меня не обманули. Я действительно ехал в машине. Вернее, меня везли в машине – согласитесь, это не одно и то же.

Мимо проносились огромные рекламные щиты, в редких промежутках между которыми зеленела травка, мелькали деревья, беленькие американские домики и ухоженные дворики с аккуратно подстриженным газоном и обязательной поливалкой. Сгущались сумерки. На приборной доске часы показывали половину восьмого. Значит, я пробыл без сознания что-то около часа.

Меня явно везли из Нью-Йорка. Только куда?

В огромном салоне автомобиля («кадиллак» или «линкольн», скорее всего) кроме меня находились еще трое. За рулем сидел человек с мощным, поросшим редкими волосами затылком борца греко-римского стиля. Прямо передо мной находился еще один затылок, правда, совсем другого свойства. Будь я в ином состоянии, я бы назвал его «очаровательным». Но сейчас… Короче говоря, впереди, скорее всего, сидела та самая липовая информаторша, которая исполнила роль наживки, на которую я, как последний дурак, попался. Хотя что бы вы сделали на моем месте? Не пойти я не мог. Оружия у меня не было и не могло быть. Не пить этот коктейль? Но официант добавил бы отравы, даже если б я заказал артезианской воды.

Нет, не так, Турецкий. Ты должен, просто обязан был предупредить Кэт. Почему ты этого не сделал? Ах да, в кармане не оказалось монет. А бегать куда-то времени не оставалось. Черт, эти подонки все продумали, секунда в секунду…

– Гляди-ка, очухался! – донесся до меня голос сбоку.

Да, я забыл сказать самое главное. Рядом со мной сидел не кто иной, как Леня Сытин, помощник Барышникова. Узнать его не составляло труда – большая небритость и темные очки не могли скрыть безобразного шрама на переносице. Видимо, денег, полученных от продажи оружия, пока не хватало на пластическую операцию. А может быть, он просто жалел денег. Так или иначе, это не сулило мне ничего хорошего. Значит, Барышников решил все-таки убрать нежелательного свидетеля своих делишек…

– А почему бы мне не очухаться, Леня? – ответил я как ни в чем не бывало.

Надо было видеть его изумленную физиономию. Сытин был не просто удивлен – ошарашен. Интересно почему? Нежели он думал, что я его не запомню? Однако изумление на его лице сменилось такой цинично-насмешливой миной, что я понял: узнав его, я подписал самому себе смертный приговор. Хотя, скорее всего, он, приговор этот, уже был вынесен.

Борец греко-римского стиля обернулся и, с восхищением глянув на меня, пробасил:

– А ты сильный малый! По моим расчетам, очнуться ты должен был не раньше чем через час.

Между нами, если б я не трахнулся о стол, видимо, расчеты бандитов оправдались бы. И все-таки эта ненавязчивая похвала бугая, сидевшего за рулем, как-то приободрила меня.

– Интересно, как вам удалось незаметно вынести мое бесчувственное тело из бара?

– А что такое? – непонимающе спросил Сытин, – взяли под локотки и… Ну навроде твоих коллег ментов.

– Вообще-то я из Генеральной прокуратуры.

Леня махнул рукой:

– Все одно – менты.

– Позорные? – насмешливо уточнил я.

Сытин запыхтел и, не найдя достойного ответа, умолк.

– Ну хорошо, граждане. Можно узнать, куда мы едем?

– На месте узнаешь, – зловеще произнес бугай.

– На каком таком месте? Я сегодня никуда не собирался. Да и дела…

– Сейчас у тебя одно дело, – наконец подала голос «информаторша», причем, заметьте, на чистейшем русском языке, – постараться сохранить свою шкуру. И, боюсь, что тебе это не удастся.

Несмотря на могильный холод, которым веяло от ее слов, я постарался не потерять самообладание. Хотя, признаюсь, это было непросто.

К тому же мозги все время пытались куда-то убежать. Так и хотелось схватить их рукой и поставить на место.

Итак, я попал в ловушку. И не просто в ловушку. Когда такие партнеры выкладывают все свои карты на стол, это означает, что партия закончена. Во всяком случае, для меня. Есть большая вероятность, что к исходу нынешнего дня мое тело будет покоиться на дне одного из озер, которых в окрестностях Нью-Йорка множество. Причем никакой альтернативы я не видел. Пока во всяком случае.

Для начала стоило хоть немного привести себя в порядок.

– Ребята, я проглотил столько вашей отравы, что этого бы хватило, чтобы изничтожить половину знаменитых нью-йоркских тараканов. У вас не найдется чего-нибудь запить эту гадость?

Все посмотрели на меня с жалостью. Леня вынул из маленького бара бутылку «Джонни Уокера» и протянул мне с видом палача, выполняющего последнее желание осужденного.

Виски – это то, что надо. Оно дезинфицирует внутренности, очищает мозги и вселяет в человека необходимую долю решимости. Все это мне было крайне необходимо, поэтому я, не мешкая, отвинтил пробку, и ароматная жидкость со вкусом хорошего русского первача потекла прямиком в желудок.

Когда в бутылке осталось не более половины, я наконец вернул ее в вертикальное положение и удовлетворенно фыркнул. Лица моих, прямо скажем, нежеланных спутников заметно смягчились. Что ни говори, а у нас спиртное – это самое универсальное примиряющее средство. Даже заклятых врагов можно помирить, если поставить между ними бутылку водки. У меня в голове даже пронеслась шальная мысль: а не прикончить ли «Джонни Уокера», может, тогда бандиты меня отпустят на все четыре стороны? Конечно, я сразу отмел эту возможность – сегодня мне еще могла понадобиться ясная голова…

Как я и думал, мозги потихоньку вернулись на свое место, и я смог спокойно соображать. Правда, хорошо это или плохо, я еще не понимал. Может быть, лучше, чтобы меня пристрелили в состоянии полной прострации?

Судя по всему, мы довольно далеко укатили от Нью-Йорка. Рекламных щитов и домишек стало меньше, потянулись аккуратные поля, перемежаемые редкими рощицами.

– Однако путешествие затягивается, – весело сказал я. – Может быть, вы все-таки откроете мне тайну конечного пункта?

– Вот-вот, – в тон мне ответил Сытин, – для тебя, мусор, он действительно будет конечным.

Горилла за рулем заржал так, будто рядом со мной сидел не Сытин, а Жванецкий. Даже эта шалава на переднем сиденье кокетливо засмеялась.

Я, чтобы поддержать компанию, засмеялся тоже. А потом сказал:

– Ну ладно, раз мне все равно из этого путешествия не вернуться, раскрою тайну. В ФБР намечается большая операция против «русской мафии». К большому сожалению, Леня, – твоему, конечно, – я успел сообщить своим американским коллегам о твоей дислокации.

– Чего? – недоверчиво переспросил Сытин. – Ты ничего не знаешь!

Я усмехнулся. Конечно, знал я маловато, но припугнуть их не мешало.

– Я говорю: адреса всех твоих хаз известны американцам.

– Брешешь! – воскликнул Сытин и схватил меня за грудки.

Я пожал плечами:

– А смысл? Так сказать, у смертного одра какой мне смысл врать?

– Когда будет операция?! Говори! – Леня что есть силы затряс меня.

Я покачал головой:

– Опять же никакого смысла нет. Вы меня прикончите в любом случае. А так хотя бы есть надежда, что не зря.

Сытин, вращая безумными глазами, занес кулак, чтобы нанести мне удар в челюсть.

– Не надо, Леня, – негромко произнесла с переднего сиденья мадам, – не видишь, врет он. Кроме того, велено было доставить его целым и невредимым.

Судя по тому, что Сытин тотчас же выпустил воротник моего пиджака из рук, она была не последним человеком в этой компании. Надо будет иметь это в виду…

– Врешь?! – заорал Сытин что есть мочи. Видимо, он решил воздействовать на меня если не силой, то голосом.

– Тише, Леня, от твоего вопля у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

– Тебе они скоро не понадобятся вовсе. Говори, брешешь?

Я невинно улыбнулся:

– Ну хорошо, признаюсь. Пошутил я. Спи спокойно, дорогой друг.

Расстроенный Сытин отвернулся к окну и стал остервенело грызть ногти.

Между тем машина свернула на еле заметную дорожку между полями, засеянными то ли пшеницей, то ли рожью, – признаться, в сельском хозяйстве я не силен. К тому же почти совсем стемнело. Теперь мы ехали почти что по целине.

Шутка с Сытиным принесла мне только моральное удовлетворение. И то ненадолго. Чем может закончиться разговор с их шефом, вы, наверное, уже догадались. Наивно надеяться, что он предложит мне какую-то сделку. Я зашел слишком далеко. И самый лучший путь – это просто убрать меня с дороги. Поверьте, я кое-что в таких делах смыслю. Во всяком случае, на месте Беляка я бы поступил именно так…

Тогда зачем они меня везут в такую даль? Именно это обстоятельство и оставалось тем единственным обнадеживающим фактом, за который могла уцепиться моя стремительно пропадающая надежда.

Наконец я заметил, что мы уже едем по незасеянному полю или просто по большой поляне. Машина остановилась.

– Выходи, – подтолкнул меня дулом своего никелированного «магнума» Сытин.

Мы остановились около маленького домика, вернее, вагончика, стоящего посреди поляны. По ее краям чернел лес. Небо, еще не совсем потемневшее, поблескивало звездами. Красота!

– Давай заходи, – Сытин открыл дверь вагончика.

Внутри домик был освещен одной тусклой лампочкой. У стола на табурете сидел не кто иной, как Евсей Беляк. Я его узнал по фотографии, имевшейся в картотеке нью-йоркской полиции.

Беляк поднял на меня свои водянистые глаза и улыбнулся:

– Здравствуйте, товарищ Турецкий.

– Здорово, Евсей, – вежливо ответил я.

Беляк заскрипел, как несмазанная телега, что должно было изобразить презрительный смешок.

– Я надеюсь, – продолжил Беляк, – что вы понимаете свое положение? Нам известно, что вы никого не успели предупредить о вашем визите в бар «Крошка Нэнси». А даже если бы и успели, что с того? Где вы находитесь в настоящий момент, не известно ни одной живой душе. Кроме нас, конечно. Хе-хе.

– Ладно, Евсей, давай ближе к делу, – грубо сказал я. – Чего тебе надо?

Беляк криво улыбнулся:

– О-о! Мне много чего надо. И, надо сказать, многое я уже имею. Успокойся, Турецкий, от тебя мне не надо ничего.

– Зачем же твои «шестерки», – я кивнул на троицу, устроившуюся на стульях в углу комнаты, – притащили меня сюда?

Беляк многообещающе усмехнулся – прямо как депутат или кандидат в президенты.

– Ты слишком много знаешь. – Он тяжко вздохнул. – Факт твоего пребывания в Нью-Йорке становится слишком опасен для меня. И не только. Догадываешься, кого я имею в виду?

Я кивнул.

– А ведь мы могли бы с тобой договориться. Ну скажи, зачем ты суешь свой нос куда не надо?

– Привычка. За многие годы выработанная. Кроме того, Евсей, совать свой нос во все дырки входит в мои профессиональные обязанности. Работа у меня такая. Я, как ты знаешь, следователь.

– Ищейка ментовская, – презрительно вымолвил Беляк.

Я покачал головой:

– Нет, Евсей. Я следователь. Я расследую все те пакости, которые творишь ты и такие, как ты. И благодаря мне вас становится немного меньше.

– Ну что ж, – зловеще произнес Беляк, – предлагаю для разнообразия уменьшить количество следователей. Как ты на это смотришь?

– Отрицательно, Евсей!

Так обычно действуют герои дешевых детективов. Но выбирать мне не приходилось – я схватил со стола пепельницу и запустил ее в лампочку. Внутренности вагончика погрузились в темноту. Снаружи через дверной проем и окошко пробивался свет зажженных фар. Тут же кто-то закричал, кто-то выругался, и до меня донесся голос Беляка:

– Ты, кажется, поиграть со мной решил? Не советую…

Надо сказать, я присел на корточки, забрался под стол и едва не касался его колен. В запасе у меня было всего несколько секунд – пока кто-нибудь не вытащит из кармана зажигалку. Кидаться вон из вагончика было бы последней глупостью – моя фигура на фоне освещенного дверного проема стала бы отличной мишенью.

– Да зажгите же кто-нибудь огонь, мать вашу! – раздраженно воскликнул Беляк.

Он, видимо, так и не успел сообразить, что было дальше. Потому что его нос внезапно пришел в соприкосновение со столиком, за которым он сидел. Судя по стуку, Беляк вместе с табуретом полетел на пол. Я надеялся, что он собьет с ног кого-нибудь еще. Видимо, так и получилось, потому что я услышал грохот и ругань.

Я осторожно подкрался к двери и, примерившись, выпрыгнул наружу. Вслед послышалось два выстрела.

– Стой! – заорал Беляк. – Остановить его!

А я уже несся прочь по поляне. Два желтых глаза машины остались далеко сзади, теперь меня окружала непроглядная тьма. Конечно, я не бросился к автомобилю – в нем могло не оказаться ключа зажигания, мотор мог не завестись, так что рисковать я не мог. Поэтому я рассчитывал укрыться в лесу, а потом выйти к шоссе.

Бандиты больше не стреляли, и я решил, что они опасаются, как бы их не услышали. Значит, где-то рядом есть люди. Значит, у меня есть шансы!

Я бежал по кочкам, не видя вокруг абсолютно ничего. Не знаю, на счастье или на несчастье, луну закрыло большое облако. Я старался ступать как можно тише.

Между тем сзади я не слышал ни шагов, ни беготни, не голосов. Ничего. Хотя, по идее, бандиты должны были меня преследовать. Что бы это значило?

Не останавливаясь, я обернулся. Два желтых пятна фар светили в мою сторону. Может быть, они решили преследовать меня на машине?

Как бы то ни было, я побежал еще быстрее.

Что было дальше, я понял не сразу. Просто под ногами внезапно не оказалось земли, по лицу больно хлестнули ветки, на долю секунды я повис в воздухе, потом что-то хлюпнуло и я почувствовал, что погружаюсь в холодную и мягкую субстанцию. Руки и ноги не находили опоры. Буквально через секунду я провалился по горло. Кричать «Тону!» было бессмысленно. Так что я молча шел ко дну…

– Сэр! Простите, сэр, но, кажется, тревога, сэр!

– Ты кто? – Старший сержант Йовович, разложив на столе многочисленные баночки с ваксой, с упоением полировал свои и без того зеркальные говнодавы. – Кто ты?

– Брикс, сэр! – Новобранец в трусах, майке и незашнурованных мокасинах на толстой каучуковой подошве изо всех сил тянул подбородок и старался не смотреть в сторону старшего сержанта.

– Угу… – Старший сержант энергично орудовал бархаткой.

– Я, сэр! Простите, сэр! Вышел отлить, сэр! И увидел, сэр, как штатский проник через люк на территорию базы, сэр!

– Что, прямо через очко проник?…

– Нет, сэр! Через канализационный люк на плацу, сэр!

– Приснилось, – махнул рукой Йовович.

– Нет, сэр! Тревога, сэр!

Сержант с тоской взглянул на ботинки, которые впору было выставлять на полочку рядом со сверкающими кубками, но все же натянул их и лениво извлек из объятий кресла свою двухсотвосьмидесятифунтовую тушу.

– Если, мать твою, приснилось…

– Так точно, сэр! Драить очко полгода подряд, сэр! – перебил Брикс, уже крепко сожалея о том, что вообще ввязался в эту историю. Мог бы просто лечь себе поспать, пока старший сержант занят наведением на свои ботинки зеркального блеска.

Но отступать было поздно. Разъяренный старший сержант уже шагал к выходу, размахивая мощным фонариком.

На счастье Брикса, ему действительно не приснилось. Крышка люка была сдвинута, а идеально черную поверхность плаца пересекали грязно-зеленые вонючие следы мужских туфель небольшого размера, которые терялись где-то в траве лужайки.

Больше возмутило параноидально аккуратного старшего сержанта то, что следы были нечеткими и неправильной формы, а потому затрудняли идентификацию хозяина обуви. Но через полторы минуты рота Брикса уже торчала на плацу, а разъяренный Йовович расхаживал перед строем, тыча фонариком в заспанные лица новобранцев.

– Пока вы, мать вашу, недоноски, валялись в теплых постельках и трахали во сне баб, какой-то, мать его, гражданский засранец проник на территорию военной базы. Даю вам ровно один час. Через час я хочу увидеть этого сраного гражданского ублюдка вылизывающим собственным сраным, мать его, языком это его сраное дерьмо. Если через час он не найдется, будете вылизывать его сами. Ясно?

– Да, сэр! – хором отгорланил строй, и тут чуткое ухо старшего сержанта уловило что-то необычное, что уже отмечали глаза, но чему он не придавал значения, считая оное невозможным. В строю кого-то не хватало!

– Дзефирелли! – рявкнул старший сержант, проверяя невероятное. Строй безмолвствовал. – Дзефирелли! – Снова тишина.

– Где этот долбаный засранец, мать его?!

Так и не дождавшись ответа, Йовович позволил всем разойтись, решив, что долбаным засранцем-макаронником Дзефирелли он займется лично.

Все еще до конца не проснувшиеся солдатики группками по два-три человека разбрелись по территории базы, ощупывая и обнюхивая (обнюхивая в прямом смысле, ибо от следов на милю вокруг разило канализацией) все подозрительные закоулки. База раскинулась как минимум на две квадратные мили, и искать там одного человека, который вдобавок еще и не хочет, чтобы его нашли, можно до белых мух. Но новобранцы, верные своему долгу и приказу отца командира, не отчаивались и шаг за шагом прочесывали пространство, изредка вступая в препирательство с часовыми у локаторов, ангаров и прочих объектов, которые слыхом не слыхивали о тревоге и на чем свет стоит матерились на желторотых рекрутов.

А Йовович в этот момент разглядывая пятнышко зеленоватой жижи, изуродовавшее-таки безукоризненные ботинки, мучительно соображал, сообщать начальству об инциденте или нет.

Кто вылезал из канализации? Это мог быть просто нажравшийся, как свинья, обычный американский парень – пошел погулять и провалился в люк, мог быть сраный коммунистический шпион – приперся вынюхивать своим коммунистическим шнобелем наши секреты, а мог быть этот долбаный итальянский засранец Дзефирелли – он не дрыхнет, как предполагалось, вместо него на кровати аккуратный муляж из подушек и рюкзаков, – способный обмануть всех, кроме тревоги.

Размышлять, тем более так долго, Йовович не привык, потому чувствовал себя отвратительно. Подумав еще и над своим самочувствием, старший сержант окончательно опух и позвонил начальству, предпочитая получить взыскание, но зато переложить решение на чужие плечи. Майор О'Хара уж точно не потерпит беспорядка и не позволит этому красному выродку разгуливать по нашей территории, как по своей Красной площади!

– Посторонний на территории, сэр, – четко отрапортовал Йовович. Телефонная трубка разразилась потоком приличествующих случаю ругательств, и, молодцевато щелкнув каблуками, старший сержант отдал ей честь: – Так точно, сэр! Тревога, сэр!

Завыла сирена, и из соседних казарм посыпались на плац заспанные солдатики. Соседи-сержанты орали на своих, рассылая повзводно прочесывать разные концы базы.

Теперь Йовович снова почувствовал себя человеком, осознавая, что он в выигрышном положении, поскольку его ребята начали поиски на двадцать минут раньше и у него имеется реальная возможность отличиться. Мысль о том, что именно его отсутствующий засранец Дзефирелли мог стать причиной переполоха, он уже отмел, потому как не может солдат, даже поднятый в два часа ночи, не узнать своего брата по оружию даже в темноте, даже с расстояния двести ярдов, даже если он в штатском и в свинском состоянии. Значит, это красный, коммунистический мудак, и они его поймают.

Брикс отправился на охоту в одиночку. Он первым увидел этого человека, и именно он должен его поймать. Потная ладонь липла к винтовке М-16, которую он получил только три дня назад, и из которой еще ни разу не стрелял. Не собирался он стрелять и сейчас, разве что в крайнем случае. Просто человек с винтовкой выглядит более солидно, чем просто человек в солдатской форме, и, если этот террорист-диверсант вздумает открыть огонь, он, Брикс, не задумываясь, выстрелит ему в… ногу, чтобы тот был в состоянии рассказать, с какой подлой целью проник на охраняемый объект, какие тайны собирался выведать, какие диверсии собирался учинить.

Переполняемый гордостью за еще не совершенный подвиг, Брикс старался охватить взглядом детали окружающего его пространства. Его интересовали едва заметные следы ночного вторжения. Где-то за спиной слышался приглушенный шум всеобщей тревоги, над головой горячий ночной ветер скрипел флагштоком, шуршала под ногами гравиевая дорожка, в висках толчками пульсировала кровь.

Справа!… Ему показалось, что очертания предметов в этом месте отличались от остального: они были темнее и как бы подсвечены изнутри.

И звук… Звук, похожий на смех… Низкий, гортанный, с присвистом… Затем последовали приглушенные шлепки. Еще… и еще… Потом все затихло. Возможно, диверсант захватил кого-то из солдат, например Дзефирелли, и глумится над ним?

Брикс лег на живот и пополз вперед, стараясь двигаться как можно тише. Винтовка цеплялась за траву и мешала ползти, он медленно приближался к бесформенному темному пятну, останавливаясь при каждом шорохе и прислушиваясь.

То, что он увидел, оказалось цистерной, лежавшей на бетонных быках, в просвете между которыми Брикс различил догорающий костерок и две пары ног. Ветер доносил до него отвратительную вонь, не совсем такую, как из канализации, но, возможно, так и должны пахнуть испаряющиеся экскременты. Потом раздались звуки четырех ударов, похожие скорее на сильные шлепки, выполняемые маньяком. Затем снова жуткий надрывный смех и приказ:

– Раздевайся!

Брикс, старался не дышать, подобрался к краю цистерны. Осторожно поднявшись, он собрал все свое мужество и, выскакивая из темноты с винтовкой наперевес, заорал так сильно, как только мог:

– Стоять! Двинешься, будешь покойником!

То, что он увидел у костра, наполнило его отвращением и злобой. Практически лишенная одежды женщина сидела на камне спиной к нему, а склонившийся к ее ногам маньяк-шпион стаскивал с нее трусики, при этом не переставая отвратительно похохатывать.

– Встать, грязная свинья! – скомандовал Брикс.

Как при замедленной съемке, маньяк поднял голову, и Брикс с ужасом узнал в нем своего соседа по казарме Дзефирелли, который глупо скалился, не вынимая изо рта самокрутку с марихуаной – она-то и источала невыносимую вонь, принятую Бриксом за вонь канализации. Женщина тоже повернулась к нему, и не думая прикрывать свои обнаженные прелести.

– Покурить хочешь? – весело поинтересовалась Мери Анджело – специалист из соседнего взвода.

На перевернутом пустом ведре между ними лежали засаленные карты. Они резались в покер, и Анджело просадила все. Ее вещи были свалены в кучу в стороне от костра.

Брикс оторопело таращился на сослуживцев, все еще сжимая винтовку, а те от хохота просто впали в истерику.

– Слушай, Брикс, – завопил Дзефирелли, – сижу я однажды в баре, подруливает ко мне куколка, мамочки мои! Ноги длиннющие, как спагетти, сиськи что тебе арбузы, кожа как шкурка у кондома – гладенькая, скользкая… и говорит: «Эй, ковбой, могу я трахнуть тебя вибратором в задницу?» Ну, я и сел на жопу. А рожа у меня была точь-в-точь как твоя.

Когда Брикс заметил движение у себя за спиной, было уже поздно. Что-то тяжелое и холодное (в такую-то жару) обрушилось ему на затылок. Уже падая, он увидел чью-то руку, сгребающую ворох одежды Анджело, и почувствовал вонищу теперь уже не травки, а настоящего дерьма.

Когда он очнулся, братья по оружию продолжали как ни в чем не бывало резаться в карты, и, кажется, Мери удалось отыграться, поскольку на ней уже болталась широкая роба Дзефирелли. Шпиона видно не было.

– Где этот ублюдок?! – Брикс вскочил и тут же присел от боли – очевидно, во время падения он подвернул ногу, а может, ударился о винтовку, оказавшуюся бесполезной в короткой схватке с врагом.

– Какой ублюдок?… – лениво растягивая слова, отозвалась Анджело.

– Который ударил меня по голове.

– По какой голове?…

– И который унес твою, Анджело, форму.

– Какую форму?…

– Которую ты проиграла в карты.

– В какие карты, чего ты привязался?

– Может, поссать пошел? – предположил Дзефирелли.

Брикс понимал, что нужно действовать немедленно, но куда бежать, где мог укрыться шпион? Он метался направо и налево в поисках следа, затем решил планомерно исследовать бивуак.

– Эй, Брикс! – донеслось ему вслед. – Он спрашивал про какую-то дырку в заборе… Приятный, кстати, парень…

Метрах в ста от костерка Брикс наткнулся на одежду шпиона: насквозь мокрые вонючие брюки, мятый, разодранный пиджак, скомканную рубашку и размокшие туфли.

Он выстрелил в воздух, больше не отваживаясь на преследование шпиона в одиночку, но вместо спешащих на подмогу друзей вокруг засвистели пули. В темноте кто-то, очевидно, принял его за диверсанта и открыл огонь. Стреляли в воздух. Но попали не все. Одна пуля оцарапала Бриксу щеку, и он шмякнулся на землю, вопя, согласно армейским правилам, свое имя и номер, тщетно стараясь перекричать канонаду.

Стрельба продолжалась минут пять. Стреляли в охотку, многие первый раз в жизни и оттого не могли отказать себе в таком удовольствии. И что самое главное, наутро каждый из стрелявших будет утверждать, что видел шпиона собственными глазами.

Через десять минут старший сержант Йовович с отвращением выворачивал карманы разодранного, пропитанного нечистотами пиджака. Ни бумажника, ни документов. Пиджак довольно теплый, дешевый и вряд ли сделанный в Штатах – определенно это коммунистическая свинья. Сержант расковырял штык-ножом все пуговицы в поисках микрокамеры, но не нашел. Туфли тоже были разобраны на составляющие – и снова никаких тайников. Рубашку он от злости располосовал на мелкие клочки, и только из заднего кармана промокших брюк, которые он оставил на закуску, ему улыбнулась удача в виде скомканной визитки с расплывшимися, но вполне различимыми буквами: «А. B. Turetsky…» Вторая строка почти не читалась, зато в третьей очень четко выделялось слово «Moscow». На обороте – то же, очевидно, на русском.

Дальше находка перекочевала к майору.

– На секретную базу армии США вломился, мать его, турецко-арабский коммунистический ублюдок, вероятно, шпион, сэр, – доложил Йовович.

О'Хара повертел мятую бумажку в руках:

– Вы уверены, что это его визитка?

– Определенно, сэр.

– Зачем же он ее оставил, он дилетант?

– Нет, сэр. Я думаю, он глумится над нами, сэр. Он бросил вызов армии Соединенных Штатов, сэр!

– Так надерите ему задницу!

Майор О'Хара, пропесочив подчиненных по первое число и отдав приказ до рассвета непременно разыскать русского турка, помчался домой. Как он ненавидел этого ублюдка, как ему хотелось собственными руками взять его за глотку и расспросить о целях ночного визита. Но остаться он не мог, дома его ждала Бони, он и так боялся, что уже не застанет ее в живых. Она должна была родить, но что-то пошло не так, и врач сказал, что она не выживет, а если и выживет, ее все равно придется усыпить, поскольку у нее отнялись задние ноги.

Майор несся, повизгивая клаксоном, звук которого знали все поголовно его подчиненные, с одной стороны как бы подбадривая их своим присутствием, а с другой стороны расчищая себе дорогу в суматохе всеобщей организованной паники. Часовые у ворот, проверявшие всех желающих покинуть территорию, перед майором мгновенно распахнули ворота и стояли навытяжку, пока он мог бы видеть их в зеркальце заднего вида.

Он летел, выжимая из машины все что можно, но опоздал. У дверей его встретил исполненный скорби врач:

– Ваша собака, сэр, Бони – она умерла, сэр.

Майор отвернулся, чтобы скрыть скупые мужские слезы, навернувшиеся на глаза. Он подошел к багажнику, чтобы достать лопатку и лично вырыть могилу для Бони, он похоронит ее в саду и посадит над могилой белые лилии. В голове у майора медленно плыли картинки скромных похорон: Бони в маленьком гробике, укрытом звездно-полосатым флагом, строгий венок из еловых ветвей и салют – три артиллерийских залпа.

– Ну, мать его, ублюдок! – О'Хара просто позеленел от бешенства: багажник был приоткрыт, а внутри отсутствовала запаска, зато присутствовал запах дерьма и скомканное солдатское кепи. Значит, сам майор вывез этого говнюка из зоны поисков. Спас его задницу. И подставил тем самым свою.

Брызгая слюной и матерясь, О'Хара бросился к телефону:

– Прекращайте поиски. Этот ублюдок уже выбрался за территорию базы. Проверьте всю матчасть на предмет исчезновения или порчи и предупредите полицию и окрестных жителей, чтобы посматривали, дайте его приметы, и пусть звонят нам, как только что-нибудь, хоть что-нибудь покажется им подозрительным.

Ну, мать твою, попадешься ты мне, я тебя отучу шпионить, похороню в огороде рядом с Бони и буду каждый день плевать на твою сраную могилу.

Кэт в который уже раз безрезультатно набирала номер Турецкого. Никто не желал подходить к телефону. Отчаявшись, она позвонила портье гостиницы, в которой остановился ее русский друг, но портье также не смог ничем ей помочь: ключ от номера на доске в холле – следовательно, мистера Турецки в номере нет, никаких сообщений он не оставлял, ему также ничего не передавали.

Но куда он мог подеваться? Или он разнюхал что-то насчет Беляка с компанией и отправился по горячему следу? Но он ведь не сумасшедший и не стал бы рисковать собственной головой – один без прикрытия соваться в пекло? Хотя от него можно ждать чего угодно. Но тогда только ждать и остается, пока он сам не соизволит объявиться.

А собственно, с какой стати она вообще так разволновалась, что, больше дел других нет: взрослый мужик, у самого голова на плечах имеется, подумаешь, не объявлялся целых шестнадцать… нет, уже двадцать часов. Может, по бабам пошел?

Но с другой стороны, с чего бы это ему в молчанку играть? Телефоны в Нью-Йорке на каждом углу, договорились же работать в постоянном контакте. Может, он с простреленной головой лежит себе в своем номере, а ключ на гвоздик кто-то другой повесил? Горничная могла до его номера еще не дойти…

Сидеть и гадать на кофейной гуще было не в ее правилах, и Кэт отправилась в отель лично, чтобы убедиться, что самые жуткие ее предположения абсурдны и беспочвенны. В конце концов, если в номере нет хладного трупа, то, возможно, там, по крайней мере, есть что-то, что позволит прояснить место пребывания мистера Турецки.

Прежде чем подниматься в номер, Кэти решила переговорить с портье. Возможно, в личной беседе он будет более разговорчив, чем по телефону, и ей удастся выяснить что-либо.

Портье – благообразный, седовласый, с манерами дворецкого в пятом поколении при аристократах в первом поколении – даже не взглянул на служебный значок, но с готовностью оторвался от своих занятий.

– Да, мэм, я дежурил вчера днем. Мистер Турецки покинул отель около пяти пополудни.

– Он был один?

– Один, мэм.

– Он говорил с вами о чем-либо?

– Да, мэм, мы поговорили о погоде. Эта жара, мэм… Он говорил, что хотел бы поплавать. Я предложил ему наш бассейн, но он сказал, что, возможно, в другой раз.

– Он спешил?

– Не думаю, мэм.

Кэт по привычке делала пометки в блокноте.

– Он вызвал такси или пошел пешком?

– Об этом вам лучше справиться у швейцара, мэм. Насколько я понимаю, машина его не ждала.

– Больше ничего припомнить не можете?

– Нет, мэм, это все. Я уже говорил вашему коллеге, что не заметил ничего необычного, очень приятный молодой человек…

Кэт в недоумении оторвала глаза от записей и тут же заметила, что ключа от номера Турецкого на месте нет.

– Какому моему коллеге?

– Одному из тех, что поднялись в его номер. В нашем отеле, мэм, мы придерживаемся очень строгих правил и не зря пользуемся заслуженной репутацией отеля высшего класса, в котором интересы клиентов превыше всего, но мы, разумеется, не станем препятствовать отправлению правосудия…

Кэт не дослушала эту пространную речь до конца и, сдержанно извинившись, бросилась к лифту. Кажется, ее самые невероятные предположения оправдывались, иначе что полиции делать в номере у Турецкого. Или он кого-то убил, или его самого…

Дверь номера была приоткрыта, но попытку Кэт заглянуть внутрь пресек невзрачного вида довольно молодой парень в дорогом костюме, под пиджаком которого отчетливо просматривался служебный револьвер сорок пятого калибра.

– Что вы здесь делаете, мэм? Посторонним сюда нельзя. – Он был почти вежлив, осторожно взял Кэт под локоток и попробовал проводить обратно к лифту, очевидно принимая ее за репортершу, уже учуявшую сенсационный материал.

Кэт показала ему свой значок, но это не произвело должного эффекта. Парень продолжал настаивать на своем:

– Это федеральное расследование, вам здесь ловить нечего.

– Эй, Хопкинс! – На пороге комнаты материализовался такой же невзрачный субъект, как и Хопкинс, только постарше. – Проводите даму в номер… Итак? – обратился он к Кэт, как только та переступила порог.

– Простите, с кем имею честь?…

– Специальный агент Джонсон. – Помахал субъект бумажником с удостоверением фэбээровца и соответствующим значком.

– Вильсон, начальник отдела убийств, полиция Нью-Йорка, – в ответ отрекомендовалась Кэт. Беглый осмотр номера ее немного успокоил: трупа не было, крови на полу и предметах мебели тоже. Был, правда, кошмарный беспорядок, который можно было бы квалифицировать как следы борьбы, если бы Кэт не увидела собственными глазами, что источником этого беспорядка являются еще двое так же, очевидно, фэбээровцев, которые производили тщательнейший обыск со вскрытием паркета и вспарыванием перин и подушек.

– Итак, это вы звонили русскому? – не то спросил, не то констатировал Джонсон. – И что же вы хотели ему передать?

– Может быть, вы сперва объясните, что здесь происходит?

– Обыск.

– Это я уже заметила, но на каком основании?

– На основании ордера, полученного с соблюдением всех формальностей.

– И что же вы ищете?

– Улики.

– Улики чего?

Джонсон гаденько улыбнулся и, плюхнувшись в кресло, закурил:

– По-моему, достаточно. Пора поменяться ролями, теперь вопросы буду задавать я.

– По какому праву? – возмутилась Кэт.

Джонсон проигнорировал ее вопрос. Он вел себя очень самоуверенно, как человек, имеющий право задавать вопросы.

– Как давно вы знакомы с Турецки?

– Достаточно давно. – Кэт почла за благо отвечать на его вопросы.

– А именно?

– Объясните, в чем его обвиняют.

– Вы не ответили на мой вопрос… Хорошо, я спрошу что-нибудь попроще: когда он прилетел в Нью-Йорк?

– Спросите у него.

– В ваших же интересах, офицер Вильсон, оказывать нам всяческую поддержку.

– Я подумаю.

– Как часто вы встречались, о чем говорили, какие места посещали, что он говорил о своих планах?

– Мне нечего вам сказать.

– Берегитесь, вам может быть предъявлено обвинение в соучастии.

– Соучастии в чем?

– Сдается мне, вы и так прекрасно знаете в чем, а если не знаете – вам же хуже. Я вас больше не задерживаю. Мы знаем, где вас найти, и я очень прошу вас не покидать пределов штата.

Кэт в бешенстве вылетела из гостиницы. Засранцы! Сколько раз ей приходилось сталкиваться с фэбээровцами, и каждый раз одно и то же: надутые, напыщенные засранцы, элита сыска… индюки набитые! Что они о себе возомнили? А Турецкий тоже хорош. Куда он уже успел вляпаться, в какое дерьмо влез? Чтобы разозлить ФБР, надо было, как минимум, захватить человек десять заложников, причем желательно в федеральном здании, поскольку все остальное под юрисдикцией полиции Нью-Йорка, или совершить покушение на кого-то рангом не ниже сенатора, на меньшее они бы не клюнули. Простые разборки в среде «русской мафии» их вряд ли интересуют, а то, что русский следователь приехал помочь Америке избавиться от пары-тройки головорезов, так это надо только приветствовать.

Кэт все еще в ярости влетела в свой офис и только после второй чашки кофе наконец немного успокоилась – кофе для нее никогда не был тонизирующим напитком, скорее наоборот, нечто вроде успокоительного. Теперь предстояло выяснить, как Турецкому удалось насыпать соли на хвост фэбээровцам. Она включила компьютер и прошерстила сводки по городу за последние сутки на предмет вхождения слова «Turetsky» – ничего, она еще попробовала всякие вариации, если вдруг фамилию неправильно записали – тоже ничего. Слово «russian» – две ссылки: «…на похоронах религиозного еврея, выходца из России, родственники злоупотребили алкоголем и устроили погром в китайском ресторане…», «…в русском ресторане на Брайтон-бич проститутки облили сутенера водкой и подожгли…» – Темпераментные ребята эти русские. Но, так или иначе, ФБР подобные дела не интересуют, даже если предположить, что Турецкий замешан в одном из них. Правда, все могло произойти за пределами города, то есть нужно прочесывать весь штат, а на это уйдет довольно много времени, и, главное, запросы будут зарегистрированы, а фэбээровцы наверняка только и ждут, на чем бы ее прижать.

Кэт вошла в федеральную базу данных – если Турецкий засветился в каком-то преступлении, его физиономию и отпечатки пальцев должны были внести в компьютер. Даже в самых мелких городишках шерифы не забывают об этом, остается надеяться, что это успели сделать.

Однако поиск снова ничего не дал, то есть нашелся один Турецки шестидесяти восьми лет от роду, отбывающий пожизненное наказание в федеральной тюрьме в Миннеаполисе, и больше ничего. Может, он попытался скрыть свое имя, а федералы, все прояснив, не поставили в известность полицию? Кэт сунула в сканер старую фотографию Турецкого с группового снимка в Гармише и провела поиск по внешним данным и словесному портрету – снова пусто. Оставалось проверить неопознанные трупы, но тут ее прервал телефонный звонок.

– Офицер Вильсон? С вами говорят из приемной начальника полиции Нью-Йорка. Господин Соммерсет желает видеть вас в пятнадцать ноль-ноль.

«Настучали, значит». Кэт передернула плечами, мало кто любит аудиенции с начальством, если, конечно, тебе не вручают очередную награду президента. Но до трех часов оставалось еще время, и она для очистки совести проверила неопознанные трупы – никого, кто подходил бы под описание Турецкого.

Шеф нью– йоркской полиции Соммерсет был маленький, кругленький, лысый, с виду глуповатый и совершенно добродушный, но, будь он на самом деле глуповатым и добродушным, ему вряд ли удалось бы занять столь высокий пост. И потому не стоило его недооценивать.

– Ну, Вильсон, расскажите мне о своем русском бой-френде, – начал он без предисловий, покачиваясь в огромном кресле.

– Что именно, сэр?

– Все, что я должен знать, я хочу услышать от вас, а не от федералов.

– Могу я спросить, сэр?

– Спрашивайте.

– Почему ФБР заинтересовалось русским прокурором?

– Хороший вопрос. А вы уверены, что он просто русский прокурор?

– Думаю, да, сэр. Только не прокурор, а следователь Генеральной прокуратуры России.

Соммерсет неопределенно пожал плечами:

– Его подозревают в шпионаже в пользу России. – Он воззрился на Кэти, оценивая ее реакцию.

– Но этого не может быть, сэр. – Кэти говорила вполне искренне, и Соммерсет снова пожал плечами.

– Все может быть. Что вы о нем вообще знаете? Может быть, он член коммунистической партии? Может, фанатик, которому противно сближение России и США, может, он работает на их спецслужбы, на внешнюю разведку, к примеру, может, на него оказали давление и вынудили его работать против нас…

– Но, сэр…

– Что – сэр? Скажете, он не коммунист?

– Нет, сэр. Возможно, и был им когда-то, но тогда практически все в России были коммунистами. Я знаю его уже три года, мы вместе работали в Германии в антитеррористическом центре у Питера Реддвея, он не первый раз в Штатах, и я уверена, он абсолютно лоялен…

– В конце концов, мне на него плевать, пусть он хоть трижды шпион, но, когда в деле фигурирует имя офицера нью-йоркской полиции и этого офицера разрабатывают как подозреваемую в пособничестве, я начинаю нервничать…

– Сэр, могу я наконец узнать, на чем, собственно, основаны эти обвинения?

– Можете. Ваш русский ночью разгуливал по военной базе, проник туда через канализационный люк, очевидно, занимался съемкой секретных объектов, избил солдата, спровоцировал перестрелку, завладел военным имуществом… Достаточно?

Кэт с трудом верила своим ушам. Что могло понадобиться Турецкому на военной базе?

– Сэр, я уверена, что здесь какое-то недоразумение, позвольте мне выяснить все лично.

– Не позволю. Федералы землю носом роют, и замять это дело не удастся ни при каких обстоятельствах. Командует базой старый маразматик, у которого мания преследования в отношении русских со времен «холодной войны». А кроме того, у него большие связи в Пентагоне и, несмотря на то что во всей его конторе нет ничего секретнее цистерны со спиртом, вашего русского распнут.

– Но, сэр…

– Никаких «но», Вильсон. Я запрещаю вам даже думать об этом деле, и если ваш знакомый появится на горизонте, советую обходить его десятой дорогой и тут же сообщить куда следует, вам понятно?

– Да, сэр.

– У вас прекрасная репутация, Вильсон. Не стоит ее портить. Возьмите отпуск, отдохните пару недель, пока все не утрясется…

– Вы меня отстраняете?

– Нет, но я рекомендую вам подумать.

Кэт вернулась к себе в отдел. На то чтобы обдумать предложение Соммерсета, много времени ей не понадобилось, ни уходить в отпуск, ни отказываться от поисков Турецкого она не собиралась. В конце концов, начинали это дело они вместе, вместе им из него и выпутываться.

Пока Турецкого еще не поймали, но это наверняка дело ближайшего будущего. Знакомых, к которым он рискнул бы обратиться в поисках укрытия, у него нет. Он либо сунется в гостиницу, где его наверняка уже ждут, либо явится к ней, и это будет наихудший вариант, поскольку тогда либо придется переходить вместе на нелегальное положение, либо вместе же отправляться в кутузку.

А наилучший вариант – тихо, не поднимая пыли, выяснить все обстоятельства этой так называемой шпионской деятельности, и очень кстати были бы неопровержимые доказательства того, что на военной базе Турецкий не появлялся. А если он там все-таки был, то доказать, что эта база вовсе даже не оплот американской военной мощи, а натуральный проходной двор, куда лазят все кому не лень… например, незнакомые с местными обычаями русские туристы.

Привлекать кого-либо из своих коллег по отделу Кэт не решилась, но в то же время ей необходима была помощь, чтобы разобраться, каким образом Турецкий забрел на секретный объект. Лучшими специалистами по всяким ходам-переходам, канализациям и туннелям в полицейском управлении были саперы, а лучшим среди саперов был Томас Гридли, которого друзья звали Андеграунд за его патологическую страсть к подземельям.

– А ты пойдешь со мной ночью в метро? – с ходу поинтересовался Андеграунд, даже не дослушав просьбу.

– Хоть на кладбище, – с готовностью согласилась Кэти, – только давай вначале мысленно побродим по канализациям нашего штата.

– Легко.

Долговязый, в свитере с высоким воротником и засаленной кожаной куртке (притом что на улице дикая жара, а кондиционеры в управлении в большинстве своем не работают и бедные полицейские потеют в одних рубашках), с таким же засаленным хвостиком на затылке, Том мило улыбался, развертывая на столе не менее засаленный рулон кальки с картой коммуникаций штата.

– Итак, что тебя интересует?

Кэт с трудом отыскала нужный район и ткнула пальцем в кружок, обозначавший военную базу.

– Эй, сестренка, – даже присвистнул Андеграунд, – не круто ли берешь?

– Томи, я не только пойду с тобой в метро, я еще покупаю пиво.

– Заметано. – Он развернул новую кальку, более мелкого масштаба. – И что мы ищем?

– Понимаешь, он проник на территорию через канализационный люк, мне нужно узнать, где он вошел…

– Он – это кто?

– Один парень, знакомый…

– Ладно, смотри. У них тут собственная, практически замкнутая система со своим коллектором, отстойником и прочей хреновиной, все это крутится внутри, и выходов на поверхность порядка пятидесяти, а за территорией всего четыре, видишь, расположены почти по прямой и… – Том нагнулся над картой, водя пальцем по одному ему понятным линиям и значкам с цифрами, – хотя… погоди, есть еще одно ответвление, слепой отросток, тупик – магистраль обрывается где-то в лесополосе.

– Том, а можно мне это позаимствовать?

– Нет. Но за домашний ужин после прогулки ночью в метро я тебе это отксерю.

Кэт, не раздумывая, согласилась. Андеграунд скопировал нужный кусок и маркером отчертил хитросплетения военной канализации.

– Слушай, а того парня поймали?

– Нет.

– А уходил он как, тоже под землей?

– Не знаю.

– Если его не посадят, познакомь, я покажу ему более короткий и сухой путь туда же. Да, и еще купи мне два сандвича с тунцом прямо сейчас, за то что я никому ничего не скажу.

Кэт обследовала четыре люка, помеченные на схеме, ни один из них не открывали как минимум год, все они находились в чистом поле и были основательно присыпаны землей, поросли зеленью, и найти их без карты было бы весьма затруднительно. Она отправилась к тупиковому отростку, на ходу размышляя, а не прекратить ли это гнилое дело. Может, лучше устроить засаду на подходах к собственному дому и, перехватив Турецкого, просто вывезти его из страны в чемодане в качестве багажа, а там пускай через официальные инстанции договариваются, прав он или виноват. Не будет же, в самом деле, у люка лежать конверт с прощальным приветом, списком всех злодеев и изложением причин, побудивших русского следователя отправиться на базу армии США.

Кэт брела по бурелому, всматриваясь под ноги и палкой расшвыривая прошлогодние полуистлевшие листья, и дыру в земле заметила только в последний момент. Нога ее уже зависла над пустотой, но какой-то до боли знакомый обрывок ткани заставил ее остановиться. Люк, крышку которого кто-то уволок – Турецкий когда-то рассказывал, что у них в России крышки люков используют как гнет при засолке капусты, возможно, и в Штатах уже начали, – зиял прямо перед ней, а за верхнюю ступеньку проржавевшей лестницы, ведшей куда-то вниз, зацепился приличных размеров кусок пиджака Турецкого. При ближайшем рассмотрении кусок оказался левой полой с сохранившимся карманом и даже сохранившимся в нем бумажником. Бумажник действительно был Турецкого, но он был пуст. Теперь возникал вопрос, какого черта его занесло в такую даль и почему, если он случайно провалился, он не вылез обратно по лестнице, а побрел вперед и наделал столько шума.

Кэт медленно двинулась вперед, и ей стали попадаться отчетливые следы, прояснявшие картину происшедшего. Турецкий бежал, кое-где падал на колени, оставляя в слежавшихся листьях отчетливые следы, а с пригорка он, очевидно, вообще съехал на заднице, ближе к опушке в траве Кэт заметила несколько гильз, значит, его преследовали, он удирал от погони. Если бы расследование проводилось официально, все это можно было бы рассказать в суде, и никто бы не смог этого опровергнуть, но поскольку она работает на свой страх и риск, то, даже сними она все на видео, никто ей не поверит, поскольку все эти улики можно было бы сфабриковать за десять минут. Кэт присела, рассматривая гильзы – пистолетные, тридцать восьмой калибр. Скорее всего, от «магнума». Она осторожно поддела карандашом одну из них и положила в конверт.

– Привет… – Кэт вздрогнула, и в шею сбоку ей уперлось дуло полуавтоматической винтовки. – Грибы собираешь, детка?

Кэт медленно выпрямилась, не переставая ощущать холодок металла на шее, кто-то подтолкнул ее в спину:

– Пойдем прогуляемся.

Они вышли на опушку. У небольшого вагончика стоял серый «БМВ», и бритоголовый, шкафообразный мужик, в пропотевшей насквозь майке, тащил из багажника две канистры. За поясом у него торчал пистолет, а в канистрах наверняка была не свежая вода для страдающих от засухи растений.

– Ленчик, ты же вроде поссать пошел, а уже с бабой? – удивился амбал.

– Хочешь, тебе подарю?

– Она же черная.

– А ты свет погаси.

Бритоголовый минуты полторы что-то натужно взвешивал в уме и наконец согласился:

– Возьму, только ты ее посторожи, пока я тут закончу.

– А чего ждать, давай прямо сейчас, а я посмотрю.

Амбал с готовностью бросил канистры и шагнул к Кэт:

– Давай, детка, иди к папочке, смотри, какой я большой и сильный, хочешь меня потрогать?

Краем глаза Кэт наблюдала за парнем с винтовкой. Возраст, комплекция, имя, шрам на переносице – где-то она уже видела эту рожу. Кэт напрягла память. Ну да, определенно это русский бандит Сытин, один из подручных Беляка. Причем он, судя по оперативным сводкам, часто летает в Москву…

А ее пистолет в наплечной кобуре, и нет ни единого шанса дотянуться до него раньше, чем Сытин успеет выстрелить. И он наверняка догадывается, кто она, искоса наблюдает, ухмыляется, сволочь.

Бритоголовый лизнул ее в щеку, от него разило потом и мексиканским рестораном, он протянул руку и зашарил по груди, забираясь под блузку, но остановился, наткнувшись на рукоятку револьвера. На мгновение все замерли, Сытин перевел взгляд на вначале недоумевающую, а потом постепенно расплывающуюся в усмешке рожу напарника, и в этот момент Кэт правым локтем выбила винтовку из его руки, а левой рукой выхватила пистолет из-за пояса у амбала. Сытин от неожиданности потерял равновесие и присел, но амбал оказался не таким уж увальнем, он успел вырвать пистолет Кэт.

Они стояли буквально в полуметре, уперев пистолеты друг другу в переносицу, что не давало Кэт маневра и не позволяло контролировать Сытина, и тот спокойно встал, поднял с земли винтовку, для убедительности передернул затвор и спокойно вернулся на свое место.

– Вау! А дамочка-то у нас из легавых. – Амбал осторожно, двумя пальцами отобрал у Кэт свой пистолет и засунул его за ремень, на этот раз сзади, от греха подальше.

– А зачем тебе такой большой и страшный револьвер, детка? – шепотом, приблизив губы к самому уху Кэт, спросил Сытин.

– Он ее возбуждает! – заржал бритоголовый, он медленно возил своими лапами по телу Кэт, пока Сытин одной рукой потрошил ее сумочку.

– А что такая красивая, такая шоколадная куколка делает одна в лесу? – продолжал издеваться Сытин. – Потеряла что-то? Братца названого Сашеньку? Что ж ты всех своих ментов с собой не притащила?

Кэт молчала, мучительно соображая, как избавиться от уродов, единственная надежда, что Турецкий вылезет через тот же люк и перестреляет их всех из того самого похищенного им армейского имущества.

– Знаешь, Ленчик, что-то перехотелось мне ее трахать даже в темноте, – заявил амбал. – Давай ей лучше ку-клукс-клан устроим.

– Братан, ты гений! – отозвался Сытин.

Кэт втащили в вагончик и привязали к стулу, амбал выплеснул на стены и мебель обе канистры и, поигрывая трехсотдолларовым «Ронсоном», послал Кэт воздушный поцелуй:

– Бай-бай, детка.

– Да, извини, что мы без белых этих… балахонов и колпаков, но в целом очень похоже. – Сытин вышел из вагончика и, насвистывая, направился к машине.

Амбал с той стороны запер дверь и щелкнул зажигалкой. Огонь уверенно разгорался. Звать на помощь было бесполезно, перетирать веревки – некогда. Кэт изо всех сил принялась раскачивать стул, который скрипел и шатался, но не желал разламываться на части. Она с трудом встала на ноги и, подпрыгнув, всем своим не таким уж большим весом плюхнулась на сиденье – ножки разъехались, и она оказалась на полу, а руки все еще были примотаны к спинке. Кое-как поднялась. Юбка на ней вспыхнула, но Кэт не обращала внимания, разбежавшись, она плечом вышибла оконное стекло и вывалилась наружу.

Дом на противоположной стороне дороги выглядел странно, если призадуматься. Кому пришло в голову строить в глуши на самой обочине не бензоколонку и не забегаловку, а просто жилье? Оставалось надеяться, что в нем обитают добропорядочные американские обыватели, с телефоном, по крайней мере. Большего от них не требуется.

Позади дома располагался гараж, ворота не заперты: кабина пикапа торчала на полметра на улицу. Может, он вообще туда не помещается? Из чистого любопытства я подошел поближе. Места в гараже было предостаточно, водителю, видимо, не хватило сил для последнего рывка. Ключ зажигания в замке. Все ясно. Простые, открытые люди.

Дверь открыл угрюмый тип, с помятым, почти нашим лицом. Я тут же убрал приготовленную на всякий случай улыбку.

– Необходимо срочно позвонить. – Он отступил от прохода ровно настолько, чтобы я смог протиснуться, цепляясь за косяк. Пришлось отодвинуть его плечом.

– Где телефон? – повторил я начальственным тоном. – Необходимо сделать срочный звонок!

Он указал в дальний угол прихожей в сторону стола, заваленного пивными банками (на полу их тоже хватало). Телефона на столе не оказалось.

– Угощайся там. Сейчас принесу телефон. – Хозяин удалился, шаркая ногами и громко бормоча. – Просто хренею от этих военных!…

– Эй! – заорал он уже из другой комнаты. – Ты, случаем, не из Нью-Мехико? У них там такой английский пополам с испанским, прям как у тебя, хрен разберешь.

– Ни слова не знаю по-испански, – признался я.

Угоститься пивом так и не удалось: все банки на столе были порожними. Пока я тщетно шарил в поисках живительной влаги, вернулся мой гостеприимный хозяин. Вместо телефона он держал наперевес многозарядный карабин сорок пятого калибра.

– Ложись на пол, ублюдок! Медленно, руки держи на затылке.

– Ты что, совсем обалдел?!

Я и не подумал выполнять его приказ. Но странный тип, видимо, не собирался шутить. Не успел я выпалить свою фразу, как он спустил курок, целясь мне между ног. Пуля разорвала левую штанину и обожгла верхнюю часть бедра с внутренней стороны. Волей-неволей пришлось подчиниться – плюхнуться на грязный, заплеванный пол. Впрочем, сам я был не намного чище, поскольку, когда вываливался на полном ходу из багажника этого надутого майора, место высадки, естественно, выбирать не приходилось, и я умудрился закатиться в какую-то лужу. Слава богу, что вообще выбрался с этой чертовой базы, могли ведь и пристрелить.

– Что? Не ждал?! Рембо долбаный! Думал в лесу спрятаться?! – На его опухшем от пива лице сияла злорадная ухмылка.

Он был либо стопроцентным психом, либо подручным Беляка. Неизвестно, что хуже. Когда я подходил к его дому, местность будто бы показалась мне знакомой. Несколько минут назад я не придал этому значения, все равно вчера в темноте толком ничего не разглядел. А если фургончик моего закадычного друга и соотечественника в каких-нибудь двух-трех сотнях метров отсюда? А этот тип при нем смотритель? Везет мне в последнее время как утопленнику.

– Ненавижу военных! – Человек с ружьем прервал поток моего сознания. – Ты в курсе? Ты, ублюдок?! – Он двинул прикладом по почкам, отчего в глазах у меня сделалось абсолютно темно.

– Как тебя зовут? – продолжал он, распаляясь, и вдруг запнулся. – Чего, чего?! – Он нагнулся и что-то прочел на отвороте кителя: – Мери Анджело? Так ты извращенец! Ненавижу извращенцев! – Он снова заехал прикладом по тому же месту. В глазах опять потемнело.

Когда я смог соображать, то пришел к одному утешительному выводу: этот придурок не связан с Беляком, просто человек тяжелой судьбы. Но объяснять ему, что женскую форму я надел не по убеждениям, а в силу острой жизненной необходимости и сам испытываю от этого определенные неудобства (особенно в отношении мокасин, которые мне, мягко говоря, маловаты), было бы пустой тратой времени.

– Послушайте, сэр, – сказал я примирительно, – произошло явное недоразумение. Я гражданин России, следователь по особо важным делам. В Соединенных Штатах нахожусь в служебной командировке. Во внутреннем кармане мои документы. Только не говорите, что ненавидите русских, следователей и командированных.

Разумеется, насчет документов я блефовал, мой бумажник исчез, и я даже толком не знал, отобрали ли его братки Беляка, или я сам потерял его уже после.

– Ты почти угадал, приятель. Ненавижу прокуроров! Ненавижу следователей! – Он вознамерился продолжить экзекуцию, но какая-то неожиданная мысль бросила тень на его вдохновенное лицо садиста. – И еще копов ненавижу, – добавил он угрюмо.

Хозяин проследовал к столу, продолжая держать меня на мушке. Выдвинул ящик и подхватил под мышку сразу несколько пивных банок, вот где, оказывается, он их держал.

– Ты скользкий ублюдок. Знаю прекрасно, что ты за сволочь, будь уверен! – Он на одном дыхании всосал банку. – Не успеют сунуть таких, как ты, в кутузку, как через пять минут вы на свободе. Такие, как ты, кладут на копов! Знаю я вас!

Он запустил скомканную банку в пирамиду таких же в углу и промазал. В сборную по городкам мой новый знакомый явно не годился.

– Ну и хрен с ними. Посмотрим, как ты на меня положишь!

– А пиво у тебя, наверное, дерьмовое, – постарался я сменить тему разговора.

– Держи! И смотри не обоссысь, когда я вышибу тебе мозги.

Я осторожно, демонстрируя полнейшую лояльность, убрал руки из-за головы, осторожно откупорил крышку и принялся прихлебывать, издавая журчащие звуки. Эффект возымел действие практически мгновенно – рефлексы великая вещь. Мой мучитель вдруг почувствовал, что пива в нем скопилось многовато, скрутился и начал пританцовывать одной ногой. Я весь напрягся, но в этот момент под окнами заскрипели тормоза.

– Вот же ж блин! Фараоны! – Он на цыпочках попятился ко входу. – Можешь не радоваться. Я передумал. Живым тебя не сдам!

Дьявол! Я стал поносить себя последними словами. Выходит, виной всему эта дурацкая военная форма. Они уже успели раструбить на всю округу о ночном инциденте на базе. Надо ж было так облажаться. Мог бы и догадаться, старый осел!

В дверь забухали. Если судить по звуку, у визитера вместо кулака была полупудовая кувалда. Хозяина передернуло, будто он сунул пальцы в розетку. Я подскочил и ринулся на него. Нас разделяло пять шагов. Карабин он держал стволом вверх, непонятно зачем. Может, вестерны любил смотреть. Он выпалил скорее в мою сторону, чем в меня, – угодил куда-то в потолок или в стену. В сборную по стендовой стрельбе он тоже не годился.

Я хотел налететь на него всем весом, но делать этого не пришлось. Стрелял он из неудобного положения, и отдача сорок пятого калибра в сочетании с ведром пива сыграла с ним злую шутку: он опрокинулся навзничь, треснувшись затылком об порог. Из-за двери выстрелили в замок. Раздумывать было особенно некогда, вступать в объяснения с американской полицией в сложившейся ситуации мне совсем не улыбалось. Слишком многое пришлось бы объяснять. И к чему бы это в итоге привело – одному Богу ведомо, запросто могли под конвоем депортировать на родину. А такой поворот событий меня не устраивал.

Последнюю мысль додумывать пришлось на ходу, точнее, на лету – я вышиб окно в задней части дома и вприпрыжку помчался к пикапу. Будет, конечно, неудобно, если не удастся уйти от местных коллег и они-таки меня сцапают.

…Погоня образовалась достаточно быстро. Двух минут не прошло. Как назло свернуть было некуда, а на трассе оторваться от преследователей на грузовичке, к тому же прилично раздолбанном, – совершенно нереально. Не дожидаясь, пока на первом же перекрестке мне перегородят дорогу, я свернул прямо в чистое поле – будь что будет, мне теперь плевать. Если мой драндулет не заглохнет, полицейские лишатся преимущества в скорости.

Драндулет не заглох, с грехом пополам я перевалил через довольно крутой холм. От дороги меня отделяло метров сто пятьдесят, увязались полицейские следом или рванули в обход, заметить я не успел. А зря. От этого зависело, что делать дальше. Положась на удачу, я снова свернул направо и поехал обратно в сторону злополучного дома, из которого только что сбежал. Теперь от дороги меня отделял гребень холма. Километра через полтора он закончится, а там можно пересечь шоссе и заехать в лес. Даже не верится, что удалось так легко отделаться.

Полицейские вынырнули перед самым носом, стоило мне только уверовать в удачу. Чтобы избежать столкновения, я резко заложил влево и едва не опрокинулся. Мы прыгали по ухабам, удаляясь от шоссе, сохраняя дистанцию метров пятнадцать. Местность спереди просматривалась примерно на километр. Что там дальше: пологий склон или обрыв, можно было только гадать. Или выяснить опытным путем.

К моему счастью, склон таки оказался пологим, но везенье на этом закончилось. Я въехал в ущелье между двумя крутыми, протяженными холмами, густо поросшими кустарником. Проехать по откосу можно разве что на танке. И упиралось ущелье в болото, в общем, – полная задница! Когда до меня дошло все это, сворачивать, конечно, было уже поздно.

В ярости я нажал на клаксон и решил, что ненавижу всех, в особенности сидевших на хвосте фараонов, придурка с карабином, а в первую голову – Беляка.

Посреди долины торчала какая-то деревянная развалюха, наверное, памятник деревянного зодчества времен колонизации. По странной прихоти сознания в памяти всплыла историческая фраза: «Затем, на развалинах часовни…» Не отдавая до конца отчета в своих действиях, я начал выворачивать к строению. Вблизи оно оказалось заброшенным коровником или конюшней. Ветхость его я издалека, пожалуй, несколько преувеличил. К воротам мы подошли ноздря в ноздрю: разрыв не более чем полкорпуса. Не успели мы въехать внутрь, как я ощутимо зацепил массивную опору, поддерживавшую свод. Что-то ударило в крышу кабины, по лобовому стеклу пошли трещины. Я практически утратил видимость, но тормозить не стал. Еще через секунду пикап протаранил заднюю стенку сарая. Я здорово стукнулся грудью об руль. Двигатель заглох. Проехав по инерции еще несколько десятков метров, грузовичок остановился. Я вывалился из кабины, превозмогая страшную боль в груди. Полицейской машины видно не было. Очевидно, им досталось еще больше, чем мне. Не дожидаясь, пока они очухаются, я вытащил из-под сиденья промасленную робу и побежал к болоту. На бегу я ощупал грудь. Болит, но ребра, похоже, целы.

Кое– как перебравшись через болото, я заставил себя остановиться и оглядеться. Полицейские так и не показались. Хорошо, если они вообще живы и не слишком покалечены. Что ж, господин Турецкий, заявил я себе, подведем промежуточные итоги, подобьем, так сказать, бабки. Ситуация в целом та же, что и час назад, не считая угнанной и разбитой машины, изувеченных полицейских, разбитой полицейской машины и десятка синяков по всему телу. В активе -анонимность вышеуказанных злодеяний. Следовательно, можно считать, что ничего и не было. Кроме синяков, конечно, – это объективная реальность, от нее никуда не денешься.

Хотелось материться. Вместо того чтобы тихо-мирно расследовать обстоятельства убийства генерала Филимонова, я мотаюсь по Америке, калечу полицейских, угоняю машины, рыскаю по военным базам… Не удивлюсь, если на меня уже охотится ФБР.

Чтобы вернуться в лоно цивилизации, мне предстояло протопать километров сорок. Выйти на шоссе голосовать – слишком опасно, эту заманчивую идею пришлось отмести с ходу. У полиции вряд ли есть сколько-нибудь внятное описание моей внешности, но в этом рванье меня заметут просто так, безо всяких примет и ориентировок. И по бензоколонкам в поисках телефона тоже шастать не стоит. Денег, кстати, у меня при себе ноль баксов. Итак, пешочком, господин Турецкий.

Опыт пеших путешествий по американским дебрям у меня был весьма ограничен. Чингачгук из меня вышел никакой. Через пару часов я натер ногу, проголодался, как волк, что с учетом вчерашних похождений, в общем, неудивительно. Съедобные коренья и сочные плоды мне на пути как-то не попадались. Хуже всего то, что я постоянно блукал. Местность была достаточно болотистая, поэтому непрерывно приходилось петлять, чтобы не провалиться по уши. Ориентироваться по солнцу не представлялось возможным: около полудня небо заволокло низкими плотными облаками. Поди разбери, за которым из них это дурацкое солнце. Шум дороги тоже не здорово помогал – шоссе здесь, понятное дело, не одно. Так что брел я преимущественно наугад. Около трех часов наткнулся на дикую яблоню – хоть какая-то радость в жизни. Отвратительных, терпких яблок я проглотил не меньше килограмма – даже в раннем детстве со мной подобного не случалось. Сидя под яблоней, я мечтал о диких соленых огурцах, вертолете с теплым душем или, на худой конец, сотовом телефоне.

С наступлением темноты, которое совпало с приступом чудовищной усталости, я отбросил напрочь всякую осторожность и выбрался на обочину трассы. Подбирать в сумерках грязного оборванца никто не желал, но, по крайней мере, идти стало легче. Уже совершенно в сомнамбулическом состоянии около часа ночи я наконец достиг пригорода Нью-Йорка, хотя какого именно – непонятно. Я даже не был уверен на все сто, что это именно Нью-Йорк. Расспрашивать ночных прохожих, в каком городе мы находимся, было бы тактически неверно. Поэтому я зашел в какой-то старый склад и моментально отключился среди пыльных, воняющих чем-то ужасно неприятным огромных тюков…

Проснулся я перед рассветом от сильной боли то ли в спине, то ли в ногах, то ли в груди, то ли в затекшей шее. Места, которое не болело бы, при самом тщательном осмотре обнаружить не удалось. До умопомрачения хотелось коньяку. Впрочем, и от самого дрянного самогона я бы не отказался, только бы налили.

Я выбрался из своего убежища. Для возвращения к нормальной жизни оставалось немного: найти мелочь на телефонный звонок Кэт. Улица была пуста. Своей архитектурой район более напоминал Гарлем, нежели Медисон-авеню. Я несколько раз потянулся, чтобы хоть немного разогнать кровь, и зашагал в том направлении, где, по моим предположениям, находился центр. Пройдя несколько кварталов, я повстречал первых прохожих: таксиста, драившего свою тачку перед началом рабочего дня, и трех пуэрториканцев, развалившихся на лавке и сонно покуривающих. В машине был включен магнитофон, шофер орудовал мочалкой под аккомпанемент Шуфутинского.

– Привет, – я постарался изобразить самую приветливую улыбку, но в зеркало предпочел не заглядывать: острых ощущений с меня предостаточно.

Таксист не удивился, услыхав русскую речь, и, не оборачиваясь в мою сторону, процедил:

– Здорово, коль не шутишь.

– До телефона подбросишь? – задал я идиотский вопрос, но ничего лучшего на ум не пришло.

Он оторвался от своего занятия, смерил меня взглядом, затем обернулся и поглядел на дом у себя за спиной:

– Телефон на четвертом этаже, у хозяйки. Такого здорового жлоба мне не добросить – я тебе не Кинг-Конг.

– Земляк, мне всего-то нужно – позвонить. Может, поможешь мне как-нибудь? С меня пиво. Впоследствии.

Он тяжело вздохнул, как будто я просил его о каком-нибудь неслыханном одолжении, и застыл в нерешительности. В разговор вмешался один из пуэрториканцев:

– Эй, Мак! Чего этот придурок от тебя хочет? Я что-то его не припомню.

– Валил бы ты отсюда, – сказал таксист вполголоса, – эти недоноски чокнутые. Автомат в одном квартале отсюда, за углом слева.

Валить мне пока было рано: предстоял еще один раунд переговоров – про двадцать центов на звонок. Но провести его в деловой, конструктивной атмосфере нам не дали.

– Ты кто такой, приятель? – поинтересовался другой пуэрториканец и запустил в меня окурком.

Все трое парней были лет двадцати, все столь же наглые, сколь и щуплые. В другой обстановке им, возможно, сошла бы с рук их выходка, но не сейчас. Я и без того был зол. Под ногами у меня валялся увесистый дрын – кусок сломанной спинки скамейки. Я подхватил его и без долгих предисловий со всей силы огрел молодого нахала по уху. Он кубарем полетел на землю. Из рассеченной щеки брызнула кровь.

Второй дрожащей рукой вытащил нож. Я с разворота заехал ему по носу. Он плюхнулся как мешок рядом со своим приятелем.

Третий сделал акробатический пируэт – кувыркнулся назад через скамейку и припустил что есть духу.

Я хотел уже вернуться к прерванному разговору с русским таксистом, но уловил какое-то движение сзади. Отпрянув в последнюю секунду, я счастливо избежал удара монтировкой по шее.

– Ты! Козел! – Таксист был вне себя от ярости. – Хочешь, чтобы они меня почикали?!

Он сделал резкий выпад и выбил у меня из рук дубину. Увидев, какой оборот приняли события, сбежавший подонок вернулся и с опаской стал обходить меня сзади. Не решаясь приблизиться, он подобрал обломок кирпича и поигрывал им, готовясь, видимо, запустить его мне в затылок. Я оказался между двух огней, бежать тоже нельзя – кирпич все равно быстрее.

Чтобы не затягивать драматическую развязку, я бросился на парня и в последний момент пригнулся. Он швырнул свой снаряд в меня, но угодил в подбородок ринувшегося за мной следом таксиста. Водитель выронил монтировку, схватился обеими руками за лицо и стал медленно оседать. Пуэрториканец повторил свой недавний финт и галопом скрылся за углом.

Я подхватил раненого шофера. Он попытался вырваться, затем полез в карман и вытащил кошелек:

– Вот вся вчерашняя выручка. Убирайся!

– Спрячь. – Я с усилием засунул деньги обратно. Но он завопил как бешеный:

– Возьми! Возьми все! – Таксист выгреб из другого кармана мелочь и зажал в моем кулаке.

На шум из окна выглянула женщина и тоже закричала истошным голосом:

– Грабят! Грабят! Макса убили!

Таксист обмяк. Не желая принимать дальнейшее участие в этой идиотской истории, я поспешил ретироваться.

Спрашивается, что со мной вообще произошло порядочного за последние тридцать шесть часов? Один сплошной, беспрерывный идиотизм. Идиотическое наваждение какое-то.

На всякий случай я не воспользовался ближайшим телефоном-автоматом, вместо этого прошагал в резвом темпе еще несколько кварталов – от греха подальше. Подсчитал свои трофеи: два доллара сорок центов. Можно хоть в Москву звонить.

Кэт дома не оказалось, выглядело это весьма странно – в такую-то рань! Но телефон упорно молчал, а номер сотового, записанный на какой-то бумажке, остался в пропавшем бумажнике.

Улица потихоньку наводнялась людьми. Первые прохожие всегда и везде отличаются от своих более поздних собратьев. Их не так много, они не так сильно торопятся и имеют возможность глазеть по сторонам. Я же являл для них своеобразную достопримечательность. Нужно было срочно что-то предпринять, поработать над своим внешним обликом, иначе свидания с полицией мне не избежать.

Стараясь обходить стороной более приличные кварталы, я двинулся в поисках какой-нибудь распродажи, останавливаясь у каждого автомата, чтобы позвонить Кэт. Но ее все не было. Примерно после часа бесплодных поисков я набрел на заведение под названием «A. Zs. Bronstein. Second hand». Ниже красовалась еще одна вывеска, сообщавшая о распродаже и неслыханных скидках – до семидесяти процентов. Если это хоть в какой-то степени соответствовало истине, то я, пожалуй, смог бы здесь разгуляться на свои два бакса.

– Вы и есть тот самый Бронштейн? – поинтересовался я у продавца.

– Слава Богу, нет. Того самого убили раньше, чем я родился, если вы понимаете, о чем я говорю. Я другой Бронштейн.

– И у вас можно прилично одеться за два доллара?

– Не для приема у английской королевы, конечно, но в соседнем районе вас сочтут фраером или солидным господином, смотря какой стиль вы предпочтете. Пройдемте сюда.

Он схватил меня за рукав и потащил по лабиринтам своего заведения.

– Вот замечательный строгий костюм, почти как новый, я взял его у соседа за сотню, когда беднягу разбил паралич. Вы же понимаете – я не мог отказать больному и не мог наживаться на чужом горе. Но вам я отдам его всего за пятьдесят баксов. С первого взгляда видно, что вы интеллигентный человек. Вы слыхали, кто такой Бронштейн?

– Непременно загляну к вам в ближайшие дни. – Я аккуратно высвободил рукав. – Но, к сожалению, обстоятельства сложились так, что у меня при себе только два доллара. Я не могу даже вернуться домой.

– Я вас прекрасно понимаю, будьте уверены! – Бронштейн снова вцепился в мой рукав. – Если вам не нравится строгий костюм – так и скажите. У меня великолепный выбор! Нигде вы не найдете такого выбора, как у меня. Смотрите: легкий костюм спортивного типа. Настоящий, клубный. Его почти не носили. Вы только пощупайте, какой материал.

Не в силах прервать словесный поток, я вытащил из кармана мелочь и молча подбросил монеты на ладони.

– Уберите ваши деньги! – возмутился продавец. – Я прошу вас: пощупайте этот материал! Это же тончайшая фланель. Как кожа младенца! Вы когда-нибудь видели такую? Каких-то восемьдесят долларов, но вам я отдам за семьдесят пять. Вы приличный человек, я приличный человек, я делаю вам скидку. Приличный человек – вообще редкость в наше время. Примерьте – и вы просто не сможете его снять.

Он принялся подталкивать меня к зеркалу, но я пресек его попытки на корню и снова сунул ему под нос пятерню с мелочью.

– Только. Два. Доллара, – произнес я как можно убедительней, и на всякий случай повторил еще раз: – Только два. Увы.

– Неужели так безнадежно? – выдавил он совершенно подавленным голосом и с чувством глубокого разочарования повесил клубный костюм на место. – Пройдемте сюда. – Мы проследовали в помещение, служившее, судя по всему, складом неликвидов. – Торжественный костюм, белая манишка. Отдаю комплект за два бакса плюс то, что на вас. Брюки, правда, немного коротковаты. Позвольте, я помогу вам застегнуть манишку.

– Спасибо, не стоит волноваться, я сам справлюсь.

– Это вряд ли. В вашем возрасте акробатические трюки уже противопоказаны.

– Обычно я выгляжу несколько лучше, – начал я, и тут до меня наконец дошло: манишка застегивалась на спине. И еще белые тапочки на бумажной подошве, прилагавшиеся к костюму совершенно бесплатно, – они мне определенно что-то напоминали.

Поскольку телефон Кэт по-прежнему упрямо молчал, я решил проехать на метро без билета, поскольку стоил он астрономическую для меня сумму – полтора доллара. Однако как я ни старался пройти мимо огромного белозубого негра, стоящего у турникетов и зорко следящего за пассажирами, ничего не вышло. Ну ничего, доберусь своим ходом до гостиницы, приведу себя в порядок, а потом уж займусь делами, буду, по крайней мере, чувствовать себя как белый человек.

Буквально в сотне метров от входа в отель со мной произошло тысяча первое приключение. Пожилой и не слишком опрятно одетый негр вырос неизвестно откуда у меня на дороге, незаметно, но сильно ударил под дых и скороговоркой захрипел:

– Пройдемте, сэр, скорее, отойдем отсюда подальше, мне нужно срочно кое-что вам передать.

Он прошмыгнул через служебный вход многоярусной автостоянки. Я следом. Негр сбросил лохматый парик и превратился в негритянку – в Кэт. Разоблачаясь, она зацепила рукой трос, и нас запорошило не то мелом, не то еще какой-то дрянью.

– Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты, – приветствовал я ее, протирая глаза.

– Что? – К сожалению, с русским у Кэт, как всегда, были проблемы.

– Привет, говорю, Санта Клаус! Как насчет подарков?

– Потерпи до Рождества. Полгода всего осталось. О! Да ты сам воскрес недавно! – Она с интересом отряхнула мой костюм покойника.

В это время за дверью послышались шаги. Она оттолкнула меня в плохо освещенный угол за колонну. Мы находились в достаточно просторном техническом помещении под шахтами грузовых лифтов. Свет проникал только оттуда, до нас он не доставал.

Внутрь вошли два человека в штатском с пушками наготове.

– Ты уверен, что видел его? Где здесь, черт подери, рубильник?…

– Он соответствовал описанию. Я же сказал, к нему подрулил какой-то черный и они свернули в эту сторону.

– Какой был из себя этот черный?

– Обыкновенный! – Парень явно злился. – Слегка коричневый!

– Ладно, пойдем. – Он смачно чихнул. – Смотри, какая пылища. Сюда неделю ни одна сволочь не заглядывала. – Они вышли за дверь. – На всякий случай оставайся здесь. – Он стал говорить по рации, но в этот момент тронулся один из лифтов, и разобрать что-либо за его скрежетом было уже невозможно.

– Что происходит? – поинтересовался я. – Кто эти ребята и по какому поводу на меня облава?

– А то сам не знаешь! – неожиданно злобно ответила она и добавила уже официальным тоном: – Мистер Турецкий! С пяти часов тридцати пяти минут сегодняшнего дня вы объявлены в федеральный розыск по обвинению в шпионаже. Подписана санкция на ваш арест.

Я же говорил! Хотел было как следует выругаться, но на пороге опять возникли два фэбээровца, и мне пришлось прерваться на полуслове. Начальник на этот раз был новый.

– Что сказал Хопкинс?

– Пыль. Сюда никто не входил.

– Шерлок Холмс! Сейчас притащу из машины фонарь.

– Сматываемся, – прошептал я Кэт на самое ухо, как только он скрылся.

– Есть идеи?

– Попробуем прокатиться на лифте.

Дверь, ведущая в шахту, оказалась не заперта. Лифт и противовес находились примерно на одном уровне, метрах в двадцати над головой, на третьем этаже. До двери первого этажа можно было добраться, карабкаясь по ограждающей проволочной сетке. Вся беда в том, что вряд ли удастся сделать это бесшумно, а шахта хорошо освещена. Однако другого выхода я не видел, и от Кэт тоже никаких более гениальных предложений не последовало.

Мы начали восхождение, стараясь действовать тихо, насколько это вообще возможно. Через минуту мы благополучно достигли цели – парень внизу, видимо, счел, что поднятый нами шум происходит от естественных причин. Как отпирается изнутри дверь лифта, я представлял достаточно смутно. На всякий случай, перед тем как лезть наверх, я подобрал металлический штырь, но просунуть его между створками не удавалось.

– Попробуй потянуть за привод двигателя, – подала идею Кэт.

Я что есть силы ухватил ремень – безрезультатно. Лифт поехал вниз.

– Тяни сильней! -гаркнула она.

В этот момент фэбээровец нас заметил и, перекрикивая гул движущейся махины, скомандовал:

– Руки вверх! Не двигаться!

– Ты что, идиот?! – крикнула в ответ Кэт.

Она лихорадочно перебирала руками над дверью, пытаясь найти опору понадежней и, очевидно, нажала защелку. Когда я в очередной раз дернул ремень, дверь легко подалась и мы вывалились из шахты на твердую почву первого этажа. Лифт вальяжно проехал мимо.

– У тебя задница горит! – сказала она, указывая в мою сторону. Я инстинктивно оглянулся. – И вот-вот мою подожжет.

– Потушим. Давай только отделаемся от фэбээровцев. Ты бывала здесь раньше?

– Не помню.

– Прекрасно.

– Эти стоянки похожи, как близнецы. Тут ходов вдвое больше, чем в хорошем муравейнике. Но нам это не поможет: мы не знаем, куда они ведут, а они уже построили всех сотрудников, каких только сумели найти, у них по два проводника на брата. Если через пару минут мы не выберемся, фэбээровцы заткнут все дырки, потом шаг за шагом все здесь обыщут и рано или поздно нас найдут.

– Значит, берем первую же тачку и прорываемся, пока они не заблокировали выезд. Не желаю сесть на электрический стул за шпионаж! – По крайней мере, сказал я себе, в свете последних событий общение с американской Фемидой надо бы свести к минимуму. Достаточно с меня одной Кэт.

– Ты совсем обалдел? – Она злобно посмотрела на меня. – Никакого криминала, или я сама тебя пристрелю! Скажу, что оказывал сопротивление аресту. До электрического стула ты не доживешь, и не надейся!

Вижу, и в Америке народ не здорово доверяет официальному правосудию, даже сами полицейские. От этой мысли мне неожиданно стало как-то спокойно на душе, и голова заработала на полную мощность.

– Знаю! – Я схватил ее за руку и потащил к автомобилям. – Аварийные тросы! Спустимся с тыльной стороны здания.

Слава Богу, большинство машин были не заперты. Не мешкая, я принялся монтировкой сковыривать решетку на вентиляционном окне.

– Скорее! – Кэт с нетерпением наблюдала за моими манипуляциями. – Чего ты возишься!

Я хотел ответить, что основная моя специальность – следователь, а не взломщик, но решил немного ее позлить.

– Нанесение урона частной собственности, – сказал я нарочито медленно, – наверняка противозаконное деяние. Стреляй.

– Заткнись! – Решетка наконец была повержена. – Лезь первым! Живее, или я тебя точно пристрелю!

– Может, теперь расскажешь из-за чего весь этот праздник жизни, – поинтересовался я, усевшись в машину Кэт, – интересно все-таки, а главному герою до сих пор никто ничего не объяснил.

– Ты понял, в чем тебя обвиняют?

– Ага. В шпионаже. Нельзя ли немного поконкретней?

– Ты проник на территорию военной базы. Фотографировал секретные объекты. Напал на военнослужащего. Похитил военное имущество. Достаточно?

Я фыркнул:

– Проник, каюсь. В канализационной трубе никаких указателей не было, никакого «Посторонним вход воспрещен!», только дерьмо. Дерьмо, дерьмо, одно только сплошное дерьмо, и ничего кроме дерьма. Насчет фотосъемки – уже полное дерьмо, в смысле клеветнические измышления американских империалистов. Военнослужащий, вернее, военнослужащая, как выяснилось впоследствии, специалист Мери Анджело, сама отдала мне свое обмундирование, так что ни нападение, ни похищение имущества не имело места. Выходит, я кругом чист.

– Как это – выяснилось впоследствии? И чем, интересно, ты ее покорил до такой степени, что она добровольно отдала тебе форму?

– Добротой и лаской, чем же еще. – Первый вопрос я умышленно проигнорировал. – Не в этом дело. Как они меня вычислили?

– Не знаю, мистер Турецки, меня там не было. Может, ты именные следы в дерьме оставил? Может, телефончик своей Мери на память черкнул?

Уж не приревновала ли она меня? Это интересно. Но поскольку вопрос был риторический, я продолжал приставать:

– Что это хоть за база? Надеюсь, оборонную мощь Соединенных Штатов я не сильно подорвал?

Кэт только махнула рукой:

– Насколько мне удалось выяснить, учебный центр по подготовке рядового и сержантского состава пехоты. Секретней женских клозетов там ничего нет. Зато командир – выживший из ума старпер с огромными связями в Пентагоне. Дело быстро замять не удастся. Нужны недели, может, месяцы, а главное – ты должен убираться из Штатов. Немедленно!

Вообще– то заманчивое предложение. Но тогда все это напрасно. Для чего я приперся в Америку? Чтобы диких яблок нажраться?

– Нет уж! – вспылил я. – Без Беляка я отсюда не уеду! Плевал я на ваших вояк и на их связи друг с другом!

Она закусила губу и ничего не ответила.

– Ты, по-моему, чего-то недоговариваешь, – добавил я более спокойно.

Она сделала вид, будто сосредоточенно следит за дорогой и не может отвлечься. Ну что ж, мне тоже есть о чем умалчивать, игру в открытую отложим до лучших времен.

Мы остановились возле скромного особняка в верхней части Манхэттена, скромность, понятное дело, следует измерять по здешним меркам.

– Посиди, на всякий случай, не высовывайся, – буркнула она и подошла к переговорному устройству у входа. – Добрый день, мистер Эдвард, – почти пропела Кэт самым умильным голосом, глядя при этом в камеру наружного наблюдения с самым что ни на есть зверским выражением лица.

Внутри определенно кто-то был, я явственно слышал возню, но к дверям никто не подходил.

– Досточтимый сэр, – продолжала она в том же духе, – если вы не соизволите бегом спуститься и принять дорогих гостей, я разнесу вашу уважаемую задницу.

На крыльцо выскочил суетливый мулат и расплылся в деланной улыбке. Он широко раскрыл руки с видимым желанием лобызать Кэт прямо на улице и как можно дольше не пускать в дом, а при возможности – и вовсе уклониться от нашего визита. Она с серьезным видом развернула его за плечи и затолкнула внутрь.

– Познакомься, – представила она хозяина в прихожей, где он попытался удержать новый рубеж обороны своего жилища, – мистер Эдвард. – Он улыбнулся еще шире. – Отпетый мудак и бабник. Очень ценный человек!

– Пожалуйста, располагайтесь, – он сделал пригласительный жест в сторону холла, – я оставлю вас на одну минуту, – продолжая принужденно улыбаться, он стал задом пробираться к другой двери, за которой ощущалось присутствие девицы.

Кэт позволила ему отступить на пару шагов, затем поймала за грудки и произнесла четко и бесстрастно:

– Мистер Эдвард! Вы арестованы за нарушение закона о нераспространении венерических заболеваний. – За дверью наступила тишина. – Мисс, – продолжила Кэт еще громче, хотя и без того не слышать ее мог только глухой, – вам придется проехать с нами.

– Но мы же, – взмолились из-за стены.

– Понимаю. Тщательно предохранялись. В любом случае мне необходимо записать ваш адрес. Вам запрещается покидать пределы Нью-Йорка, и вы обязаны явиться в полицию по первому требованию.

– Виски есть? – спросила Кэт все так же бесстрастно, когда девица испарилась.

– На донышке.

Она посмотрела на него исподлобья. Эдвард, насколько я понимаю, был ее осведомителем и работал скорее не за деньги, а потому что был чем-то сильно обязан и смертельно ее боялся. Меня этот спектакль окончательно утомил, и я отправился в ванную. От остатков виски она могла и не отказываться, по крайней мере, поинтересоваться моим мнением, так, просто из вежливости. С полдороги я вернулся – сначала промочу горло, остальное подождет. Половина остатков уже перекочевала в ее бокал. Я залпом осушил бутылку и почувствовал, что снова стал настоящим Турецким. Даже душ не понадобился.

– Нам нужно все обсудить, – сказала Кэт. Вид ее свидетельствовал о том, что выпивка и ей пошла на пользу.

– Нечего обсуждать. – Я потряс пустой бутылкой. – Принесет – тогда обсудим.

– Начинай ты, – потребовала она, как только все было готово. – Хватит темнить.

– Желание дамы, конечно, закон, особенно если она полномочный представитель последнего. Но среди моих коллег есть традиция: в подобных мероприятиях мне предоставляется заключительное слово для подведения итогов.

Я прекрасно понимал, что отмалчиваться дальше – просто неприлично, однако начать распространяться о своих похождениях, пока Кэт не приняла граммов сто пятьдесят… Особой вины я за собой не чувствовал, и все же. Все же на чужой территории принято работать безукоризненно, а мои действия безукоризненными никак не назовешь, даже с трехкилометровой натяжкой.

– Для начала, как у нас говорят, я попал, – я принял сто граммов для храбрости и выложил без запинки, чтобы больше уже не возвращаться, историю с «Крошкой Нэнси», Сытиным и Беляком в фургоне, еще раз про военную базу и, наконец, про «карабинера» – большого любителя пива. Разбитый полицейский автомобиль остался за кадром. Примем побольше, может, тогда, пообещал я себе, не очень веря собственной клятве.

– Беляка, я там, к сожалению или к счастью, не встретила, а с Сытиным довелось познакомиться поближе. – Кэт в ярости трахнула бокал об пол. – Как женщина, после краткого ознакомления, я его не устроила, поэтому он решил меня поджечь. Вот же…

– И как ты собираешься разъяснить этому э-э-э… – я не сумел найти в своем английском подходящего слова, – …Сытину его неправоту?

– Ты опасаешься юридических осложнений?

– Поскольку я теперь персона нон грата, вполне может быть. Все, что, так или иначе, связано с моей деятельностью, какой-нибудь умник объявит «угрозой национальной безопасности».

Она расхохоталась.

– Что я такого смешного сказал?

– Угроза национальной безопасности? У тебя здорово получается. Чувствуется ответственность за державу. Лет пятнадцать назад мог бы смело в конгресс баллотироваться.

– Пятнадцать лет назад я был русским.

– А сейчас?

Она издевалась совершенно напрасно. Учитывая мой рацион за последние двое суток – пара глотков пива и груда диких яблок, – я держался на высоте. Кэт, похоже, вникла в мои проблемы – отправилась на кухню (Эда мы отослали прямо с порога, когда он принес бутылку).

– К сожалению, в холодильнике пусто! Есть лед. Нести?

– Давай, – всю жизнь в России прожил, а льдом не закусывал. По приезде надо будет Славке рассказать, какого передового опыта набрался.

– Смех смехом, но официальным порядком Сытина мне на съеденье не отдадут. Насчет «национальной безопасности» ты, по большому счету, абсолютно прав.

– И каков наш план? В неофициальном порядке надрать задницу всем злодеям?

– Не только.

– Что еще?

– Пока я бродил по лесам и полям, понял, что у нас нет времени торчать тут и ждать, когда Беляк себя выдаст. Какой вывод напрашивается?

– Какой?

– Вывезти его в Россию. Там он у нас быстро расколется.

– Уж не хочешь ли ты его похитить?

– Да. Именно.

– У Беляка кроме Сытина человек тридцать – сорок подручных. Ты сможешь мобилизовать необходимое число надежных людей?

– Думаю, да. Ты ведь надежный человек. И я тоже. Уже двое. Абсолютно надежных.

– Это все?

– Все.

Кэт с сомнением покачала головой.

– Мне нужно умыться. – Я выкарабкался из-за стола и отправился в ванную, трезвея на ходу.

– Девятьсот одиннадцать, говорите!

– На Парк-лейн, сто девять, стрельба и взрывы, – по-моему, я был неподражаем, такой неподдельный ужас и возмущение сквозили в каждом моем слове и английский вполне на уровне, даже с нью-йоркским акцентом.

– Назовитесь, пожалуйста, сэр.

– Доктор Фергюсон, Парк-лейн, сто семь, – отбарабаниваю без запинки – что может быть проще, если Кэт снабдила меня данными на всех соседей Беляка.

– Патрульная машина уже выехала.

С легким сердцем я покидаю кабину автомата и возвращаюсь в фургон, припаркованный метрах в ста от пресловутой Парк-лейн, сто девять. Теперь будем ждать.

Полиция действительно приехала довольно быстро. Двое ребят с фонариками выбрались из машины, походили вдоль забора, позаглядывали в щелочки, предусмотрительно держа фонарики в левых руках, а правыми по-ковбойски обласкивая рукоятки пистолетов в кобурах, позвонили у калитки, подождали, побеседовали с появившимся дружелюбным охранником, который недоуменно пожимал плечами, прошли внутрь, видимо, поосмотрелись и минут через пять отъехали, поругиваясь.

Теперь была очередь Кэт. Она по своему сотовому с нигде не зарегистрированным номером снова набрала девятьсот одиннадцать и пожаловалась на ту же проблему: на Парк-лейн, сто девять, стреляют и мешают спать добропорядочным гражданам, которые исправно платят налоги, а полиция, которую они содержат, неизвестно чем занимается.

Тот же патруль примчался, как на электровенике. Они без промедления принялись терзать звонок и на этот раз пробыли в доме минут двадцать, не меньше, очевидно проверяя каждый уголок. Охранник, который вышел их проводить, растерял по дороге все свое дружелюбие, и на лице у него было написано, что если они еще раз заявятся без ордера, то будут хоть всю ночь торчать за воротами.

Полицейские на этот раз не уехали, а заглянули на огонек к мисс Дороти Уэлш, от имени которой звонила Кэт, и нашли оную в постели досматривающей десятый сон, а после навестили и доктора Фергюсона, роль которого так феерически исполнил ваш покорный слуга, но там им вообще никто не открыл, поскольку док, оказывается, устал от жары и отбыл куда-то покататься на лыжах.

Выждав двадцать минут с момента, когда полицейские покинули сцену, я снова повторил звонок в девятьсот одиннадцать. На этот раз они ехали долго и даже не стали вылезать из машины, только покатались взад-вперед и, поскольку никакой стрельбы, разумеется, не услышали, убрались восвояси. Конечно, этот трюк стар как мир, но покупаются на него с неизменным успехом все новые и новые поколения полицейских, пожарников, саперов и прочих ребят, ужасно раздражающихся, когда их разыгрывают, причем так бездарно. Итак, пришло время действовать.

Мы с Кэт покинули свой гостеприимный фургончик, унося с собой два полных рюкзака разнообразного снаряжения. Первым делом нужно было убавить свет, что мастерски исполнила Кэт, расстреляв два ближайших фонаря. Пока мы пользовались глушителями, чтобы не привлечь внимания соратников Беляка слишком рано.

Когда до ворот оставалось около полутора метров, Кэт сделала знак остановиться. Мы минуты две прислушивались, но не заметили ничего подозрительного, из дома доносилась только приглушенная музыка – очевидно, Евсей, по своему обыкновению, лечил ревматизм эротическими танцами с красотками из ближайшего борделя.

Кэт достала пачку пластиковой взрывчатки и прижала пакет клейкой стороной к поверхности стены, примыкающей к пространству ворот. Таймер взрывного устройства был установлен на семь минут, что давало нам возможность отойти на достаточно безопасное расстояние от места взрыва.

– Отходим! – прошептала Кэт, подталкивая меня в спину. На данном этапе операции офицер Вильсон почему-то приняла командование на себя, но я не обиделся, план мы разрабатывали вместе, а что касается тонкостей, нюансов и всяких форс-мажорных местных обстоятельств, могущих возникнуть в ходе штурма, тут у нее было, несомненно, гораздо больше опыта, нежели у меня.

Мы завернули за угол стены и дошли почти до середины бокового каменного ограждения. Я достал миниатюрный динамик, мощностью, наверное, ватт двести, работающий от батареек и снабженный микрофоном на длинном и тонком кабеле. Пристроив аппарат на гребне стены, я на всякий случай убедился в его исправности по свечению маленькой зеленой лампочки и стал разматывать кабель с микрофоном.

Наконец мы дошли до места, вполне подходящего для незаметного вторжения. Ветки ивовых деревьев поднимались выше верхней кромки стены и каскадами пригибались вниз.

– Здесь! – шепнула Кэт.

Я отступил назад и выставил согнутую правую ногу. Кэт, пользуясь этим трамплином, взобралась на стену, которая по доброй русской традиции была усыпана битым стеклом, хорошо хоть, колючей проволоки под током не было. Моя напарница расстелила наверху кусок брезента, и теперь и я мог подняться, не рискуя изодрать руки в кровь. Мне удалось не ударить лицом в грязь и одолеть преграду с первой попытки, то ли я похудел за последние несколько дней, то ли пешие прогулки по нью-йоркским окрестностям помогли приобрести приличную спортивную форму, а может, просто присутствие Кэт мобилизовало мои неисчерпаемые внутренние ресурсы.

– Неплохо, мистер Турецки, очень неплохо, – похвалила она мой кульбит, придерживая маленький микрофон, а прогремевший взрыв помешал мне достойно ответить.

Взрыв разнес часть стены, разбрасывая камни по многочисленным цветникам. А на лице Кэт появился легкий нервный тик. Было видно, что ее нервы на пределе. Из ярко освещенной двери особняка выскакивали многочисленные телохранители Беляка с «узи» и родными «акаэмами». Они рассыпались цепью и медленно, скрываясь за кустами и живописными каменными развалами, продвигались к дыре, зияющей в заборе.

– Давай! – скомандовала Кэт. – И будь готов прыгнуть, когда я скажу.

Мой голос, усиленный и многократно отраженный, зазвучал как на предвыборном митинге, и надеюсь, достаточно страшно. Причем благодаря расположению динамика казалось, что орут прямо из дыры.

– Внимание! Говорит специальный агент Джонсон. Вы окружены. Бросайте оружие, руки за голову, выходить по одному. В случае сопротивления будет открыт огонь на поражение. Повторяю, сдавайтесь.

Звуки автоматных очередей заглушили мой ор. Стреляли на голос. Пока охрана опустошала магазины своих автоматов, Кэт извлекла из рюкзака маленький газовый гранатомет, способный, несмотря на скромные размеры, пробить даже достаточно толстое стекло с расстояния пятьдесят метров. Проверив оружие, она прицелилась и нажала на спуск.

Впереди огромное окно, выходящее в сад, разлетелось на куски, и струя газа заполнила пространство комнаты. Кто-то внутри заметался, матерясь в поисках укрытия от потоков слезоточивого газа. Свет внутри дома погас, и из окон на втором этаже высунулись дула двух крупнокалиберных пулеметов.

– Прыгай! – шепотом произнесла Кэт, перебрасывая правую ногу через стену и подталкивая меня вниз. Сама она прыгнула в тот момент, когда я был уже в воздухе, но почему-то достигла земли первой и еще успела подхватить меня под локоть, поскольку, стараясь не угодить в розовый куст, я отчаянно рулил руками и ногами, рискуя растерять всю амуницию. Мы отбежали в глубокую тень метрах в трех от места прыжка, под самую стену дома, оказываясь заодно в зоне, недосягаемой для пулеметного огня.

– По-моему, ты был неубедителен, – съязвила Кэт, – что-то они не торопятся поднимать лапки кверху и складывать в кучку автоматы.

– Надо было записать речугу на магнитофон и крутить не переставая, а то они, возможно, недопоняли. Хотя, заметь, наружу рваться не торопятся, опасаются все-таки. Что у нас дальше по плану?

– Дом. Только повторяю еще раз, Сытин – мой. Я хочу пристрелить его лично.

– Да ради Бога, ты только Беляка мне не пристрели в пылу сражения.

Группка отважных мафиози приближалась к нашему укрытию, теперь они уже не палили беспорядочно, хотя я не думаю, что боезапас у них был ограничен, скорее решили провести рекогносцировку и определиться с силами противника и серьезностью угрозы.

Кэт достала вторую пачку пластиковой взрывчатки. Установив таймер на десять секунд, она забросила ее за спины охранников, мы отодвинулись за выступ стены.

– Почему за спины, почему не перед ними? – поинтересовался я.

– Этого козла среди них не было.

Десять секунд истекли, и в воздух взвились комья земли, пучки розовых кустов и куски мраморных фонтанов, украшавших цветники.

Охранников разметало взрывной волной, однако никто из них, скорее всего, серьезно не пострадал, но устраивать массовый расстрел, собственно, и не входило в мои планы, так что пусть пока полежат контуженые.

Кстати, разрабатывая план, мы не стали продумывать, куда станем девать многочисленных прихлебателей Беляка, как станем этапировать их в Россию, да и станем ли вообще. В принципе идея вдвоем штурмовать укрепленную виллу, на которой как минимум человек сорок охраны, не только не привлекая силы полиции и ФБР, но, наоборот, стремясь обвести их вокруг пальца, была более чем сумасшедшей, так что додумывать ее до конца было верхом идиотизма.

– Вперед! – шепотом распорядилась Кэт. – До конца этого ряда кустов…

Звуки выстрелов вновь раздались около стены и в саду. Это новая команда защитников форта Беляка занимала оборону перед входом в дом. Пока все идет по плану. Я вновь обратился к своему богатому арсеналу и достал из рюкзака зажигательную бомбу. Она была похожа на гранату, только снаружи покрыта толстой пластиковой оболочкой. Длинная ручка, сантиметров двенадцать – пятнадцать, позволяла забросить ее гораздо дальше и намного точнее, чем упаковку пластиковой взрывчатки. Кроме того, начиненная какой-то химической взрывчатой дрянью, она создавала очаги пожара на значительной площади. Нужно только удалить пластиковую оболочку, а после бросай и ложись, поскольку срабатывает она почему-то не в момент столкновения с землей или иными предметами, а ровно через пятнадцать секунд после удаления оболочки, то есть может рвануть и прямо над головой бросающего. Короче, швырнул я ее, целясь в шикарное, метра три высотой, французское окно или, проще говоря, стеклянную дверь, выходящую прямо на лужайку, и, слава Богу, стекло оказалось не бронированным.

Граната пролетела внутрь, не расколов стекла, а только пробив в нем небольшую дыру, и разорвалась уже внутри. Языки пламени весело запрыгали по тяжелой кожаной мебели беляковской гостиной, живо взобрались по портьерам и по ковру отправились завоевывать соседние помещения. Интересно, что там внутри поделывает Евсей. Очень хотелось надеяться, что он не прорыл какой-нибудь подземный тоннель до Гудзона, где его ожидает личная подводная лодка. Вообще-то с него станется.

А охрана бесновалась во дворе, пытаясь как-то овладеть ситуацией, но пластиковые снаряды Кэт, рвавшиеся с двухминутным интервалом в разных концах сада, не давали им сосредоточиться. И еще отрадно было замечать, что оборонявшихся становится все меньше и меньше, кто-то валялся в отключке, кто-то зализывал раны, а кто-то, возможно, просто засел в кустах от греха подальше.

Однако пора было пожаловать в дом. Еще пара отвлекающих взрывов – и дорога ко входу открыта. Кстати, полиция до сих пор не появилась, крепко осерчали, видимо, доблестные стражи порядка на шутников с Парк-лейн. Однако ничто не вечно под луной, и рано или поздно они все-таки примчатся, так что пора форсировать события. Я взглянул на часы: как это ни парадоксально, вся вакханалия длится не более пяти минут, а мне казалось – часа два, не меньше.

В этот момент я вдруг почувствовал, что кто-то дышит мне в затылок, и исходящий из-за плеча смачный запах перегара не мог принадлежать Кэт. Я обернулся очень медленно и осторожно, стараясь не делать лишних движений, однако не снимая при этом пальца со спускового крючка малютки «узи». Буквально в шаге от меня стоял Сытин собственной персоной и целил из своего «магнума» прямехонько мне в голову.

– Ну что, сука, настрелялся?

– Нет, – ответил я совершенно честно, поскольку стрелять я еще и не начинал, все больше бомбами баловался. Но где, спрашивается, Кэт, она же была рядом буквально пару секунд назад.

Сытин щелкнул предохранителем, и я подумал, что не мешает проделать то же самое, а то не серьезно как-то получается.

– Много их там, за воротами? – поинтересовался Сытин.

– Никого, я тут вообще один, – приврал я, но совсем немного: один или два небольшая, в конце концов, разница.

– Ну-ну… – Урод двинулся ко мне, в багровом свете пожара его рожа выглядела совершенно феноменально, шрам на переносице отливал синевой, слезящиеся глаза (видимо, нанюхался-таки газа, сволочь) были багрово-красными. – Пойдем вместе проверим, я тобой прикроюсь, если не возражаешь. Или желаешь отправиться на тот свет прямо здесь? Прямо сейчас?!

Очередной взрыв тряхнул землю. Сытин от неожиданности вздрогнул и буквально на секунду отвел глаза, но этого оказалось достаточно. Моя рука по собственной инициативе и без всяких приказов сверху рванулась вперед, отводя в сторону направленный на меня ствол, в то время как тяжелая рукоятка «узи», как молот, опустилась на левый висок убийцы.

– Ах ты падла! – хрипло закричал тот, падая, в то время как мое колено уже врезалось в его запястье, выбивая оружие.

Однако время дуть в фанфары еще не пришло, скользкий как угорь Сытин как-то вывернулся, и мы покатились по траве, тузя друг друга руками-ногами, а потом мой автомат почему-то оказался в его руках и он уже сидел у меня на груди.

– Молиться будешь?

– А как же. Господи, сделай так, чтобы у Сытина отвалилась рука, нет, лучше голова… – Я еще хотел сказать что-то насчет совести, вроде того что пусть Сытин прозреет, постигнет всю ничтожность своего существования, поймет, что он был не прав, и попробует хоть частично искупить свою вину, присоединившись к нам и вспомоществуя в поимке Беляка. Но первая часть моей молитвы слишком быстро достигла нужных ушей, и голова Сытина отвалилась, вернее, развалилась на куски от автоматной очереди, автором которой, разумеется, была Кэт. А меня всего заляпало теплыми мозгами. Черт, до чего это отвратительно.

– Скажи спасибо, я сберег его для тебя, – заявил я Кэт, счищая с себя кровавое месиво. – Где тебя, кстати, носило?

– Спасибо. По деревьям лазила. – Выглядела она как-то слишком деловито и сдержанно. Никакого душевного подъема от свершенного акта возмездия.

– Ну и как, арбузы поспели? – хотелось немного разрядить обстановку, дело-то еще не закончено.

– Нет, но Беляк созрел. Он на втором этаже – пакует чемоданы.

– Пойдем поможем?

– А может, не стоило его убивать?… – сама себя спросила Кэт, вытряхивая из рюкзака остатки боеприпасов. На траве между нами оказались две зажигательные бомбы, одна пачка пластиковой взрывчатки, два автомата и четыре магазина к ним. Мы синхронно откинули складные металлические приклады и вставили магазины. Кроме того, мне достался газовый гранатомет, а Кэт занялась зажигательными бомбами. Натянув противогазы, мы приступили к решающей стадии операции.

Первая зажигательная бомба полетела на крышу и угодила в изящную надстройку в виде тетраэдра, увенчанного флюгером, щеголеватый бронзовый петушок клюнул носом и отправился в свой первый полет. Я поливал струями газа все, до чего мог достать, – двор, первый этаж, лестницу на второй. И без того задолбанная охрана кашляла и чихала, прикрывая глаза и отбрасывая в сторону оружие. Вторая зажигательная бомба взорвалась, разнося верхнюю часть фасада над дверным проемом и заодно разрушая пулеметные гнезда. Струи огня и фрагменты стен летели в разные стороны.

Охранники осторожно меняли позиции, покидая пространство, заполненное огнем и слезоточивым газом, им бы бежать за ворота, но они, пребывая в полной уверенности, что там целая армия ФБР, даже подойти к ограде не решались. Наконец нужный момент настал. Хаос и суматоха достигли апогея. Мы рванули к двери, а меня почему-то все сильнее занимал вопрос: было у Евсея сегодня эротическое свидание или нет? Если было, то где те леди и почему они не бегут сломя голову под защиту нападающих – и не захватил ли Беляк их в заложницы? А если захватил, то как мне с этим бороться. О леди я все время думал во множественном числе, зная Евсея, трудно было предположить, что он любится с кем-то тет-а-тет.

По разбитой, дымящейся лестнице мы поднялись на второй этаж. Я шел впереди, Кэт прикрывала мой тыл, теперь это было всецело моей операцией, и я не собирался рисковать ее жизнью.

Противогаз, конечно, удачное изобретение, он помогает дышать среди газа и дыма, но, к величайшему сожалению, не помогает видеть, а кумар там стоял тот еще, я не мог различить кончика собственного автомата, а ведь он короткоствольный. Я подходил поочередно к каждой двери и прислушивался, стараясь уловить признаки жизни, только за третьей по счету я почувствовал какую-то возню и, подав знак Кэт, осторожно повернул ручку, но дверь не поддалась. Я разбежался и со всей дури рухнул на преграду плечом – дверь не отреагировала, зато оживились обитатели комнаты и стали с той стороны поливать ее из автомата.

Когда магазин истощился, я воспользовался минуткой и заглянул в образовавшиеся отверстия. Воздух в комнате был почти неиспорчен, целое шумо-и пыленепроницаемое окно в сочетании с кондиционером и хорошей дверью создавали прямо какой-то оазис с идеальным микроклиматом. Вплотную ко входу был придвинут массивный диван, а из-за циклопической кровати опасливо выглядывал Беляк, рядом с ним на полу я заметил тоненький, аккуратный кейс, очевидно с милыми его чувствительному сердцу безделушками. Интересно только, как он собирался удрать, если сам же и забаррикадировал дверь? Или решил, что фэбээровцам рано или поздно надоест осаждать сию неприступную крепость и они уберутся восвояси? Насколько мне удалось разглядеть, в комнате он был один.

– Тук-тук, сантехника вызывали? – прокричал я в замочную скважину. Надо сказать, что голос мой, приглушенный и обезображенный противогазом, звучал весьма загробно, но Евсей его все же опознал и ответил новой автоматной очередью и потоком непечатных выражений. Его довольно длинная речь содержала, по сути, только одно конструктивное предложение: «Убирайтесь!» – но для нас это в данный момент было неприемлемо.

– Евсей, а у меня граната есть, сдавайся…

Однако Кэт отрицательно замотала головой – гранат не осталось, баллончиков с газом тоже. Завалялась только пачечка пластиковой взрывчатки, но ни я, ни Кэт не были специалистами по организации локальных взрывов направленного действия, и, тупо разбомбив дверь или стену, мы рисковали найти Беляка погребенным под обломками. А между тем мне он был нужен живым.

Кэт покрутила рукой у уха: продолжай, мол, вешай ему лапшу на уши, и отправилась в обход.

– Евсей, а у тебя еды на сколько дней хватит?… Ревматизм не мучает? Ты бы встал с пола, сквозняк, застудишься. Пойдем вниз, там пожар, тепло…

Беляк не откликался и даже перестал постреливать. Через дырочки в двери я его больше не видел, да и опасался, честно говоря, смотреть в них подолгу, пальнет еще прицельно прямо в лоб.

– Выходи, а? – продолжал я свои бесплодные увещевания, стараясь хотя бы разозлить противника, подвигнуть его на неординарные действия, вдруг он настолько заведется, что отшвырнет баррикаду в сторону и выйдет схватиться со мной в честном бою один на один. Почему-то в боевиках так регулярно случается, жаждут злодеи дуэли нос к носу, чтоб глаза в глаза, и честные, хорошие парни в таких схватках неизменно выигрывают. А поскольку именно я – честный и хороший, то мне такая дуэль на руку. – Я тебе удобные наручники припас, домой поедем, в Москву, я тебе в тюрьму передачки носить буду. Эй, Евсей, ты там не умер, чего молчишь? Да, кстати, забыл сказать, дружок твой Сытин совсем голову потерял, ну в прямом смысле, изгадил своими мозгами все твои с таким трудом взлелеянные розы.

Я, казалось, уже исчерпался, а Беляк по-прежнему меня игнорировал. Жутко хотелось курить, но для этого нужно снять противогаз, а чтобы снять противогаз, нужно выбраться на улицу, а чтобы выбраться на улицу, нужно вначале выкурить Беляка, а чтобы выкурить Беляка… Да! Такие логические экзерсисы – явно признак усталости и недостатка алкоголя в крови, но чтобы выпить, опять-таки нужно снять противогаз… Бред, ей-богу! А Кэт все не появлялась.

Пришлось продолжать в том же духе, пока наконец в комнате не возобновилась стрельба.

Я приник к замочной скважине, Кэт висела за окном на тонком шнуре и расстреливала стекло. Беляк на четвереньках метался по комнате, спасаясь от осколков, автомат болтался на ремне у него на шее.

А Кэт была уже в комнате. Тут вдруг обнаружились и эротические партнерши Евсея, оказывается, он просто запер их в ванной. Три хорошенькие китаянки под присмотром Кэт обезоружили Беляка, надели на него наручники и, поднатужившись, оттащили от двери диван. Не зря китаянки лучшие в мире штангистки.

Я ворвался в комнату с видом победителя и принял Беляка в свои крепкие объятия. Тот скрипел зубами и усиленно старался не смотреть на кейс, но я-то о нем не забыл.

– Слушай, мент. Забирай чемодан, и разойдемся по-хорошему. Там и тебе, и бабе твоей на всю жизнь хватит, еще и детям останется, – предложил Беляк.

Кэт в это время отбивалась от проституток, которые на ломаном английском толковали ей что-то о готовности содействовать эмигрантской службе. Видя, что моя напарница не прислушивается к нашему с ним разговору, Беляк выдвинул новое предложение:

– А хочешь, забирай все себе, негру твою пристрелим, и ты меня отсюда выведешь. Соглашайся, Турецкий.

В ответ я наотмашь съездил ему по морде, в основном за «негру». Ненавижу расистов.

Кэт загнала во двор наш фургончик, и мы загрузили в него Беляка и еще десятерых его архаровцев, на остальных просто не хватило наручников. Каждый из наших пленников получил добрую порцию успокоительного в мягкие ткани, чтобы, не дай Бог, не устроили дебош в дороге.

Последнюю пачку пластиковой взрывчатки я забросил в гараж – не пропадать же добру, а заодно у очнувшихся головорезов не возникнет искушения погрузиться в машины и броситься выручать шефа.

Уже выезжая с гостеприимной Парк-лейн, мы услышали вой приближающихся полицейских сирен, добропорядочные соседи Беляка все-таки добились внимания к бардаку, творящемуся у них под окнами. Машина с мигалками проскочила мимо нашего скромного фургончика, не обратив на него никакого внимания. То-то они удивятся, когда увидят погром, нами учиненный, а еще больше удивит их нехитрый рассказ охраны о широкомасштабной операции ФБР против «русской мафии».

Уже в двух кварталах от места событий мы почувствовали себя в относительной безопасности, Кэт достала из бардачка бутылку «Джонни Уокера», близняшку той, которую мы распивали буквально пару дней назад с покойным Сытиным.

– Мы-таки надрали им задницы, – предложила Кэт незамысловатый, но очень уместный тост, и мы сделали по большому глотку прямо из горла. Нервное напряжение отпустило, но как-то разом накатила усталость, хотелось залечь в теплую берлогу и проспать сутки, двое, а может, и больше. Но первым делом я закурил, памятуя, что этого мне хотелось раньше.

– И куда теперь? – задала совершенно закономерный вопрос Кэт. – В аэропорт Кеннеди?

Это было бы здорово. Только кто меня выпустит, разыскиваемого за шпионаж, да еще без документов, да еще с незаконно арестованными головорезами.

– Нет! В нью-йоркский порт! – заявил я, поскольку в моих взбодренных виски мозгах окончательно оформился давно уже зревший гениальный план.

Черный «джип-чероки» двигался по Тверской улице. Женщина за рулем была чем-то огорчена, даже рассержена. То и дело она произносила беззвучные ругательства в адрес какого-нибудь попавшегося на пути чайника за рулем. На заднем сиденье лежал небольшой чемодан, к ручке которого был пришпилен длинный и узкий багажный талон со знакомой до боли аэрофлотовской эмблемой. Любопытствующий человек, которого, впрочем, не было и не могло быть в салоне «джипа», смог бы прочитать – «Ny-mow. Udovenko». Женщина, которой, судя по всему, и принадлежал чемодан, миновав Пушкинскую площадь, затем метро «Охотный ряд», свернула на Моховую. Проезжая мимо гостиницы «Москва», она мельком взглянула на серую громаду. Ни один мускул не дрогнул на ее лице…

Лина Удовенко росла бойкой девчонкой. В родном городе Дедовске, что под Москвой, соседская детвора даже прозвала ее Майклом Джексоном за пластичность, умение быстро бегать, красиво и стремительно двигаться. Родители мало времени уделяли Лине, поэтому росла она фактически на узких и грязных улицах Дедовска. На многих такой способ воспитания оказывает губительное воздействие – дети вырастают гадкой шпаной, затем превращаются в уголовников и вообще в деклассированный элемент. С Линой такого не произошло. Дешевый портвейн в подворотне не довел ее до скотского состояния, как многих друзей и подруг, сигареты не вызывали утреннего кашля, а мальчиков она до себя не допускала. Лидер местных пацанов, высоченный парнюга по кличке Волдырь, которую он заслужил за перманентно покрывающие все лицо мерзкие прыщи, как-то раз подвалил к Лине по пьяни. Дворовые ребята наблюдали эту сцену и потом передавали ее друг другу как легенду. Было уже почти совсем темно. Лина спокойно сидела на скамейке и слушала любимую группу «Ласковый май». Ее затасканный магнитофончик «Сатурн» лежал тут же, на скамейке. Волдырь бухнулся рядом, произнес несколько слов с сальной улыбкой, потом пододвинулся ближе. Лина не реагировала, внимая голосу из хрипящего динамика.

Белые розы, белые розы,

Беззащитны цветы.

Что с вами сделали снег и морозы…

– неслось на весь двор. Волдырь между тем протянул свою нечистую лапу с черной каймой вокруг обгрызенных ногтей к Лининой груди. Та не пошевелилась. Она слушала песню. И только когда «Ласковый май» допел последний припев, то есть после слов: «И оставляют вас умирать на белом, холодном окне», – музыка внезапно оборвалась. Послышался какой-то треск, мычание Волдыря, который совершенно не понимал, что с ним, собственно, происходит. В конце концов Лина стряхнула с юбки остатки изломанного в щепы магнитофона и гордо проследовала домой. Лицо Волдыря представляло собой жалкое зрелище. На нем еще долго нельзя было разобрать, где прыщ, а где нос.

После этого случая Лину зауважали все. Это был поступок – не пожалеть магнитофона, чтобы иметь счастье расквасить рожу Волдырю. Ребята стали ее побаиваться, а вместо Майкла Джексона ее стали называть Брюсом Ли.

Был у Лины еще один замечательный талант. Как-то раз, еще в школе, весь класс повели на стрельбище (начальную военную подготовку тогда еще не отменили), где рядом с автоматом Калашникова положили рожок с пятью боевыми патронами.

– Пять патронов, – сказал взволнованный препод, в подмогу которому ради такого случая был приставлен физрук и учитель физики, – два – одиночными, три – очередью. Как целиться, я вам говорил.

После каждой серии он собирал автоматы, а физрук бежал к мишеням, чтобы заменить их на новые.

Для мальчишек это, конечно, было большим развлечением. Еще бы – настоящий автомат, а не мелкашка в досаафовском тире! Некоторые шутили вполголоса, что стоило бы застрелить преподов. Те, слыша эти разговоры, покрывались гусиной кожей, чувствуя, как по позвоночнику стекают струйки пота. Единственное, что радовало, – ученики стреляли из рук вон плохо. Чаще всего рваные дырки оказывались на белом поле вокруг черных кружков с цифрами. Тот, кто ухитрялся попасть в черное, получал пятерку.

Пришла очередь Лины. Она легла на мат, клацнула замком магазина, установила ствол на упор. Два одиночными, три очередью – дело нехитрое. Но когда физрук прибежал с очередной порцией отстрелянных мишеней, удивлению всех окружающих не было предела. Дырки от пуль в Линином листке вырезали аккуратный кружок в самой середке мишени.

– Удивительно, – резюмировал энвэпэшник, – поразительная кучность. Добиться такого на «акаэме» очень сложно. Ты что, Удовенко, стрельбой занимаешься?

Лина скромно кивнула:

– Да, немного. Полгода назад в секцию записалась.

– Интересно, – буркнул препод, – странное хобби для девочки.

Но для Лины тут не было ничего странного. Первый раз, просто ради интереса придя в стрелковую секцию, она поняла, что запах ружейного масла, вороненая сталь стволов и казенников, клацанье затворов и холодок металла, прижатого к щеке, – это ее стихия. И однажды взяв в руки винтовку, она ее уже не выпускала…

Районные соревнования, городские, республиканские… Лина неизменно брала одно из призовых мест. Вскоре ее пригласили в ЦСКА, в команду биатлонисток. Лина неплохо стояла на лыжах и сразу согласилась. Она делала успехи. Ей прочили олимпийское будущее. Лину практически без экзаменов зачислили в Московский институт физкультуры, что послужило предлогом для ее переезда в столицу и, соответственно, в центральную команду ЦСКА, куда отбирали самых лучших. Имя Ангелины Удовенко появилось на слуху у спортивного руководства как молодое дарование с большим будущим.

И вдруг все кончилось, не успев толком и начаться. Во время тренировки она поскользнулась на крутом снежном склоне и кубарем покатилась вниз. Некстати подвернувшееся бревно решило все дело. Лина повредила позвоночник, сломала два ребра и ногу. Врачи, осматривая Лину, с сомнением качали головами. О спортивной карьере можно было забыть…

Единственное, что выиграла Лина от всей этой истории, – маленькая комнатка в общежитии физкультурного института и временная московская прописка. Это позволяло хотя бы на несколько лет позабыть надоевший Дедовск. Лине предстояло начинать новую жизнь.

…Он появился совершенно неожиданно. Подошел в институтской столовой и предложил выпить вместе кофе. Лина, конечно, имела большой опыт по части отшивания ухажеров, но тут почему-то ей не хотелось посылать Максима куда подальше. А хотелось, наоборот, взять его большую и такую надежную ладонь, прижаться к его плечу и пойти… куда-нибудь на край света. Может быть, это и называется любовь? Может, и так. Лина не слишком-то думала об этом.

Максим учился на пятом курсе. Атлетического сложения, высокий, красивый, умный. Через некоторое время он переселился в комнату Лины – такой привилегией, как отсутствие соседей, обладали только молодые дарования, олимпийские надежды страны, ну и, по старой памяти, Лина. Они жили практически как муж и жена. Прошло немного времени, и Лина стала замечать у Максима некоторые странности. Время от времени он вел туманные речи о превосходстве славянской расы, о всемирном еврейском заговоре, о пантеоне древних языческих богов. На книжную полку он водрузил грубо вырезанную из куска дерева статуэтку Велеса. У него появились листовки странного содержания, самиздатовские книги, отпечатанный на ксероксе «Майн кампф». Максим часто отлучался по вечерам, возвращался поздно, возбужденный и взволнованный. От него пахло до боли знакомым Лине ружейным маслом.

Как– то раз она уговорила Максима взять ее с собой. Он долго отнекивался, потом все-таки согласился. Лина оказалась свидетелем странного действа -молодые люди, мужчины и женщины, одевшись в белые балахоны, водили хороводы вокруг огромного костра, распевали песни непонятного содержания, потом по очереди стреляли из охотничьих ружей в портреты Горбачева и Ельцина, стараясь попасть в глаза… Внимание Лины привлек человек, который не принимал участия в шабаше. Он стоял на пригорке, скрестив руки на груди, как Наполеон, и наблюдал за происходящим. Заметив, что Лина здесь всего лишь гость, он подошел к ней и завел разговор. Он тоже говорил странные и малопонятные веши, такие же, как Максим, но в нем, в человеке этом, чувствовалась какая-то нечеловеческая сила, энергия, пронизывающая Лину до мозга костей. Она вдруг поймала себя на том, что стоит ему отдать любой приказ, хоть прыгнуть с Останкинской башни, хоть ступить в ковш с раскаленным металлом, – она, пожалуй, сделает это, не задумываясь. Максим сам собой отошел на второй план.

– Приходите завтра, – сказал ее новый знакомый.

– Куда? – пролепетала Лина.

Он назвал адрес. Это было за городом.

– На входе вас встретят. Скажете, что ко мне.

– А… как вас зовут?

Человек усмехнулся.

– Макар. Меня зовут Макар Ежов.

С этого момента Лина зажила какой-то непонятной жизнью. Она ездила в дом Ежова ежедневно, иногда оставаясь на ночь. Только там, в этом угрюмом доме, где обитали кроме Хозяина, как называли здесь Ежова, полтора десятка парней с выбритыми затылками, только здесь она чувствовала себя хорошо. Она бросила Максима, бросила институт. После того как ее исключили, она окончательно переселилась к Ежову.

Что это было? Зомбирование, гипноз? Лина не задумывалась над этим. Она просто знала, что ради этого человека она способна на все. Буквально на все…

…Промелькнула Сухаревская площадь, сталинские громады проспекта Мира, впереди замаячила телебашня. Черный «джип-чероки» несся куда-то по известному только его владелице маршруту. Она маневрировала между машинами. Ее лицо выражало непреклонную решимость…

…Постепенно она влилась в повседневную жизнь «партии Велеса», как горделиво называли себя обитатели маленькой колонии. Поначалу она занималась чисто женскими делами – приготовлением обедов, уборкой, стиркой. Потом, когда Ежов вызнал о ее блестящем стрелковом прошлом, все изменилось…

Первой жертвой Лины оказался местный участковый, который слишком часто совал нос куда не следует, интересовался жизнью общины. Идя на задание с тэтэшником Макара, Лина волновалась. Но, когда после сухого звука выстрела в нескольких метрах от нее упало тело милиционера, она не почувствовала ничего. Ровным счетом. И успокоилась. С тех пор Макар часто просил ее помочь убрать кого-то из «ненужных людей», как он называл свои жертвы. Постепенно Лина стала специалистом не только в меткой стрельбе, но и в конспирации. Она знала, как обнаружить слежку, как скрыться от нее, как не оставлять следов… Она не получала за свою работу ни копейки. Однако ей даже в голову не приходило ослушаться приказа Макара. Он имел над ней огромную и полную власть.

И вот она не выполнила задание… Все, ради чего она тащилась в Америку, пробиралась в усадьбу Беляка, скрывалась от его многочисленной охраны, – все напрасно. Непонятно почему рука дрогнула, и пуля пролетела мимо. А второй выстрел дал осечку. Ну не обидно ли? И как она теперь появится перед Хозяином? Как посмотрит ему в глаза? Как объяснит неудачу?

…За окном потянулись заводы, потом маленькие пригородные поселки, затем все больше стало лесов. Черный «джип» свернул с Ярославского шоссе и под его колесами зашуршала проселочная дорога. Минут через десять машина стояла у ворот.

Так, странно. Ворота нараспашку. Обычно здесь постоянно дежурили двое. Теперь никого… Машина въехала на территорию участка и подрулила к дому. Здесь тоже было пусто. Двери и окна распахнуты. Она вышла из машины и поднялась на крыльцо. Ее мучило нехорошее предчувствие. Лина прошла по пустому коридору, заглянула в столовую, украшенную статуэтками языческих богов и портретами Гитлера, потом на кухню, где уже давно явно ничего не готовилось. Она поднялась на второй этаж и открыла дверь в кабинет Макара Ежова…

Лина около суток, как верная собака, без еды и питья просидела возле трупа Хозяина. Она не замечала, или не хотела замечать, явных признаков разложения, трупного запаха, вообще ничего вокруг. И только когда даже до ее затуманенных мозгов дошло, что ничего поделать нельзя, она встала и пошла прочь. Лина знала, что она предпримет дальше.

В подвале находилась оружейная. Она взяла со стойки снайперскую винтовку, неторопливо разобрала ее, протерла тряпочкой каждую деталь, вычистила ствол, проверила прицел. Запах ружейного масла успокоил ее. Теперь она действовала хладнокровно и четко. Зарядила магазин, взяла с собой еще десяток патронов. Затем вышла из дома, свернула с тропинки и засела за кустом. Отсюда просматривалась, вернее, простреливалась вся площадка перед домом. Лина надежно установила винтовку на упор и стала ждать…

Когда я окончательно одряхлею, брошу свою проклятую работу и засяду за мемуары, обязательно посвящу главу своей американской одиссее. И называться она будет как-нибудь вроде «Путешествие с Кэт в поисках выезда из Америки». Почти по Твену. Или по Стейнбеку.

Наверняка с высоты прожитых лет эти времена покажутся мне овеянными романтикой. Но это только с высоты прожитых лет. А пока оно мне таковым не кажется. Разумеется, в данный момент мы все вместе чем-то овеяны, но определенно не романтикой. Скорее нас овевают вонь выхлопных газов, ароматы паршивых портовых закусочных и миазмы сортиров на задворках грузовых терминалов.

Мы находимся здесь уже вторые сутки, и я, в очередной раз вернувшись из порта и поручив Кэт приглядывать за нашими питомцами, пытаюсь уснуть. Я сворачиваюсь калачиком, поджимаю ноги, приваливаю голову к стеклу фургона, в котором мы обитаем все это время, или прячу ее как птица под крыло, но мой уставший бродить по причалам организм упорно отказывается релаксировать. Тогда я начинаю смотреть в окно, в надежде что монотонное созерцание расстилающегося перед нами океана заменит мне сон.

Если вы думаете, что уплыть из Нью-Йорка, обойдя при этом все таможенные барьеры, просто, то вы глубоко заблуждаетесь. Бродя по порту и заводя разговоры со всякими подозрительными личностями я пару раз видел заманчивую перспективу выйти в нейтральные воды на каком-нибудь либерийском сухогрузе. Но, узнав о том, что со мной еще одно лицо, подозрительные типы, ни слова не говоря, пятились в темноту и таяли в сумерках. Я не мог определить причину их столь странного поведения, пока Кэт не выдвинула гипотезу: они просто боятся, что я полицейский. А одного в открытом море в случае чего можно и того… в океан головой вниз – и поминай, как звали. С двоими же все, соответственно, в два раза труднее. Так что я продолжал бродить по порту, то и дело наступая кублуками в мазутные лужи и спотыкаясь о промасленные канаты.

К тому же нам приходилось избегать оживленных и мало-мальски цивилизованных участков порта, где была вероятность наткнуться на фэбээровских охотников за шпионами. Меня ведь, наверное, продолжают ловить. Хотя мы регулярно просматривали газеты и нигде не наткнулись пока на мою фотографию, рассчитывать на то, что сезон охоты закрыт, не приходилось. Просто русский шпион – слишком важная птица, чтобы расклеивать его физиономии на стенах товарных складов и торговых терминалов. Кому придет в голову, что он, вместо того чтобы накручивать километры в сторону от Нью-Йорка, торчит в морском порту, дожидаясь попутного корабля?! Идиотизм, и только. Однако это единственный способ незамеченным выбраться из этой треклятой Америки, да еще вывезти с собой ценный груз – Евсея Беляка.

И самое обидное, что главный виновник моих, то есть наших, мучений спит себе и горя не знает в импровизированном СВ, довольно комфортабельном «вэне», как американцы называют микроавтобусы. А ведь не вынуди они меня тогда забрести на эту чертову базу, сидели бы мы уже в самолете Аэрофлота, а под крылом самолета о чем-то пело бы зеленое море… океана. Так что сам виноват. Но, замечу, что ни делается, все к лучшему.

А еще я совсем забыл про жару, вспомнил, только когда вдруг хлынул ливень. Прямо как в тропиках – сплошной стеной, так что бетонный закуток, в котором мы устроились, превратился в озеро.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался. Большие пространства порта дымились испаряющейся влагой, и от испарений было трудно дышать. Мы с Кэт выбрались из нашего обиталища и направились в очередной поход в недра Нью-Йоркского порта. Беляк и его немногие уцелевшие приятели были надежно связаны, так что за их сохранность мы не беспокоились. Минут через десять я неожиданно вышел к одному из пропускных пунктов.

Меня начал колотить озноб – у пропускного пункта нос к носу стояли две полицейские машины, за которыми прятались как минимум четверо копов с полуавтоматическими винтовками. Перед кордоном выстроилась короткая, из четырех автомобилей, очередь. Каждую машину досматривал пограничник с собакой и полицейский.

– Давай повернем, – предложил я, – пройдем другой дорогой.

Кэт посмотрела на меня так, будто я струсил. Но я действительно струсил, не впал в состояние панического ужаса, конечно, но легонько струхнул. Какой смысл по собственной инициативе совать голову под нож, когда дело практически завершено, осталась самая малость, и вот так все испортить.

– Другой дороги здесь нет, – поставила меня Кэт перед фактом. – К тому же они нас уже увидели и, если мы повернем, обязательно попрутся следом. Лучше сделать… как это по-русски? Морду кирпичом?

Я грустно кивнул. Кэт делала успехи.

– Какое смешное выражение! Как это лицо можно сделать в виде кирпича? На нем же нос, глаза…

– Ничего, – подытожил я, – если надо – сделаем.

В принципе она меня убедила. Чему быть – того, как говорится, не миновать. Не может же все быть слишком хорошо. Ну отберут у меня Беляка, меня засадят в тюрьму, Кэт будет меня навещать, потом меня обменяют на американского резидента, лет через пять-шесть я вернусь домой и обнаружу, что Нинка уже выскочила замуж и я стал дедом, я окончательно облысею и меня выгонят на пенсию… Неужели это когда-нибудь случится?!

– Лет через семь-восемь твоей дочери будет максимум четырнадцать, так что с дедом придется подождать.

– Что? – оказывается, я, сам того не замечая, рисовал собственные мрачные перспективы вслух.

– Пошли, – хмуро сказала Кэт, и мы, постаравшись придать нашим лицам форму строительного материала, прошли мимо полиции. Которая, надо сказать, обратила на нас не больше внимания, чем на Неуловимого Джо, который, как известно, на хрен никому не нужен.

Вот бросить бы Кэт меня, поехать в свою квартирку или еще куда-нибудь в приличное место. Нет, терпит все неудобства, которые для американки в десять раз более чувствительные, чем для меня, терпит и не бросает друга в беде. Хотя, чувствую, ее нервы на пределе.

Конечно, оба мы устали за эти несколько суток: на ногах, без нормального сна – оба заводились из-за сущих мелочей, и эта напряженность грозила в любой момент разразиться грандиозным скандалом. Но такой итог нашего предприятия уже не за горами, потому я не стал усугублять конфронтацию и примирительно предложил:

– Кэт, ты просто прекрасно выглядишь! – самое главное оружие в борьбе с женской хандрой в условиях, когда не можешь позволить себе ничего особенного, – это хороший комплимент, и я начал делать комплименты: – Как тебе это удается?

Да, вдохновение сегодня меня не посетило, комплимент был явно не фонтан, и Кэт отреагировала соответственно, то есть никак. Я рискнул схохмить:

– Кэт, представь себе, что с тобой опасный душевнобольной маньяк, сбежавший из дурдома, которого ты везешь обратно и который просто звереет, когда у него спрашивают документы или когда он видит полицейскую форму.

Она даже не улыбнулась.

– Значит, ты им сказала, – не отчаивался я, – что у тебя сейчас родится двойня и схватки уже в разгаре, а твой придурок муж, мексиканец, настаивает, чтобы дети родились именно у него на родине.

– Слушай, умник, – оборвала меня Кэт, которой осточертела моя болтовня, – ты не обратил внимания, что, судя по нашивкам, это были вообще-то копы из Центрального управления. Которых еще вчера здесь не было и не могло быть? Сдается мне, что это не просто так. Что, если ФБР решило проверить и порт? Ведь если они захотят, то обнаружат нас быстрее, чем ты успеешь потребовать представителя российского посольства. И вот тогда твои мечты о семи годах тюрьмы, замужестве дочки, внуках и благополучном уходе на пенсию имеют большой шанс сбыться. Лучше пошевели своими хвалеными мозгами и придумай что-нибудь стоящее.

Да!… Я оценил собственную тупость и поставил себе высший балл. А еще я решил, что теперь моя очередь надувать губы – мне ли, простому российскому следователю прокуратуры, разбираться в тонкостях местной полицейской формы. А вот Кэт, между прочим, если такая умная, сразу бы могла меня предупредить, избавив тем самым от этих неприятных минут. Я ведь могу и инфаркт заработать.

– Сколько у нас денег? – поинтересовалась Кэт, когда мы отошли на безопасное расстояние от полицейского поста. Перед нами замаячил лоток, с которого бойкий пуэрториканец торговал хот-догами. Мы переглянулись и вспомнили, что наши узники тоже люди, которые время от времени нуждаются в пище.

Я демонстративно обшарил пустые карманы, Кэт провела ревизию в собственном бумажнике, у нее оставалось что-то около двадцати долларов. Да, не густо.

И тут я внезапно вспомнил о беляковском кейсе. Он так и лежал у меня под сиденьем с той сумасшедшей ночи. Мы быстро вернулись и вынули кейс из тайника. Взломав кодовые замки отверткой, обнаружили аккуратные пачки тысячедолларовых купюр – всего на первый взгляд штук тридцать, то есть три миллиона. Я потирал руки от удовольствия – на хот-доги и кока-колу определенно хватит.

Но Кэт разочарованно захлопнула крышку:

– Не забывай, что мы в порту. Если кто-то увидит у тебя тысячу, ты не протянешь и пары часов. Местная шпана обглодает нас вместе с Беляком и выплюнет скелеты.

– Но у нас же пистолеты, – возмутился я.

– Плевать, на такие деньги только свистни, слетится десяток головорезов с пулеметами, а то и на танках.

– А ты не преувеличиваешь?

– Нет, – отрезала Кэт, – Нью-Йоркский порт еще хуже чем Южный Бронкс. Самое главное, – зловеще сверкнула глазами она, – здесь нет проблем с трупами. Их даже прятать не надо – кинул в воду с грузом на шее – и все. Так что нужны другие деньги.

Хоть и не хотелось мне этого делать, но пришлось навестить наших спящих пленников и основательно обшарить их карманы. К счастью, большинство из них оказались богатенькими буратинами – мы насчитали тысячу двадцать четыре доллара мятыми купюрами номиналом не выше сотни. Теперь нужно было позвонить.

Мы совершили большой кружной путь, обходя людные места, и забрели в затерявшийся между портовых построек затрапезный бар с включенной среди бела дня неоновой вывеской «Эль гаучо», который, судя по названию, содержал мексиканец, и, устроившись за грязной стойкой, заказали выпить и телефонный разговор с Гаваной. Завсегдатаи, дымившие сигарами и пившие виски за столиками, косились в нашу сторону подозрительно, но не враждебно: мало ли зачем американцу может понадобиться звонить на Кубу. Может, он хочет сказать Кастро, что тот – вонючий коммунистический засранец.

Получив порцию текилы, я что есть духу хряпнул стакан толстым и тяжелым дном об стойку и, убедившись, что гидравлический удар в нем имеет место быть, опрокинул содержимое в глотку, но до конца насладиться специфическим вкусом голубой агавы в спокойной обстановке мне не удалось – уже соединили с российским посольством в Гаване.

Я не стал разговаривать прямо у стойки, а убрался в кабинку, чтобы поговорить с земляком на родном языке. Когда я вернулся, Кэт доедала что-то кроваво-красное, где плавала фасоль и целые стручки перца. Я заказал себе то же самое и нашел, что кушанье весьма недурственно, особенно если иметь с собой огнетушитель, чтобы гасить пожар во рту и пищеводе.

К сожалению, проблема борьбы с чудовищными вкусовыми ощущениями была не единственной. Наш человек в Гаване, увы, со скрипом согласился переправить в Москву одного человека, ну максимум двоих. Второй – естественно я, а первый – Беляк, и куда теперь девать его архаровцев – непонятно.

– Ну давай их отпустим, – предложила Кэт.

– А не жалко?

– Жалко, конечно.

– Преступник должен сидеть в тюрьме, – с пафосом перефразировал я реплику любимого киногероя.

– Согласна, но я не могу вот так пойти в полицейский участок и сказать: арестуйте этих ребят, они опасны для общества и должны сидеть в тюрьме. Меня в лучшем случае пошлют к черту и предложат убраться на все четыре стороны вместе со всей компанией, а в худшем – упекут за решетку до выяснения личности и будут месяца два рассылать запросы по всем инстанциям, кто я есть и не сбежала ли я из сумасшедшего дома. И вот тогда…

– Ну тогда давай отвезем их обратно, сдадим первому же патрульному. – рассердился я.

– А лучше ты ничего не мог придумать?

Да, идея действительно не блестящая, одна хоть и вооруженная, но женщина с десятком хоть и сонных, но убийц – опасная комбинация. Я еще поднапрягся и выдал вариант, способный удовлетворить всех.

– Выбросим их где-нибудь за городом, а потом анонимно позвоним в полицию. Пока наши друзья очухаются, понаедут местные фараоны и повяжут их тепленькими.

Так мы и поступили. Ночью выехали за пределы порта, свалили всех, кроме Беляка, с завязанными глазами на болотистой поляне, в тени елок и осин, из ближайшего автомата уведомили полицию о банде головорезов, отдыхающих за городом перед налетом на крупнейший в Нью-Джерси банк.

– Ну теперь куда? – поинтересовалась Кэт, когда мы вернулись на наше местечко в порту, – ближайшее российское посольство в городе, куда, как ты понимаешь, соваться нам не следует.

– Согласен, я тоже думаю, что нам не стоит туда соваться. Уж наверняка в столице найдется пара-тройка агентов ФБР, которые непременно попадутся нам на пути. Просто по закону подлости.

– Тогда куда?

– Туда, где нет и не может быть никакого ФБР.

– Ты думаешь, на свете есть такое место?

– Да! Это остров Свободы. Естественно, свободы от ФБР. Куба! Вот оттуда мы благополучно, руководствуясь старыми принципами социалистической взаимопомощи, и вывезем Беляка.

Сказать было, конечно, гораздо проще, чем сделать. Но, как известно с раннего детства, кто ищет, тот всегда найдет. И в конце концов я нашел-таки матроса маленького уругвайского рыбачьего судна, который обещал нам подсобить.

Торговались мы, как на китайском базаре: я начал с двухсот баксов, он – с десяти тысяч. Но поскольку каждый из нас понимал непомерность своих требований, очень быстро мы достигли консенсуса в размере двух тысяч американских долларов. Правда, матрос потребовал предоплату и был просто шокирован, когда половину суммы ему предложили одной бумажкой, пришлось даже сходить в банк, чтобы он удостоверился, что мы ее не нарисовали.

Но, несмотря на то что соглашение было достигнуто и даже спрыснуто доброй порцией виски, матрос, поглубже вникнув в план и особенно в маршрут предполагаемого путешествия, стал кричать про таможню, уродов чиновников и береговую охрану – в общем, наотрез отказался перевозить Беляка. Вместе мы пришли к выводу, что раз второго живого человека вывезти невозможно, то вывезем в другом физическом состоянии. То есть мертвого. Не по-настоящему, конечно, понарошку. Пришлось обратиться в похоронное бюро, где нам за вполне скромную сумму отпустили симпатичный гроб, даже без покойника.

Жаль, что я не захватил с собой чудный двухдолларовый костюмчик от Бронштейна. Евсею он бы несомненно оказался впору.

Еще я прикупил себе черную рубашку и черный галстук, чтобы все, кто мог бы усомниться, не сомневались, что убитый горем родственник действительно перевозит прах достопочтенного усопшего из Нью-Йорка в Чампа-Ларго (это такой городишко на самой границе с Гватемалой, я его на карте выискал).

– Когда тебя снова занесет к нам? – спросила Кэт. Гроб уже благополучно загрузили, и мы стояли на выщербленном бетоне пирса, чувствуя себя немного неловко под любопытными взглядами нашего матроса.

– Когда истечет срок давности за шпионаж.

– Тогда будем прощаться навсегда.

– А может, лучше ты к нам, я тебя с дочкой познакомлю.

– Постараюсь.

Однако не получалось у нас счастливого расставания. В общем, я поцеловал Кэт, стараясь вложить в эту акцию все чувства, которые к ней испытывал и вообще, и в данный момент особенно и которые почему-то никак не желали облекаться в слова. И, глядя с борта воняющего рыбой кораблика на ее одинокую фигурку у самого края неотвратимо удаляющегося американского берега, я совокупно с уругвайским судном, разумеется, взял курс на юг, не корысти ради, а токмо волею долга перед отчизной, собираясь прибавить к шпионажу в Соединенных Штатах еще и незаконное пересечение границы социалистической Кубы.

Чтобы плавать по Атлантическому океану на маленьком судне, требуется, как я понял, особая твердость духа, что-то сродни йоге. Усилием воли нужно подавить стоны организма и заставить себя любоваться пейзажем, который, надо признаться, удивительно однообразен – одна вода, сплошная вода, и ничего, кроме воды. Единственная мысль согревала меня: Беляку в его гробу даже эта маленькая радость жизни недоступна. Все время своего нежеланного круиза он вел себя тихо, может, не отошел от предусмотрительно всыпанного в глотку снотворного, а может, до смерти перепугался и предпочитал помалкивать. Тревожить его у меня не было никакого желания: не тронь… – не испортишь атмосферу.

В атмосфере царил свой праздник: день выворачивания наизнанку. Стремясь скрасить свое существование, я перебрался на мостик, где дежурил мой матрос, предполагая, что он окажется словоохотливым малым и станет потчевать меня всяческими историями, как подобает морскому волку, вдобавок занимающемуся контрабандой. Он обрадовался собеседнику, но от компаса не оторвался и стал интересоваться жестами, как, мол, погодка. Поддерживать данную тему мне как-то не хотелось. Я уклончиво пожал плечами: бывает и хуже – и удалился восвояси. Оставалось ждать пересадки на более дружественный корабль и надеяться, что там-то уж удастся вздохнуть полной грудью.

Да, я забыл рассказать о нашем гениальном плане: предполагалось, что матрос пересадит меня с багажом в нейтральных водах на российский сухогруз, следующий в Гавану за сахаром, где мы и перекантуемся, пока из Москвы не привезут документы, с которыми можно было бы беспрепятственно сесть в самолет. То есть можно было бы, конечно, этого и не делать, а устроить себе месяцок-другой сладкой жизни в трюме с сахаром и добраться до родины вплавь, но обрекать себя на такое я был не согласен.

Однако особых иллюзий насчет того, что все получится, как задумано, я не питал. Беляка взял – все, лимит везенья исчерпан, дорогой товарищ Турецкий, нечего раскатывать губу и ждать от судьбы приза. Путь твой по законам теории вероятностей усыпан мелкими и средними неприятностями. И роптать вроде грешно: у меня в черном ящике бесценный приз и в чемодане солидный довесок. Другое дело, что мне перепадет от всего этого. За первый, конечно, благодарность и зарплата как-нибудь, за второй – тоже спасибо скажут, еще и покосятся: не причастился ли к награбленным у американского народа ценностям? Российский бюджет опять же пополню, есть повод собой гордиться.

Понемногу, спустя много часов, я поймал такт бортовой и кормовой качки и начал клевать носом, но счастью моему не суждено было сбыться. Матрос быстро заговорил что-то по-испански, тыкая пальцем в сторону горизонта, который, замечу в скобках, в океане со всех сторон. Прямо по курсу маячила черная точка, которая при нашем приближении оказалась судном с горделиво реющим родным флагом на мачте.

– Скорее! – потребовал матрос. – Волнение слишком сильное, меня еще опрокинет. – От российского судна нас отделяло метров сто, если не больше. Как я их преодолею со своей поклажей, его, похоже, нисколько не заботило.

– Ну так давай, подруливай ближе! – возмутился я.

– Ближе нельзя! Сказал же: волнение сильное, сам, что ли, не видишь? Хочешь, чтобы нас разнесло в щепки?

– И что мне теперь прикажешь делать? Прыгать с грузом за борт и молиться, чтобы меня подобрали, прежде чем я начну пускать пузыри?

– А я почем знаю?! Я свою работу сделал – довез тебя, как договаривались. Все, хорош трепаться! Вываливай со своим барахлом!

Голосу разума он внимать не собирался, пришлось прибегнуть к непопулярным мерам. Не говоря ни слова, я вытащил пистолет. Он, также молча, все осознал, вернулся к штурвалу и стал приближаться к борту, обходя судно с подветренной стороны. Я залюбовался картиной: прямо по-ленински, вооруженный рабочий за спиной буржуазного спеца-саботажника. Тот кипит от ненависти, но работает на благо революции.

– В Гаване будем через двенадцать часов, если шторм не усилится. – Капитану странным образом удавалось сохранять вертикальное положение. Я держался за поручни и раскачивался вместе с кораблем.

– А если усилится?

– Через двенадцать с половиной. Как вы собираетесь сойти на берег? У вас все документы в порядке? Мне ничего толком не объяснили, кроме того что вас нужно взять на борт и оказывать всяческое содействие.

Капитан уже успел связаться с родиной по рации.

– Документов у меня нет. Документы летят самолетом Аэрофлота. Потом сотрудник нашего посольства пронесет их на корабль.

– Какого числа рейс?

– Понятия не имею. – Я об этом не думал. Выходит, я могу проторчать здесь целую неделю, а то и дней десять?!

– Мы стоим четверо суток, – сухо заметил капитан.

– А вы можете связаться с Гаваной или Москвой и узнать, когда ближайший рейс на Кубу?

Он посмотрел на меня как на полного придурка. Мне стало обидно:

– Послушайте, не надо делать такое лицо! Я что, Джеймс Бонд, по-вашему? Я следователь Генпрокуратуры. Если по-хорошему – должен сейчас сидеть в своем кабинете, а не в море болтаться, провоцировать Карибские кризисы.

Ждать мне, как выяснилось, придется до завтра: вполне по-божески, но терпение мое было на исходе. Я не находил себе места и не мог придумать никакого занятия, чтобы убить время. Беляк все еще не очухался от наркоза: в сознание пришел, но соображал туго или только делал вид. Его заперли в пустующем помещении склада медикаментов при лазарете. На всякий случай, пока на судне находились официальные кубинские представители, я неотлучно находился при нем. От этого деятеля можно ждать любой выходки.

Беляк был вял, перегрызть руку, скованную наручниками, пробить лбом обшивку судна или другим неслыханным способом совершить дерзкий побег не пытался. Зато принялся расшатывать мою неподкупность и склонять меня к вступлению на стезю порока. Начал он с вполне закономерного вопроса:

– Где мы? И какого хрена меня шатает? – Однако с воображением у него было туго. Не найдя разумного объяснения, он дико выпучил глаза и захрипел: – Ты что, Турецкий, решил меня отравить? Пристрелить не смог и теперь травишь, как баба?

Видно, забыл, каким образом они меня притащили в свое логово.

– Таких, как ты, Беляк, я бы вправду изводил дихлофосом.

– Таких, как я? – переспросил он иронически. – Таких, как я, больше нет! Запомни, ты, мусор легавый.

Мне стало даже смешно:

– Мусор легавый, говоришь? Ты у нас прямо языковед-энтузиаст: вот новую тавтологию сконструировал. Послушай, ты хоть в школе-то учился? Или не помнишь уже? Память отшибло?

– Не переживай! Скоро мозги тебе вышибут! Это тебе обещаю я, Беляк! Можешь подсуетиться – заказать заранее панихиду. – Он попытался состроить презрительно-угрожающую гримасу, но общая слабость и качка, дававшая себя знать даже у причала, делали его отвратительную рожу весьма комичной. В нынешнем своем состоянии он был способен испугать разве что унитаз. Но Беляк со стороны себя не видел и потому продолжал грозить мне смертными муками, пока ему не сделалось совсем дурно от морской болезни. В минуты слабости его посещали, по-видимому, вполне человеческие мысли: он вновь поинтересовался местом нашего пребывания.

Мне захотелось немного поиздеваться:

– Хочешь любимый анекдот расскажу, чтобы ты так не мучился?

– Валяй, – снизошел Беляк.

– Мальчик в троллейбусе передает талон наркоману: «Дяденька! Закомпостируйте!» Тот – соседу: «Солдатик, закоцай талончик».

– Я не солдат, – подхватил Беляк, – я матрос. Наркоша оборачивается: «Слышь, пацан! Мы на корабле!»

Некоторое время он сопоставлял факты и делал логические выводы. В итоге ошарашенно спросил:

– На каком, блин, корабле?!

– «Адмирал Кузнецов», кажется. Здоровая такая посудина…

– И куда это корыто плывет?

– Хороший вопрос. Но, может, перейдем к делу, гражданин Беляк? – сказал я официальным тоном. – По всем признакам вы находитесь в здравом уме и твердой памяти. Поэтому прошу вас ответить на интересующие меня вопросы.

– Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Кому ты нахалку шьешь?

– Я в курсе вашей роли во всемирной истории, гражданин Беляк. В общих чертах. Хотелось бы поподробнее…

– Забирай все бабки из чемодана и вали, – перебил он, – считай, что подфартило. Там твоя зарплата за десять тысяч лет. Только не вздумай сказать, что ты отдал их той черномазой!

– За черномазую получишь, – холодно пообещал я.

Он хмыкнул, но с опаской, проверять, стану ли избивать беззащитного, поостерегся.

– Ты же блефуешь, Турецкий! – зашел он с другого конца. – Думаешь получить ордер задним числом и сделать вид, что все чин-чинарем? Мои адвокаты тебя с дерьмом сожрут! – Тут его прорвало. – Весь твой дерьмовый расчет строится на том, чтобы меня запереть надолго и стращать всех, кого тебе, конечно, позволят! Будешь на каждом углу базлать: «У меня показания есть!» Слепишь какие-нибудь фуфловые бумажки… Ну скажи, ты так собираешься меня раскрутить?! Да кто ж тебе позволит вокруг меня рыть, балда! – Он надрывно засмеялся. – Мне даже не надо твой несчастный закон нарушать! – Беляк загоготал уже вполне натурально. Ничего, пусть немного потешится. – Я стану депутатом, – заявил он, продолжая всхлипывать, – раз плюнуть. Ну, как тебе такой вариант? Буду заседать в Думе и выслушивать отчет министра внутренних дел. Ты пацан, Турецкий! Жалкий недоумок!

– А ты, Беляк, прямо-таки стратег! – сказал я, когда он иссяк. – Тонкий знаток политической борьбы! Хочешь, скажу, какой у нас главный закон в политике? Ты или на коне, или… В общем, либо конник, либо покойник. С коня я тебя уже свалил. И стоит тебе от меня вырваться – сразу угодишь на кладбище. Уяснил диспозицию? А теперь думай, на кого ставить и откуда ждать пули. Как надумаешь, подай знак.

В это было трудно поверить – на стуле в моем кабинете сидел Евсей Беляк. Конечно, после американской одиссеи я сам чувствовал себя не очень уютно здесь, в родной прокуратуре. Но присутствие Меркулова и Грязнова придавало уверенность, что это все-таки не сон.

Итак, Евсей Беляк сидел на стуле. И рассказывал совершенно удивительные вещи…

Когда генерал Филимонов наконец попал в Государственную Думу, то понял, что его одиозные высказывания даже здесь отпугивают людей. К несчастью, настоящих фашистов здесь не оказалось. И даже самые реакционные депутаты старались обходить Филимонова стороной. Ну куда это годится? Думал генерал, думал, но ничего так и не придумал. Хорошо, оказался рядом Эдуард Кипарис, его Беляк послал в Москву на разведку – он давно хотел наладить полноценные связи с родимой страной. Как уж удалось Кипарису, у которого содержание шестой графы указано на лбу, проникнуть в логово Филимонова – неизвестно. Но именно он подсказал генералу единственно правильный путь.

Теперь бывшие друзья-фашисты стали гораздо меньше видеть своего шефа. Филимонов крутился на других тусовках. Он налаживал контакты с финансистами, покупал через подставных лиц пакеты акций нефтяных компаний, по поручению Беляка завязывал знакомства среди правительственных чиновников. Филимонову даже удалось выйти на самого Барышникова. Финансовые потоки в Россию шли через фирму «Мос-Ком». Беляк, сидя на своей вилле, потирал руки, ожидая, что вот-вот наступит момент, когда денежки пойдут в обратную сторону – на его американские счета. И тогда страховые аферы покажутся просто детским лепетом. Именно в России можно заработать настоящие деньги.

И вдруг все это кончилось. Филимонова застрелили. Вслед за ним был убит Чернов. Потом Кипарис. Деньги, которые Беляк вложил в Филимонова, в акции, в чиновников, растаяли. Миражи будущих барышей исчезли.

– Я почти банкрот! – с надрывом говорил Евсей Беляк, глядя на нас и, видимо, ожидая сочувствия. Но ничего подобного он, понятно, не дождался.

– По тебе, Беляк, тюрьма плачет, – сказал Грязнов, – так что напрасно ты нас пытаешься разжалобить. Лучше скажи, кто отдал приказ застрелить твоих людей?

Беляк пожал плечами:

– Не знаю. Контактами с Филимоновым занимался Кипарис. Но и то по большей части по телефону. И вообще, граждане начальники, мне эта история с Филимоновым давно надоела. Столько денег потерял, и все зря.

Я покачал головой:

– Бедный, как мне тебя жаль. Пожалуй, в Америку обратно мы тебя не отпустим. Еще бомжевать начнешь, раз ты теперь нищий.

Беляк нахмурился. Видно, перспектива застрять тут ему совершенно не улыбалась.

Мы отправили его в камеру внутренней тюрьмы на Петровке, а сами продолжили совещание.

– Ну что, какие будут соображения, – поинтересовался Меркулов, – выдвигайте свои версии.

– Барышников? – произнес Грязнов.

– Вряд ли. Ему нет смысла убирать людей Беляка. А тем более Филимонова. Гораздо проще их купить. К тому же, судя по всему, они работали вместе…

– Стоп, ребята, – хлопнул я по столу, – мы сейчас залезем в такие дебри! С Барышниковым нам все равно не справиться, даже если мы найдем десять тысяч доказательств, что он собственноручно застрелил и Филимонова, и всех остальных. Кстати, то, что я сижу тут рядом с вами живой и невредимый, – это чистая случайность. Если бы не подвернувшийся открытый канализационный люк – лежать бы мне в сырой могилке на Нью-йоркщине… А по поводу убийц у меня есть одно соображение.

– Какое? – в один голос спросили Меркулов и Грязнов.

– Как там поживает Оля Кот? – подмигнул я им.

В лесу тихо. Треск сломавшейся под каблуком веточки раздается далеко. А если по лесу идут два десятка человек – можете представить себе, какой это шум. За мной шли Грязнов и Оля. Машины мы оставили на шоссе, чтобы не спугнуть тех, за кем мы сюда пришли.

– Ты уверена, что мы правильно идем? – шепотом спросил я Олю.

– Да. Уже скоро будет забор.

Ограда участка, которым владела «партия Велеса», напоминала заборы, которыми были обнесены нацистские концлагеря. Густо уложенная кругами колючая проволока, изогнутые у верхушек столбы. За оградой оставалось простреливаемое пространство в десяток метров. Все по правилам…

Омоновцы, которых мы взяли с собой, быстренько разрезали проволоку. Мы вошли на территорию фашистского логова. Именно здесь держали Олю, и именно отсюда ей удалось бежать.

Среди деревьев маячили аккуратные крыши домов. Нигде никого. Посыпанные щебнем дорожки, крашеные бордюрные камни, кое-где скамейки. Мы вышли на чисто подметенную площадку перед главным домом. Штабом, так сказать.

– Опоздали мы, – с горечью сказал Грязнов, – ушли они.

– Не все. Кое-кто остался, – заметил я, указывая на свежую могилу на краю площадки.

Скромная табличка указывала на то, что именно здесь похоронен Макар Ежов. Вот он, партнер генерала Филимонова по бильярду, глава нацистов.

– Вот и еще один змееныш в земле, – сказал Грязнов.

Я уже было открыл рот, чтобы сказать что-нибудь подобающее в таких случаях, как почувствовал сильный удар в шею. Никакой боли не было. Только воздуха стало не хватать. Я схватился за горло. Лица Грязнова и Оли разбились на множество сверкающих осколков, которые стремительно осыпались. Хотите верьте, хотите нет, но я вдруг почувствовал, что поднимаюсь на несколько метров над землей. Вижу Грязнова с Олей, которые хлопочут возле моего бездыханного тела, вижу омоновцев, которые с автоматами наперевес бегут в кусты. И мне хорошо… А потом меня засасывает в черный тоннель, я несусь с сумасшедшей скоростью. И мне не страшно. Потому что в конце тоннеля маячит ослепительный огонек…

Уже проваливаясь в темноту, я услышал истошный женский вопль:

– Жиды! Проклятые жиды! Как я вас ненавижу!

Я целую неделю провалялся в госпитале имени Бурденко. У киллерши первый раз в жизни дрогнула рука.

Я лежал в больнице и блаженствовал. Никаких тебе преступников, никакой беготни по Америке. О том, где я нахожусь, знали только Меркулов, Грязнов и Ирина.

Как только я пришел в себя, Грязнов рассказал мне, что снайперша Ангелина Удовенко поймана. Это именно ее Макар Ежов посылал стрелять в Филимонова, Кипариса и других. Генерал, с тех пор как связался с Беляком, начал отходить от своих фашиствующих друзей. Последним это, конечно, не понравилось. И на своем собрании они постановили: казнить Филимонова и всех остальных – чтобы другим неповадно было.

Сотрудничество Кипариса, Филимонова и Макара Ежова было до определенного момента взаимовыгодным. Кипарис (и Беляк, естественно) ссужали деньгами Филимонова, который, пользуясь своим депутатским статусом, помогал проворачивать различные махинации. Например, Беляк имел в Москве несколько клиник для «новых русских»… Когда пошли настоящие деньги, о фашистах и их главаре Макаре Ежове стали забывать и Кипарис, и Филимонов.

Однако после гибели Ежова фашисты разбежались кто куда. А вот его верная подруга осталась. Она день и ночь дежурила у его могилы, чтобы застрелить первого, кто здесь появится. К несчастью, им оказался я…

В сущности, это все. Да, чуть не забыл… Барышников пошел на повышение. Он теперь возглавляет Администрацию Президента. Так что, думаю, мы с ним еще встретимся. И чем раньше, тем лучше.

Content

Незнанский Фридрих Евсеевич Сегодня ты, а завтра…

Фридрих Евсеевич Незнанский Сегодня ты, а завтра…