Фридрих Евсеевич Незнанский

Возвращение в Сокольники

Пролог

ПРИГЛАШЕНИЕ В СОКОЛЬНИКИ

– Нет, нет, Санечка, не то… не то…

– Слушай, ты что, с ума сошла, что ли? Ты кому советы даешь?

– Ой, дурачок! Ну почему же, если хорошо, не сделать еще лучше?

– Будешь вякать, сейчас встану и уйду!

– Не буду, не буду! Только не уходи… А можно я тебя о чем-то спрошу?

– Ага, есть такая серия умных вопросов-ответов. Хочешь угадаю?

– А ну попробуй!

– Ты меня любишь? А я чего делаю? Ты на мне женишься? Созвонимся. Это?

– Фу! Грубиян и нахал! Злой и бесчувственный зверюга! Как я тебя ненавижу! Хочешь я все-все про тебя расскажу?

– Категорически нет. И вообще, с чего это ты вдруг такая разговорчивая? Я разве давал разрешение?

– Ах, простите меня, мой энергичный кавалер! Уши у него, видите ли, вянут!

– Девица, не хами!

– С твоей помощью я уже давно не девица!

– Я это знаю. Нечем хвастаться! И кстати, ты слышала анекдот про французского дворника-философа?

– Если анекдот безобразный, то я его могла услыхать только от тебя.

– О господи, за что ты наградил меня этим несчастьем? Я же сказал: философ! Неизвестно еще, у кого уши…

– Ну ладно, не злись. Так чего он там?

– А ничего. Улицу метет и метлой своей шаркает. Шарк… шарк… Потом шарк-шарк-шарк… И опять шарк… шарк…

– Ну и что смешного?

– А то, что из окна высовывается шикарная такая дама, вот вроде тебя, и орет на всю улицу: «Мсье, черт побери! Вы уже полтора часа сбиваете с ритма весь квартал!»

– Ха-ха-ха! А что, я действительно тебе так нравлюсь?

– В смысле?

– Ну сам же только что сказал: шикарная, как я. Или опять все врешь?

– Увы, боюсь, что не вру.

– Кошмар! И это – я! Я, понимаешь, люблю этого негодяя! Кто бы сказал…

– Так. Все. Никакого толку от тебя сегодня нет. Ритма ты не выдерживаешь. Без конца болтаешь на всякие отвлеченные темы. А я как дурак…

– Почему «как»?

– Все, тишина в студии, как говорил один мой приятель-киношник. Охота болтать? Болтай. А я встал и пошел.

– И уходи! Нечего тут, понимаешь… разлегся! Вон белый день еще на дворе! Все приличные мужики на работе работают!

– Значит, я – неприличный. Тебе же хуже.

– Ну и уходи!

– Как скажешь, дорогая…

Турецкий медленно и без всякой охоты поднялся. Постоял на коленях, размышляя, что, может быть, вот так, резко, уходить все же не стоит. Тем более что шикарная дама, едва он навис над ней, чтобы перешагнуть на пол, немедленно приняла одну из наиболее соблазнительных своих поз. Вот же какая зараза! Нy как удержаться?

Но тут же сверкнула мысль: надо ехать домой.

Смешно, а что такое дом? И вообще, есть ли у него дом? Ну то место, где тебя ждут? Или та берлога, куда ты забираешься, когда тебе больно? Да было вроде. Пока Ирке не обрыдли окончательно его похождения и она не переехала несколько дней назад в квартиру своей подруги, которая охотно сдала ей ее в связи с отъездом в Штаты. Пока на год, а там видно будет. А Ирка захватила дочь и тут же слиняла, аргументировав тем, что и ей спокойней, и Нинке ближе к школе, и вообще. В это «вообще» каким-то образом вместилась вся их совместная жизнь. «Давай отдохнем друг от друга», – сказала Ирина Генриховна. Ну да, вот так просто, никаких сцен, это уже давно пройденный этап. А теперь не надо ничего придумывать, врать про задержки на службе, про какие-то там командировки в область и так далее. И все бы неплохо, но… тоскливо временами отчего-то.

Он перелез-таки через восхитительное тело Марии. Мары – она обожала, когда ее так называли. Посмотрел на то, что оставлял недоделанным, и подумал, что, наверное, это и правильно – всегда лучше оставлять после себя нечто, что надо будет обязательно доделать потом. Долюбить, черт возьми. Дотрахать, в конце концов. Чтоб пустыми вопросами не мучилась. Нет, но как смотрит! Не верит, поди, что он сейчас оденется и уйдет. Сколько, оказывается, у одинокого мужчины обязанностей, о которых он и не подозревает, проживая в семье! Руководствуясь желаниями жены. Это же чудо, когда за тебя решают проблемы. А потом чудо кончается, уступая место другому какому-нибудь чуду. Или – полной свободе. Ну да, можно подумать, что тебе сильно мешала семья! Сука ты, Турецкий.

Явился, взял свое, натянул носки… а где они, кстати? Турецкий свесился с тахты и стал осматриваться в поисках собственных носков. Кажется, зашвырнул их под тахту. Он нагнулся ниже, задрал плед, свисавший до полу, и в этот момент заверещал его «мобила», брошенный на тумбочке, с другой стороны.

– Это тебя? – глупо спросила Мара.

– Ну не тебя же! – Действительно, а кому еще стали бы звонить в пять вечера по телефону, номер которого был известен весьма узкому кругу лиц. Турецкий им пользовался, как он говорил, уходя «в эмиграцию». Когда хотел максимально стать невидимым и неслышимым.

Подниматься и обходить здоровенную тахту кругом было лень, и Турецкий потянулся к трубке, с непонятным мстительным чувством придавив девушку Мару так, что она кокетливо взвизгнула. Вот так, лежа поперек ее тела, Турецкий достал трубку, включил и поднес к уху.

– Я слушаю, – сказал он, не видя надобности представляться.

– Приветик, «важняк», – услышал он мягкий и доброжелательный голос. – Ну, кончил, что ли? Можем минутку побазарить?

Турецкий невольно кинул взгляд на занавешенное окно. Слегка расслабился, и Мара заерзала под ним: ну да, сейчас-то он тяжелый. Александр взглянул на нее и прижал указательный палец к губам.

– А почему бы и не побазарить? Как, говоришь, твое погоняло?

Голос хохотнул:

– Ты шутник, «важняк». Это хорошо. Говорили, что ты понимающий мужик. Тогда такой вариант. Сокольники знаешь?

– Конкретнее.

– А как войдешь в парк от метро, шагай влево. Там, возле первого просека, есть поворот за спину этого хренового комплекса. Ну, «Сокольники», каждый козел знает. А за ним, в тени сирени, «важняк», есть небольшой ресторанчик. «Фиалка» называется. Дураков кормят говном, а белых людей – чем пожелают. Ты чего б хотел на ужин?

– Устрицы, блин.

– Заметано, – спокойно ответил абонент. – А какие предпочитаешь? Французские или из Италии?

– Из Монако.

– Мудило ты, «важняк», в Монако же нет своих устриц, их туда специально привозят!

– Это – как сказать!

– Да? Ну пусть. Хрен тебя знает, может, ты и прав. Ладно, я скажу, чтоб специально для тебя блядскую этикетку поставили: «Сделано в Монако». Значит, зайдешь, тебя узнают и встретят. В восемь будь. Успеешь?

– А почему я должен не успеть?

– Ну… мало ли. Палку кинуть, подмыться, одеться, а? Шмара-то у тебя в самом соку.

– Ну, короче, я тебя выслушал, хоть ты и не назвался. Поэтому могу предположить, что ты – обычная «шестерка», у которой и имени-то нет своего, один гонор. Но, повторяю: твои проблемы. А теперь ты мне скажи, если я кому-то понадобился, почему он сам не хочет взять трубку и сказать об этом? Если считает ниже своего достоинства, так ты прикинь, он ведь и мне ни фига не нужен. И с какой стати я должен бросать свои дела, какими бы они у меня ни были, и бежать сломя голову на край света, в дерьмовую «Фиалку», где к тому же еще и говном кормят?

– Не, ты не усек, «важняк». С тобой человек говорить хочет. Он велел мне назначить тебе стрелку. Чего я не так сделал?

– Да по-твоему выходит все так, а по-моему, все через задницу. Серьезные люди так не договариваются.

– Ладно тебе! Не кипишись, «важняк»! Это ты-то серьезный?

– А я вот сейчас пошлю тебя, а ты передашь своему хозяину, чтоб он в следующий раз таких козлов на переговоры не присылал. Будет тебе стрелка, блин, в одно место!

Турецкий оглянулся на Мару, и та фыркнула. Ну и разговорчики!

– Остынь, «важняк», – заметно сбавил тон абонент. – Все, закончили базар. Велено сказать: ждут к восьми. А вот за козла ответишь. В другой раз.

– Если он у тебя случится.

– Я сказал.

– Поглядим…

– Санечка, – сказала Мара, – а ведь это что-то очень серьезное, да? – В ней неожиданно пробудился провидческий талант.

Турецкий отключил трубку и отбросил ее в сторону.

– Ты не хочешь мне рассказать?

– Не хочу.

– Я ж говорю, злой.

– Так, девушка, разговоры закончены, у меня появилось срочное дело.

– Ты не хочешь вернуться сегодня?

– Куда?

– Послушай, я ведь так и обидеться могу!

– Можешь, но лучше не надо. Тебе не идет надутая физиономия. Она тебя старит.

– Ну, знаешь?!

– Ну, знаю…

Вот так, привычно уже пикируясь, Турецкий быстро одевался, а Мара продолжала нежиться на своем бескрайнем лежбище, пытаясь определенно еще разок совратить Турецкого. А он не совращался, потому что голова была занята совершенно другим. Он думал о том, почему сразу не послал этого наглеца, зачем согласился на встречу. Хотя даже приблизительно не мог представить себе, на кой она ему черт сдалась. Но что-то все-таки было в этом голосе такое, что указывало, с одной стороны, на серьезность намерений, а с другой – что от подобных встреч благоразумные люди, как правило, не отказываются. Случается – себе дороже. Да в общем-то, и чем он, в сущности, рисковал? Головой? Невелика ценность. А те, кто приглашали для «базара», хорошо информированы. Надо бы, по идее, пригласить сюда спеца, чтобы он обшарил стены, потолки, выключатели и прочие места, где любят обычно ставить спецтехнику. Неприятно все-таки заниматься любовью, зная, что кто-то где-то, сидя перед экраном телевизора, рассматривает тебя и твою даму во всех подробностях. Еще, возможно, и комментируя при этом особо забавные эпизоды, которых всегда хватает, если ты не стесняешься своей страсти.

И опять с какой-то самому себе непонятной злостью вдруг вспомнил свой недавний позор – иначе это состояние и назвать-то нельзя. Ну да, чуть ли не вчера это и случилось, едва ли не накануне Иркиного отъезда. Он уже занимался делом этих гребаных «центурионов» и в буквальном смысле разрывался между ночными засадами, лежбищем Мары и собственной квартирой, где было просто необходимо появляться – хотя бы под утро, чтобы как-то сохранять еще семейное статус-кво. Что получалось все хуже и хуже.

Он спал, как обычно в последнее время, на кухонном диванчике, приставляя с торца две табуретки, иначе ногам неудобно. Жалкое и унизительное уже само по себе это было зрелище. Уход «в эмиграцию», по собственному же выражению Турецкого, был все же лучше косых и злых взглядов супруги, резких и безапелляционных «выступлений» нередко в присутствии дочери, которая, по глазам было видно, очень жалела папочку, но и возражать не смела.

И вот спал кое-как, пока не проснулся от проклятого «мобильника», что лежал на столе, возле головы Александра Борисовича.

Вроде рано еще звонить. В квартире тихо. Может, ушли уже? Нет, из комнаты дочери донеслась музыка. Ага, решили не беспокоить родителя, который явился под самое утро. А потом долго стоял под душем, чтобы смыть с себя казавшийся почему-то резким и противным запах духов Мары. Просил же: лезешь в койку – не провоцируй. А та смеется: думаешь, она тебя так сильно ревнует? Да я на ее месте уже давно засекла бы тебя с любовницей, будь ты моим благоверным. Вот тебе и вся логика.

Турецкий дотянулся до трубки, включил и стал слушать, кто отзовется. И услышал тихое и сдавленное:

– Саня, ты?

– Нет, это Пушкин! – почти рявкнул он. Но, опомнившись, воровато сунул руку с трубкой под одеяло, накрылся с головой и тоже почти зашептал: – Ты чего, совсем с ума сошла? Куда звонишь? И в какое время, соображаешь? Тут же все дома…

– Санечка, прости, – как-то потерянно заторопилась Мара, – я не хотела тебя будить. Но дело в том… словом, полчаса, наверное, назад у меня раздался звонок. Я взяла трубку. Говорят: Мария Дмитриевна? И голос – женский. Я молчу. А там подождали и снова говорят: ну ладно, молчите. И так вздохнули… Саня, это не могла быть твоя Ирина? Я в первый раз в жизни вдруг так испугалась. И вот не выдержала, хотела проверить…

– Успокойся, – ответил Турецкий, – она такими глупостями не занимается. Спи, еще рано.

Он отключил телефон, скинул с головы одеяло, чтобы положить трубку на место, и… обомлел. Почувствовал вмиг, что все тело его стало каким-то мокрым и липким.

В открытой двери, придерживая рукой полу короткого халатика, стояла Ирина и понимающим, насмешливым взглядом рассматривала его – потного и взъерошенного.

– Тебе не жарко, Турецкий? – произнесла наконец. – С головой, под одеялом! Все руководишь?

Она презрительно хмыкнула. А у него словно язык прилип к гортани.

– Видишь ли… это связано с работой…

– Не надо, Турецкий, – жестко возразила она. – Мы сейчас с Нинкой переезжаем. Все, что нужно ей и мне, я упаковала. Ты можешь снести чемоданы вниз? Или мне водителя попросить?

– Какого водителя?!

– Того, кто нас отвезет к Ларисе. Можешь не волноваться, он мне не любовник, а шофер директора моего училища. Я договорилась заранее, зная, что на тебя даже в такой мелочи рассчитывать нельзя. Так поможешь? Или позвать?

Она ушла в комнату, а Турецкий сел на диванчике и почувствовал себя так, будто ему на голову вылили ушат ледяной воды.

Позже он попытался сбивчиво объяснить жене, что был действительно на задании, которое сам же и придумал на свою голову, и что это запросто может подтвердить и Славка Грязнов, который лично отрядил в помощь своего оперативника. Но Ирина лишь отмахивалась, показывая, что вопрос решен и ей не нужны оправдания. А под конец ввернула-таки:

– Слушай, Турецкий, перестань полоскать мне мозги! И тебе я не верю больше, и Славке твоему. И где ты бываешь, я знаю, и с кем. Оставь меня, мне ложь надоела!

И уехали. Водитель Миша старательно делал вид, что все происходящее его ничуточки не касается. Нинка мужественно шмыгала носом и заявила, что она – ненадолго. И если ее будут продолжать терроризировать, она вернется к отцу. Взрыв не произошел лишь по чистой случайности. Нервы у Ирины оказались крепче, чем у остальных.

Возвращаясь к этим недавним событиям, Турецкий понимал, что с тем звонком он, конечно, вляпался, будто шкодливый мальчишка. Сопляком оказался, другими словами. Но теперь-то чего еще от него хотят? И главное – кто? Братве подобные розыгрыши не нужны. А здесь припахивает профессиональной провокацией – подслушивать, подсматривать, нагонять холодку этакого… Это – «конторские», скорее всего, ребятки, от чьих услуг отказалось государство. Либо они сами от него отказались.

Но, как бы там ни было, согласие свое на встречу Турецкий уже дал, и теперь следовало быть во всеоружии. В прямом и переносном смысле. «Макаров» был при себе, поскольку и этой ночью снова в засаду. Но все-таки основным оружием старшего следователя Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры Александра Борисовича Турецкого было его деловое спокойствие и уверенность в себе. Вот и придется действовать спокойно и решительно – это в крайней ситуации. А так?… Ничего судьбоносного для себя Александр Борисович все-таки не ожидал…

Коренному москвичу искать в Сокольниках «Фиалку» – это примерно то же самое, что спросить: эй, парень, где Сокольники, не подскажешь? Абсурд, иными словами.

Шагнув под своды, так сказать, Турецкий слегка удивился. Была всегда обычная «едальня», где почему-то постоянно было очень холодно, сколько ни разогревайся изнутри. А сейчас стало уже подобием чего-то. Видно, в частных руках заведение. Даже подобие относительного уюта появилось.

– Вы к кому? – поинтересовался у дверей швейцар, он же по совместительству – секьюрити.

– Меня ждут, – кратко ответил Турецкий, не желая дополнительных разъяснений.

– Прошу. – Тот предупредительно пошире распахнул дверь.

На улице было не холодно, но, помня о ночной работе, Турецкий надел теплую кожаную куртку. На нее глазами и показал секьюрити, мол, не желаете? Турецкий не желал, поскольку под мышкой, в кобуре, у него висел «макаров». Секьюрити кивнул и жестом показал на вторую дверь, в зал.

Народу в зале почти не было, так что трудно понять, кого и от кого, главным образом, тут охраняли.

Из притемненного угла поднялся пожилой человек с коротко стриженной рыжеватой бородкой и аккуратной лысинкой, обрамленной чуть седеющим венчиком светлых волос. Впрочем, все это Турецкий разглядел, когда, повинуясь жесту, приглашающему его, подошел ближе. Такой, понимаешь, частный доктор по венерическим болезням. Либо адвокат. Либо еще кто-нибудь.

От соседнего столика к Турецкому повернулись двое коротко стриженных явных братанов и, будто по чьей-то команде, отвернулись.

– Добрый вечер, Александр Борисович, – с легкой, почти ускользающей улыбкой приветствовал Турецкого этот старикан. – Благодарю за точность. Куртку снять не желаете? Это раньше здесь была постоянная холодрыга, а теперь – вполне ничего.

– Спасибо, мне не жарко. Да потом, мне ведь прямо отсюда на службу.

Но куртку он все же расстегнул, и старикан увидел ремень от наплечной «сбруи» на груди у «важняка».

– А! – улыбнулся он. – Ну да, я же все позабываю, что вы у нас следователь по особо опасным, предпочитающий иногда бегать и опером.

– У вас хорошие сведения. Но – чем обязан?

– Не беспокойтесь, много времени я у вас не займу. Так вы что, в самом деле желаете отведать устриц?

– А вы разве не в курсе?

Тот засмеялся – добрым, мягким смешком, даже и близко не напоминающим тот, телефонный голос, хотя и был чем-то похож.

– А есть-то вы их умеете? – продолжал искренне улыбаться старикан.

– Научить? – улыбнулся и Турецкий.

– Только честно, – старикан наклонился к Турецкому, – а мне не поздно менять вкусы? Это же… – он сморщился и посучил пальцами, изображая нечто ничтожное и наверняка невкусное.

– А мне нравится… – философски изрек Турецкий, подразумевая совершенно иное.

Слышал старик этот древний тюремный анекдот и захохотал.

– Ну как скажете! Сейчас прикажу! И чтоб из Монако, да?

– Оставьте, – успокоил его Турецкий. – Мы ж не для этого пришли сюда. Так не будем терять и вашего, и моего дорогого времени.

– Как скажете, как скажете… – вздохнул старик и хитро сощурился. – А козлу одному я приказал все же дать по рогам. Знаете за что?

– Интересно.

– За непочтительность.

– Ну что ж, если на пользу… Так о чем же будет речь идти, к чему так длинно предисловье?

– Да предисловье, глубоко уважаемый мною лично Александр Борисович, необходимо для того, чтобы вы успокоились, перестали нервничать и думать, будто что-то вам здесь угрожает. Может, все-таки по рюмочке? Ах да, все позабываю, что у вас впереди служба. Разговор будет абсолютно доверительным. Я скажу, вы сделаете мне одолжение и выслушаете, после чего обменяемся, если потребуется, аргументами. Идет?

– Ну идет. Скажите, пусть кофе принесут. Черный.

Старик щелкнул пальцами, и официант, на которого взглянул Турецкий, немедленно кивнул. Что он понял? А черт их всех тут знает.

– Александр Борисович, дорогой мой. – Старик достал очки в хорошей оправе, надел их на кончик носа, но посмотрел на Турецкого поверх стекол. – Знаете ли что? Вы всем надоели.

Точно так же надел свои очки и Турецкий и тоже, глядя сверху, уставился на старика.

– Повторить?

– Зачем, у меня всегда было хорошо со слухом. Кому надоел? Можно конкретнее?

– Всем. Наверху, в середине, внизу. В вашей собственной Генпрокуратуре и в Министерстве юстиции. В МВД и ФСБ. В Кремле и на местах. Повсюду. Ну послушайте, право, это у вас таков стиль – брать любой висяк и раскручивать его. А всем ли это надо? Вы задумывались? Нет. Вы – умница. У вас определенный талант. Вы умеете работать. Но! Вы начинаете крепко мешать. – Увидев желание Турецкого возразить, старик предостерегающе, но без всякой угрозы поднял ладонь. – Я повторяю, у вас редкий по нашим временам талант. Есть тысяча… пусть даже сотня! Да хоть и десяток достойных мест, куда вас примут с распростертыми объятиями! Послушайте меня, старика, Александр Борисович! Уйдите вы с этой чертовой Дмитровки, которая у больших людей уже вот где! – Он похлопал ладонью себя по загривку. – Заживите наконец-то спокойной и счастливой жизнью! – Он наклонился еще ниже над столом, глядя снизу вверх ну просто поразительно честными и преданными глазами. – Ирина Генриховна – умнейшая женщина и глубоко вас любит, искренне переживая ваши эти сумасшедшие ситуации. О дочке я уж и не говорю. Вы любите эту Мару. Знаю, видел. Роскошная женщина. Любите, ну и любите себе на здоровье! Им-то всем зачем жизнь портить, которая у всех – одна! Одна, Александр Борисович, дорогой вы мой…

– Говорите вы хорошо…

– Честно, Александр Борисович. И доверительно. Тет-а-тет, как говорится. – Он вдруг обернулся и тихо спросил: – В чем дело? Где кофе?

И тотчас из-за спины Турецкого рука в накрахмаленной манжете протянула и аккуратно поставила чашечку черного кофе. А перед стариком официант, обойдя стол, поставил маленький графинчик с коньяком, судя по всему. Старик, отстранив руку услужливого официанта, взял графинчик сам и налил понемногу в две рюмки.

– С кофе – совсем неплохо, – сказал он, чуточку подвигая одну из рюмок навстречу Турецкому. – А я кофе, к сожалению, на ночь уже не могу. Мотор пошаливает. – Он похлопал легонько себя по груди. Поднял свою рюмку, показал Турецкому, что он с ним как бы чокается, и выпил. Отставил в сторону.

– Скажите мне по-совести, Александр Борисович, сколько бы вы хотели отступного?

– Как-то не приходилось думать на эту тему.

– А вы прикиньте! Двести тысяч «зелененьких»? Без налогов и обложений. На устройство новой жизни. Это – сумма.

Турецкий вздохнул. Поправил очки, усмехнулся.

– Ну ладно, пусть будет двести пятьдесят. На тех же условиях.

– А с вами, смотрю, не соскучишься.

– Александр Борисович, – похоже, старик обиделся немного, – ну сами-то побойтесь Бога! Триста – это уже край!

– А если я откажусь?

– Не стоит вам этого делать. – Помрачнев, старик резко мотнул головой. – Я ж говорю: край.

– Ну а все-таки? – Игра была совсем не забавной, но казалось, что старик еще не все сказал, что ему велено. И не он здесь тоже главный. Но и не пешка.

– Если вы совершите эту ошибку, понимаете? – Взгляд старика стал холодным и строгим. – Ну… для начала… на вас уже столько компромата, что мало не покажется. Особенно если вылить все разом и практически во все центральные издания. Одно дело, когда вы сами уходите, совсем другое, когда вас попросту вышвыривают. А речь пойдет об этом… Дальше – жена и дочь. Вряд ли им нужен такой позор!

– Но есть же и радикальные способы решения сложных вопросов? – Турецкий откровенно ухмыльнулся.

– Есть… – Старик внимательно посмотрел ему в глаза и тоже хмыкнул: – Конечно, есть. Но зачем? Вы – настоящий профи. У вас, повторяю, талант. А мы что, идиоты, чтоб убирать тех, на ком дело держится? Бывают, разумеется, безвыходные ситуации. Случаются и ошибки, куда без них, все – живые люди. Но вас мы уважаем. Да и скандал, честно говоря, никому не нужен. Ну уберут… Кинутся распутывать. Пока то да се, дело стоять будет! Вам ведь в вашей практике частенько подбрасывали уже ненужного киллера, верно? Ну что ж, мавр сделал свою черную работу… А вы еще молодой. Мне бы да ваши годы! Ох, дорогой мой!…

– Я так понимаю, что выбора вы мне не оставили, предложив взамен некоторые варианты, да?

– Абсолютно верно. И я очень рад, что вы это правильно поняли. Значит, не все так плохо, верно?

– А подумать я могу?

– Разумеется! Кто ж такие проблемы решает с бухты-барахты? Конечно, подумайте. Ха, помните шутку переломных лет? «Вступлю в партию. Возможны варианты!» Ох, Александр Борисович, дорогой вы мой, нет ничего нового на этом свете. Думайте, размышляйте. Недели вам вполне хватит.

– На что? – наивно спросил Турецкий.

– На то, чтобы написать достаточно убедительное заявление вашему другу и шефу Константину Дмитриевичу Меркулову и найти собственные аргументы, если мои не показались вам достаточно убедительными. Сегодня у нас с вами что? Воскресенье. А у вас работа, это ж надо? Действительно, ни сна ни отдыха… Ну вот, до следующей субботы как раз и хватит. Ежели желаете наиболее удобный для себя вариант… В субботу, скажем, на этом же месте либо где-нибудь рядом, договоримся еще, вы приносите мне в конверте копию врученного Меркулову своего заявления об уходе из Генеральной прокуратуры – не из юстиции, помилуй бог! – я беру у вас этот конверт, вручаю другой, где будут находиться триста тысяч баксов, при необходимости предоставляю вам охрану – чин по чину! И мы расстаемся. Каждый идет в свою сторону.

– Значит, вы уже все продумали? А где гарантии?

– Александр Борисович, – обиделся старик, – не надо. Вон у вас поди «макаров» под мышкой, а я разве усомнился, что у вас тоже есть слово чести?

– Скажите, я даже не знаю вашего имени, где я мог вас видеть раньше?

– А вы можете меня в дальнейшем называть Иван Иванычем, чем плохо? Истинно по-русски. Но мы не виделись. Точнее, вы меня – нет, зато я вас и видел, и многое о вас знаю. Профессия такая.

– Адвокат?

– И это. Отчасти. Но не будем забивать мозги мелочами. Значит, в следующую субботу. Примерно в середине дня. Уточним. Здесь или рядышком. Даю вам свое слово. Оно ценится.

– Не сомневаюсь. Ну а если все-таки передумаю? Сразу стрелять будете?

– Хотите знать, к чему готовиться? Право, не стоит. Однова живем, Александр Борисович, как говорили старики. К коим я принадлежу в гораздо большей степени, чем вы, молодой еще, по сути, человек… Но чтобы вы, как тот райский плод, быстрее дозревали, в течение недели разок-другой вам, вероятно, напомнят о нашем уговоре. На дорожку не желаете еще? – Старик щелкнул пальцем по графинчику.

– Нет, благодарю вас.

– Вольному – воля.

Старик чуть привстал и кивнул Турецкому, прощаясь.

Руки они друг другу не пожали. Александр Борисович, скосив глаза, увидел застывших истуканами братанов, сидевших перед банками с пивом. Тоже кивнул и поднялся.

Выйдя из «Фиалки», всей грудью вдохнул вечерний апрельский воздух и вдруг ощутил, что у него закружилась голова. Может, от напряжения.

Он задернул молнию куртки до самого подбородка и пешком пошел в сторону метро.

И подспудно проклюнулась мысль: ты будешь большой дурак, Турецкий, если не найдешь выхода. И большой негодяй, если с ними согласишься…

Глава первая

В ТЕМНОМ ПОДВАЛЕ

– Турецкий! Где ты опять шляешься? Где тебя все время черти носят?

Вопросы – один другого интересней…

– Ты, что ль, Василь Васильич? Где, не вижу!

– Ну сам подумай головой, какой еще дурак будет сидеть тут, в темноте, ночи напролет? И ждать, когда господин «важняк» соизволит прибыть?

– Извини, Василь Васильич, пришлось немного задержаться. А ты сам чего так рано явился?

– Это какое же рано? Ночь на дворе! И к тому же не тебе, мальчишке, учить меня азам оперативно-розыскной работы! А заодно запомни: является только ангел небесный, да и тот – в девичьих снах! А мы, муровцы, прибываем к месту проведения операции, усек?

– Еще как! А, черт! Да на что это я тут каждый раз натыкаюсь? У тебя же фонарь есть, так посветил бы, я все же какой-никакой, а сейчас тебе начальник!

– Ха, начальник! Пора бы и привыкнуть, который день ходишь! А светить не буду, батарейки берегу. Между прочим, недешевое нынче удовольствие. И раз начальник – свой должен иметь! Там, перед тобой, еще одна труба проложена. Не споткнись.

– А, мать твою!…

– Ну вот, а я о чем? Тебя хоть предупреждай, хоть не предупреждай, один хрен… Зажигалку не забыл?

– Да здесь, будь она!…

Турецкий, кряхтя и негромко ругаясь, поднимался с колен. И ведь снова врубился в эту проклятую трубу, едва лбом не приложился о бетонный пол, засыпанный остатками арматуры и обломками кирпича.

– Это хорошо, – непонятно что одобрил Василий Васильевич Сукромкин – майор милиции, старший оперуполномоченный, которого Вячеслав Иванович Грязнов, начальник МУРа, выделил Турецкому для проведения операции в этом проклятом подвале.

В тонкости операции Грязнов вдаваться не стал, просто спросил, достаточно ли будет одного опытного оперативника, после чего и приказал майору Сукромкину прибыть в распоряжение Александра Борисовича Турецкого для выполнения особо секретного задания.

А суть заключалась в том, что надо было приходить сюда, в этот подвал, таиться и ждать. У моря погоды.

Туго знающий свое дело, Сукромкин привык не рассуждать и потому прибывал заранее. Осторожно забирался в подвал здания еще довоенной постройки, а потому оборудованного в те, тридцатые, годы обширным захламленным, естественно, бомбоубежищем, затем, изредка посвечивая себе фонариком, пробирался длинными катакомбами, которые в конечном счете приводили его сюда, под модерновое здание коммерческого банка «Атлант-универсал». Здесь он внимательно осматривался и наконец устраивался в ожидании опаздывающего следователя. И всякий раз происходило одно и то же, четвертый день, а точнее, четвертую ночь подряд.

Более трех десятков лет работая рядом с Грязновым в «убойном», как тогда называли второй отдел МУРа, а после и под руководством Вячеслава Ивановича, Сукромкин конечно же знал Турецкого, когда тот только начинал. Да, прилично уже с тех пор годков-то пролетело! Считай, с начала восьмидесятых! Но сегодня на плечах у Грязнова красовались генеральские погоны, у этого Александра – тоже, а вот Василь Васильич, из-за каких-то непонятных капризов судьбы, все еще ходил в майорах. Ну и что, тоже ведь, как и у них, – одна звезда на погоне, разве что размером поменьше.

– Ну ты чего, Турецкий, доберешься наконец? Или тебе в самом деле посветить? – Сукромкин, направив в сторону Турецкого свой фонарик, на миг включил его и высветил полусогнутую фигуру, зачем-то обнимающую обеими руками бетонный столб. – Здесь я, – переходя на громкий шепот, позвал Сукромкин. – Ну теперь-то хоть видишь?

– Вижу, – просипел и Турецкий, приближаясь к Василию Васильевичу. – Но что-то я потерял ориентировку… Дверь где, справа? Ну-ка, включи, Василь Васильич, еще разок!

– Нечего, понимаешь, батарейки без дела сажать! – строго возразил майор. – Ты присядь-ка да помолчи, глаза-то и привыкнут. Не так и темно, как спервоначалу кажется… А эти твои… которые если пойдут, так, полагаю, вон там, подале, левее нас. Там и хлама поменьше. Табельное-то не забыл?

– Ну да, как же! Не к теще все-таки…

– Вот и давай сидеть снова… – тяжко вздохнул Василий Васильевич и замолчал.

Но Турецкий знал, что пауза будет недолгой. Помолчит Сукромкин, повздыхает да и затянет очередную из бесконечных своих муровских либо житейских историй, которых у него было бессчетно. О прошлых женщинах вдруг отчего-то стал вспоминать майор, но по-хорошему, по-доброму. Без привычного цинизма. Возраст, наверное, взял уже свое: как-никак шесть полных десятков, только Славкиным умением грамотно отбиваться от назойливых педантов-кадровиков, пожалуй, еще и держится на службе. Ну да, конечно, с опытными кадрами всегда расставаться жаль, однако все равно однажды приходится. Вот и Сукромкина на воспоминания тянет, а это первый и самый верный признак старости…

– Курить, понимаешь, охота, – снова вздохнул Василий Васильевич, – а нельзя. Запах табачного дыма может выдать нас с головой. Некурящий ведь легко его обнаруживает… А я чего спросил про зажигалку-то? С собой не беру, когда на задание… Чтоб не дразнить себя – нету, ну и нету! А вот когда потом наружу выберемся, дай бог, вот тут бы… да. А ты, смотрю, что ли, бросил?

– Да какое там! – отмахнулся Турецкий. И подумал: как же, бросишь тут! Ирка с Нинкой ушли, оставили мужа и отца в одиночестве, стало быть, не выдержали… На службе все – через пень-колоду… Подвал еще этот, глаза б его не видели!

– А чего? Слыхал, поди, как говорят? Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет, верно? Ты вот мне честно скажи, Саша… Это ничего, что я с тобой попросту, по старой памяти?

– Да о чем речь, Василь Васильич! Мы ж за столько лет почти родными стали. А в чем вопрос?

– Небось, говорю, хочешь здоровеньким помереть, Саша, а? Или как?

– Жалко здоровеньким-то, Василь Васильевич. Здоровым жить нужно. Радоваться жизни, кайф ловить, как утверждают наши молодые коллеги. Уж они знают в этом деле толк. А вот умирать – нет, я против.

– Да-а… Чего-то газом здесь пованивает. Не чуешь?

– Нет.

– А я вот чую… Старым своим носом. Потому и курить здесь нельзя. Не ровен час. Да и инструкция запрещает.

– Это какая ж инструкция, Василь Васильич?

– Здрасте вам! Да наша, муровская!… Ну и подвалы! Ох как я их ненавижу! А у вас, Саша, в Генеральной, ну, там, на Дмитровке, тоже подвалы имеются?

– А черт их знает, не интересовался. У нас же все-таки не Лубянка. И даже не Петровка, тридцать восемь.

– Это ты про пыточные, что ль? Где их нет!… – Сукромкин помолчал, словно к чему-то прислушиваясь, а потом снова заговорил, но гораздо тише и с долгими паузами: – Чего-то вспомнился вдруг Сенька-мокрушник… Был такой блатняк-отрицала, ты вряд ли помнишь… Добрый малый был. Цветы комнатные на хазе своей держал. А еще три кошечки у него жили. Мурка, конечно, Барсик и еще какой-то, забыл… К вышке его приговорили, а он сбежал. Очень у него это хорошо получалось, он и сам ловкий был такой, проворный, как кошка. И вот так три раза, не поверишь, уходил. А в последний мы его в таком же вот подвале брали… Нет, точно газом пахнет!…

– Да не чувствую я ничего, успокойся, Василь Васильич… А дальше что было?

– А чего? В Бутырке, в камере у себя, взял да и повесился. Как раз под Новый год. Уж теперь и не вспомню какой… Давно. Ему дружки вместе с гревом деньжат подкинули, так он на все гроши у того же конвойного веревку купил. И мыла хозяйственного. Здоровый кусок. А на нем только раскрытых пять мокрых дел висело. И столько же – по подозрению. Вот, Саша, а ты говоришь: фикусы там всякие, гортензии, кактусы-мактусы… Все он, говорили, беспокоился о своих цветочках и кошечках. Даже марухе своей писал в записочках названия каких-то специальных удобрений, которые тогда и достать-то можно было разве что на черном рынке.

– А повесился почему? Может, не сам? Помог кто?

– Не-е, сам. Загрустил отчего-то. Ну ты ж понимаешь, Саша, они, блатные, все психопаты. А эта маруха то ли изменила ему, то ли цветочки перестала поливать. Или, вполне возможно, кошек его разогнала. Разные тогда мнения были. Да и плевать, в общем, кому какое дело? Все равно бы не жил он…

– Не жил, это точно, – подтвердил Турецкий. – А что маруха?

– Маруха-то? О-о! Это серьезное дело, Саша. Девка красивая была. Такая вся из себя – не дай боже! Прямо высший класс! Хоть в «Огонек» на обложку! А так-то вообще она наша была, мы ее, еще когда он на воле бегал, завербовали. Майор Смагин был такой, не помнишь?

– Нет.

– Ну и правильно, это раньше тебя было. Ох чего он с ней вытворял! Любовницей у него была… Здоровый такой мужик! Умный… Известный опер. Ему потом блатные особую казнь устроили. Ему и ей, обоим, стало быть… Даже вспоминать страшно. Я тебе потом, если пожелаешь, расскажу. Только не здесь, не в темноте… Вот же инструкция проклятая!

– Чего это ты?

– Да я все про курево… Понимаешь, если рот дымком не прополощу, прямо, кажется, подохнуть могу! Чего, не веришь? Да я после того сердечного приступа только куревом и лечусь.

– У тебя что, сердечный приступ был? А почему я не знал? Когда?

– А еще прошлой весной, в апреле… Да ты, Саша, не бери в голову.

– Не понимаю, почему Грязнов ничего не сказал.

– Ну а если б сказал, так что? Ты бы меня на задание не взял? И все апрель. Хороший месяц, с одной стороны, теплый, травка из земли лезет. А мне постоянно не везет именно в апреле. В позапрошлом году на мине подорвались. Возле Атагов, в Чечне. Вот так осколочек прошел, еще б чуточку… А Борьку Малышева… Помнишь ведь Борьку-то?

– Не помню…

– Да должен был знать… Во-от, а в прошлом, значит, приступ. И так прихватило, ну, думаю, теперь-то уж точно – кранты! Даже завещание решил написать.

– Да ладно тебе! – улыбнулся в темноте Турецкий. Не такой уж и абсолютной, как казалось поначалу. Как-никак, а силуэт Василия Васильевича, прислонившегося к бетонному столбу спиной, он уже худо-бедно различал. Почти призрачный, рассеянный свет шел неизвестно откуда. А может, это он просто отражался от побеленных бетонных стен подвала, и источник его был где-то в стороне, куда не достигал глаз.

– Ты не улыбайся, Саша, – шутливо пригрозил пальцем Сукромкин. – Стал сочинять, ей-богу, хоть и говорят, что это – дурная примета. Специально нотариуса вызвал. Представляешь, Турецкий! Нотариус – это в мои-то годы! Приходит в палату… Да-а… Сама бабочка в полном, понимаешь, соку, спелая: ну тронь пальцем – так прямо соком и брызнет! Садится она рядом с моей койкой, а я и пальцем пошевельнуть не могу, не то что там мысли какие! Эх, думаю, где мои семнадцать лет? Где мой черный пистолет? Помнишь, как там у Высоцкого? Гляжу на ее ножки, и все у меня, Саша, дрожит. Она авторучку сует, чтоб подпись сделать на завещании, а я удержать ее не могу… Гляжу на ее ножки и совсем себя не чую. Она мне: «Ставьте, – говорит, – свой автограф», а я все смотрю и думаю: эх, милая, дал бы Господь сил, я б тебе сейчас такой автограф поставил, что ты у меня тут до потолка бы прыгала! Переживаю я эти грешные свои, значит, мысли, на нее гляжу и вдруг вижу, что она почему-то краснеть начинает! Будто краска в лицо ей хлынула! И коленками заерзала, а чулочки-то ее как заскрипели!… Аж застонал я от проклятого своего бессилия…

– Ну, Василь Васильич! – восхитился Турецкий. – И ты это все, что называется, на смертном одре?!

– А чего, разве ж не мужик был? Да-а… Ну дак как, думаю? Все теперь, полностью опозорился перед красивой бабенкой-то! Хорошо еще, один в той палате лежал. Да вот она еще рядышком сидела и ножками сучила да глазенками своими быстрыми все по сторонам зыркала. А то ну прямо стыд, да и только! И тогда она, Саша, – ты можешь мне не верить, но вот те крест, как на духу! – наклонилась ко мне совсем близко и одними губами шепчет: «Что ж ты, мол, милый, помирать-то собираешься, когда тебе жить да жить? Тебе, – говорит, – долго еще нас радовать!» А сама вдруг горячей своей ладошкой-то под одеяло мое шмыг! Туда-сюда, нашла-нащупала… А я, клянусь тебе, чувствую всем естеством, как что-то во мне шевельнулось и приподнимается, силы то есть откуда-то берутся! Да. Словом, никакого тогда я ей автографа, само собой, так поставить и не смог, да она и не обиделась, что зря со мной время только потеряла. Поняла ж мое состояние. Сказала на прощание, что, по ее убеждению, нет у меня необходимости составлять завещание. И ушла. Ладошкой своей ласковой помахала так и – покинула. А я с того самого дня резко на поправку пошел. Видишь? А ты говоришь!… Это она меня к жизни и повернула.

– Да я-то как раз ничего и не говорю. А после хоть встретились?

– Ну как же не встретиться? Нашел я ихнюю контору, зашел. При форме там, ну, этих – цацках всяких. Она меня увидала и прямо засветилась вся. Расспрашивать стала, как то, другое. Про здоровье. Я говорю, что исключительно ее заботами ни на что не жалуюсь. А она мне: это как же надо понимать? Ну, я как бы стесняюсь, народу-то у них там много всякого, говорю, что неплохо бы встретиться, чтобы потолковать насчет здоровья, как? И по глазам ее вижу, что она не против, но при всех стесняется. Сказала, чтоб подгреб часикам к семи.

– А здоровье что, в самом деле поправилось?

– Так вот я ж и говорю. В смысле – ей. Мол, проверить бы, как оно все складывается, ее-то молитвами. Очень ей это понравилось. И пока тянулось рабочее время, я к нашему с тобой дружку. Угадай с трех раз кто?

– Славка, что ли?

– Ну конечно, он, а кто же еще. Встреча у меня, Вячеслав, говорю, намечается. Конспиративная. Так что, мол, желательно бы. Ну он посмеялся маленько. Только и спросил: кто? Я ему про нотариуса в двух словах и изложил. Забрал ключи и – бегом. А он мне вдогонку: там, в холодильнике, если понадобится, так можно. Ну привез я ее, в холодильник залез, коньячку достал, водички, конфетки там всякие… Словом, сам понимаешь – на скоростях. Как в ранней молодости. Ах, думаю, грех совершаю, перед собственной старухой неудобно! Но дело-то вишь какое получилось. Выпиваем мы маленько – исключительно для развязности. Чтоб неловко себя не чувствовать, я ж ей, этой Леночке, в папаши годился. А она, смотрю, ничего, свободно себя ведет. То-се! Выбрал я один момент, когда у нас все получилось отлично, и спрашиваю: «А почему ты так и не стала завещание составлять? Разве только в моей подписи было дело? Я ж, – говорю, – знаю, что можно свидетелей пригласить, протокол соответствующий составить». А она хохочет! «Как, – говорит, – в глаза твои заглянула, как увидела пламя в них, а после рукой проверила, так сразу и поняла, что ты лишнее затеял. Будешь, – говорит, – жить. Так чего ж тогда попусту?» Ну, в общем, натешились мы с нею, и такая у меня к ней благодарность в душе возникла! Словами не описать, Саша. Доставил я ее домой, к подъезду. Там, в темноте, поцеловались мы на прощание. А она и говорит: «Вот, мол, и все, и спасибо тебе, хороший ты человек». Я сразу понял, что попрощались. И настаивать не стал. Да и незачем. Неправильно это было бы. И знаешь, еще о чем подумал?

– Интересно.

– О том, Саша, что не дай бог в самом деле – старость! Лучше закрыться в кабинете и пулю… Чтоб сразу!

– Ну это уж нет! – бодро возразил Турецкий. – Тут я не согласен. У меня мнение твердое: если что, то исключительно по делам чести. А так… извините.

– Наверное, это правильно. Честь – оно само собой. Вон вспомни, сколько у нас их было? Которые клялись на рельсы ложиться, а? Ну и что? Лег хоть один?

– Про этих я и говорить даже не хочу! Такие, как они, не стреляются, Василь Васильич.

– Ну да, как и те, кого мы сегодня ждем?

– Это точно!

Если рассуждать по-честному, то Турецкий был не особенно уверен, что те, кого «они сегодня ждали», вообще придут. Была надежда, что клюнут на ту наживку, что подбросил им Турецкий. Вот поэтому и сидели они с майором Сукромкиным, время от времени, будто нечаянно, притрагиваясь ладонями к рукояткам заткнутых за пояса «макаровых». И сторожили дверь, которая вела – это уже точно знал Турецкий – из данного подвала в хранилище коммерческого банка «Атлант», где, по идее, должны были находиться секретные материалы, определявшие в последнее время весьма сложные взаимоотношения бывших компаньонов, а нынче заклятых врагов: президента «Атлант-универсала» Рафика Магомедовича Кармокова и генерального директора частного охранного предприятия «Центурион» Георгия Дмитриевича Остапенко, в прошлом – генерал-майора КГБ.

И этим двум свирепым хищникам было отчего в буквальном смысле пытаться замочить друг друга. На кону, как всегда в уголовном мире, стояла вполне реальная сумма в восемьсот миллионов долларов, которую российское правительство, через «атланта» господина Кармокова, выделило целевым назначением на подъем экономики разрушенной Чечни. А «Центурион» господина Остапенко обеспечивал транспортировку и охрану груза, который так и не дошел до получателя, ибо бесследно растворился в офшоре соседней Ингушетии. Партнеры обвиняли друг друга. Счетная палата не могла обнаружить никаких концов. А те, кто в своем старании приближались к этой тайне, пытаясь нащупать хотя бы кончик ниточки, просто исчезали. Как исчез, будто сквозь землю провалился, советник юстиции Потапчук. Либо их расстреливали киллеры по подъездам, как это случилось с журналистом Евгением Арбузовым. Или сбивали «случайной» машиной, которая потом нашлась в двух кварталах от места происшествия, как случилось со следователем Генпрокуратуры Иваном Колосовым. Либо… либо… либо… Этих совсем неслучайных жертв было слишком много, чтобы не видеть самого главного: смерть грозит всякому, кто приближается к тайнам банка «Атлант» или ЧОПа «Центурион».

Все это достаточно хорошо знал «важняк» Турецкий, хотя майора Сукромкина он посвятил перед выходом на задание лишь в самое необходимое…

Медленно тянулась апрельская ночь. А тех, кого ожидали, все не было. Иногда Василий Васильевич коротко подсвечивал свои часы фонариком и тихо называл время: «Четыре прошло… А теперь – шестой, пятнадцать минут…»

Самое бандитское время утекало, с точки зрения двоих, сидевших в засаде, просто бездарно. И о чем они там себе думают?! Ведь через какие-нибудь три часа начнется смена охраны в банке. А сейчас самый сон. Вон даже Василий Васильевич и тот постепенно стал умолкать. Бормотал все тише. Стал рассказывать про какую-то новую бабу из Пензы, куда его однажды забросила командировочная судьба. Но рассказывал он словно самому себе, и Турецкий слушал невнимательно. Напрягать слух не хотелось. Да и самого тоже в сон клонило…

А Сукромкин продолжал невнятно бормотать:

– Какая-то, понимаешь, у нас гребаная проверка, грязь и серость, а тут она – лепесток, а! У меня жена и двое детей – дочка с сыном. Бросать – карьера к черту! Не уходить – с ума свихнусь… Вот и думаю: карьера или счастье?…

Что– то Василий Васильевич зациклился на этих своих бабах, подумал Турецкий. Наверняка пунктик у него появился.

– Но ты ж и сам понимаешь, Саша, что баба – она в конечном счете и есть баба. Уж и насмотрелся я на них, а все тянет. Счастье-то понятно какое: иллюзория. Тут, к примеру, просто вздрючить – мне уже мало. Как говорил мой бывший начальник Коля Галушкин – экзистенция. А с другой стороны – карьера. Грубое слово. Только ведь вовсе и не карьера меня удержала, а дело. Что ж, думаю, ты за мужик будешь, если без дела, а?… Тихо! – вдруг внятно прошептал Сукромкин и напрягся. – Идут!…

Турецкий вмиг потерял всякий сон, напрягся, но ничего не услышал. И едва хотел ответить, как почувствовал на своих губах пропахшую табаком, жесткую ладонь майора. И сразу рука невольно потянулась к животу, к теплой рукоятке пистолета.

Прошло не меньше минуты, когда и до слуха Турецкого донеслось осторожное шарканье ног. Шли как минимум три человека. Шли они молча. И целенаправленно. То есть, иначе говоря, знали, куда и зачем двигались.

Турецкий не услышал, а увидел, почувствовал кожей, какое движение сделал Сукромкин. Тот сперва пригнулся, а затем так же неслышно распластался на бетонном полу, отставив левую руку далеко в сторону. Сам Александр Борисович плотнее прижался к стенке квадратной колонны с другой стороны, открыв себе справа поле обзора.

Бронированная дверь находилась там, и к ней, словно тени, чуть шаркая подошвами, двигались три полусогнутые фигуры. Они остановились около двери, точнее, в том месте, где она должна была находиться. Но в темноте ее видно не было. А сами фигуры различались теперь лишь благодаря непонятным колебаниям воздуха в этом подвале. Что-то стало позвякивать, видно, пытались найти ключ. Свои же люди! Поди, еще недавно могли служить в охране этого самого банка. До той поры, пока хозяева не рассорились и охрана не перешла к другому ЧОПу, которое называется «Стрелец-98». По сведениям Турецкого, директором «Стрельца» стал Вадим Баранов, бывший заместитель Остапенко. И тут тоже бывшие соратники стали врагами. А когда Московская городская прокуратура возбудила уголовное дело против директора «Стрельца» в связи с найденными, по чьей-то определенной наводке, в его автомобиле двумя незарегистрированными пистолетами иностранного производства, ну и прочим – по мелочи, тот вдруг дал показания против своего бывшего начальника. Можно только догадываться, какие шаги предпринял бывший бравый чекист, отставной генерал Остапенко. Но обвинения с Баранова почему-то сняли, дело прекратили, материалы срочно отправили в архив, а самого Баранова выкинули в прямом смысле из Бутырок на волю. Но домой он так и не доехал. На следующее утро его обезображенный труп был найден в районе Митина. Хотя квартиру он имел в Теплом Стане…

Теперь «Стрельцом» руководит некто Игорь Дмитриев, сведения о котором самые расплывчатые. Но при всем при том пока ясно одно: те, которые возились у бронированной двери в банковское хранилище, не служили в «Стрельце». Это были, скорее всего, и на это очень надеялся Турецкий, конкуренты из «Центуриона».

А они, между прочим, совсем осмелели. Даже зажгли сильный фонарь и, бегло проведя лучом вокруг и ничего не обнаружив, положили его на пол так, чтоб он осветил им дверь. Отличные получились мишени!

Подобравшись и приняв удобную для стрельбы позу, Турецкий легко шлепнул ладонью по колонне, привлекая внимание Сукромкина, и, выставив перед собой «ствол», громко скомандовал:

– Внимание! Вы окружены! Оружие – на пол! Лицом – к стене!

И тотчас одна из освещенных фигур у двери, ринувшись в сторону, исчезла за такой же бетонной колонной, за которой прятались Турецкий с Сукромкиным. А следом грохнул выстрел. Пуля выбила бетонную крошку над головой Александра, и осколки больно брызнули в лицо. Он на миг зажмурился, но тут же выстрелил и сам во вторую, метнувшуюся влево тень. Послышался вскрик. Попал! Снова ударила пуля – пониже, и снова остро брызнуло в глаза. Ну да, они же бьют на голос и на звук выстрела.

С другой стороны колонны выстрелил Сукромкин. Но ответом были быстро удаляющиеся прыжки. Один сбежал, второй определенно ранен, просто его не видно, потому что тот, который прятался за колонной, третий, очередным выстрелом разбил свой фонарь. И теперь поединок велся в темноте.

Александр решил сменить место и коротким рывком нырнул за колонну, в сторону майора. Пока Турецкий нащупал руку Василия Васильевича, пока требовательно вынул из его ладони фонарь, а затем, подняв его и отведя в сторону, постарался направить так, чтобы луч сразу осветил того, третьего, раздался еще один выстрел с той стороны, но на этот раз болезненно вскрикнул Сукромкин.

Турецкий включил фонарь и увидел лежащего на полу человека, который держал в обеих вытянутых перед собой руках пистолет и на миг зажмурился от ослепившего его света. Выстрел – и руки лежащего упали на пол, выронив оружие.

Но где третий? Этот сукин сын где прячется?!

Турецкий снова отпрыгнул в сторону, и пуля тут же обожгла его поднятую над головой левую руку, в которой находился фонарь.

Фонарь грохнулся на пол и погас.

Турецкий дважды выстрелил туда, откуда прилетела эта проклятая нуля, но когда смолкло странное в этом подвале эхо от его выстрелов, он услышал быстро удаляющийся топот бегущего человека.

И тогда он достал из кармана зажигалку, высек пламя и нагнулся над Сукромкиным. Тот лежал ничком, уткнувшись в пол лицом. Правое его плечо было в крови. Куда попала пуля, рассмотреть было трудно, поэтому Турецкий просто поднял неожиданно очень тяжелого майора на руки и пошел в сторону выхода.

Идти было трудно, потолок подвала был низким, а огонек зажигалки видимости не добавлял. Скорее, наоборот, мешал ориентироваться. И Александр погасил ее, тем более что накалившийся металл стал просто жечь ладонь.

Когда же он, задыхаясь от тяжести и усталости, выбрался наружу, во двор, заставленный ракушками индивидуальных гаражей, уже практически рассвело. Положив Сукромкина на землю, Александр наконец смог осмотреть окровавленное плечо майора и увидел, что пуля вошла над ключицей в дельтовидную мышцу и, скорее всего, застряла под правой лопаткой. Крови было много. Но Сукромкин дышал, хотя и был без сознания.

Турецкий достал свой носовой платок, с сомнением прикинул его чистоту, но затем вспомнил о металлической фляжке с коньяком, которая на всякий случай покоилась в заднем кармане брюк. Сейчас оказался как раз именно тот случай. Коньяк был вылит частично на платок, а остальное – на рану. Затем Александр прижал платок к ране. И только после этого достал из кармана «мобильник» и стал звонить Славке. Ну а кому же еще? Его же кадр лежал тут без сознания…

Сонный Грязнов сперва ничего не мог понять, потом выматерился и закричал, чтоб Саня ничего «там» руками своими не трогал, а он приедет немедленно и вызовет бригаду. Это ж надо придумать! Доигрались!

Из всех этих суматошных выкриков и беспомощных матерков Турецкий понял, что и Грязнов совсем не верил в необходимость ночной засады. Не должны были прийти «центурионы» за компроматом на себя. А они вот взяли да и пришли. И еще стрельбу затеяли… Первыми кстати.

Только отключившись, Александр подумал, отчего это у него самого так жжет руку. А когда взглянул и увидел продырявленный рукав своей любимой кожаной куртки, а вокруг будто обожженной дыры кровавые «сопли», почувствовал, что и ему становится малость дурно. И даже пожалел, что по инерции использовал весь коньяк…

Все– таки нельзя быть таким беспечным дураком…

Глава вторая

РАЗГОН

Может быть, впервые за долгие годы совместной работы Турецкий видел, что Меркулов был разъярен не на шутку. И не изображал, не делал вида, как порой заставляла необходимость, а был действительно взбешен. Очень неприятное оказалось зрелище. Особенно когда причиной подобной реакции являешься ты сам.

Но, надо отдать должное, Костя все-таки старался сдерживать себя. Говорил негромко и раздельно. Грязнов, сидевший сбоку его стола, старательно рассматривал свои ногти. Будто маникюром собирался заняться. После того, разумеется, как Костя выдаст все, что сможет. В том, что главное еще впереди, можно было не сомневаться: крупные Костины кулаки с побелевшими от напряжения костяшками пальцев подрагивали на столе, и моментами казалось, что Меркулов сейчас вскочит и кинется на Турецкого, стоявшего перед его столом навытяжку.

Грязнов поморщился, он подумал, что зря Саня демонстрирует этакую воинскую послушность, хотя на самом деле наверняка думает иначе, о чем не может не догадываться мудрый Костя. И оттого еще больше ярится. Вот же чертовы характеры!…

– Итак, Александр Борисович, ты все-таки полез в этот подвал. Объясни зачем?

Турецкий молчал, отсутствующим взглядом скользя по меркуловскому лицу.

– Ты великолепно знал, что после того полнейшего провала, когда городская прокуратура продемонстрировала свое абсолютное ничтожество и неумение работать, дело против руководителя «Стрельца» было закрыто, а все материалы отправлены в архив. Навечно! Так? Отвечай, пожалуйста, сделай мне такое одолжение.

– Я отвечу, – неожиданно скучным голосом сказал Турецкий. – Только оставь и ты, пожалуйста, свой просительный тон.

Грязнов даже крякнул. Ну Санька наглец! Всему же есть предел.

– Хорошо, – вдруг согласился Меркулов. – Сядь и говори. А мы с Вячеславом послушаем. Нам, видишь ли, интересно знать, за что, за какие грехи, ты нас с ним таким мерзким образом подставил? Именно подставил!

– Я надеюсь, – опустив голову, сказал Турецкий, – что тебе, Константин Дмитриевич, про Славку не говорю, я ему все-таки кое-что объяснил, известно, как закрыли – а главным образом почему – дело «Стрельца»? Вопрос, понимаю, риторический. Ответа я не прошу, но хочу, чтобы ты спокойно выслушал и мою точку зрения. А она следующая. Но для отработки версии требуется некоторый экскурс в глубь вопроса. Если нет возражений.

Меркулов с сомнением посмотрел на Грязнова, продолжавшего изучать собственные ногти, хмыкнул и, как бы в раздумье, качнул головой из стороны в сторону,

– Ладно, – сказал сухо. – Я готов еще раз тебя выслушать. Но только без лирики. И без пафоса. Не надо там… честь, совесть… слышали!

– Только по делу, – возразил Турецкий.

Меркулов кивнул.

– История вопроса восходит к временам известной аферы с восемьюстами миллионами долларов. По нынешним временам и сумма-то некрупная, но на объективный взгляд она была поводом, или последней каплей, которая переполнила чащу наших «героев» в кавычках, то есть бывшего генерала КГБ Остапенко и банкира Кармокова, некогда, подчеркиваю, неразлучных друзей…

– Нет, – брезгливо взглянул в сторону Грязнова Костя, – он просто не может уже без дурацких своих «красивостей». Тоже в кавычках!

Турецкий улыбнулся:

– Чтобы не затягивать предыстории, я просто процитировал одну строчку из статьи Евгения Арбузова. Ныне покойного.

– Ладно, извини, – буркнул Меркулов. – Но все-таки сделай милость, постарайся…

– Он постарается, – серьезно сказал Грязнов. А Костя прикрыл ладонью лицо.

– Итак, деньги, – без тени уже улыбки продолжил Турецкий. – Напомню просто, что во времена оны Остапенко сумел подмять под себя несколько охранных агентств. Среди них был и известный ныне «Стрелец-98», который возглавлял Вадим Баранов, бывший, кстати, губоповец, ставший затем первым заместителем Остапенко. Но во время известной ссоры, которую с достаточной осведомленностью описал в своем очерке Евгений Арбузов в газете «Московский наблюдатель», Баранов разорвал свои отношения с Остапенко и, по сути, возглавил службу безопасности в банке Кармокова.

– Ну это нам уже известно, – поторопил Меркулов.

– Я знаю. Но мы же сейчас говорим о версии. Так наберитесь терпения и выслушайте хотя бы до конца!

– По-моему, он прав, – буркнул Грязнов.

– Валяй, – махнул вялой ладонью Меркулов.

– Дальше, как вы, возможно, помните, было предотвращено покушение на Кармокова, и в перестрелке «стрельцов» с киллерами те двое были убиты. Опознаны как активные персонажи из измайловской оргпреступной группировки, по некоторым сведениям находящейся «под рукой» бывшего генерала Остапенко. Сведения – тоже из материала Арбузова.

– Но это еще не доказательства! А предположения – не факт! – Меркулов назидательно поднял указательный палец.

– Согласен, – смиренно отозвался Турецкий. – Идем дальше. Однако подозрения упали-таки именно на Остапенко. Писал-то ведь об этой криминальной связи не один Арбузов. Но когда пошел уже поток публикаций – и о прошлом генерала Остапенко, и о его настоящем, причем фактура появилась неизвестно откуда, хотя у меня на этот счет есть свое твердое мнение, вот тогда… Прошу заметить, не МУР и даже не Следственный комитет ГУВД дает команду, а просто какой-то там капитан из ДПС на Варшавке по собственной инициативе останавливает «ауди» с мигалкой на крыше, принадлежащую Баранову и с самим хозяином «Стрельца» за рулем, и с ходу обнаруживает под водительским сиденьем два незарегистрированных пистолета иностранного производства, патроны к ним, а также целых четыре дозы чистейшего героина в расфасовке – для продажи, естественно, так надо понимать. Потому что больше тому заниматься нечем. Вячеслав, ведь знакомый стиль! Погоди, реакция мне твоя не нужна. Идем дальше. Баранов задержан и препровожден сразу в Бутырки. Следствие поручено Генке Потапчуку – из межрайонной прокуратуры Южного административного округа. Я отмечаю только главные пункты. Баранов быстро «колется» и выдает Потапчуку сногсшибательный материал на Остапенко. С указанием ряда его прежних акций и, соответственно, перечислением действующих лиц. Дело тут же забирает к себе Следственный комитет. Через неделю при неясных до сих пор обстоятельствах исчезает Гена Потапчук. Просто вышел из дома, а на работу не явился. Это случилось прошлой осенью. Потом пришла зима, снег выпал. Короче – висяк. Еще неделю спустя неожиданно, по указанию свыше, прекращается дело Баранова как явно сфабрикованное неизвестными лицами с неизвестной целью. Я ничего не путаю?

– Ну-ну… – буркнул хмурый Меркулов.

– Баранов освобожден. Сообщает своему адвокату, что прямо с Новослободской едет к себе в Теплый Стан, домой, отказываясь даже от адвокатской машины. А утром следующего дня его изуродованный труп находят недалеко от Митинского кладбища, то есть в противоположной стороне, на свалке. Даже до кладбища не донесли, мерзавцы. Извините за излишнюю эмоцию. Итак, дело закрыто, Потапчук исчез, Баранов убит. Ты, Костя, понимая, видимо, абсурдность происходящего, поручил мне просмотреть материалы расследования – в порядке надзора. Для пополнения информации я тайно встречаюсь с журналистом Арбузовым. Беседую. Два дня спустя Евгения убивает киллер. Двумя выстрелами – оба в голову. В подъезде. Убийца, разумеется, как обычно, не найден. Оружие засвечено в Чечне. И это – все. Далее… Не волнуйтесь, я кончаю. По твоему же приказу, Костя, я передаю десять томов материалов Ване Колосову, из нашего управления. А сам улетаю в Челябинск – расследовать причины губернаторского скандала, а заодно, извини, производить «разводку», с которой бы справился любой Славкин опер. А возвратившись «со щитом», как говорится, узнаю, что Ваня Колосов тоже убит. Точнее, сбит неизвестной машиной, которая была угнана, а затем брошена в трех кварталах дальше. Типичная «заказуха». Но самое странное – все вроде бы горюют о потерях, но ни одна сука не удивляется! Почему? Вот и я задался этим вопросом. И на поминках Вани сказал одному-другому газетчику, что я готов угадать «заказчика». И назвал Остапенко. На него, мол, у Кармокова есть очень серьезный компромат, который банкир хранит у себя за семью замками. Арбузов одно время даже как-то близок был с банкиром, навещал, отдыхали вместе. Он видел материалы и вот – убит. Колосов только прикоснулся к ним – и его нет тоже. Короче, с тех пор я все ждал. И вот наконец сработало!

– И это ты называешь версией? – сухо спросил Меркулов.

– Да уж что есть… Я понимаю, Константин Дмитриевич, что, отстраняя меня от этого дела, ты просто спас тогда мою голову. Но, прости, не совесть. Извини, вырвалось.

– Ты вот спросил по ходу выступления: не путаешь ли ты чего? Так я хочу ответить: путаешь. Не знаю, сознательно или по забывчивости. Вадима Баранова, между прочим, освободили не по «чьему-то», как ты говоришь, указанию свыше, а по той простой причине, что он полностью и категорически отказался от своих прежних показаний! Не помню, возможно, я тебе не говорил, что нашего генерального вызывали чуть ли не в президентскую администрацию и там объясняли, чем занимается у нас прокуратура и как она вышибает нужные ей сведения из подследственных!

– Минуточку! – Турецкий предупреждающе вскинул руку. – Это у нас что, первый случай такой?

– Чего, вышибания?

– Не-а, рассмотрения «вопроса» в администрации самого господина президента?

– Hе изображай идиота, Саня, – устало отмахнулся Меркулов. – Все-то ты прекрасно понимаешь…

– Да, я понимаю. Больше того, я знаю сам, как это все делается. Как без всякого принуждения даются показания, а потом от них так же легко отказываются. И наоборот бывает – когда действительно вышибают, а у бедняги подозреваемого отказ – единственная возможность уцелеть. А кроме того, мы со Славкой прекрасно знали Генку Потапчука, так что не надо мне лапшу… на уши… гражданин начальник. А, кстати, где сейчас те десять томов с материалами?

Меркулов не ответил, лишь отмахнулся от Турецкого, как от назойливой мухи.

– Ну предположим… – сказал он. – Только предположим, что в тебе здравый смысл пересилило довольно эфемерное понятие какой-то там совести… Да погоди ты! – крикнул с гневом. – Сам полез в этот чертов подвал! Так то ж ты собственной шкурой рисковал! А почему же ты другого человека потянул с собой?! Почему ты позволил себе рисковать его жизнью?! Что я должен говорить его жене и детям?

– Если ты думаешь, что я использовал Василь Васильича втемную, ты глубоко ошибаешься. Он знает суть. Подробности же оперативнику совсем не нужны. И он действовал верно. Просто нам обоим не повезло – в разной степени. Меня легко задело, а ему, к сожалению, досталось. Да чего ты на меня навалился? Славка был там, видел, может подтвердить. Никто нарочно под пули не лез. Просто мы столкнулись с настоящими профессионалами. Это не бандиты. Это – профи. А они служат у Остапенко. Судя по следам в подвале, один из них был ранен. Не знаю, мной или Василь Васильичем. Убежал. Вот и надо устроить проверку кадрового состава «Центуриона». Или опять руки коротки?

– Послушай, Александр Борисович, а что это ты все нарываешься? – уже грозно спросил Меркулов. – Тебе мало, что по твоей дурной затее человек в госпитале помирает?

– Ну, положим, не помирает. Мы звонили вон со Славкой. Положение стабильно тяжелое. Но ведь стабильное же! А чего ж ты хочешь, если человек столько крови потерял? Я на него весь свой коньяк извел. Даже самому ни капли не досталось…

– Убитого опознали, – сказал вдруг Грязнов. – Я просто не успел вам сказать, позвонили мне перед самым-самым. – Вячеслав показал на дверь кабинета Кости. – Проходит он у нас по картотеке, Захар Ершов, кличка Слесарь. Профессиональное погоняло, дополнительных объяснений, думаю, не требует. Измайловский опять же. Две ходки, обе по сто шестьдесят первой, пункт третий. Профессиональный грабитель.

Меркулов как будто немного остыл, но, взглянув на Турецкого, снова налился кровью.

– Ну скажи мне, кто тебе разрешил заниматься этой проклятой самодеятельностью?! У тебя есть на это санкция?!

– Есть.

– Кто тебе ее подписал? Ну?

– Ты, Константин Дмитриевич.

– Я-а-а?! Нет, это уж слишком! Вячеслав! – Он умоляюще уставился на Грязнова. – Ну хоть ты объясни ему, как называется то, что он натворил! Это же… Нет, я просто не нахожу слов! Ты понимаешь, этот сукин сын уже использует меня! Подсовывает какие-то свои бумажки! А ведь я не помню, честное слово, чтоб подписывал подобное постановление… Саня, ну что ты творишь? Опомнись! Ты же не знаешь этих мерзавцев!

– Это я?! – изумился Турецкий.

– Да, ты. И я сейчас это окончательно понял. Все, разговор окончен. Баранов сам отказался от своих показаний против «Центуриона» и, стало быть, против Остапенко. Все материалы отправлены в архив. Генеральный дал категорическое указание любые следственные действия в отношении указанных лиц прекратить. Не мешать им спокойно работать…

– …и дальше убивать людей, – в тон ему продолжил Турецкий.

– И… Что ты сказал? – нахмурился Меркулов.

– Я сказал, что весьма сожалею о безвинно пролитой крови Василь Васильича. Но сейчас, увы, апрель. Нехороший для него месяц.

– Не понимаю, при чем здесь апрель?

Грязнов хмыкнул. Меркулов недоверчиво посмотрел на него, а Вячеслав кивком головы отослал его взгляд к Турецкому: мол, ты его послушай, а я-то давно в курсе.

– Он мне вчера ночью сам об этом сообщил. Апрель, говорил, какой-то несчастливый месяц у него. В позапрошлом году чуть не убило осколком мины под Старыми Атагами. В прошлом – микроинфаркт схлопотал.

– Да, не везет мужику, – вздохнул и Грязнов. – И нынче опять в апреле. Немалого труда стоило отстоять его… Сами знаете, майор, всю жизнь складывалось так, что в последний момент то чепэ какое-нибудь, то еще… Ну а теперь – дай бог, чтоб оклемался. Безо всяких возражений – сразу на пенсию. Жалко, конечно, мог бы поработать, молодняку подсказать…

– Видишь, что ты и тут натворил? – Меркулов осуждающе посмотрел на Турецкого,

– Вижу… – Турецкий сморщил нос. – Вон и в Нигерии очередной переворот. И в Венесуэле опять беспорядки…

– Ну при чем здесь это?! – прямо-таки взвился Меркулов. – Зачем ты нарочно меня злишь?! Сколько, наконец, можно?!

– А сколько можно наши повседневные оперативные заботы и некоторые проколы – да, и без них не бывает! – возводить черт-те в какую степень? – в том же, довольно резком, тоне ответил Турецкий. – Это наша мужская работа, которой я в конечном счете горжусь! А кому не нравится, кто считает ее слишком опасной для себя, пусть идет и подметает улицы! Метла – тоже кое для кого достойное оружие!

– Нет, ты понял, Вячеслав, куда он меня посылает? Куда он нас с тобой, да?

– Демагог! Не передергивай… Взял, понимаешь, манеру… – огрызнулся Турецкий.

– Ну все! – Меркулов резко шлепнул ладонью по столу. – Приказываю. Если желаешь, будет в письменном виде.

– Желаю.

– Будет!

– Не пугай!

– Ладно, тогда объясни вот нам, дуракам, зачем ты затеял эту свою провокацию, в результате которой пострадал человек?

– Именно для вас и объясняю! – запальчиво вскочил Турецкий.

Меркулов с Грязновым переглянулись и… не сдержали улыбок.

– Валяй, – подначил Грязнов.

А Турецкий вдруг словно потерял всякий интерес к предмету жаркого спора. Он посмотрел на лучших своих друзей, которые так ничего и не поняли. Хуже – и не собирались понимать. Потому что, хочешь ты или не хочешь, главным для них обоих все-таки оставалась карьера, будь она проклята… Высокие посты, широкие погоны. Нет, конечно, ничего отвратительного в их позиции не было, такова жизнь, в конце концов. Однажды человеку надоедает воевать и повсюду с пеной у рта доказывать свою правоту, и он как бы стихает. Отмахивается и говорит самому себе: какая разница? Ну станет по-моему, а что это изменит в целом? Да ничего. Зачем же ломать копья? Заводить недругов? Делать из друзей собственных же противников? Не хватит ли? И вдруг осознает, что хватит. Ибо жизнь и без того так коротка, что многих удовольствий ты лишаешь себя сам – по определению. Любимое выражение молодых политиков…

Ну что им объяснять, если они до сих пор сами не захотели ничего понять?… Или, может, в самом деле послать все к черту?…

– Я попробую, – тихо сказал он. – Но, если можно, в последний раз!

– Вот-вот, попробуй. – Словно успокаивая его, Меркулов пожестикулировал ладонью. – Да, Вячеслав?

Грязнов кивнул.

– Никакого компромата у Кармокова на Остапенко не имеется. Или, может, он есть, но я лично о нем ничего не знаю. А журналистам я закинул пустую удочку. Они сами приготовили наживку. Я ждал – клюнут или нет? Клюнули! Значит, рыло у Остапенко в ба-альшом пушку! А еще это означает, что ему есть чего бояться. Дверь-то действительно ведет из подвала в хранилище банка, уж ему ли не знать! Потому и Слесаря наняли.

– Получается, что ты спровоцировал их? – спросил Меркулов.

– Нет, я вызвал огонь на себя. И теперь уже они от меня не отстанут. Что и требовалось доказать.

– Типичное мальчишество, – подвел итог Меркулов.

– Ты не прав, Костя. Это – тактика. Раз Остапенко клюнул, значит, документы, компрометирующие его, все-таки есть! Я же сказал журналистам, что Арбузов их лично видел. За что он и поплатился головой.

– Но сейчас это тебе зачем, когда дело раз и навсегда закрыто?

– Оно просто не может быть закрыто, тут ты, Костя, не прав. А вот что бывшие компаньоны старательно обрезают все концы – это видно. Убирают же всех причастных! Всех, кто хоть раз прикоснулся, даже следователей, которые проникли в их тайны.

– Получается, что на очереди – ты! – резко сказал Меркулов.

– Не исключаю. Но думаю, что информация им нужна больше, чем жизнь какого-то там «важняка». На этом я и построил расчет.

– Нет, такой вариант нас с Грязновым не устраивает, – категорически помотал головой Меркулов. – Подтверди, Вячеслав!

Грязнов неопределенно пожал плечами, чем вызвал новую волну раздражения у Кости.

– Ну раз вы оба такие умные, а я у вас, стало быть, отпетый дурак и ретроград, то придется применить силу. Слушай, Турецкий, внимательно. Решение окончательное и больше обсуждению не подлежит. Никакие банки и охранные агентства, никакие самостоятельные дела с сегодняшнего дня тебя, Саня, не касаются. Это – приказ! Но зато у меня есть для тебя достойное и важное дело, которым ты с завтрашнего утра и займешься. Работа, честно говорю, нелегкая и вдобавок – пыльная.

– Это еще что? – пробурчал Турецкий.

– Архив.

– Что-о? Какой архив?

– Наш, Саня. Прекрасное место для досужих размышлений. Завтра с утра зайдешь ко мне и получишь конкретное указание, что надо найти и где примерно. Несколько важных документов и еще кое-что – по мелочевке.

– Ты смеешься? Да мне проще уйти из Генпрокуратуры! – И подумал: а что, чем не повод?

– Ни в коем случае! Кстати, приказ на этот счет ты прочитаешь первым. И еще деталь. Завтра к тебе зайдет практикант. Начинай вводить паренька в курс наших дел. Учи смену.

– Ты решил всерьез похоронить меня? – Турецкий вдруг понял, что его реплика прозвучала весьма двусмысленно, просто Костя не догадывается.

– Напротив! – улыбнулся Меркулов. – Я пытаюсь спасти твою жизнь. Избавить тебя от острой необходимости совершать глупые и опасные поступки. Подтверди, Вячеслав.

И опять Грязнов неопределенно пожал плечами. И собственные ногти стал пристально рассматривать. Манера у него в последнее время, вишь ты, такая появилась. Как у того колхозного председателя из старого анекдота, который во время заседания в райкоме партии, где его «чистили» за непослушание, все какие-то движения ладонями делал. Вот озадаченный секретарь райкома его и спрашивает: чего ты, мол, изображаешь, тут серьезный вопрос, а ты… А я, говорит, никак не пойму, каким же это образом ежики совокупляются? И так иголки, и так… Вот и Вячеслав со своими ногтями…

Не дождался поддержки Меркулов, в который уж раз нахмурился и сурово заметил:

– Между прочим, не ты один у нас такой недоступный! Уже по всем отделам розданы практиканты. Так что принимай молодца. Пока не поздно… Все, свободны… Кстати, – остановил он их уже возле двери, – а где ты вчера весь день был?

– Отсыпался дома, – хмуро ответил Турецкий.

А Грязнов добавил, поняв по-своему:

– Пока мы нынче с Сукромкиным разобрались… Потом подвалы обследовали, криминалист гильзы собирал, следы там всякие, то-се, потом труповозку вызвали, ну ты сам понимаешь, Костя, забот хватало… Да и он тоже. Дырка-то в палец! Так что во второй половине дня только и закончили.

– Понятно. Мог бы доложить! – крикнул вдруг и махнул рукой – иди отсюда!

Грязнов с Турецким вышли.

В приемной Меркулова вместо привычной Клавдии Сергеевны сидела какая-то новая девица. Она с любопытством посмотрела на меркуловских посетителей. Грузный рыжеватый генерал милиции хоть и не старый еще, но какой-то усталый, что ли, и равнодушный. Прошел, даже глаз на нее не кинул. А ведь было на что посмотреть, она-то уж хорошо знала. И второй – о нем успела услышать – высокий, крепкий, сразу видно, но тоже чем-то озабоченный или даже разозленный, этот скользнул по ней почти невидящим взглядом, скривил губы и что-то почти на ухо сказал генералу. Тот громко и презрительно хмыкнул и осуждающе покачал головой. Так и ушли. И не посмотрели. Обидно. Про этого длинного, Турецкого, ей уже сказали, что он еще совсем недавно ни одной симпатичной женщины не пропускал. Такой ловелас! И ведь что поразительно: не отказывали! Это ему-то?! И секретарша, как только что тот генерал, презрительно пожала своими восхитительными, в этом-то она была абсолютно уверена, бархатными плечиками…

– Да, брат, устроил нам Костя разгон, – идя по коридору, сказал наконец Грязнов, подведя этим черту под «беседой» в кабинете заместителя генерального прокурора.

– Нам… скажешь тоже! – фыркнул Турецкий.

– Ну да, ты ж у нас один такой… решительный… А я с ним уже с утра душеспасительный разговор имел. Когда прикрывал тебя. Ни спасибо, ни… Как же, дождешься тут от вас!…

– Ладно, Славка, не рычи. Я сейчас думаю о другом. Никакие Костины потуги закопать окончательно это дело положительного, в смысле желаемого им, результата не дадут. Поздно. Волна уже пошла.

– Да чего ты на него тянешь? Он, что ли, всему причина? Повыше такие вопросы решаются. Ты же сам слышал…

– Это неправильно.

– А кто возражает?

– То-то и оно, Славка, что никто уже не возражает. Прошло время «большого хапка», начинается время «равнодушного молчания».

– Ну а раз сам же и знаешь, так какого же… извини? Совесть, долг! Кончай ты с этой тряхомудией! Никто уже давно никому ничего не должен! И точка. А что люди гибнут, так опять же твои слова – такая наша работа. Всегда было и будет. И нечего воздух зря сотрясать. Tы вот лучше послушай. Я тут одну тачку присмотрел! Ох, Саня, скажу тебе! Ну просто слов нет! До конца этой недели, я думаю, мы ее обязательно хорошо обмоем. Нет возражений? Чтоб широко, по-нашему.

– Еще дожить надо, – вздохнул, думая о своем, Турецкий, чем почти оскорбил друга.

– Да ты чего? – выпучил тот глаза. – Как это – дожить? Тебе ж не велено теперь и шага с Дмитровки ступать! Кончай, Саня, со своими действительно дурацкими экспериментами. Ведь нашпигуют, верь слову, еще как нашпигуют! А тебе это надо? Ты чего себе думаешь, измайловские не знают, кто им в подвале «мочилово» организовал? А если даже и не знают, так умные люди подскажут. А Слесарь, между прочим, был у них в большом авторитете.

– Брось ты, – отмахнулся Турецкий, – волков бояться… знаешь?

– Давай-ка я к тебе своего приставлю, а? Чтоб покатался с тобой, приглядел.

– И не думай! Прогоню. Да и прав у тебя таких нету, если я сам не пожелаю иметь «личку».

– Трудно с тобой, Саня, – поморщился Грязнов. – С Иркой-то как? – спросил после паузы.

– А никак. Живут. Нинка вот звонит. Вечерами. Когда мать куда-нибудь смывается. На концерт, естесьно! А дочка дома одна. Вот ей надоедает уроки делать, она и звонит папуле… Ах, Славка, будь оно все проклято! Ну почему всегда наперекосяк?!

– Не кричи. Ты ж на службе все-таки. А вон какой-то хлопец тебя поджидает. Гляди, уж не практикант ли обещанный? – Грязнов хохотнул и похлопал друга по плечу. – Ладно, Саня, держи хвост морковкой, тогда сам в суп не попадешь. Поеду. Так про обмыв тачки не забудь. Я завтра время уточню. Да, и напоследок, Саня. Ты уж не учи того паренька нашим с тобой глупостям. Хватит, мы с тобой уже динозавры, скоро повымрем. Закон природы. Пока.

И, махнув рукой, он ушел по лестнице вниз.

А Турецкий вдруг подумал: с какой вообще-то стати на сегодняшнем разгоне присутствовал Вячеслав? Зачем его Костя позвал? Для поддержки? Тогда – чьей? Он что же, не уверен был разве в своей правоте? Сомневался в своих действиях? Или, наоборот, не сомневался, но хотел присутствием Славки как бы еще больше усугубить вину его, Турецкого? Черт их всех знает, оба – темнилы порядочные.

Но у каждого – свои личные заботы. Каждый хочет дожить спокойно. Вон Славке сейчас нужнее всего его новый автомобиль. А Косте что? Тишина? Чтоб тот же генеральный на него постоянно собак не спускал? Из-за Турецкого, разумеется. Да и других непослушных хватает, не бельмо же у него на глазу этот Александр Борисович!…

Возле кабинета и вправду разгуливал молоденький и невзрачный паренек.

– Ты, что ли, практикант? – спросил Турецкий, подходя ближе и протягивая ему руку.

– Я, – ответил тот.

– Быстрый ты, смотрю. Звать как?

– Максимом. Максим Петлицын, – поправился он.

– Понятно. Свободен, Максим.

– Не понял?

– Это плохо, что не понял. Ты обязан все схватывать на лету. Иначе какой же ты тогда практикант? Никакой, получается. Свободен – это и значит: свободен. Завтра приходи. Сегодня я не готов принять тебя. Дела у меня сегодня. Ясно?

– Ясно. А завтра когда?

– А ты пойди сейчас на тот этаж, – Турецкий показал пальцем наверх, – найди кабинет заместителя генерального прокурора по следствию Меркулова, зайди в приемную… Там у него секретарша, такая вся из себя, у нее и спроси, когда в нашем доме начинается рабочий день. И приходи завтра, минута в минуту. Понятна диспозиция?

– У вас тут, смотрю, по-военному?

– Ага, в мундирах ходим. И ты тоже будешь ходить. Если вовремя не передумаешь и не сбежишь. Привет.

Турецкий отдал ему честь, повернулся и ушел в свой кабинет, заперев за собой дверь.

Он открыл сейф, из глубины достал фляжку коньяка, отвинтил пробку и, сделав маленький глоток, погонял коньяк во рту, после чего пробку завернул и спрятал фляжку обратно.

Из сейфа же достал свой исписанный блокнот с заметками по делу, которое так долго и безуспешно обсуждали сегодня в кабинете у Кости, уселся за стол и начал неспешно перелистывать свои записи.

Костя прав. Но прав по-своему. Опасно? Да, они теперь разозлены. Их подставили, и они знают, кто это сделал. А «Центурион» – не собранная с бору по сосенке охранная фирма, а целенаправленно созданный исключительно из бывших сотрудников силовых и правоохранительных органов «коллектив единомышленников», это тебе не шарашкина контора. Люди серьезные и злопамятные. Их уже однажды государство крепко кинуло. Поэтому и они церемониться не будут.

А может, это и хорошо? Все закончится одним разом? И не надо больше никакого «робингудства», как выразился Костя. Потом соберутся ребята, примерно можно угадать даже состав присутствующих, так сказать, на тризне. Станут слова говорить – понятно какие. Скоро забудут причину, по которой, собственно, собрались, и начнутся анекдоты, кто-нибудь предложит баб пригласить, чтоб не скучно. И опять станут вспоминать, что покойный был весьма горазд по этой части. Так, со смехом и легкой печалью разъедутся кто куда: одни – к женам под бочок, другие – по девкам, третьи – добавить еще, поскольку обязательно окажется мало. И вся любовь…

Да нет, чушь все! Мысли дурные в голову лезут. Это потому что она, голова, занята не делом, а хрен знает чем. Все, хана! Пора работать. Времени до субботы, до отпущенного срока, вполне достаточно.

Итак, что у нас теперь наметилось?…

Александр Борисович Турецкий углубился в свои записи и обо всем немедленно позабыл. И лишь на миг оторвался, чтобы укорить себя: только последние идиоты думают о собственных поминках.

Глава третья

«НАБЛЮДАТЕЛИ»

Понедельник – действительно день тяжелый, особенно для того человека, у которого он все никак не может кончиться. Тем более если день накануне, а также последовавшая за ним ночь внесли и свою толику в события, от коих жизнь не представляется лучше или хотя бы насыщеннее. Поменьше бы подобных событий…

Чтение блокнота – тоже серьезная работа, после которой явно напрашиваются определенные выводы. Закончив чтение, Александр Борисович, вопреки прямому указанию Меркулова, решил их тем не менее нарушить, ибо не видел другого пути, чтобы еще разок хорошенько колыхнуть уже достаточно взбудораженное болото.

Естественно, что сообщать о своем решении он не стал никому, тем более начальству. А работа в архиве, согласно решению Константина Дмитриевича, начиналась с завтрашнего дня. Вот и явится практикант, которого можно будет, кстати говоря, сразу и основательно загрузить. Они себе что думают? Что их сразу заставят ловить особо опасного преступника? Или в Бутырки повезут проводить допросы и очные ставки? Дудки! Пусть начинают потихоньку стирать собственными рукавами пыль с архивных папок. И это – далеко не худший вариант…

Итак, не будем терять дорогого времени!

Турецкий запер свой кабинет, бренча ключами, спустился на нижний этаж и прошел на служебный двор, где стояли его «Жигули». Hoрмальная машина! Зря Славка какие-то иномарки себе замысливает…

Дорога много времени не заняла, и спустя полчаса Турецкий вошел в большой и прохладный вестибюль газетного комплекса на Краснопресненской. Подошел к степенно прогуливающемуся возле своего стола охраннику и полез в карман за записной книжкой.

– Смашнов… Алексей… Робертович… Правильно? – Турецкий еще раз сверился со своей записью.

– Вам назначено? – спросил охранник.

– Нет, но вам незачем звонить ему. – «Важняк» спрятал записную книжку и достал удостоверение.

Охранник, немолодой уже человек с брюшком и в очках, имел, видимо, не лучшее зрение. Он склонился над удостоверением, попытался что-то прочесть в нем и сказал смущенно:

– Хорошо, проходите. – Турецкий опытным взглядом определил, что тот так и не разобрался толком, что написано в удостоверении. – Знаете где?

– Знаю.

– Комната пятьсот семь! – крикнул охранник уже вдогонку поднимавшемуся по ступеням Турецкому. – Лифт направо. Пятый этаж. Сегодня видел его. Кажется, на месте.

Турецкий поднялся на пятый этаж и, снова вместо пропуска показав на этаже свое удостоверение, вошел в комнату номер 507, где сидел один из редакторов газеты «Московский наблюдатель». Турецкий уже знал его, они встречались и в прокуратуре, и здесь, когда допрашивали всех возможных свидетелей по делу об убийстве журналиста Евгения Арбузова, а также его коллег. Версия о причастности «Центуриона» к убийству этого известного молодого журналиста рассматривалась тогда вскользь, потому что Арбузов, очень мужественный и по-своему отчаянный человек, занимался не только «Центурионом». Был у него компромат и на генералов, и на коллег-журналистов из других изданий, и вообще никто тогда в редакции, кажется, даже не удивился, узнав, что Евгения убили. Все словно были готовы к этому. Состоялись шумные похороны, и каждый раз на очередные поминки в редакцию на грандиозную пьянку съезжались со всей Москвы друзья газеты, и скоро уже мало кто помнил, ради чего они тут собирались. Тело Арбузова нашли в собственном подъезде. Никто не слышал выстрелов. Пистолет был с глушителем. Делом занимались недолго, как со всяким «глухарем». Но так как пресса не унималась, приходилось кого-нибудь подозревать, задерживать, отпускать, снова задерживать, время от времени делать заявления, что убийца Жени Арбузова будет вот-вот арестован, но всем было ясно, что подобные дела уже давно не раскрываются.

– Вы ко мне? – спросил Смашнов.

– Моя фамилия Турецкий, – сказал «важняк», представляясь. – И я к вам, вы угадали. Мы ведь уже встречались, не правда ли?

Смашнов посмотрел на него, и по выражению глаз Турецкий понял, что Смашнов сразу узнал его, но… что-то удержало Алексея Робертовича от более искренней реакции.

– Ну что ж, присаживайтесь, – тихо сказал он, привстав и указав рукою на стул.

– Спасибо.

– Кофе, чай, бутерброды?

– Нет, благодарю, ничего не буду.

– Что так?

– Сыт.

Смашнов снова уселся и вопросительно уставился в глаза Турецкого.

– Я пришел поговорить с вами, Алексей Робертович, по одному весьма деликатному вопросу.

– Да-да, – как-то суетливо вдруг закопошился Смашнов, – я слушаю вас.

– Дело касается охранного агентства «Центурион», – сказал Турецкий.

– «Центурион»? – удивился Смашнов. – Да, Женя занимался всем этим, но знаете… прошло с тех пор так много времени, что…

– Что все изменилось. Так?

– Не понял?

– Вы хотели сказать, что с тех пор, когда Женя Арбузов занимался «Центурионом», это самое агентство – что?… А вы были с ними в довольно хороших отношениях, верно? С этими «центурионами». Я не путаю?

– Ну это, знаете, не ко мне, – сказал Смашнов. – Об этом вы можете поговорить с коммерческим директором, с главным редактором, с нашими хозяевами наконец. Какое я-то отношение ко всему этому могу иметь? Тем более к охранному агентству!…

– Остапенко знаете? – спросил Турецкий. – Сколько раз вы встречались с этим человеком?

– С Остапенко? Лично?

– И лично, и так – не лично.

– Ну, в общем, я и не скажу точно, сколько раз, но вот лично?… Да, мы ездили к нему на дачу. Пару раз, наверное.

– Где у него дача?

– Николина Гора.

– С кем вы ездили?

– С Метлицким.

– Это коммерческий директор, правильно?

– Да.

– Он сейчас на месте?

– Да, конечно, я могу проводить вас.

– Не спешите, Алексей Робертович. У меня есть еще несколько вопросов и к вам.

– Я и не спешу.

– Главный с вами ездил?

– Он был тогда в отпуске.

– Кто-нибудь из хозяев?

– Да, я мог бы, наверное, назвать фамилии, но это уже теперь не имеет никакого значения, потому что наша газета, вернее, тридцать пять, кажется, да, именно тридцать пять процентов акций закрытого акционерного общества «Московский наблюдатель» продано.

– Именно с этой целью вы и ездили тогда к Остапенко?

– При чем здесь Остапенко? У него свой бизнес. Вряд ли ему нужна какая-то газета… какие-то проценты… Да и вряд ли бы он потянул все это. А почему вы именно меня об этом спрашиваете?

– Что ели?

– Не понял.

– Ели что? На даче. У Остапенко. Не помните? Чем вас там угощали?

– Ели? Да при чем здесь это? Не помню. Чем-то угощали. Не все ли равно?

– Кто вел переговоры: вы или Метлицкий?

– Метлицкий.

– Значит, вы ничего не знаете?

– Послушайте, но какое все это имеет отношение к тому делу, которым занималась прокуратура? Вы хоть что-нибудь можете определенное сказать о расследовании? Что у вас за методы, у прокуратуры?

– Методы самые гуманные, – сказал Турецкий. – Такие же, как и у вас. Только, в отличие от газеты, сыск и информация входят в наши прямые обязанности, а вот газетчики… Кто, говорите, приобрел тогда эти тридцать пять процентов?

– Слушайте, давайте вы сами поговорите с Метлицким. Я и так слишком много чего сказал.

– Вы не хотите мне отвечать?

– Я не могу точно сказать. Нужно смотреть бумаги. И вообще, информировать вас, работников прокуратуры, вовсе не входит в мои обязанности.

– Меня не надо информировать, я сам вам все скажу, – сказал Турецкий. – Эти тридцать пять процентов теперь принадлежат фирме «Велда». Так? Так. Остапенко имеет к ней какое-нибудь отношение? Имеет. Вы не подскажете какое?

– Я ничего не знаю.

– Вы встречались на даче с представителями «Велды» и ничего не знаете?

– Послушайте, я правда ничего не знаю! – Казалось, сейчас с ним случится истерика.

– Убит журналист. Вы пишете гневные статьи.

– Сам я ничего не пишу.

– Не важно. Вы – ваша газета. Вы ищете убийц. Вы упрекаете Генеральную прокуратуру, а сами ничего не делаете, и даже больше того, прикрываете людей, которые могут быть виновны.

– Послушайте!

– Послушаю.

– Вы пришли для чего? Чтоб разозлить меня? Не понимаю. Зачем вы пришли? Я ничего не знаю.

– Ведь Женя не был идеальным журналистом? Так? Какие у вас лично были с ним человеческие отношения?

– Никаких.

– То, что говорят о нем, правда? Что он иногда играл против правил. Что расталкивал локтями товарищей? Не всегда бывал корректен. В вашей среде ведь трудно чего-нибудь добиться, если играть по правилам?

– Как и в вашей.

– Ну, в нашей еще возможно благородство. По отношению к своим.

– Чего вы хотите? Чем я вам могу помочь? Вы вынуждаете меня отзываться нелестно о погибшем человеке? Ладно. Я мог бы отозваться. Но какое это имеет теперь значение? И зачем вам все это? Простите, но вы, кажется, несете какой-то бред. Я ничего не понимаю.

– Ответьте на вопрос. Правду о нем говорят?

– Да.

– Точнее.

– Да, Женя не нравился нам. Ну… скажем так, не всем нам. У нас, в газете, как вы понимаете, не все идет гладко. Как и повсюду, есть различные партии, так сказать, каждый тянет на себя… И вот то самое дело, о котором вы говорили, дело об этом охранном агентстве, как его?…

– «Центурион», – с улыбкой подсказал Турецкий.

– Да, «Центурион». Он, вероятно, хотел использовать это дело в межредакционной борьбе. Конечно, это понравилось не всем. Даже скажу больше! Это вообще никому не понравилось! С одной стороны, потому что намечались все эти финансовые дела, газете подыскивали покупателя, понятно? А с другой стороны, его старые приятели, конечно, уже опасались.

– Чего?

– Ну что он вырвется, станет первым. Тут ведь уже дружбы быть не может. Тут если ты первый – ты победил! Только так.

– Кто эти приятели? Имена, фамилии?

– Я не знаю…

– Что значит – не знаю? Вы же все-таки не последнее место занимаете в своей газете? И не знаете таких простых вещей? Имен?

– А знаете, сколько у нас в газете людей работает?

– Ну хоть кто, примерно?

– Не знаю. Я и так вам сказал больше, чем мог.

– Отвечать на мои вопросы, между прочим, – сурово сказал Турецкий, – это ваш гражданский долг. Мы ведь не на лавочке с вами сидим. Правильно?

– Да, но многое из того, что вы сейчас от меня услышали, – информация, мягко говоря, непроверенная. Я бы на вашем месте не рискнул на нее ссылаться.

– Слухи?

– Ну если хотите. Поэтому я свой гражданский долг перед вами даже перевыполнил.

– И последний вопрос. В чем была его вина?

– Вы меня, что ли, спрашиваете?

– Вас, естественно.

– Я не знаю, почему его убили!

– Я не об этой вине. Я о той, после которой в редакции с ним кое-кто вообще перестал здороваться.

– Да он просто украл кое-какие бумаги у одного из наших сотрудников! Но ведь есть все-таки свои приличия. Если ты журналист – пожалуйста: укради у свидетеля, у… у работника прокуратуры, в конце концов, но не у своего!

– А я догадываюсь у кого, – сказал вдруг Турецкий. – Я знаю, у кого украл он эти бумаги. Хотите назову вам имя?

– Да, вы угадали, все было именно так, – сказал Смашнов. – Но поверьте, что все это была чепуха, никто этим не занимался вплотную… И к тому же там не было и не могло быть никакого компромата ни на кого…

– У нас есть другие сведения. Я видел эти бумаги.

Смашнов на секунду замолчал.

– Какие бумаги? – чуть заикаясь, спросил он. – Этого не может быть!

– Поэтому я и пришел теперь к вам, Алексей Робертович. Дело в том, что у меня есть папка. Одна забавная папочка. И в ней документы…

Уходя, Турецкий обернулся. Смашнов с каким-то почти суеверным страхом смотрел ему вслед…

– Кап! – сказал Турецкий и по-мальчишечьи подмигнул редактору Смашнову.

Тот, естественно, ничего не понял. Да и не должен был понять. Для этого ему надо было прежде всего перестать бояться. Всего. Но, главным образом, крупных неприятностей от начальства и хозяев газеты.

Нет, совсем не дурак Остапенко, которому не нужна газета, с которой, по убеждению Смашнова, тот и не потянул бы. Еще как потянул! Раньше им нужны были деньги. Теперь уже – власть. А для этого – средства информации. Даже ежу понятно! Вот так: кап! Кап!… А капля за каплей, известно, камень точит…

В кабинете, куда к концу дня вернулся Турецкий, надрывался городской телефон. Ну да, конечно, все правильно, ведь, уходя, «важняк» на всякий случай отключил свой «мобильник» – обязательно станут звонить, надоедать вопросами и советами, выяснять, где ты и чем занят. А поездка в «Московский наблюдатель» должна была оказаться обязательно неожиданной. Что и было сделано.

Он снял трубку.

– Турецкий у аппарата, – мрачно провозгласил.

– Саня, ну черт бы тебя побрал! – закричал Грязнов. – Где ты шляешься целый день? Звоню, звоню… Зачем «мобилу» вырубил?

– Затем, чтоб ты потом спрашивал: «Зачем?» Какие дела?

– Да нет особых, точнее, не так чтоб очень… Просто хотел уточнить.

– Ну так и уточняй!

– В пятницу встретимся. Я уже практически всех обзвонил. Во второй половине дня. У меня дома, разумеется.

– А все – это кто?

– Да ты их знаешь… Ты лучше ответь, где был?

– Слава, ты мне что – начальник?

– Но ведь Костя же сказал…

– А мы с тобой, что же, постоянно его слушались, да? Или иногда все-таки поступали по-своему?

– Должен ли я твой ответ понимать так, что ты продолжаешь делать то, что тебе категорически запретил Меркулов? – строго спросил Грязнов.

– А должен ли я твой вопрос понимать так, что у меня появился не только зануда-шеф, но и стукач-приятель?

– Побойся Бога! Вы же вроде договорились?

– Вроде. Но не больше. А ты не лезь, куда тебя не зовут. У тебя что, своих проблем мало?

– Своих-то хватает… – Грязнов отчего-то закряхтел, будто старик. – Слушай, Санька, мне ведь известно, куда ты в последнее время зачастил. Если хочешь послушать мой совет, так скажу: плюнь ты на эту бабу. Саня, сгоришь синим пламенем! Если не веришь, могу кое-что показать. Плюнь, старик! Я тебя, только скажи, с такой дивой познакомлю! О, кстати, я ее, пожалуй, тоже приглашу к себе. Вот и познакомитесь. Голову даю на отсечение – твой стиль и, как говорится, твой размер! О-го-го-го! – Это он так образованно захохотал. Не то гусь, не то жеребец некормленый.

– Славка, – недовольно сказал Турецкий, – не лез бы ты, ей-богу, не в свое дело. И вообще, ты что, шпиона ко мне приставил? Известно ему, видите ли! Ни хрена тебе, друг дорогой, вообще не известно! И твое счастье… Ладно, я уже вижу, как ты рожу кривишь. Недоволен он! А от меня, между прочим, жена ушла! Хоть какая-то компенсация мне положена?

– А я про что? – сразу нашелся Грязнов. – Я именно про компенсацию… Хотя против Ирины, честное слово, никогда ничего за душой не имел. И не имею. Но, Саня, не тебе говорить, что чужая душа – всегда потемки. Как это в кино у Чехова, а?

– При чем здесь кино?

– Ну этот… медведь который. Как он? Посмотришь, говорит, кисея, эфир, полубогиня, а заглянешь в душу – обыкновеннейший крокодил! А? И ведь точно! Поэтому ты не раскисай. Я ж тебя как облупленного знаю. Ты всегда брал на свои плечи лишнее! Зачем? Да принцип у тебя такой! Может, он и неплохой, этот принцип, но это когда ты сам молод и у тебя еще все спереди, как говаривал Семен Семеныч. Не забыл старика Моисеева? То-то! А он что утверждал? Что в жизни надо довольствоваться необходимым! Так на фига лишнее?

– Ну, положим, другой не менее умный еврей сказал, что он в жизни вполне может обойтись без необходимого. А вот без лишнего – ну никак.

– Это кто ж такой?

– Поэт Светлов. Но если тебе, Славка, так близок принцип Семена Семеныча, извини, на хрена тебе какой-то супер-пупер-автомобиль? Есть же служебный джип. Есть «форд» с мигалками. Своя «девятка» который год в ракушке стоит! Объясни, зачем еще? Не понимаю.

– А ты и не поймешь. Вот когда увидишь, да, может, за руль сядешь, если я еще разрешу, вот тогда ты все, Саня, сообразишь! А также поймешь, что если бы ты не был таким прямолинейным простаком, то и сам катался бы на такой же.

– Грязнов, таможня мзды не берет, ей за державу обидно!

– Слышали. Отсталый ты человек, друг мой старый… А кстати, вот ты у Кости обронил нечто насчет совести и прочего. Ты, скажи, это что – всерьез?

– Если бы я тебя тоже не знал долгие годы, сейчас бы послал подальше и попросил больше мне не звонить.

– Ах, какие мы гордые! Какие недоступные! Ладно, не бери в голову. Я тебя понимаю, может, лучше других. Но все равно предостеречь обязан. И вообще, мне кажется, ты в последнее время стал что-то скрывать от своих товарищей. Нет? Ошибаюсь? Не слышу ответа, господин «важняк»!

– Всему свое время, Слава.

– Ну смотри, тебе виднее. Вообще-то со своими всегда легче, дружище. Так не забудь, черкни себе на ладошке: в пятницу от трех до пяти народ съезжается. Еще будет большой бильярд!

– Что, и это купил? – Турецкий знал, что Грязнов давно уже мечтает купить бильярдный стол – настоящий. Даже сказал, что отдельную комнату на своей Енисейской под него выделит. Купил-таки, значит.

– А то! – воскликнул Грязнов.

– Ну все теперь, – вздохнул Турецкий. – Работа побоку. Главное, грамотно шары катать. Во всех смыслах.

– А вот тебе фиг! Все равно не обидишь. Привет!

Едва опустил трубку, затрезвонил внутренний аппарат.

– Александр Борисович? Это вас беспокоит Света, я временно замещаю Клавдию Сергеевну. Вы на месте?

– Послушайте, Света, – слегка закипая, начал Турецкий, – вы куда звоните?

– В кабинет старшего следователя Александра Борисовича…

– А если вы звоните и я снимаю трубку, то где я должен еще находиться? Вы иногда думаете, о чем говорите?

– Думаю… иногда… – совсем растерялась девица.

– То-то и оно, что иногда. Так что от меня хочет Константин Дмитриевич?

– Он просил передать… сказать… что если вы будете у себя, то чтоб зашли.

– Ну что ж, видите, Света, вот вы и сформулировали! Хорошо, я сейчас зайду.

«Твою мать… – усмехнулся вдруг. – Это ж надо, какой народ пошел!»

Когда он вошел в приемную, девица от избытка почтения, видно, даже привстала и проводила его взглядом в дверь Меркулова.

– А, ты здесь еще? – отрываясь от компьютера, устроенного на приставном столике, спокойно произнес Меркулов. – А я думал, уже третий сон смотришь…

Турецкий взглянул на экран монитора и увидел английский текст.

– А, Саня? – кивнул на экран и Меркулов. – Как тебе техника?

– Как все на свете, – равнодушно пожал плечами Турецкий. Без очков прочитать мелкий текст он не мог, значит, это было для него лишнее. – Чем занят?

– Ты только не смейся, – смущенно сказал Меркулов, – вот, на старости лет повторяю то, что когда-то небрежно изучал в университете. Вспоминаю послелоги!

– Скажите на милость! А зачем?

– Да вот, понимаешь… – Что-то Меркулову было неловко. – Это, собственно, не моя идея. Леля просила… Она ж у меня, по сути, ни разу толком не бывала за границей. Хотим теперь…

– В Англию, что ль?

– Не-ет! Бери выше!

– А-а-а-… – понимающе протянул Турецкий. – В Штаты намылились!

– Что у тебя плоская какая-то фантазия, Саша? Сигаретка есть?

– Есть, но тебе не дам. Да ты и курить мои не станешь.

– Дай, не будь гадом, – поморщился Меркулов. – И огонька, если не жалко. – Он затянулся, задумчиво выпустил в потолок струйку дыма и продолжил: – В Бразилию собираемся. Там скоро начнутся карнавалы. Видал по телику? Чудо из чудес. Хоть на старости лет взглянуть!…

– Ну ты даешь! Предлоги-послелоги, английский язык! Карнавалы! Поди, еще пляжи, мулатки всякие, да? А на хрена, пардон, тебе английский?

– Так ведь на нем же весь мир болтает!

– Может, оно и так, но в Бразилии, насколько я слышал, предпочитают все-таки португальский. Причем с бразильским уклоном.

Меркулов поморщился:

– Да ну тебя! Там и по-английски говорят…

– Нет.

– Ну ты это брось мне баки забивать, – недовольно сказал Меркулов. – Леле же в турагентстве четко сказали. Английский. Они знают. Бывшая же английская колония.

– В том-то и дело, что португальская, Меркулов! – рассмеялся Турецкий.

– Да ладно тебе, умник! Больше всех знаешь. Ничего, поймут и английский, если понадобится…

– Они-то, может, и поймут, да ты что поймешь сам? Мулатки, пляжи. Что ты скажешь своей мулатке? Гуд-бай, беби?

– Ничего, что-нибудь пойму, Саша. Не первый раз в несознанку идти. Что-нибудь, а пойму! Да и потом, не решил я еще: ехать, не ехать. Хотя, знаешь, мне, честно говоря, так уже тут все осточертело! Все-таки наши дети значительно счастливее нас. Мы привыкли с тобой за идею бороться, идти до конца. А они твердо знают, для чего жить надо.

– И для чего?

– Для жизни, для себя. Ездить в Бразилию или не в Бразилию, куда угодно. Видеть мир. Растить таких же детей. Эх! Мне бы сейчас лет на тридцать поменьше! Я бы таких дел наворотил, Саша! Бросил бы к черту всю эту прокуратуру, занялся бы каким-нибудь нужным делом…

– Ну и кто тебе мешает заняться этим теперь?

– Годы, Саша, годы!

– Слушай, Костя, еще не все ведь потеряно!

– Эх, не так, не так прожили, Саша! Все коту под хвост! Вся жизнь! Ты ведь подумай, на что мы отпущенное нам Господом время угробили? На общество. На порядок. На всю эту сраную, прости, чепуху! А что толку? Никакого! Кто нам с тобой, Саша, памятники поставит? Никто. Кто нас поблагодарит за то, что мы с тобой пару сотен дел раскрыли? Кому все это нужно? Что нам с тобой от того досталось? Что наша с Лелей дочка от меня в наследство получит? А какой-нибудь спекулянт, которого мы с тобой лет десять тому назад выловили, своему сыну дачу в Швейцарии построил.

– Ну и что? – равнодушно спросил Турецкий, поглядывая, однако, на Меркулова с подозрением. Что это они со Славкой, сговорились, что ли?

– Как – ну и что?

– Ну пусть построил. Ну а дальше что?

– Как – что, Турецкий? Ты не понимаешь, что ли?

– Представь, нет.

– У него дача в Швейцарии, у него счета, деньги, у него – все!

– Нет, это мне как раз понятно, – сказал Турецкий.

– Ну а что тебе еще нужно? – удивленно проговорил Меркулов.

– Но что он там делать будет, в своей Швейцарии? – спросил Турецкий. – Рыбу на озерах ловить?

– Да хоть бы и рыбу! Чем плохо?

– Мне-то, Меркулов, ничем не плохо. А вот ты бы так смог? Дача, рыбалка, прекрасные вина, горные вершины, альпийские луга. И все! Понимаешь? И все! Ты бы так смог?

– Ну вот я бы и придумал себе какое-нибудь дельце, – поразмыслив, сказал Меркулов. – Что-нибудь там взял и организовал.

– Что? Булочную бы открыл?

– Зачем булочную? Сыскное агентство. Чем плохо?

– Во-первых, Костя, тогда бы тебе пришлось изучить еще немецкий, французский, итальянский и ретороманский языки.

– Какой-такой?

– Ретороманский! А во-вторых, что бы там искал? В бумажках рылся? Там ведь тишь да гладь, да Божья благодать! Там ведь не стреляют, не убивают. А тебе бы все равно захотелось бы опасности.

– Я бы съездил в пустыню. Поохотился на тигров.

– Но все равно это – не ощущение смертельной опасности.

– А я бы охотился так, чтоб было.

– Тогда, Костя, скажи, зачем тебе Швейцария? Ты и здесь живешь, как в Африке.

Меркулов загасил сигарету и выключил компьютер.

– Я ж вот и говорю, Саша, – начал он. – Я думал об этом. Думаешь, не думал? Мне казалось поначалу, что я как-то не так воспитан, что меня моя система советская как-то неправильно воспитала. В общем-то, я так всегда и отвечаю, когда меня спрашивают. Но хочу тебе признаться. Посмотрел я тут недавно один фильм американский, про полицейского… Он ведь такой же псих ненормальный, как ты или я. Заметь: американский полицейский, коп. Замечаешь?

– Замечаю.

– Ну вот, – продолжал Меркулов. – Огромный такой американский город. Негритянский район, где эти ниггеры ни черта не делают. Представь, живут себе на пособие, баклуши бьют. Ну там иногда приторговывают наркотиками. Но это только избранные. А вообще никто ничем не занимается. И все показано. В каких квартирах они живут. Что едят. Что пьют. И представь, не хуже нас. Это на пособие-то!

– А бывает, что и хуже. Я сам видел.

– Бывает, что и хуже, – согласился Меркулов. – Но вот приезжает туда этот ненормальный коп на своей тачке. Начинаются разборки. Кто героин хранил, кто развозил. Ну понятно. А я смотрю, и у меня только одна мысль. Ну вот ты, засранец, явно же под пули теперь идешь! Почему ты идешь под пули, когда живешь в такой стране, где можно ни черта не делать, играть на лужайке в баскетбол, пить «Миллер» и смотреть телевизор? А?

– И я тебе о том же говорю, – сказал Турецкий.

– Да-да, Саша! Не понимаю. Думал, кино. Ну ладно, черт с ним. Смотрю другое. Такая же байда. Что такое? Нашел где-то статистику смертей. Читал в «Аргументах»? Сто девяносто убитых полицейских за год. Представляешь?

– Представляю.

– И это уже не кино!

– Не кино.

– Это жизнь, Турецкий! Значит, лезут все-таки под пули? Зачем, спрашивается? Значит, прав ты, Саша! Не хочет он просто рыбачить или просто в баскетбол играть. То ли все мы, копы, прокуроры, такие шизанутые, то ли я чего-то не понимаю… А кстати, на что ты надеялся, когда шел нынче к журналисту?

– К какому журналисту?

– В «Московский наблюдатель».

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, Саша. Не задавай дурацких вопросов. И все-таки на что?

– Только на то, что он обязательно передаст. Все, что я ему сказал, обязательно передаст тому, кому нужно.

– А дальше?

– Дальше? Посмотрим.

– А вдруг не передаст?

– Они все – сплетники. Вот ты же узнал?

– Он просто позвонил нам и сообщил.

– Если он тебе позвонил, значит, и кому-нибудь другому позвонит. Возмущался?

– Нет, скорее интересовался.

– Чем?

– Ну… правда ли, что ты занимаешься реанимацией этого дела?

– Значит, он меня как бы забыл?

– Выходит, так.

– И он был против того, чтоб о его покойном коллеге узнали что-нибудь новое?

– Нет, но он интересовался.

– И что ответили?

– Пришлось сказать, что занимаешься. Не могли же ему сказать, что работник Генеральной прокуратуры, «важняк», своевольничает.

– Прекрасно, значит, теперь и в «Московском наблюдателе» тоже знают, что я занимаюсь этим делом. Теперь ты уж точно не можешь требовать от меня отказа. Костя, а как ты думаешь, почему они так интересуются этим?

– Потому что ты сказал им что-то не то и вроде даже нахамил. Нет?

– Это они так тебе сказали?

– Нет, но намек был.

– И только поэтому?

– Не знаю. Во всяком случае, Турецкий, передо мной еще один пример твоего крайнего безрассудства, вот что я тебе скажу. И кстати, что это за папка, которой ты грозился?

– Да-а?… И про папку рассказали?

– Конечно. Зачем ты тряс там ею?

– Ну трясти я ею еще не тряс. Во-первых, потому, что я ее не взял с собой. А во-вторых, потому, что у меня ее нет вообще. Но об этом знают теперь только двое: ты и я.

– Господи! – воскликнул Меркулов. – Скажи, за что такой кошмар на мою седую голову?!

– Я так понимаю, что вопрос чисто риторический?

– Ой, лучше уйди с глаз моих!… Со стажером беседовал?

– С каким? Ах с этим?… Завтра с утра велел явиться.

– А он и не уходил.

– То есть как?

– А вот так. Я вышел за чем-то в приемную, смотрю, молодой человек. Спросил, кто таков и по какому делу? Он ответил, что ты его послал выяснить время утреннего прихода на службу. Ну, пришлось объяснить юноше, что у нас ни время прихода, ни время ухода, по сути, не нормированы. Все зависит от важности дела. Позже снова выглянул – сидит. Он говорит: жду, может, дело подвернется. Чудик! Не видел его?

Турецкий отрицательно качнул головой.

– Ну, значит, ушел. Завтра жди.

– А ты меня чего звал? – спросил Турецкий.

– Я? – удивился Меркулов. – А-а, вспомнил! Сигаретку попросить…

«Турецкий, что с тобой происходит? – спросил себя Александр Борисович, выходя из кабинета начальства. – Ты в своем уме? Или уже немножко „ку-ку“?»

Глава четвертая

ДОХЛОГО ОСЛА УШИ…

На сей раз практикант медленно и задумчиво прохаживался мимо двери кабинета Александра Борисовича.

– Чего тебе неймется? – спросил Турецкий, подходя. – Я разве нечетко сказал, чтоб прибыл завтра?

– Я подумал, что вдруг будет что-то важное, а меня нет. И решил…

– А-а, так ты уже способен принимать самостоятельные решения? Это меняет дело, как говорил наш бывший вождь и учитель.

– Это кто?

– Свою историю, юноша, надо знать, – наставительно заметил Турецкий и, открыв дверь кабинета, сделал известный кинематографический жест раскрытой ладонью: – Заходи… Ну садись рассказывай, кто ты, откуда, с чем тебя едят и чем ты вообще предпочитаешь заниматься? В свободное от раздумий время. И учти, чтобы проходить у меня практику, ты обязан сделать так, чтоб твой моральный облик был для меня абсолютно ясен. И привлекателен. Поскольку своим собственным я похвастать, к сожалению, не могу. Не тяну я на идеал. И выпить люблю, и девок… понимаешь, тоже. Вот недавно жена ушла. Не могу, говорит, больше с тобой, Турецкий. Взяла дочку на руки и… фюить!

– Маленькая дочка? – сочувствующе спросил практикант.

– Ну почему? Десять лет!

– Болеет?

– Да с какой стати? С чего ты взял? – изумился Турецкий.

– Так вы ж сами только что сказали: взяла на руки…

– Ах, ты вот о чем?… Некоторые вещи, господин практикант, не следует воспринимать буквально. Это я, так сказать, фигурально выразился. Просто жена с дочерью покинули папашку, посчитав его неудачником. В этом смысле и спрашиваю тебя: ну какой тебе практический интерес проходить практику у откровенного неудачника, а? Может, сменишь руководителя? Сходи к Меркулову, пока не поздно. Ты ему, я слышал, приглянулся. Вот и пусть он тебя пристроит к кому-нибудь, кто поблагополучней, точно! Я назову с пяток фамилий наших…

– Не надо, Александр Борисович. Я специально в Генеральную прокуратуру напросился. И чтоб именно к вам.

– Эва! Тебя ведь Максимом, кажется, зовут, да? Слушай, так остроумно мне еще никто в жизни не льстил, честно говорю.

– Это совсем не лесть. А у нас, если тоже по-честному, все как раз отказывались идти сюда на практику. В основном просились в банки и юридические консультации. Так что приход к вам – это моя личная инициатива.

– Ну спасибо, благодетель… А чего ж так?

– Да ведь быть сегодня следователем – не престижно. Денег – кот наплакал. Опасностей – выше крыши. Да и начальство приходится слушаться. А оно…

– Ну чего, договаривай!

– А оно, – упрямо повторил практикант, – не всегда…

– Вот именно, не всегда соответствует твоим идеалам, Максим. Я не преувеличиваю?

– Скорей, наоборот.

– Ладно, примем к сведению. Тогда, может, и сработаемся. Чем черт не шутит, а? Особенно когда Бог спит. А ко мне все-таки почему?

– Не понял.

– Ну в нашу контору – понятно. А ко мне зачем?

– А-а… У нас на лекциях по уголовному праву часто вас цитируют. Ваши расследования, я хотел сказать.

– И что?

– Нравится, – застенчиво улыбнулся Максим.

– Скажи пожалуйста… – многозначительно покачал головой Турецкий. – Ну а как бы ты, к примеру, посмотрел на такой факт. Предположительно. Вот я – весь такой-разэдакий – вдруг взял и ушел из Генеральной? Надоело, понимаешь. И начальство, как ты говоришь, не всегда соответствует. И денег вечно не хватает. Вот возьму и уйду в коммерческие структуры, а? Как тогда?

– Bы имеете право так поступать. Вы уже успели сделать немало.

– Считаешь?

– А почему нет? Даже металл вон устает. Термин есть специальный – усталость металла.

– А ты как же?

– Я все равно буду следователем. Пусть непрестижно, зато это правильно.

– А вечерами ты чего делаешь? Ну когда не раздумываешь над мировыми проблемами?

Максим вдруг покраснел, будто робкая девица, засмущался, и Турецкий, заметив неловкость, тут же постарался убрать прочь всяческие недомолвки.

– Между нами, раз уж так случилось, не должно оставаться неясностей, тем более непонимания. Откровенность, как говорится, за откровенность.

– У меня девушка… учится в хореографическом училище. В общаге живет. У нее и подружки есть. Очень, вам скажу, даже ничего!

– Да ну?… – Турецкому стало почему-то скучно. Всюду одно и то же. – Ну я, извини, по девушкам не ходок. Мы больше по бабенкам. Возраст не тот, Максим.

– Какой это у вас возраст?! – воскликнул он с неподдельным жаром. – Да в вашем возрасте!… Постойте, Александр Борисович, а может, мы сегодня, если захотите?… Минуту, кажется, они у меня в плаще, там, в вестибюле, внизу! Можно, я сбегаю?

– А что ты забыл в плаще в вестибюле?

– Я сейчас! – И Максим, как наскипидаренный, вылетел из кабинета пулей.

Через минуту, открыв без стука дверь, в кабинет зашел Меркулов. Был он в плаще и кепочке. Под мышкой держал свой старинный кожаный портфель, с которым, помнится, ходил, еще будучи следователем Московской городской прокуратуры. А Турецкий, вот как теперь Максим, был тогда у него практикантом.

Костя в кабинет-то вошел, но тут же выглянул в коридор и с сомнением посмотрел на Турецкого.

– Слушай, это ты его так выпулил? Пролетел, как говорится, ни здравствуй, ни до свиданья. За что?

– Я ни при чем. Это он сам. Побежал за чем-то… Какие дела? Ты домой?

– Да, устал сегодня что-то. Виски ломит. Видно, погода влияет.

– На нас теперь все влияет, – подтвердил Турецкий. – Это потому, что ты втихаря покуриваешь. Надо так: или – или. И все. Вот как я. Курю и – никаких гвоздей. Хотя надоело.

– А ты, смотрю, решил-таки с практикантом заняться?

– Поговорили… Надо же знать, кто рядом. Костя, а чего это к нам действительно совсем не рвутся практиканты?

– Кто тебе сказал? – удивился Меркулов. – Да я сам только что пятерых распределил по управлениям. Генеральный лично поручил.

– Нет, может, в международный или еще куда и идут, а я про нас, следователей.

Меркулов поскучнел:

– Я и сам задумывался. Наверное, уровень доверия уже не тот.

– Ну да, «заказухи» нам уже не по плечу, а по… извини…

– Только без этих… твоих, пожалуйста, – поморщился Костя. – Да, конечно, и немощь в раскрытии заказных убийств – причина. И «звонковые» ситуации. Да и собственная робость, в конце концов. Никуда от правды не денешься…

Костя уже смотрел, куда пристроить свой портфель, видимо желая присесть, но тут в кабинет вихрем ворвался Максим и, не заметив Меркулова, который стоял сбоку, выпалил на одном дыхании:

– Есть, Александр Борисыч! Здесь они! Полный порядок! Дохлый осел в кармане!… Ой… – Он увидел глаза Турецкого, обернулся и обомлел. – Извините…

– А чего извиняться? – с иронией заметил Меркулов. – Лучше просто и не бывает. Вы ведь практикант у Александра Борисовича, я не ошибаюсь?

– Никак нет… – почему-то даже вытянулся Максим. – Так точно.

– Так да или нет? – настойчиво допытывался Меркулов, вгоняя практиканта в полный уже «абзац».

– Практик…

– Это хорошо, – солидно подтвердил Костя и покрепче прижал портфель. – Это, я скажу вам, правильно. Вас ведь зовут Максимом Петлицыным? Я не ошибся?

– Никак…

И тут Меркулов совершил невероятное. Он поставил свой портфель прямо на бумаги, что лежали на столе у Турецкого, крепко пожал руку Петлицыну и торжественно произнес:

– Ты далеко пойдешь, Максим Петлицын. Помяни мое слово! – И уже Турецкому добавил: – А для тебя, Александр Борисович, задание я оставил у себя в приемной, у секретарши, ее Светой зовут. Это то, о чем мы говорили по поводу архива. Я думал, что ты уже ушел, потому не захватил.

Меркулов забрал свой портфель, кивнул Турецкому и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Сказать, что Максим был убит, значит просто ничего не сказать. Подняв на Турецкого умоляющий взгляд и растерянно вытирая мокрое от пота лицо ладонью, он спросил:

– Я опять не то сделал? Ой как плохо! Надо же, чтоб сразу так не повезло…

– Ну почему? – изобразил удивление Турецкий, хотя его распирало от хохота. – Я думаю, как раз обратное. Ты ведь слышал, что он сказал?

– Далеко пойду?… – робко выдавил Максим.

– Вот именно. И постарайся запомнить этот день. Он для тебя может стать решающим в твоей дальнейшей жизни. Константин Дмитриевич у нас оракул. Ты наверняка знаешь, что такое оракул?

– Ну… пророк?

– Вот именно. Как он скажет, так обычно и бывает. Считай его своим крестным папой, Максим. Редко кому так везет в жизни. А что это ты ляпнул про дохлого осла?…

В одном из тихих переулков московского центра, на углу старинного особняка девятнадцатого века, висела переливающаяся яркими огнями вывеска:

ДОХЛЫЙ ОСЕЛ

Веселая музычка.

Клевые танцы для самых продвинутых.

А возле входа, прямо на тротуаре, лежал бронзовый труп осла. Весь вход был заклеен яркими плакатами, которые Турецкий, остановившись от изумления, прочитал вслух:

ТОЛЬКО СЕГОДНЯ –

ВЕЛИКАЯ ОСЛОМАНИЯ ВЕКА!

ДОХЛЫЙ ЖИЛ, ДОХЛЫЙ ЖИВ,

ДОХЛЫЙ БУДЕТ ЖИТЬ!

ОСЕЛ ОСЛУ ТОВАРИЩ НАВЕК!

УМРИ, ОСЕЛ, ТЫ ПАЛ ГЕРОЕМ!

КТО ОСЛИКА ИА ЗАБУДЕТ,

ТОТ НИКОГДА НЕ СТАНЕТ ДЭЗИ.

ОТДОХНИ НА ДОХЛОМ МЕСТЕ!

ДОХЛЫЙ ОСЛИК РОБКО ПРЯЧЕТ

ТЕЛО ЖИРНОЕ В УТЕСАХ.

Еще в Генеральной, на выходе, Турецкий заставил практиканта подробно объяснить ему, старику, что это за прикольный молодежный «Дохлый осел», как было указано в двух пропусках, которые притащил Максим.

– Ты мне по-русски можешь объяснить? – почти заорал Турецкий, когда тот снова стал говорить о каких-то флайерсах.

– Я ж и объясняю! Это пропуска в заведение. Куда надо идти сегодня.

– Ничего не понимаю. – Турецкий стал внимательно изучать две бумажки. – А что такое «Дохлый осел»?

– «Дохлый осел» – самый прикольный московский альтернативный клуб. Я с трудом достал два флайерса, – уже устало повторил Петлицын.

– Подожди, подожди… Прикольный, московский? И что я там буду делать? «Важняк» Турецкий в обществе каких-то «нариков»? Это чудовищно!

– Да нет там никаких «нариков», Александр Борисович! Я же объясняю: прикольный и альтернативный. Очень модный. Я только один раз и попал туда. Понравилось.

– Ну а кто там?

– Приличная публика.

– Знаю я вашу приличную публику!

– Да ничего вы не знаете! У нас полфакультета туда ходит. Между прочим, ваша смена.

– Какая еще смена? – раздраженно проговорил Турецкий. – Что ты тут мне баки забиваешь? Обидеть, что ли, хочешь?

– Александр Борисович!… – протянул Максим, будто бы извиняясь.

– То-то же! Смотри мне! – в шутку погрозил пальцем Турецкий. – Смена! Ты меня со счетов не списывай.

– Ну так что, идем?

– Не знаю, Петлицын… Очень уж это неожиданное предложение.

– Что же в нем неожиданного?

– Клуб какой-то. Вечер.

– Да главное – там все будет! – сообщил Максим.

– Что – все?

– Ну девушки и тому подобное.

– Нет! – вдруг резко сказал Турецкий. – Нет, и не уговаривай! Не поеду. Ну что я там делать буду? Срамота сплошная…

– Как – что? Отлично расслабимся…

– Я не могу. У меня дела… И потом… Не то настроение. Жена вот ушла еще…

Турецкий встал, подошел к зеркалу, запнулся и вдруг громко захохотал. От неожиданности Петлицын даже рот разинул.

– Что это с вами, Александр Борисович?

Турецкий повалился на стул и захохотал еще сильнее.

– Так, ничего… Клуб, говоришь?! – хохотал Турецкий.

– Ага!… А что смешного?

– Ночной, говоришь?!.

– Ну так!

– И прикольный?

– Стопудово!

– Ну тогда погнали, будущий «важняк» Петлицын!…

И вот теперь, читая эту муть про дохлого осла, Турецкий сформулировал наконец свой главный вопрос к Максиму:

– Что это за бред?

– Альтернатива, – коротко и загадочно пояснил Петлицын.

– Альтернатива чему?

– Всему, – сказал Петлицын и подмигнул. – Не знаю, Александр Борисович. Ну, ей-богу! Просто альтернатива. Шутка такая. Прикол.

– Не нравится мне все это, – сказал Турецкий. – Ох не нравится. У тебя, Петлицын, по-моему, какая-то особая тяга к авантюрам… Сюда, что ли?

– Сюда.

Петлицын протянул рослому охраннику два флайерса, тот недоверчиво посмотрел на них, но ничего не сказал и пропустил.

Они спустились по широкой винтообразной лестнице в подвал. Здесь, возле длинной стойки бара, собрались исключительно представительницы женского пола.

– Слушай, куда ты меня привел? – шепнул Петлицыну на ухо Турецкий.

– Все нормально, Александр Борисович!

– Это что же – лесби?

– Не беспокойтесь, с этим здесь все нормально.

– Какие молоденькие! – удивился Турецкий. – Да тут, поди, школьницы?! Ни фига себе публичка! Знаешь, что положено за совращение малолетних?

Они сели в баре, в углу, заказали себе по бокалу вина и сидели, ожидая начала представления.

– А что, так трудно достать сюда этот твой… флайерс? – спросил Турецкий.

– Бесплатно – трудно. А вообще-то он бешеных денег стоит.

– Ну сколько, например? Чего молчишь, стюдент?

– Считаю.

– Интересно, что такое бешеные деньги для нынешнего стюдента?

– Долларов сто двадцать, – сосчитал Петлицын, видимо переводя рубли на доллары.

– Да ну? – не поверил Турецкий.

– Железно, Александр Борисович!

– И за что же, Петлицын, такие деньги?

– За особый флайерс.

– А у нас что, особый?

– Два особых! – воскликнул Петлицын. – Дело вот в чем. Сегодня вторник. Мужчин сюда до одиннадцати часов не пускают. Только по такому флайерсу.

– Это почему?

– А сейчас увидите, – сказал Максим.

И точно, через некоторое время Турецкий увидел все собственными глазами и понял, отчего они с Петлицыным, да еще, может, несколько каких-то подозрительных субъектов, были единственными представителями мужского пола. Они попали на самое интересное: время разогрева. Мужчин приглашали сюда, как уже пояснил Максим, только лишь начиная с одиннадцати, когда женщины уже «готовы».

– Готовы на что? – с ужасом спросил Турецкий, когда вдруг заиграла музыка и на сцену перед девушками вышел обнаженный негр.

– Готовы на все, – пояснил Петлицын.

– Что он будет делать?

– Кто? – спросил Петлицын. – Ниггер? Танцевать. Потом вытащит на сцену самую красивую девушку.

– И что? – ужаснулся Турецкий.

– Ну, по-разному… Понятно что, Александр Борисович. Это же все-таки представление. Игра своего рода. Альтернатива, так сказать.

– А остальные?

– А остальные будут ждать прихода мужчин, до одиннадцати.

– И все потом будут делать то же самое?

– Нет, не все, – сказал Петлицын, – но девочки будут уже очень горячими. Их можно брать и увозить с собой. Я ж говорю: «готовы».

– А та, которая с ним на сцене? Он что, сам ее выбирает?

– Думаю, нет, – сказал Петлицын. – Наверняка подсадная. Самому выбирать было бы слишком рискованно. Все-таки большинство, как и мы с вами, приходят сюда больше для прикола. Чтобы просто посмотреть.

– Хорошенький прикол! – хмыкнул Турецкий…

Все было в точности так, как и объяснил Максим. Вышел на сцену обнаженный негр, подергался в острых лучах лазерных установок, затем выхватил из толпы какую-то девушку и стал ее тискать, а разгоряченные девушки в зале уже откровенно жадно посматривали в сторону мужчин. Кое-кто из этих девиц начал сбрасывать с себя верхнюю часть туалета. Приближались одиннадцать часов.

– Сейчас будет самое интересное, – сказал Максим.

– Да не хочу я все это смотреть! – Турецкому вдруг почему-то все это обрыдло, вспомнились давние вечеринки, которые тоже разгулом иногда не уступали «Дохлому ослу». Но там все было как-то иначе. Живее, что ли…

В одиннадцать наконец стали появляться представители мужского пола. Девицы приглашали их на танец, и Турецкий видел, как многие из этих стремительно образовавшихся парочек разбредались по многочисленным углам этого странного заведения.

Несколько раз девушки подходили и к ним с Петлицыным, приглашая потанцевать. Турецкий отказывался, а Петлицын уже познакомился кое с кем и стоял теперь недалеко от Турецкого, разговаривая со своей избранницей.

«Ну и молодежь! Елки-палки!» – подумал Турецкий, как вдруг среди множества лиц, плясавших в полутемном зале при свете мерцающих разноцветных огней, заметил до боли знакомое ему лицо.

«Не может быть, – подумал он, – не может быть!»

Он встал на цыпочки и начал присматриваться.

– Что с вами, Александр Борисович? – спросил Петлицын, заметив волнение Турецкого.

– Ничего, ничего, Максим. Ты танцуй…

– Есть проблемы?

– Ноу проблем, Максим, ноу проблем…

Лицо тем временем исчезло из поля зрения. Турецкий сел на свой стул и тяжко выдохнул скопившийся в груди воздух: фу-у, показалось. Да и откуда? Нет, этого просто не могло быть, потому что не могло по определению. Надо же, а ведь даже голова закружилась от дикого напряжения! Чушь какая-то…

Он сидел, потягивал из бокала какое-то, видно тоже альтернативное, вино, прозрачное, словно вода из крана, такое же по вкусу, но которое обошлось им с Максимом в достаточно приличную «ресторанную» сумму, и думал о том, что такая вот «свобода», объявленная и ловко разыгранная дельцами от политики, его совсем не устраивает. И своим себя он здесь тоже не чувствовал, а чисто зрительской радости от неизведанного не испытывал…

Максим не отрывался уже от своей партнерши, по мнению Турецкого довольно бесцеремонной и развязной особы, а сидеть становилось просто скучно, и тогда он решил немного прошвырнуться по залу и другим помещениям, где, похоже, также имелись и свои бары, и свои приколы.

Танцевали теперь довольно густо. Турецкого недовольно толкали, он не оборачивался, прошел мимо эстрады, где теперь изгалялись уже трое негров, изображая нечто, напоминающее бодибилдинг с сексуальным уклоном. Выбрался в другое помещение, окинул взглядом десяток занятых столиков и… словно оцепенел.

В углу, лицом к нему и напротив лысого толстячка, в профиль напоминавшего какого-то известного кинопродюсера, что ли, сидела с бокалом в руке… Ирина Генриховна – собственной персоной.

Значит, глаза не обманули его: именно жену и видел Александр Борисович среди танцующих в соседнем зале.

На Ирине было довольно смелое платье, низко открывавшее ее грудь. Разрез внизу достаточно ярко и впечатляюще демонстрировал замечательную, уж кому и знать-то! – ногу супруги.

Она рассеянно подняла глаза, увидела мужа и стала медленно бледнеть. Добела. Почти до прозрачности.

Лысый козел, как немедленно окрестил его Турецкий, как-то раздраженно задвигался, оглянулся, что-то спросил у Ирины, она ему что-то ответила, и тотчас от соседнего с ними столика поднялся накачанный паренек, ростом под стать Турецкому, и, вихляя задом, пошел к нему. Подошел. Остановился. Смерил взглядом и наконец спросил:

– Тебе чего, дедушка, не спится?

Турецкий продолжал смотреть на Ирину, которая под его взглядом заерзала, потом вдруг вскочила и побежала, но не к выходу, а почему-то в противоположную сторону. Лысый обернулся, посмотрел еще раз на Турецкого и неопределенно пожал плечами, что заметил и взглянувший на него охранник – ну, разумеется, этот «внучек» иным и быть не мог.

– Выйдем? – сказал охранник.

– Выйдем, – ответил Турецкий и вдруг почувствовал под мышкой слева тяжесть не снятой утром, после возвращения из засады, кобуры с пистолетом. – Спокойно, – сказал себе Александр Борисович, чувствуя, как глаза застилает какой-то непонятной розоватой пеленой.

– Это ты мне, дедушка?

– Нет, себе, внучек. Ты только не отставай.

– Шутник, дедушка? – хмыкнул идиот-охранник.

– Угадал, внучек. Ох как ты угадал! Ты даже и представить себе не можешь, какой оказался догадливый! И как к месту!

Турецкий со страхом подумал, что его понесло и теперь он может натворить таких дел, что…

– Александр Борисович! – крикнул Максим, увидев уходящего в сопровождении «качка» Турецкого. – Погодите, я с вами!

– Турецкий! – услышал откуда-то уже издалека голос жены. – Ты с ума сошел!

Думал – показалось. Нет, охранник вдруг издевательски передразнил его:

– Туёцкий, а Туёцкий! Ты куда-а?

Александр Борисович смерил его глазами и кивнул на выходные двери. Тот только хмыкнул в ответ.

Втроем вышли на улицу. Остановились. Охрана заведения, будто по команде, куда-то смылась. Отлично.

– Тебе чего, мальчик? – сдерживаясь, спросил Турецкий. – Совсем жить надоело?

– Ой, Туёцкий! – тонко захихикал тот. – Какие ты грубые слова-то говоришь? Ты, падла, знаешь, на кого морковку дрочишь? – Голос его стал грубым и рычащим.

– Повторяю в последний раз, – медленно заговорил Александр Борисович, – чтоб ты потом всю жизнь не жалел, парень. Ты лезешь на «важняка» из Генеральной прокуратуры. Могу показать ксиву, могу и иное. Уйди по-хорошему. А тому козлу передай…

Он не успел договорить, потому что парень с маху захотел вырубить его ударом в челюсть сбоку.

Турецкий увернулся и, уходя от удара, врезал парню ногой в промежность. Тот рявкнул и, согнувшись, быком ринулся на Турецкого. Оба покатились по тротуару. Но Александр успел вскочить первым. И еще пару раз ловко ушел от «оглоблей» парня, явно шедшего на сближение.

«Он – не боксер, – понял Александр, – и не единоборец… Он – борец, ему нужно поймать меня и сломать…»

Боковым зрением он увидел, что Максим, пытавшийся вклиниться между ним и охранником, пушинкой отлетал в сторону от почти несерьезных отмашек охранника.

– Уйди! – закричал он ему, больше всего боясь, что мальчишка просто попадет под это мельничное колесо и превратится в случайную жертву, виновником которой будет он, следователь Турецкий. – Уйди, твою мать!

Но Максим лез и отскакивал и снова лез на рожон. Наконец и сам охранник, будто желая избавиться от этой назойливой мухи, выпрямился на миг, повернулся по-медвежьи в сторону мальчишки и зарычал:

– Отвали! Замочу-у!

Но случилось невероятное. Максим совершил какой-то ну совершенно киношный пируэт, подпрыгнул, взлетел над тротуаром и с неожиданной силой врезал каблуком ботинка прямо под челюсть охраннику.

Ни за что не поверил бы рассказанному Александр Борисович. Но он видел это своими собственными глазами. Охранник вдруг дернулся, приподнялся, словно на цыпочках, мелко пробежал в такой позе несколько шагов назад и с размаху врубился затылком в огромное витринное стекло «Дохлого осла». И тотчас же был погребен под грудой осколков рухнувшего окна.

– Бежим! – крикнул Максим.

Они промчались по улице, будто зайцы от погони. Свернули в первый же попавшийся переулок и только тут остановились, чтобы на миг перевести дыхание.

– Ну, брат… – просипел, задыхаясь, Турецкий. – С меня причитается по гроб жизни… Ух, как ты его…

– Куда деваться-то, – никак не мог отдышаться и Максим. – Сам виноват. Я вас привел, мне и отвечать… Надо уходить, Сан Борисыч… Нас все-таки только двое, а их – неизвестно…

И они быстрыми шагами двинули в сторону ближайшего метро.

Короткий бой возле бронзовой фигуры дохлого осла как-то выдул из памяти Турецкого первопричину случившегося. Но когда вышли к метро и уже прошли турникет, он вспомнил серо-прозрачное лицо Ирины, и ему опять стало плохо. Даже почему-то подташнивало. Это заметил Максим.

– Может, нам в какое-нибудь другое закатиться, а, Александр Борисович?

– Нет, Максим, хватит с меня ваших молодежных альтернатив. Видно, правду говорят: каждому овощу – свое время. Стар я для таких шуток.

– А вы знаете, – засмеялся Максим, – я отчего-то больше всего боялся, что вы пушку достанете.

– Откуда ты знаешь?

– А вы же куртку расстегиваете. Обычно ремни через грудь не делают, а у вас я заметил.

– Да это просто старая модель. У меня новая есть, американцы подарили, вот там высший класс, но – тесновата. – Он посмотрел на Максима и сказал: – А вот тебе, точно, подойдет. Заслужил, бродяга… Слушай, умник, а где ты таким приемчикам обучился? Что-то из восточных единоборств?

– Ага, – смущенно улыбнулся Максим. – Так, всего понемножку. Вы же не станете отрицать, что «важняку» надо владеть своим телом в совершенстве?

– А ты собираешься стать исключительно «важняком»?

– Так точно, Александр Борисович. Это – моя мечта.

– Ну дай бог, чтоб она исполнилась…

– Обязательно. Я поставил перед собой такую задачу, – серьезно сказал Максим. – А что вы скажете на мое предложение? Я знаю одно совершенно спокойное место.

– Нет, Максим, на сегодня для меня вполне достаточно приключений. Я поеду домой… Ну да, домой… так это называется… – Настроение снова стало стремительно падать. И тут он нашел выход. – Впрочем, если и у тебя нет важных планов, а завтра все-таки рабочий день, могу предложить и тебе поехать ко мне, на Фрунзенскую. А с утра вместе и отправимся в Генеральную. Ты – как?

– Я бы с удовольствием, но…

– Что – но?

– Удобно ли?

– Так я же сейчас один! Удобно, будешь спать в отдельной комнате. Но вот пить я тебе не дам. А сам выпью. Это уж ты как хочешь. Мне нужно, чтоб снять стресс…

После третьей рюмки «Белого аиста» Турецкий наконец почувствовал облегчение. Он снял трубку и позвонил Нинке – на новую квартиру. Но потом вспомнил, сколько времени, и немедленно положил трубку на место. Да и что бы он спросил у дочки? Где мама? А что бы она ему ответила?… Тебе это сильно надо, Турецкий? Учить дочь врать…

Но следом за его неудачной попыткой аппарат вдруг сам ожил.

Максим уже давно дрыхнул на диване Нинки в ее комнате. Он так и не снял подаренной «сбруи» с кобурой, а Турецкий сидел в одиночестве на кухне, глядя на собственное отражение в темном окне.

Телефон трезвонил, а Турецкий раздумывал: стоит или нет снимать трубку. Звон становился уже наглым, так ведь можно и Максима разбудить!

– Слушаю, Турецкий, – буркнул он в трубку.

– Ты что творишь?! – взорвался голос Ирины. – Что ты наделал, ты хоть отдаешь себе отчет?!

– Естественно, – совершенно трезвым и спокойным голосом ответил он. – Нападение – лучший способ защиты.

– Ты!…

– Замолчи-ка лучше, не то я нечаянно назову тебя тем именем, которое ты сегодня вполне заработала.

– Ты – дурак! Ты – тупой, ревнивый дурак! Ты мне сорвал такое дело!

– Ну да, а я еще удивился, почему тот негр именно тебя не вытащил для демонстрации своей мощи. Совесть ты совсем потеряла, Фроловская, вот что…

Он нарочно назвал ее девичью фамилию, словно тем самым отделил ее от себя.

– Господи! Ну за что, за какие муки мне этот стыд и позор?!

– Каждый достоин своего… – философски заметил Турецкий, которому почему-то понравились этот тон и суть никому не нужного ночного разговора. – А вот Нинку врать не учи, не надо. Пусть хоть у ребенка останется чистая душа и открытый взгляд на вещи… Если бы ты только знала, как мне сегодня все стало противно!

– Чем ты ударил его, что едва не убил? – вдруг спросила она тоже почти спокойно. – Там ведь такой шум поднялся!

– Я его сперва честно предупредил: не на того нарывается. Но он – хам по определению. Как, вероятно, и тот лысый козел, который послал его замочить «Туёцкого». Как его зовут-то? Я попрошу своих проверить его по нашей картотеке. Наверняка ведь где-то засветился.

– Боже, какой дурак! – застонала Ирина. – Знаешь, что он сказал своему охраннику? Попроси товарища немного потерпеть, мы сейчас закончим разговор, и я уеду. А что ты с ним наделал?

– Ах вон как у тебя дело поворачивается? Ничего не получится, дорогая. Ты думаешь, что я за тобой следил, что ли? Не-а! И негры эти ваши, трясущие своими достоинствами, меня тоже абсолютно не волнуют. Тут другое. Я бы отродясь про этого «осла» не слышал, кабы не нужда. Я ведь по делу там был. А твои собеседники прицепились и таким образом сорвали мне серьезную операцию, за которую я завтра получу втык от начальства. Но я тоже молчать не буду и все подробнейшим образом изложу в рапорте. Так как фамилия этого твоего лысого?

– Перестань, – устало ответила Ирина, – не занимайся демагогией. Я уже слышала подобное не один десяток раз.

– Так, значит, тебе и бояться нечего. А фамилию я узнаю завтра, от местных секьюрити. Которые, кстати, решили по собственному здравомыслию не вмешиваться. Однако в свидетели пойдут с удовольствием. Должен им ведь кто-то заплатить за разбитую витрину!

– Ладно, скажу. Этот человек – спонсор нашего училища. Лариса же улетела в Штаты, а теперь мне приходится завершать ее работу. Он нам средства предоставил – на ремонт. Спонсирует поездки учащихся на конкурсы и прочее. Но тебе же все это неинтересно…

– Мне гораздо интереснее, почему он выбирает места для переговоров, подобные тем, где я вас нынче нечаянно застал? Но понимаю, что ответа не дождусь.

– А я отвечу. Он просто мне сказал, что много слышал об этом клубе, а посмотреть так и не удосужился. Вот я сама и предложила – совместить приятное с…

– Правильно, с полезным. Очень полезным для здоровья! Молодец. Ты всегда мыслила… альтернативно. Ну что ж, больше вопросов не имею. А как, говоришь, его зовут?

– Семен Лазаревич Тверской, если тебе это интересно.

– Скажите, какая громкая фамилия! Прямо как Туёцкий. А на что он сам живет? Где ворует?

– Ты мне просто отвратителен! У нас учится его дочка!

– Тогда зачем мне звонишь? – резонно спросил Александр.

– Господи, прости меня… Для того чтобы узнать, что с тобой, мерзавец ты, негодяй и скотина, ничего не случилось…

А дальше он услышал то ли вздох, то ли всхлип и сразу – короткие гудки.

«Оказывается, Туёцкий, – хмыкнул он и налил последнюю перед сном рюмку, – еще далеко не все потеряно в твоей безбашенной жизни… Значит, даже дохлого осла уши иногда приносят пользу!»

Так ушел второй день, отпущенный ему на принятие решения. Второй! А он все никак не может четко сформулировать для себя, чего, собственно, сам хочет. Такое неопределенное состояние души – уж это он отлично осознавал – было чрезвычайно опасно. И прежде всего тем, что расслабляло. Словно бы отдаляло опасность. Которая между тем никуда не девалась, а лишь затаилась на короткое, опять-таки отмеренное ему, время.

В ближайшую субботу он должен сказать им свое слово. И от этого будет зависеть все остальное. Они конечно же напомнят ему, сомнений тут нет ни малейших. Но где и когда?… Господи, каким же надо быть идиотом, чтоб так влипнуть?!

Глава пятая

ЗВОНОК

Практически от самого дома Турецкого «повел» неприметный бежевый «фольксваген-пассат»…

Когда бы он ни засыпал, поднимался Александр Борисович рано. Сегодня открыл глаза в шесть. Полежал еще немного, прикидывая планы на день. Услышал, как в соседней комнате посапывает практикант. Стал думать о нем. Вспомнил о задании Меркулова, оставленном у секретарши, как ее?… Соня? Света? Да, черт, какая разница?… Она все равно как тот вестник, что приносит плохое известие и уже за одно это теряет свою голову.

Турецкий как-то отстраненно подумал, что лишать эту девицу головы было бы поступком отвратительным. В то время как использовать совершенно в ином плане – делом заманчивым и наверняка приятным…

Потом вспомнил, что вокруг этой Светы – точно! – вчера полдня уже увивался практикант, который мирно спит себе за стенкой. Да, но ведь он, кажется, говорил, что у него не то в консерватории, не то в Большом театре какая-то девица имеется. Ах нет, в балете! Танцует она… А где? Нехорошо, Турецкий, ты становишься невнимательным, упускаешь важные детали, так недалеко и до тактической ошибки, за которой следует более серьезная – стратегическая. А вот уж этого в нынешней острой ситуации допустить нельзя, преступлением пахнет. Против совести… Против человечества, будь оно неладно…

Однако пора вставать.

Он разбудил Максима и, пока тот умывался, приготовил легкий завтрак. Поели молча. Турецкий ощущал непонятное нетерпение, будто куда-то опаздывал. На немой вопрос Петлицына: почему так рано? – ответил:

– Я обычно к восьми приезжаю. И успеваю сделать самые необходимые «бумажные» дела до появления начальства и возникающих, соответственно, вопросов…

Сказал вот и вспомнил, что вопросов как раз не предвидится, поскольку архив – совсем не то место, где вопросы могут возникнуть вообще. Взглянул на сосредоточенного Максима и вдруг улыбнулся: ну вот же он и выход! А что? Архив Генеральной прокуратуры – еще какая практика! Как в анекдоте – и накушаешься, и напляшешься! Просто замечательно! Ай да Костя, ай да молодец!

Оставалась мелочь: посмотреть, что заместителю понадобилось в старых и пыльных делах конкретное. А Меркулов со своей привычной аккуратностью наверняка все расписал в том задании, которое оставил для Турецкого на столе в собственной приемной.

– А как она тебе, а? – спросил вдруг у Максима.

– Кто, Александр Борисович? – не понял вопроса практикант.

– Ну секретарша эта… Меркуловская. Ее Светой зовут, кажется?

– А-а, эта? Так она ж тоже из наших.

– Ты гляди! – Турецкий даже слегка ошарашен был этим известием. – Ну Костя!

– А что, есть вопросы, Александр Борисович? – словно бы забеспокоился Максим, отодвигая пустую тарелку. – Светка вообще-то у нас свой, как говорится, парень. Ну в смысле человек свой. Без особых комплексов. Компанейская. И потом, как я думаю, вот такая работа – это ее потолок.

– Что, на серьезную работу не тянет?

– Ну почему? Ее у нее просто не было. А в принципе она аккуратная, точная, порядок любит… – Максим улыбнулся.

– Ты чего?

– Да так… – Он вроде бы засмущался. – Как я думаю, так ей просто хорошего мужика надо. Вот и вся юриспруденция…

– Да ну? – удивился Турецкий. – А мне показалось наоборот, отбиваться не устает… Скажи пожалуйста… Ну вот и отлично, назначаю тебя связным между мной и указаниями, поступающими из приемной шефа. Возьмешь сегодня задание Меркулова, вместе посмотрим, чего он от нас с тобой хочет, и отправляйся в архив. Там Костя просил что-то ему срочное и важное отыскать.

– В архив?… – с неописуемой тоской протянул практикант.

– Минуточку! – деланно возмутился Турецкий. – А ты чего хотел? Чтоб я тебя под пули потащил? Как это у меня самого было вот как раз с воскресенья на понедельник? Думаешь, о чем просишь? Хватит того, что у меня оперативника тяжело ранило… – сказал вот и подумал, что надо бы обязательно навестить в Склифе Василь Васильича, пришел, поди, в сознание. – Да вон и самого задело…

Турецкий вспомнил, что и сам был легко ранен, а потому и повод нашелся подходящий поучить жизни новичка.

– Кстати, надо бы и мне поменять повязку. Поможешь? Ты к виду крови – как?

Максим странно помотал головой, из чего напрашивался мужественный вывод, что «вида крови» он, в общем-то, не боится, но лучше бы не надо.

– С тобой все понятно, – засмеялся Турецкий. – Честно говоря, я тоже, когда увидел, как у меня кровь из дырки хлещет, чуть сам в обморок не свалился. Ладно, там у нас, в медпункте, поменяю повязку. Ну так понял главное задание? Посмотрим, уточним параметры, и… приступай себе. С Богом!

Они спустились во двор, сели в «Жигули» Турецкого, а когда выехали на Фрунзенскую набережную, вот тут им «на хвост» и сел этот поганец-"пассат".

Почему Турецкий решил, что за ним следят, он объяснить бы толком не мог. Интуиция, выработанная и укрепленная годами, подсказывала – не больше. Он снижал скорость, снижал ее и преследователь. Турецкий нарушил правила и, выскочив на Комсомольский проспект, повернул направо там, где не положено, а затем, проскочив два больших проходных двора в районе улицы генерала Ефремова, выбрался на Пироговку. Но уже возле Садового кольца обернулся и увидел позади все тот же «пассат».

– «Пассат» – пасут… – пробормотал он.

– Что вы сказали, Александр Борисович? – встрепенулся практикант – невинная душа.

– Обернись, говорю, и посмотри на тот бежевый «фольксваген», который «ведет» нас от самого дома. И номерок его сам запомни и мне продиктуй.

У Максима вспыхнули глаза – в самом натуральном смысле.

– Запомнил! – доложил он. – Диктовать?

– Минуточку. Еще одна проверка. Это чтоб сыскарям лапшу на уши не вешать. А то некоторые очень любят это делать.

С этими словами Турецкий пересек Зубовскую площадь и углубился в Пречистенку. «Бежевый» ехал следом. Но в Еропкинском переулке Турецкий неожиданно свернул налево и, выскочив на Остоженку, рванул в обратном направлении. За «кормой» теперь было чисто.

Возвратившись на Садовое кольцо, он так и поехал в сторону Эрмитажа. Время от времени спрашивал Максима:

– Ну как, чисто?

Тот уже вообще висел на спинке сиденья задом наперед и докладывал:

– Чисто, Александр Борисович.

Кажется, он не верил в истинность происходящего, принимал все за какую-то смешную игру, затеянную «важняком». Но когда они наконец свернули в Каретный Ряд, Турецкий первым заметил «бежевого», который спокойно отъехал от обочины и тронулся за ними. Значит, знал, куда поедут, опередил и просто подождал.

– Александр Борисович! – вдруг тревожно воскликнул практикант.

– Молодец, – ответил Турецкий, – а я думал – зевнешь. Кто там за рулем-то, не видно?

– Какой-то тип… Очки темные. Кажется, лысый.

– Да-а? А может, бритый? Старый? Молодой?

– Не вижу.

– Ну что ж, давай помогу. Смотри внимательно! И держись.

Турецкий резко остановил машину, будто у него что-то сломалось, не доезжая десятка метра до светофора в Столешниковом переулке.

«Бежевый» среагировал, ловко ушел от столкновения и вынужден был обогнать в общем потоке двигавшихся машин. Турецкому сигналили возмущенные водители, но он не обращал внимания, делал вид, что возится с замком зажигания.

Поток машин постоял и снова тронулся дальше. Уехал и «пассат».

– Ну докладывай, – сказал Турецкий, легко включая двигатель.

– Он в самом деле стриженый, вы оказались правы. Похож на такого же, какого мы с вами вчера уделали возле «осла». Но не он.

– Прекрасно. Пять тебе за практическую работу, Максим. Достань-ка из моей куртки «мобилу».

Максим перегнулся назад и протянул Турецкому телефонную трубку. Александр Борисович набрал номер Грязнова:

– Друг мой Вячеслав! Доброе утро. Ты на службе?

– А куда звонишь? А! – спохватился Грязнов. – Извини, я не сообразил, ты ж не на служебный. Чего случилось?

– Можешь сделать приятное своему старому товарищу?

– Тебе, что ль?

– Мне. Вычисли-ка, кому принадлежит бежевый «фольксваген-пассат» номер… диктуй, практикант!

– А ты чего, не один?

– Как видишь. Записывай. «Эр, триста семьдесят девять, зэ, а, семьдесят семь, ю».

– А на фиг тебе это?

– Да вот катается за мной с самого утра, понимаешь. Умный! Знание предмета демонстрирует. Внаглую.

– А ты где?

– На подъезде к Дмитровке. У Столешникова.

– Ну давай, я тебе в кабинет перезвоню…

Это «давай» растянулось на добрый час.

Турецкий с Петлицыным успели изучить задание Меркулова, которое, в сущности, оказалось не очень сложным, отметили те дела, которые надо будет просмотреть в первую очередь, и только тогда раздался телефонный звонок от Грязнова.

– Это я, не устал ждать, Саня? – Вячеслав Иванович говорил громко, поэтому можно было не включать «громкую связь», практикант и так все слышал. – Ну слушай… Погоди, а ты сам что думаешь?

– Какая тебе разница? Говори, я не из боязливых, а кто висел – гэбэ или какая-нибудь иная контора, мне без разницы.

– Значит, твой автомобильчик с указанным номером принадлежит некоему Михаилу Петровичу Костикову, проживающему по адресу… Пардон, проживавшему! Лобненская, дом двенадцать, квартира сорок шесть. Почему проживал, спросишь?

– Пожалуй, нет. Где похоронен?

Турецкий взглянул на Максима и увидел, как в глазах у практиканта вспыхнул поистине феерический свет.

– Умница, Саня. Новокунцевское кладбище, сектор «вэ». Рядом с законной своей бывшей супругой Костиковой Татьяной Леонидовной. Вопросы еще есть?

– Вопросов нет, – кратко резюмировал Турецкий. – Благодарю за службу, мой генерал!

– Рад стараться. Но ты постарайся быть поосторожней. К Дениске заскочи.

– Вот об этом я и подумал. Спасибо.

– Так нет больше вопросов? Точно знаешь? – почему-то настаивал Вячеслав.

– Чувствую, что они есть у тебя. Так не темни, давай.

– Да нет, у меня даже и не вопрос, а так… Я с утра Дениске сам звонил. Напомни мне, говорю, как это звучит? Насчет ушей, ага? Ну он полез в словарь и нашел, чего я просил.

– О чем ты, не понимаю?

– Господи, да чего ж тут непонятного-то? Я говорю: смысл точный какой у фразы «уши дохлого осла»? Он и говорит: это когда ничего скрыть невозможно, даже если сам осел уже и дохлый. Сечешь, Саня?

«Так… – сказал себе Турецкий, стараясь не выдать перед лицом практиканта собственной растерянности. – Значит, следят, сукины дети… И еще издеваются…»

– Все сказал? Или еще хочешь?

Вероятно, тон Турецкого образумил Грязнова.

– Да ты чего, Сань? – обеспокоенно сказал он. – Я тебя разве чем нечаянно обидел? Я ж ведь не в переносном, я в самом прямом смысле. И про осла, а ты чего, на свой счет, что ли? Ну ты даешь, Сань!

– А при чем здесь – дохлый?

– Ну так есть же что-то вроде пословицы, мол, не скрыть, понимаешь? А это можно отнести буквально к любому явлению нашей жизни, Сань! Так что ты зря, старик. Кстати, напоминаю: завтра большой обмыв. Ну ладно, а к Дениске ты все же загляни. Мне тоже не нравится, когда они работают чисто. В смысле получше нас. Так не забудь про пятницу!…

В трубке послышались короткие гудки. Турецкий положил ее на место и мрачно раздумывал, ощущая всей кожей взгляд практиканта и стыдясь отчего-то поднять на него глаза.

– Да… Такие дела. Максим… Ты понял? Или имеются дополнительные вопросы?

– Вы полагаете, что это все-таки связано со вчерашним? – с тревогой спросил тот.

– Версий у нас с тобой может быть великое множество. Поэтому и такая не исключена. И это лишний раз доказывает, что наш архив на определенное время будет лучшим местом, где ты сможешь проявить максимум своих способностей. Смотри, как любопытно получилось? Максим и… максимум! В этом что-то есть, не спорь. Определенная, что ли, магия… Ну а теперь выбрось из головы все, что ты услышал сегодня, и пойдем, я тебя познакомлю с начальником и живой легендой нашего архива…

Заведующий архивом старенький Георгий Суренович Мирзоян, которого Турецкий, естественно, давно знал, дал им ключи от нескольких комнат, проводил, объясняя, какой и что открывает, а сам снова ушел к своему столу у двери, где он решал кроссворды.

Он был страстным кроссвордистом, благо архивная обстановка располагала к тому. Он покупал несколько десятков изданий, где были только кроссворды, и довольно шустро справлялся с ними. Он явно скучал в свои годы, Георгий Суренович. На столе, под зеленой лампой, лежала стопка таких изданий, и сидел сам Георгий Суренович с карандашом в руке. Он использовал карандаш, это было удобно. Когда он ошибался и вписывал в клетки не то слово, он легко стирал резинкой ошибочную надпись. Возле его стола были также стеллажи с книгами, перенесенные сюда когда-то из библиотеки прокуратуры. На стеллажах стояли все тома Советской энциклопедии, в которую Георгий Суренович постоянно заглядывал.

Однажды Турецкий короткое время проработал здесь. И уже с первых часов работы он понял, что Георгий Суренович не даст ему покоя. Привыкший к одиночеству и тишине, Георгий Суренович был тем не менее рад любому гостю. Он шел искать Турецкого с кроссвордом в руке и кричал ему издалека:

– Александр Борисович! Ау!

– Я здесь, – вздыхал Турецкий из своего угла.

– Где – здесь? – допытывался Георгий Суренович.

– Не знаю, – честно отвечал Турецкий, потому что и сам путался в сложных проходах архивного лабиринта.

Но опытный Георгий Суренович, хромая, – он попал несколько лет тому назад в автокатастрофу – среди всего этого бумажного хлама быстро находил его.

– Александр Борисович, – говорил он. – Не подскажете: столица Кот-д'Ивуара? Семь букв.

– Не знаю, – честно отвечал Турецкий.

– Жаль, – грустно улыбался Георгий Суренович. Он стоял на пороге комнаты в помятой зеленой рубашке, и Турецкому становилось жаль старика.

– А что в энциклопедии? – спрашивал он у архивариуса. – Искали?

– Искал.

– Нет?

– Нет, – разводил руками Георгий Суренович. – Даже страны такой нет.

– Как – нет? Быть того не может! – Турецкий напрягал память. – Карту Африки смотрели?

– Вот она. – Георгий Суренович приносил том энциклопедии с картой Африки, и они вместе разглядывали карту.

– Да, странно, странно… – Турецкий не понимал, и от этого старику становилось еще печальнее.

Старик, армянин, здесь, в Москве, в пыльном архиве, ищет столицу страны, которой нет. И главное зачем? Только для того, чтоб проставить, заполнить несколькими буквами пустые клетки. Ну не бессмысленно ли все это?!

– Вспомнил! – вдруг сказал Турецкий. – Берег Слоновой Кости – старое название.

– Слушайте, правильно! – спохватился Георгий Суренович. – А я-то, дурак старый, сразу и не догадался. Точно! Вы, Александр Борисович, если что – не стесняйтесь, – говорил он. – Скажите – я помогу.

– Хорошо, спасибо, Георгий Суренович, если что, я вас позову.

И старик уходил…

Теперь по заданию Меркулова предстояло просмотреть все материалы и документы по нескольким давно забытым делам. В основном они касались службы внутренней безопасности. Когда-то на них стоял гриф «Секретно», так что даже сам Турецкий не смог бы их тогда просмотреть. Но теперь они стали доступны и зачем-то понадобились Меркулову.

Но, отобрав для начала с полсотни необходимых томов со следственными материалами, Турецкий увидел в некоторых из них и свои старые дела, отчеты, переписку. И показалось, будто это его прошлая жизнь проходила мимо. Суматошная, сумбурная. С какими-то женщинами, которые и вспоминались разве что к случаю. Со служебными неприятностями и похмельными понедельниками. С радостью завершения труднейших расследований и огорчениями от того, что жизнь оказывалась довольно скверной штукой, а якобы всемогущая Фемида – подобострастной и исполнительной дамочкой… Медхен фюр аллес, как заметил однажды молоденький еще тогда Дениска Грязнов, старательно штудировавший немецкий язык.

Кстати, не забыть. Надо сегодня же заехать к нему, чтоб его парни пошарили в «Жигулях» на предмет какого-нибудь «маячка». Потому как наглость-то наглостью, а тот стриженый водила точно знал, где надо ожидать появления «важняка».

Свалив наконец тома дел на пустой стол, Турецкий представил Мирзояну своего практиканта, сказал, что тот будет работать по заданию самого Меркулова, и попросил по возможности оказывать ему помощь.

План поиска необходимых документов лежал у Максима перед носом, и Турецкий посчитал на этом свою миссию выполненной. Хотя бы отчасти. О чем и заявил Петлицыну. Добавив, что, в связи с некоторыми событиями, о которых тот в курсе, сам он должен провести некоторую оперативную работу.

– Вы хотели перебинтовать… – напомнил Максим.

– Ага, вот и это, кстати… Так что начинай. В конце дня встретимся и уговоримся о дальнейшем. Где я – ты не знаешь, если кто спросит, уехал по каким-то срочным делам, о которых я тебе не докладывал. Надеюсь, все понятно?

– Так точно.

У выхода Турецкого остановил Георгий Суренович:

– А что, Александр Борисович, этот молодой человек… вы не знаете, как он вообще относится…

– К кроссвордам, что ли? – улыбнулся Турецкий.

– Вот-вот! – просиял Мирзоян.

– Я думаю, в нем вы легко обнаружите родственную душу.

– Вот это настоящий подарок! – обрадовался старик.

Откуда Славка узнал про «Дохлого осла»? Ведь не мог же он просто так нести эту околесицу про пословицы. Про какие-то уши, черт бы его побрал! Что он знает? И, главное, откуда? Никаких ведь протоколов вчера, на месте, не составлялось. Не называли и фамилий. Разве что это идиотское – Туёцкий? Но это все несерьезно. Да и сказала бы Ирина. Может, это сделал ее лысый собеседник? Козел этот? Он мог.

Остановившись на этой мысли, Турецкий успокоился. Но Славку решил все-таки допросить.

Что– то неясное продолжало томить душу. За столом в кабинете сидеть не хотел. В архиве -тем более. Выйти пройтись? Как в старые времена, побродить, подумать на ходу… Время-то идет, и оно требует твоего решения. Хочешь ты сам того или нет.

А может, все это – чистое Славкино вранье? Ну с покойным хозяином «фольксвагена»? И с ослиными ушами? А просто они с Меркуловым, полагая, будто «их Саня» не в себе, решили установить за ним слежку. Чтоб не натворил чего. А тут еще и Ирка ушла. Сорвется, мол, наш Саня, напьется до чертиков и скандал учинит! Логика есть. Но почему-то необходимость таких действий со стороны друзей не просматривается. Зачем им?

И на поверку получается так, что все про него всё знают. Тот, в Сокольниках, знал. Эти – тоже в курсе? Они что, сговорились?!

Вопрос требовал ответа. И вдруг Турецкий подспудно понял, что ему нужно. Утром, при Максиме, он пить, разумеется, не стал. За руль ведь садиться, и вообще. Но вчера перед сном он высосал, как показали остатки в бутылке, без малого четыреста граммов. На совершенно, между прочим, пустой желудок. Максиму он вчера что-то сообразил на ужин, а самому, после всех передряг, и в глотку не лезло.

Вот оно что.

В родных Столешниках, даже не в двух, а в полутора, можно сказать, шагах от Генеральной и расположен «Дядя Гиляй», ну ресторанчик такой, где в первой половине дня народу, как правило, не бывает. Самое то место. Одно нехорошо: если кому-то из своих приспичит выглянуть в окно, выходящее на Столешников, трудно будет ему объяснить, чем ты в настоящий момент занимаешься тут. А с другой стороны, кому придет в голову идея устроить допрос «важняку»? И поскольку это именно так, вперед, Турецкий!

Сказано – сделано! Но соображения Турецкого относительно «неприкасаемости» своей личности были развеяны в прах, едва он уселся за столик и сделал знак официанту приблизиться.

Заверещал-запел «мобильник». Турецкий сделал жест, останавливающий официанта, и вынул из кармана трубку.

– Александр Борисович, в чем дело? – услышал он сухой и оттого противный голос Меркулова. – Ты где находишься?

– Не понял, разве появились неотложные проблемы?

– Я звоню в архив, а мне отвечают, что там – один практикант. А сам ты в настоящий момент где? Твой телефон в кабинете тоже молчит. Может быть, у тебя появились более срочные дела?… Чем те, которые я поручил?

Вот же зануда… Поди, у окна все утро висел в ожидании «засечь» непослушного Турецкого!

– Я не понимаю. Я что, мальчик, который должен покорно сидеть за партой? Или щенок, находящийся у ноги хозяина? А если у меня вдруг появилась потребность обдумать что-то важное, то почему я не имею права находиться там, где я в данный момент нахожусь? Я что, нарушаю производственную дисциплину? Станок простаивает? – Турецкий накалялся все больше, понимая, что еще немного – и его «понесет».

Но, вероятно, то же самое понял и Костя. И сменил тон.

– Саня, послушай меня внимательно. Мы с тобой вчера твердо условились, что ты будешь какое-то время выполнять только – я подчеркиваю! – только мои указания. Договорились? Чего молчишь?

– Ну если тебе угодно это называть словом «договорились»?…

– Нет-нет, давай без твоих… демагогий! А ну-ка дыхни в трубку!

Турецкий расхохотался. Напряжение спало само собой.

– Так ты решил, что я удалился из конторы, чтобы нажраться в одиночестве? Помилуй бог, Костя! Ну, знаешь, этого я от тебя никак не ожидал…

– А я разве ожидал, что ты пьяный дебош учинишь?! – почти закричал Меркулов, чем снова поставил Турецкого в тупик. – Я разве ожидал, что государственный советник юстиции устроит уличную драку с битьем витрин?!

– Батюшки! – холодно удивился Турецкий. – И кто же тебе рассказал эту чушь?

– Ага! Хочешь знать?

– А мне, в сущности, без разницы, если… если ты веришь каким-то подонкам.

– Но ведь было же?!

– Не то, не там и не с тем. А так можно сказать, что отдаленно похоже на правду. Все было гораздо проще. Не я, а меня хотели избить. И сами нарвались. Больше ничего объяснять не буду. Но комментс, Константин Дмитриевич. Лучше поподробней расспросите ваших стукачей.

– Во-во! Мы себя еще и героями мыслим! Куда уж! Мы уверены, что «борзых» кинули! Нет, дружок! Мне ребята из фээсбэ рассказали. И чего тебя понесло в этого «Дохлого осла»? Не понимаю!

Турецкий подумал вдруг, что терять-то ему все равно уже нечего, и ляпнул:

– Зачем, спрашиваешь? А просто хотел посмотреть, где моя бывшая супруга вечера проводит!

– Не мо…жет быть… – ошарашенно протянул Костя.

– Увы, все может. Но, так или иначе, если тебе донесли не все, а решение ты уже успел принять, к чему мне надо готовиться? Уволите? Посадите? Или большим штрафом отделаюсь? А может, есть и другие варианты?

– Не паясничай. И не нарывайся! Скажи честно, может быть, ты сам уйти хочешь? Так и ответь.

– Костя, мне давно уже все осточертело!

– Мне тоже. И твои фокусы, и приколы, и примочки, я уж и не знаю, как вы все называете это свое постоянное вранье! Если ты считаешь, что у тебя зря уходит жизнь, пиши заявление и вали на все четыре стороны! Но пиши честно! И не устраивай мне экстримов, экзекуций и прочего!

– Да, я думаю по этому поводу. Но у меня есть время. Есть.

– Боюсь, что его может неожиданно и не оказаться!

– Я тоже, но что поделаешь?… А задание твое выполняется.

– Без тебя знаю! – сердито бросил Меркулов и отключился.

Турецкий задумчиво посмотрел на официанта, почтительно замершего в десятке шагов от него – других-то посетителей все равно не было, – и поманил его движением указательного пальца.

И тут же, боковым зрением, увидел, что в зал вошла она…

Сам по себе вспомнился древний анекдот. Утро алкоголика. Голова не соображает. Язык в горле распух до невозможности. В животе… а, и думать неприлично. Но на спинке кровати сидит и ухмыляется нечто зверообразное и пушистое. «Лыбится», как говорили во дворе во времена детства. «Ты кто?» – выдавливает из себя алкоголик. А тот, с ужимками, ухмыляется: «Твой триппер!» – «Боже… а вчера „оно“ казалось таким восхитительным…»

Глава шестая

ШЛЮХА И…

Официант неторопливо переминался с ноги на ногу, пока Турецкий с преувеличенным вниманием изучал меню и искоса кидал взгляды в дальний угол ресторанного зала, где устроилась совершенно потрясающая блондинка, достала из сумочки длинную сигарету и теперь в нетерпении постукивала тонкими пальцами по столу. Но то ли официант здесь пока был один, то ли другой где-то задержался, было похоже, что красавица дама немного нервничает.

– Дайте мне еще две минутки, – сказал Турецкий официанту, – и обратите внимание вон на ту даму, которой, кажется, не терпится.

Официант обернулся, легонько хмыкнул и с улыбкой ответил Турецкому:

– Если не будете возражать, я – мигом.

Он быстро подошел к даме, довольно смело наклонился к ней, они о чем-то поговорили, он кивнул и, сделав предупредительный жест Турецкому, исчез за портьерами выхода на кухню.

Александр Борисович между тем мельком проглядел меню и сделал свой выбор. Он остановился на блюде, которое называлось "бараньи ребрышки «Кабальеро». Ну и, естественно, коньяке. Правда, дорогой, блин! Но что поделаешь!

Отложив в сторону папку с меню, почти внаглую уставился на волоокую блондинку с аппетитным вырезом смелого платья. С крутым изгибом бедра. С длинными изящными пальцами, элегантно держащими на отлете дымящуюся сигарету. Вон в чем дело: официант, оказывается, дал ей огонька.

Неожиданно Турецкий вздрогнул. Он понял, что эта блондинка очень похожа на Мару. Словно родная сестра-близняшка. Только Мара – роскошная шатенка, а эта – ее «червонная» копия. И заныло сердце: за весь вчерашний день не нашел минутки, чтобы позвонить… Нет, Турецкий, все-таки не очень хороший ты человек! Мара, поди, ждет, приготовилась. К чему? В самом деле, а к чему она может готовиться, если в их отношениях все расписано далеко вперед? Краткий ужин, бесконечные ласки, изнурительный и потрясающий секс – сплошные плавные волны любви! И никаких капризов – не хочу, не буду, уйди от меня, наконец, как ты мне надоел!… Мара ждала его всегда, и в ее глазах он видел лишь постоянную и искреннюю потребность принадлежать ему. А что еще нужно мужчине, приближающемуся к своему полтиннику?

Турецкий наблюдал за незнакомкой, а думал о Маре. Может, плюнуть на все, не заниматься глупостями, а рвануть прямо к ней?

Он вытащил телефонную трубку и набрал ее номер. В ответ – долгие гудки. Посмотрел на часы: скоро полдень. Интересно, где она может быть? Гудки продолжались. Турецкий опомнился: так ведь и посадить можно «мобилу». Отключил. В конце концов, у женщин иногда появляются и какие-то свои планы и заботы. Почему он решил, что все ее мысли сосредоточились лишь на нем одном. Нет, с другой стороны, было бы, конечно, очень приятным постоянно верить, что это именно так, но… Жизнь, как сказано в старом анекдоте, гораздо жестче даже самых, казалось бы, жестких атрибутов мужского тела…

Официант поставил перед женщиной чашечку кофе и стакан с водой. «По-турецки» пьет, почему-то развеселился Александр Борисович. И встретил официанта, естественно, с улыбкой. Тот еще не сообразил, к чему или к кому она относится, но был готов выслушать с заранее продемонстрированным пониманием.

– Я тут выбрал «Кабальеро», – сказал Турецкий, и официант кивнул. – И в этой связи вспомнил смешной анекдот.

Официант изобразил горячее желание немедленно выслушать этот анекдот. И Турецкий стал рассказывать, поглядывая при этом на женщину, пьющую кофе в полдень:

– Ну, обычная история, один приятель был за границей. В Испании. Остановился в отеле «Коррида», посетил корриду, естественно, затем зашел в местный ресторанчик, где ему практически за копейки предложили блюдо под названием все та же «Коррида». Огромная сковорода со здоровенным куском мяса посреди такой же огромной яичницы. Приехал домой, в Россию, тогда еще в Советский Союз, и рассказал знакомым. Через какое-то время один из тех, кто слышал рассказ, тоже оказался в Испании, в том же городе. И тоже была коррида, а затем посещение ресторана. Естественно, он потребовал себе «Корриду», ему принесли. Маленькая сковородочка, крохотный кусочек мяса и такие же два яичка. И говорят: с вас… – и назвали совершенно запредельную, астрономическую сумму. Ну тот возмутился! В чем дело? Передал рассказ своего приятеля. А официант приветливо улыбается. «Все правильно, – говорит, – сеньор, но в тот раз это был бык, а нынче мы подаем матадора».

Официант вежливо и поощрительно хихикнул.

– Осмелюсь заметить, – сказал он, – что «Кабальеро» все-таки из барана, похожего на джентльмена, а не наоборот.

– Молодец! – захохотал Турецкий, чем немедленно привлек внимание женщины, кажется впервые взглянувшей на него с благосклонным любопытством.

«Смелее, Турецкий!» – приказал себе Александр Борисович и тоже проникновенно посмотрел на незнакомку, заставив ее смущенно опустить глаза. Он уж подумал было пригласить даму к своему столу, но… пока воздержался от немедленного желания погладить ладонью ее круглую, возбуждающую страсть коленку.

«Кабальеро» оказался на высоте. А сто пятьдесят коньяка из графинчика – в самую точку. Именно этого сочетания не хватало Турецкому с самого утра. И теперь он чувствовал, как начал приходить в норму. Можно было и думать, и действовать.

Но о чем думать, он знал. А вот какие предпринимать действия – не очень. Завязывать случайную интрижку почему-то интуитивно опасался, а Мара, которой он теперь звонил периодически, не отзывалась.

Вообще– то, если по правде, дело было. Он же хотел съездить сегодня в агентство «Глория», к Денису Грязнову, чтобы его спецы внимательно осмотрели машину. Турецкий вовсе не собирался постоянно таскать за собой «хвосты». Помня и предупреждение того «благодетеля из Сокольников», да и собственное нежелание находиться в прорези прицела. У этих ведь свои и понятия, и заморочки…

А сегодня, между прочим, уже вторник!

Среда, четверг, пятница, суббота – не разбежишься… Да и не особо расслабишься.

Снова всплыл недавний телефонный разговор с Костей. Ну пусть ему сказали оказавшиеся там вчера – случайно или нет, неважно – чекисты, которые просто узнали его, Турецкого, а затем стали невольными свидетелями драки с тем раздолбаем-охранником лысого козла Семы Тверского, как вам это понравится! Ладно, дело случая. Но Славка-то откуда узнал? С чего вдруг он стал намекать на уши дохлого осла? Или он успел уже созвониться с Костей и устроил свой розыгрыш? В следопытов поиграться захотелось?

И еще вдруг стал беспокоить навязчивый интерес обоих к дальнейшим планам Александра Борисовича. Мол, не собираешься ли уйти в коммерческие структуры? Кому нужна твоя принципиальность? И уже просто – пиши заявление и отваливай, как выразился Костя. Черт знает что это такое – провокация или своего рода предостережение? Но что они могут знать и, главное, от кого? Вопрос упирался в стену незнания, непонимания, странных недомолвок и какой-то навязчивой озабоченности. А кстати, Иркины-то проделки здорово озадачили Костю! Он не играл изумление, голос был искренним.

«А сам– то ты, Турецкий, веришь ее объяснениям?» Спросил вот себя -и тоже без ответа. Логически рассуждая, нельзя забывать, что Ирка – такой же человек. И у нее могут быть свои слабости. Да, впрочем, и вчерашний ее наряд показался Турецкому даже для «Дохлого осла» достаточно откровенным. Нет, лучше об этом не думать, а то ведь ревность, известно, даже солнце застит…

…– Вы позволите? – услышал он хрипловатый, однако и не резкий голос.

Поднял голову и увидел стоящую у стола даму. Она была высокого роста, под стать Турецкому, отлично сложена, но при близком рассмотрении лицо ее оставляло желать лучшего. Ну то что без грима – куда ни шло, недавно проснулась дама и решила выпить чашечку хорошего кофе под первую сигаретку. Ничего странного. Лицо было уже изначально несвежим, вот в чем дело.

– Вы позволите? – глубоким и хрипловатым контральто повторила она, показывая, что просит дать ей прикурить.

– О, простите, задумался… – пробормотал Турецкий. Внимательно, даже с преувеличенным интересом посмотрел на нее и, привстав, протянул ей зажигалку. Чиркнул, она прикурила, но отходить, кажется, не собиралась.

Судя по ее поведению, она была тут, в «Дяде Гиляе», своей. Готовили здесь хорошо. Вели себя нешумно. Прежде бывало много молодежи, а сейчас собирались менеджеры из соседних офисов, богатенькие «папашки», ну и такие вот женщины – яркие, привлекательные, с умными и порочными глазами и слегка развязными манерами. Видно, и эта была из них, из завсегдатаек.

Мелькнула шальная мысль, что, вероятно, будет вполне пикантно выпить с ней по рюмочке чего-нибудь, что она пожелает, но в пределах разумного, а затем уделить часок-другой сексу. Где – она скажет, естественно, не к себе же ее тащить! Или лучше послать ее подальше? Что-то и охоты особой он не испытывал, и чувствовал странную тревогу по поводу отсутствия Мары. Обычно в это время дня она всегда дома.

Они молча рассматривали друг друга. Наконец Турецкий сделал первый шаг навстречу: движением руки показал на стул. Она благосклонно кивнула, слегка отодвинула стул и присела на краешек, легко кинув ногу на ногу и предъявив ее, таким образом, практически всю. Турецкий внимательно посмотрел и оценил одобрительным кивком,

– Что-нибудь предложить вам? – с наигранной учтивостью спросил Турецкий.

– Ах, какой ты милый… – почти мурлыкнула она и облизала губы.

Все было ясно. Они уже перешли на «ты». Дама слишком рано вышла на работу и, пожалуй, не рассчитывала на удачу, а тут… И вот, покуривая теперь, она откровенно демонстрировала ему свой взгляд – очаровательной женщины-победительницы. И он не смог бы с ней не согласиться, если бы… Вот это «если» и тормозило дальнейшее развитие событий.

– Я прошу прощения, – сказал он, в который уж раз доставая «мобильник» и загадывая: если и теперь не отзовется, считай, сама виновата.

Он набрал номер Мары, выслушал длинные бесстрастные гудки и отключил трубку. Как думалось, надолго.

– Не везет? – улыбнулась она.

Турецкий огорченно развел руками.

– Меня можно называть Сашей, – сказал он.

– А я – Нонна. Ты так заразительно смеялся, что я искренно позавидовала. Вот, думаю, настоящий мужчина. А над чем, если не секрет? Я уж Жорку пытала, а он только головой крутит и хихикает, поганец.

– А я ему старый анекдот рассказал.

– Мне – не хочешь?

– Прямо сейчас? И здесь? – удивился Турецкий.

– Можно не сейчас. И не здесь. Я живу неподалеку. Но я бы, наверное, что-нибудь перекусила. Легкое.

– Сделай одолжение, закажи сама. – Турецкий отыскал глазами Жору-официанта, который обслуживал троих посетителей, устроившихся в противоположном углу. Тот увидел призывный жест Турецкого и кивнул.

А через минуту-другую он принес легкий салат, какую-то красную рыбку, маслины и еще что-то по мелочи. Видно было, что здесь все расписано заранее.

Нонна кивнула официанту и немедленно принялась за еду.

– А вам? – учтиво поинтересовался Жора.

– Разве что еще соточку коньяку и… кофе «по-турецки».

– Сей момент!

– Может быть, тебе?… – Турецкий сделал неопределенное движение раскрытой ладонью.

– Нет, у меня дома есть все, что необходимо. Просто лень заниматься. Спасибо, Жopa.

Турецкий смотрел на нее и чувствовал, что она все больше ему начинает нравиться. В самом деле, красивая баба. И серые глаза, и натуральные, некрашеные волосы, вымытые до блеска. Морщинки вот… Но с этим уж никуда не денешься. Лицо и руки всегда выдают женщину… Немолода, но держится достойно. Следит за собой. И ест не жадно, как какая-нибудь озабоченная шлюха, а со спокойным приличием. Словно потомственная интеллигентка. Где-то когда-то слышал, что интеллигент, в отличие от всех остальных, ведет себя свободно и просто в любых обстоятельствах. В этом его отличительная черта. Поступает, другими словами, как хочет, но никогда в ущерб другим. Вот и в ней было что-то неуловимо… достойное. Несмотря на профессию. Опять же у кого-то читал, возможно у японцев, что лучшие на земле жены получаются из бывших проституток. Парадокс. Однако и не верить опыту нации, насчитывающей тысячи лет, тоже глупо.

– Я нарочно не сделала макияж, – с легкой улыбкой сказала она, поднимая на него глаза. – Да, эффекта, конечно, меньше, но… кто знает мужчин, тот и реакцию может рассчитать заранее. Не так?

– Интересный подход.

Официант принес турку, вылил кофе в чашечку. Поставил графинчик и вопросительно взглянул на Турецкого.

– Не хочешь? – Александр щелкнул по графинчику.

– Чуть-чуть.

И официант тут же, словно фокусник, жестом из-за спины поставил перед ней рюмочку. Налил в одну, другую и отошел.

По– приятельски чокнулись, выпили. Он стал цедить кофе, она заканчивала еду.

– Ты чем-то огорчен, Саша? – спросила она.

– Разве заметно?

– И да, и нет. Это уж от способностей каждого. Индивидуально. А я не могу тебе помочь?

– Вряд ли… Вообще, не думал.

– Так подумай. Время на это у тебя есть?

Странно прозвучал вопрос. Словно опять из небытия соткалось в воздухе предупреждение. То самое, которое определяет твою судьбу. У кого это из древних? Ну конечно, у царя Валтасара, на извести стены его чертога, напротив лампады, были начертаны вещие слова «мене», «текел», «перес» – обдумано, взвешено, решено, иначе говоря, разделено. И все, и хана государю. Читай книгу пророка Даниила.

А у Турецкого, значит, есть еще время? Или это был все-таки наивный вопрос?… И тогда Турецкий должен ответить…

– Повторяю, не думал, – вывернулся он.

– Подумай. Между прочим, бабка у меня была наследственная колдунья. Не смешно?

– Что именно?

– Ну как же! Бабка колдунья, а внучка…

– Знаешь, Нонна, я не ханжа. Каждый примеряет на себя. Или выбирает по себе.

– А мне нравится такой взгляд на вещи. Ну пойдем?

– Сейчас расплачусь…

– Оставь, Жора на меня запишет.

– Еще чего не хватало! В альфонсах не служил-с, мадам!

– И это тоже мне нравится.

Через пять минут, рассчитавшись, они вышли в Столешников.

– Я тебя не шокирую? Своим присутствием? – неожиданно спросила она.

Он хотел ответить «да», но вовремя спохватился и поймал тайный смысл сказанного ею. Именно здесь, именно в этом месте… Она знает, кто он и где работает? Ее вопрос заранее обдуман или случаен? Что – уже взвешено и решено?!

Пока он раздумывал, она взяла инициативу на себя.

– Давай расстанемся на минутку, а встретимся через короткое время там, на углу переулка и Петровки. Я близко живу, машина не нужна. Подойдешь? Или уже передумал? Не беспокойся, я не обижусь, если ты сейчас скажешь мне «нет». Так как, Саша?

– Встретимся, – ответил он и почувствовал себя так, будто, не зная глубины распахнувшейся перед ним воды, кинулся вниз головой.

Она в самом деле жила близко. Нужно было пересечь переполненную постоянно движущимся транспортом Петровку, нырнуть в глубокую арку проходного двора – и вот он, ее дом. Точнее, жилище.

Больше всего Турецкий почему-то боялся, встретившись с Нонной у часового магазина, наткнуться на кого-нибудь из своих. Особенно генпрокуратурских женщин. О, глаза! О, языки!! Ну да, рабочий день в самом разгаре, а он тут с эффектной бабой, явно не самых строгих, мягко говоря, правил! И дураку понятно, кто, что и зачем…

Почему– то думая об этом, он вдруг удивился самому себе. Казалось бы, когда оставались считанные дни до… -он не знал пока, что с ним случится, но что именно случится, в том не было сомнения, – так вот, вспомнив об этом, он удивился. Почему до сих пор ему это не стало безразличным?! Ну сплетни, разговорчики… Значит, интуиция подсказывает, что не все еще потеряно? Что он, не любящий подчинять свои действия обстоятельствам, по-прежнему остается верен себе? Не потерял собственной гордости?

Но ведь гордых не любят, нет. От нее, от гордости, всегда сплошные неприятности, ибо судьба норовит в первую очередь устроить испытания именно для гордецов.

Ну ладно, пусть будет гордость. Но ведь и в ней имеются некоторые нюансы. И далеко не каждый испытуемый обязательно должен пасть под ударом неизбежности. Однако, с другой стороны, ждать надо чего угодно. Поэтому и ты, Александр Борисович, жди своего. Не тушуйся. Но – жди.

Поднимаясь по лестнице сырого подъезда, расписанного всякой причудливой гадостью из аэрозольных баллончиков, Турецкий вновь остановил себя: «Господи, куда я иду? Зачем? А вдруг эта Нонна попросту приставлена следить за мной? Может, придумать что-нибудь? Вспомнить про срочное дело?… И то глупо, и другое…»

Квартира, которую она, по ее словам, временно снимала, располагалась на четвертом этаже. Подъезд выходил во двор. Дом был достаточно старым и основательно загажен. Трещины на стенах, облупившаяся краска, отпадавшая вместе со штукатуркой… Каким это образом в самом центре столицы еще сохранились настоящие трущобы?

И вдруг осенило. Просто в качестве самооправдания. Ну да, он, «важняк» Турецкий, в данный момент идет не к женщине, вместе с которой в ближайшие же десять минут окажется в одной койке, а на очередное задание. В подобных местах он и бывал-то прежде лишь в тех случаях, когда приходилось брать очередного преступника. Накрывать «малину». Разгонять притоны наркоманов и прочей нечисти.

– Вот и располагайся, – улыбнулась Нонна, пропуская его вперед, в открытую дверь. Она будто поняла его мысли. – И чувствуй себя, как… да как хочешь, так и чувствуй!

Может, она, точнее, ее бабка в самом деле была колдуньей? Черт их всех знает, этих женщин, за внешней откровенностью которых всегда таится неразрешимая тайна.

Турецкий огляделся. В квартире довольно чисто, но как-то неуютно, уныло. Мебель, что называется, с бору по сосенке. Не бомжатник, совсем нет, но появилось ощущение, что эту мебель, к примеру, собирали в тех квартирах, откуда навсегда уезжали прежние хозяева, оставляя старый хлам за ненадобностью.

– Странное жилье, – сказал Турецкий.

– Как все в нашей жизни, – философски заметила Нонна и отправилась на кухню. Крикнула оттуда: – Тебе сварить настоящий кофе?

Он пошел вслед за нею. Она стояла в фартуке у газовой плиты и насыпала в турку молотый кофе, запах которого заполнил сразу все помещение.

Александр вспомнил то кофе «по-турецки» и подумал, что у ресторанного было, если по-честному, разве что одно название, а так напиток, коим потчевал Жора, напоминал скорее ячменный кофе его молодости.

– Странно, – снова сказал он.

Она посмотрела вопросительно. А поза ее напоминала сейчас ту, которую, возможно, принимает дикий зверь-пантера перед прыжком на свою жертву. То есть тут был целый комплекс чувств: и ожидание близкой добычи, и сладкое ощущение свежей крови, и беспокойство, что жертва может обмануть, исчезнуть из поля зрения. Ее тело двигалось в предвкушении того, что вот сейчас он наверняка даст наконец волю рукам, перестанет стесняться и сдерживать свои желания. А как только он поддастся ее чарам, в тот же миг и станет желанной жертвой.

– И сколько стоит удовольствие? – охладил он ее пыл, отворачиваясь к окну во двор, где среди оцинкованных ракушек и мусорных баков пацаны в распахнутых куртках гоняли мяч и две старухи о чем-то яростно спорили у подъезда напротив.

И вдруг из-под арки во двор въехала машина «скорой помощи». Тыркнулась туда-сюда и остановилась. «А это еще зачем?» – вспыхнула мысль. Машина стояла, но из нее никто не выходил.

– Не поняла смысл вопроса, – сказала Нонна, заливая в турку холодную воду. – Если ты о квартире, то практически недорого. Я говорила, что ее снимаю. Временно. Как все в нашей жизни…

Этот ее странный рефрен начинал раздражать и настораживал.

– …а если о другом, то, сам понимаешь, гратис, сеньор! То есть бесплатно. Ты сегодня мой каприз. Красивый, умный мужик. Таких встречаешь нечасто. А при моей работе… Ну ты понимаешь?

– Не совсем, – сознался Турецкий, продолжая свои наблюдения. Микроавтобус «скорой помощи» по-прежнему стоял, будто пустой, ожидая чего-то. Интересно чего?

– А что ж тут неясного? – удивилась Нонна. – У каждого свое назначение в жизни. И ты, я полагаю, правильно догадался обо мне… Ну да, я профессионалка, что с удовольствием тебе сейчас и продемонстрирую. Можешь не сомневаться, тебе понравится. И мне, кстати, я уверена, тоже. Ты понравишься.

– Откуда такая уверенность? – хмыкнул Турецкий.

– На комплимент напрашиваешься? – лукаво улыбнулась она. – Глаза у тебя, Саша, честные. И несчастные. Плохо тебе. А я могу сделать так, чтоб тебе стало хорошо. Веришь?

– Трудно не верить, – вздохнул Турецкий, – ты ж внучка старой колдуньи. Почти ведьмы. Но, как ни странно, больше всего верят в это дело сами несчастливые женщины.

– Ты считаешь меня несчастливой? Разве я похожа?

– Да как сказать? – Турецкий пожал плечами. – Но и на счастливую тоже, извини, не тянешь. Хотя… с таким телом…

– Ты его еще не видел! Вкус ореха не в скорлупе!

– Очень логично, – рассеянно подтвердил Турецкий, прикидывая, как могут развиваться события дальше.

Сейчас она найдет повод удалить его из кухни. Затем принесет уже в спальню, к большому продавленному дивану, две чашки кофе, одну сразу поставит поближе к нему. Может еще предложить принять душ и, пока он станет раздеваться, выпьет свой кофе. Ему останется – его. Ну и – по накатанному пути. Вариантов может быть много. Голый «важняк» и оскорбленный жених или муж, работающий санитаром на «скорой помощи». Скандал с мордобоем и битьем посуды об голову. Видеосъемка происходящего. Изысканные позы «важняка» и шлюхи. «Случайно» оказавшийся рядом милицейский патруль. Короче, все, что угодно.

– Хороший кофе, – сказал он, чтобы не тянуть паузы. – Не понимаю только, зачем вместо этого пить какое-то пойло в забегаловке? Да еще с утра?

– И не поймешь, – авторитетно заявила она. – Вам, мужчинам, незнакомо это чувство: проснуться и в публичном месте выкурить под кофе сигаретку. Ну а затем уже заниматься привычными и не такими веселыми, как кажется, делами.

– Ну почему же не пойму? Я как раз об этом и подумал, увидев там тебя. Долго еще?

– А ты иди в комнату. Разденься. Можешь принять душ, если хочешь. За себя и за меня не бойся, я разрешу тебе сегодня все.

– Ну так уж и все! – игриво воскликнул он. А ведь прав оказался!

– Можешь быть уверен. – Она скромно потупилась, будто невинная девица, которая собирается немедленно стать женщиной, однако не в курсе того, как это делается, а оттого – храбрая до безумия. До безрассудства.

– Что ж, может, ты и права.

Турецкий вышел в коридор и там оставил на вешалке свою куртку и пиджак. «Сбруи» не было, он, словно предвидел, оставил ее сегодня на работе, в сейфе.

Вспомнил Максима, который от счастья обладания американской полицейской «сбруей» для кольта, что подарила Турецкому красотка Кэт Вильсон, лейтенант нью-йоркской полиции, так и проспал всю ночь, не снимая с себя скрипящих ремней. Он теперь станет носить «сбрую» до тех пор, пока не получит однажды табельное оружие. И только тогда поймет мудрый афоризм Славки Грязнова: «Саня, не таскай с собой пушку, обязательно захочется пальнуть, а это всегда чревато». Правда, есть и другой – из его же запаса: «Но уж если достал, то хоть не мажь». И еще одно выражение, которое сам Турецкий воспринимал для себя в качестве высшей похвалы: «И кто ж это научил-то тебя в живых людей попадать?» Напрашивался и немедленный ответ, как удар по шарику в пинг-понге: «Да ты же сам и научил, Славка!»

Но сейчас пушки у Турецкого не было. Она лежала, как уже сказано, в сейфе, в двух кварталах отсюда. И потому тем более следовало быть осторожным.

Вешая пиджак, Александр еще раз внимательно осмотрел дверной замок. Простенькая штуковина, дамской шпилькой открывается. Ну а мы поставим его на стопор. Вот так. На всякий случай.

– А ты где работаешь? – неожиданно спросила она из кухни.

– Я? – удивился Турецкий, входя к ней. Она уже разлила кофе по чашечкам, поставила на поднос и приготовилась нести его к дивану. – А что, для тебя это имеет значение?

– Нет, просто обычный человеческий интерес. Я не коллекционирую профессии. Но всегда бывает интересно знать, какие у людей возникают проблемы. Верно? Ведь у каждого – свои!

– Следователем я работаю, дорогая, – сказал вдруг Турецкий. Уныло так сказал, будто эта работа давно ему опротивела.

– Ей-богу? Ни за что бы не догадалась! Ска-а-ажите!…

Ну как же, как же…

– И ты, конечно, женат?

– И да, и нет.

– Это что-то новое, – улыбнулась она, поднимая поднос и поворачивая его к нему одной из чашек. – Сейчас выпьешь или когда устроимся?

– Когда хорошо устроимся. Ушла от меня жена. Надоел я ей хуже горькой редьки. Поэтому и есть, и нет. Ты вот теперь есть. Хотя я по-прежнему ни в чем не уверен.

– Ты так просто говоришь об этом? – вроде бы удивилась она.

А Турецкий подумал еще об одной странности. Вот, к примеру, со шлюхой он не стесняется говорить об Ирке. А с Марой не стал бы ни в коем случае. В чем здесь загадка? Или между любовницей и проституткой такая разница, что зараз не перешагнешь?

– Ну иди ложись. А я сейчас приду. Покурю, ополоснусь и приду.

– Я жду, милый, – прохладнее, чем следовало бы, сказала она и гордо ушла в «комнаты».

Турецкий закурил, выждал время, поглядывая за окно, где все так же скучно стояла «скорая». Может, все это чушь? Может, просто нафантазировал он себе?

Александр, расстегнув воротник рубашки и тем самым подчеркивая, что готов нырнуть под душ, заглянул в комнату. Выглядело все превосходно.

Нонна, уже раздетая, лежала с чашечкой душистого кофе на застланном свежей простыней диване. Рядом было много свободного «рабочего» места.

Турецкий посмотрел и улыбнулся. Она увидела его и кокетливо изогнулась всем телом, приняв ну совершенно восхитительную позу. Где уж тут сдержаться?

– Ты чему улыбаешься? – почти простонала со страстным вызовом. – Разве не нравится?

– Ну что ты! – с жаром воскликнул он. – Тело женщины – величайшая загадка!

– Так поторопись решить ее, – милостиво разрешила она и накинула на себя край другой простыни. A его чашка с кофе стояла на соседней прикроватной тумбочке, с его стороны.

Уходя в ванную, он услышал трель телефона. Включил воду, хлопнул дверью и… на цыпочках вернулся обратно, к полуприкрытой двери, за которой ожидала его Нонна. С нетерпением.

Она натянула на голову простыню и говорила по телефону. Но голос у нее был резкий и злой.

– Да отвяжись ты к едреной матери! – И тут же испуганно высунулась и посмотрела на дверь, прислушалась: в ванной вовсю лилась вода. – Ну а дальше что мне с ним делать? – Она снова прислушалась к звуку льющейся воды и крикнула: – Ты скоро там?

Турецкий метнулся к ванной, хлопнул дверью и закричал в свою очередь:

– Ты меня звала? Ау, Нонна!

– Hу а кто же еще? Разве нас не двое? – Она шутила.

– Еще три минутки, и я в твоих объятиях, дорогая!

Шум воды усилился.

«Взглянуть, что ли, в последний раз? – подумал Турецкий и махнул рукой. – Обойдется…»

Пиджак и куртка были надеты мигом, дверь отворилась даже без щелчка. Старая восточная мудрость: вошел в дом, подумай, как из него выйдешь… Тоже, кстати, из поучений Вячеслава Ивановича Грязнова.

Вообще говоря, давно с ним такого не было. Бежать от женщины, которая лежит-дожидается его в постели, при этом – вся готовенькая! И ведь наверняка продемонстрировала бы высший пилотаж! Ну что ж, тем хуже. Или лучше? А, черт его знает…

Прислушиваясь, он пулей слетел по лестнице. Выглянул из двери подъезда. Машина стояла в стороне, и ее матовые стекла не могли указать на то, кто находился в машине и сколько там было народу. Но что «скорая» приехала по его душу, в этом он был просто уверен. На всякий случай запомнил номер. Мало ли какие вопросы возникнут в дальнейшем!

Аккуратно, по стеночке, он прошел в сторону Неглинки, выбрался из проходного двора и уже на улице вдруг почувствовал себя абсолютно свободным и счастливым.

В нескольких сотнях метров по Неглинке, а затем выше, к Сандунам, находилось агентство «Глория». Казалось, сама судьба направила сюда Александра Борисовича…

– Здравствуй, дядь Сань, – приветствовал Турецкого директор «Глории». – Мне дядька говорил, у тебя проблемы с тачкой?

– Проблемы не у меня, а у тачки. Вот ключи, а сама – напротив входа в Генеральную. Попроси ребят пригнать и осмотреть.

– Я думал, ты на ней.

– Нет, Дениска, я – пешком. Как Чехов. – И усмехнулся, покрутив неодобрительно головой.

– Что это? – спросил Денис.

– Это я о своем, – ответил Турецкий. – И вот еще, нельзя ли проверить один забавный номерок? – Он продиктовал номер «скорой помощи».

– А в чем, если не секрет, фишка?

Молодежь! Свои понятия…

– А фишка как ты изволил заметить, в том, что номерок этот возит «скорая помощь». Может, истинный, а может… кто его знает? Тогда, сам понимаешь, положение меняется.

Турецкий представил себе разочарование на лице Нонны, если ее именно так и кличут, и подумал, что, пожалуй, рискнул бы кое-чем, чтобы убедиться своими глазами. Естественно, чисто профессиональная обида. Во-вторых, просто оскорбленная женщина. В-третьих, если все так, как он думает, то ей будет сделано серьезное предупреждение. Или последует и наказание. Упустить «важняка»! Да какой же тупой неповоротливой колодой надо быть?!

А может, он все это выдумал? У страха, известно, глаза велики. И речь у нее в телефонном разговоре шла вовсе не о нем, а мало ли о ком? Может, ее сутенер наставлял на путь истинный? Тогда получается, что обидел хорошую бабу, которая раскрыла навстречу ему свою грешную, но искреннюю душу?… Ну да, конечно, куда уж нам!…

Турецкий, потягивая действительно теперь уже настоящий кофе, приготовленный секретаршей Дениса, без сахара, как любит ее шеф, размышлял о превратностях своей судьбы. Вот ведь – не ждал, не гадал, а как понеслось! Только глазами хлопатъ и остается… Все сразу, будто лавина! И Ирка, и эти бабы все… И Сокольники, и непонятные «происки» лучших друзей – Кости со Славкой… Мудрёно!…

Явился Денис, который ходил к компьютерщику Максу в особый кабинет, откуда он предпочитал вообще связываться со своими источниками, клиентурой, а также родным дядькой, когда требовалось соблюдение абсолютной тайны. Кстати, Турецкий предупредил его, что Вячеславу знать об этой «скорой» совсем необязательно. Ситуация покажет.

Итак, он явился и, насмешливо улыбаясь, спросил:

– А номерок этот, дядь Сань, ты, часом, не выдумал?

– Нет, зачем же? А что, появились вопросы?

– Естественно, иначе б не стал спрашивать. А где ты ее, эту «скорую», видел?

– В двух кварталах от тебя. В одном проходном дворе.

– А зачем она тебе?

– Денис, почему ты задаешь усталому дяде Сане совершенно ненужные вопросы?

– Понял, – улыбнулся тот. – Этот номер принадлежит машине, находящейся в розыске. Джип-"мицубиси" прошлого года выпуска. Хозяин – Соломонов, Интеркомбанк. Ну и?…

– Если хочешь, покажу, где видел. Но только вряд ли там все еще стоит эта «скорая»… А что, нет желания пройтись? Возьми с собой парочку ребят. Просто для порядка.

И через пятнадцать минут Турецкий с Денисом, в сопровождении Филиппа Агеева и Севы Голованова, входили в проходной двор, ведущий теперь на Петровку.

– Вот здесь она стояла. – Александр показал на ракушки, за которыми пряталась «скорая». – А я был в этом подъезде. – Он вскинул голову, вычислил нужное окно. – На четвертом этаже. Поднимемся?

– В чем вопрос? – заметил Филя. – Номер какой?

– А там нет номера. На площадке слева. Коричневая дверь. Замок, по идее, открывается шпилькой.

– Не накостыляют? – не унимался Филя. – За несанкционированное проникновение?

– А я скажу, что сигареты забыл. И воду не выключил в ванной…

Дверь была бесшумно открыта – не шпилькой, разумеется, а простейшей отмычкой. Квартира оказалась пуста.

На диване – две скомканные простыни. Следы торопливого бегства.

Но – стойкий запах сигаретного дыма и более тонкий – хорошего кофе.

На кухне, в раковине, две невымытые кофейные чашки, остатки вылитого кофе.

«Какая моя, какая чужая? – подумал Турецкий. – А в общем, без разницы…»

Он нашел целлофановый пакет из-под чего-то, сунул туда обе чашки и сказал Денису, что было бы неплохо сделать анализ содержимого.

– Бу сделано, – ответил тот и принял пакет.

Ничего не было в квартире такого, что могло бы вызвать какие-то вопросы. Короткий обыск не дал результатов. Оставалось выяснить, чья эта квартира. А затем, взяв официанта Жору за известное место, спросить у него, кто такая Нонна, где живет и кому служит? А чем занимается – тут, как говорится, без вопросов.

И вдруг Турецкий подумал: а тебе это, Саня, нужно? Что за волна? Откуда? Почему?…

То есть на большинство подобных вопросов он ответил бы даже не задумываясь. Тяготило иное: чего они форсируют? Ведь сказано же!

А может, это все – результат его проникновения в подвал известного банка? Которое, собственно, и сдвинуло с места установившееся между Турецким и неким Иван Иванычем статус-кво? Вот где, скорее всего, и причина неуправляемого развития событий. Но ведь тогда от этих подонков можно ожидать буквально всего! А выдвинутые ими условия уже, в сущности, ни для кого ничего не значат? Это – хреново, иначе и не скажешь…

Ушли так же спокойно, как и пришли, просто захлопнули дверь, а защелка сработала сама, как ей и положено.

Когда вернулись в «Глорию», Денисов спец – молодой и серьезный юноша в очках – молча протянул ему на ладони самый обыкновенный «маячок» на магнитной присоске, снятый им из-под заднего бампера. А еще, сказал юноша, в радиоприемнике «Жигулей» он обнаружил небольшое устройство, суть которого объяснять неспециалисту долго, но основа заключалась в том, что оно засекало и записывало телефонные переговоры с «мобильной» связи. Из салона машины. Неплохое изобретение. Тоже снял. На всякий случай. Словом, кто-то хорошо потрудился, прежде чем Турецкий сел в свой автомобиль. Ну а теперь можно ехать, не боясь погони или очередного «хвоста».

Понимая, что все, о чем шла речь, неспроста, а молчание Турецкого лишь подтверждает, что дело действительно серьезное, Денис, как бывало обычно в таких ситуациях, предложил Турецкому на время оставить свою «трубу» в агентстве, а взять другую, «чистую».

Турецкий подумал и… согласился. Но лишь наполовину. Новый телефон он бы взял с удовольствием, но и от старого пока не отказался, поскольку именно по нему и «выходили» на него бандиты. Зачем же создавать и себе, и им лишние хлопоты. Он и постарался это объяснить Денису, но наедине, и тот понял, о чем речь. Вынул из сейфа и протянул «дяде Сане» новую трубку. Маленькую, элегантную, способную, по его словам, даже досуг скрасить: там были какие-то простенькие игры. В самый раз, больше «важняку» сейчас и заниматься нечем…

Он уже сидел в машине, когда вдруг ожил его собственный «мобильник», предусмотрительно оставленный у себя.

– Слушаю, – сказал Турецкий.

– Во-во, слушай, «важняк». – Знакомый голос. – Чего шмару-то свою позабыл? Не звонишь, не интересуешься, что с ней и с кем она в койке играется, а?

Кровь ударила в голову.

– А теперь ты слушай, как там тебя, а, вспомнил, козел! Ну-ка, одна нога – здесь, другая – там, быстро дай мне на трубку этого Иван Иваныча. Ты знаешь, о ком речь. Бегом!

– Ты че, фраер? – похоже, ошалел бандит. – Ты на кого тянешь, сука?!

– В последний раз говорю, мудак. Давай сюда старика, живо. Он мне говорил в прошлый раз, что тебе за твое хамство уже разок обломали рога. Но если он меня обманул, я ему и выскажу сейчас претензии. А не тебе, сявка вонючая. Быстро!

– Ну, бль…

Но договорить он не успел, в разговор вмешался старик. Уж его-то вкрадчивый голос хорошо запомнил Турецкий.

– В чем дело, Александр Борисович? Почему шум? Есть причина?

– Это вы, Иван Иваныч? Очень приятно слышать ваш голос. А скажите-ка мне, уважаемый, разве можно с вами иметь честные дела?

– Не понял вопроса. Объясните!

– Чего ж неясного? Разговаривая с вами в прошлый раз, я был уверен, что имею дело с серьезным человеком. А что вышло? Вы ж меня, оказывается, за дешевого фраера держите! Так какие ж после этого переговоры-договоры? И опять этот ваш вонючка задирается! У вас что, порядка нет? Так наведите, а потом лезьте в верхние сферы. Где Мария?

– Какая Мария? – Старик и не думал скрывать сарказма.

– Та, о которой только что сказал этот ваш отморозок. Учтите, если с ней что-нибудь случится, если с ее головы хоть волос упадет…

– И что?

– Вы узнаете первым. Обещаю. А для начала, чтоб я больше не казался вам фраером, я захвачу отделение СОБРа и махну в «Дядю Гиляя». Он ведь рядом с прокуратурой. Там я прикажу взять за жопу официанта Жору, и тот ровно через три минуты моей с ним беседы назовет точные координаты, где находится некая Нонна. Или как там ее правильно зовут. Которой тут же будет предъявлено обвинение в попытке отравления следователя по особо важным делам. Это – много. И она назовет своих хозяев. Сутенера там, козла этого вашего. И потянется цепочка, уважаемый Иван Иваныч, да с такой скоростью, что вы просто не успеете ее разорвать. После чего могу легко предсказать и вашу собственную судьбу. Ясная картинка?

– Успокойтесь, Александр Борисович, – сказал после паузы старик. – Не стоит, право, поднимать шум по пустякам. Я уже говорил и могу лишь повторить, что имеете вы дело действительно с серьезными и ответственными людьми. Но повсюду имеется пена. Мусор, говно плавающее! Куда от них? Избавляемся, приходится. Давайте не будем изображать из себя пролетариев, разрывающих цепи рабства. Ничего с вашей Марией Дмитриевной не случилось и, надеюсь, не случится впредь. Каждый из нас выполняет пункты нашего договора. Но ваша активность…

– Минуту, давайте не передергивать! У нас шла речь о субботе. Так? Так. А вы что же хотели, чтоб «важняк» немедленно оставил все свои дела, бросил работу, целую неделю пил горькую и явился к вам с раскаянием? Извините, такого договора у нас не было. И потом, я уйду – другие останутся. У нас принято, уходя, передавать дела преемнику. Так что и не мечтайте, что с моим уходом закроется Генеральная прокуратура! Впрочем, ее дальнейшая судьба будет, скорее всего, меня потом мало интересовать. И еще. Что-то я не вижу, чтобы козел в самом деле получил по рогам… Это нехорошо с вашей стороны. Нечестно. Как вам верить после этого?

– Hе преувеличивайте, Александр Борисович. Я говорил о том, что на всякий случай мы вам напомним. Это чтобы и у вас сомнений в наших требованиях не было. А у нас – по поводу вашего согласия. Помните?

– Естественно. Но для этого есть, если хотите, телефон. Есть какая-то фигня, вмонтированная в автомобильный радиоприемник. Есть, в конце концов, «маячок», чтоб легче было следить за моими передвижениями. Что, мало?

– Ну раз вы об этом заговорили, то, значит, ничего такого уже нет! – засмеялся старик. – Да и о чем у нас речь? Осталось-то всего каких-то три-четыре дня! Стоит ли заострять?

– Пять, считая и сегодняшний, который далеко не кончился. А Бог, как известно, весь мир сотворил, и понадобилось ему всего-то на один день больше. Советую подумать на эту тему.

– Возможно, в ваших словах и есть своя правота, возможно… Но я бы, повторяю, не стал сегодня заострять… Зачем СОБР? Какая-то шлюха… Неизвестный мне официант… Зачем, Александр Борисович? Вам дано время, и мы не собираемся его отнимать. Уговор дороже денег. Хотя уместно напомнить, что речь у нас шла и о деньгах весьма немалых. Все остается в силе. С вашего разрешения, не хочу далее занимать ваше драгоценное государственное время. Будьте здоровы.

Короткие гудки…

«Ну козлы!… А сам-то ты чем лучше?… Не пожалеть бы тебе, Александр Борисович, о своей откровенности. Кровь в башке – не лучший помощник. Уж кому бы и знать… Где твой хваленый опыт? Где осторожность? Кажется, ты повесил-таки на собственную совесть тяжкий груз, с которым выплывают очень редко… Если выплывают вообще…»

Глава седьмая

…И ПСИХИАТР

«Прости, Жора… Ничего плохого ты мне не сделал, а я поступил с тобой как последняя сволочь…»

Эту фразу Турецкий произнес вслух. Без всякого пафоса, поскольку каждый обязательно хотя бы самую малость «наигрывает», выражаясь актерским языком, когда пробует искренно каяться. И ничего не чувствуя, кроме пустоты и сожаления.

Но какова реакция!…

Турецкий только что, больше по привычке, просмотрел вечернюю криминальную программу по телевидению. Точнее, она была уже ночная, что указывало на поразительную оперативность информационных служб телевидения. Видеоматериал был совсем свежий.

Каких– то полчаса или немного больше назад на Болотниковской улице, а это черт-те где, едва ли не в Чертанове, был сбит машиной и скончался на месте от полученных увечий некто Семенов Георгий Фролович, судя по найденной в его кармане визитке, старший официант ресторана «Дядя Гиляй».

Машину, убившую человека, никто не видел. Труп обнаружила у обочины тротуара возвращавшаяся после прогулки с собакой какая-то гражданка пожилого возраста. Она же и сообщила об этом милиционеру, дежурившему возле закрытого уже на ночь Москворецкого рынка.

Несколько отстраненно слушая репортаж с места события невесть какими путями занесенного туда корреспондента и машинально отмечая лишь названия, Турецкий вспомнил, что именно этот рынок фигурировал в одном из недавних дел, связанных с наркомафией (См. роман Ф. Незнанского «Героиновая пропасть» М., 2002)… Ну да, младший из братьев Багировых был негласным хозяином этого рынка. Завершив расследование и передав дело в суд, Александр Борисович, озабоченный другими проблемами, не интересовался судьбой обвиняемых. Но, кажется, Славка обмолвился, что адвокаты братьев Багировых обжаловали в кассационном порядке приговор суда. Так что ничего еще не кончилось…

И вот тут, услышав название ресторана «Дядя Гиляй», Турецкий вмиг насторожился. А когда прозвучало имя убитого – Георгий, Жора, иначе говоря, – почувствовал, как что-то сдавило сердце. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, о ком речь.

Он прибавил звук. Ну конечно, ранения, несовместимые с жизнью… Впрочем, оставались и некоторые неясности. В частности, старший прибывшей на место опергруппы промямлил что-то вроде того, что могли просто сбить, а могли и выбросить уже мертвое тело, короче, судмедэкспертиза покажет. Опять же и найден труп далеко от перехода у светофора. Возможно, перебегал улицу в неположенном месте, а тут темно, время ночное, водитель мог не успеть среагировать, а затем удрал от греха подальше. Сколько таких происшествий!

Все правильно, очередной висяк… А в свидетели случившегося Александр Борисович не годился. Где они, факты? А на домыслы даже «важняка» ни один порядочный опер обращать внимание просто не станет. Так что ты уж прости, Жора… Георгий Фролович…

Никаким самобичеванием или самоуничижением Турецкий, естественно, заниматься не собирался, к чему самообман? Просто горько было и неприятно, что прокололся он, как сопляк, как школьник, а кто-то, будто все тот же школьник, стирающий резинкой-ластиком лишний карандашный след на бумаге, так же спокойно вычеркнул из жизни, возможно, вполне приличного человека. Или не очень приличного. Все ведь они – бандиты, шлюхи – связаны между собой. И кто теперь следующий? Нонна? Было бы жаль, может, она не такая уж и стерва…

Но поражала быстрота реакции. Стоило заикнуться, как тут жe убрали опасное звено в цепочке. Показали тебе наглядно, что не прав ты, Турецкий, пугая их своей возможностью размотать цепь. Они ни угроз, ни шуток вообще не воспринимают. Из этого и следует исходить…

После разговора с Иван Иванычем Александр Борисович немедленно перезвонил Маре. На сей раз та оказалась дома. И краткая беседа у них получилась чрезвычайно странной.

Он спросил, не случилось ли с нею чего-нибудь? Почему телефон не отвечал практически целый день? Она молчала, словно придумывала ответ, а затем, как бы решившись, довольно резко ответила, что ее личные дела не должны отныне его интересовать. Она просит его временно не звонить ей. «Это сколько же – временно?» – удивился он. А она, снова поразмышляв, сказала, что, пожалуй, пусть позвонит, если будет охота, в ближайшее воскресенье.

Так, понял он, и ее взяли в оборот. Наступление по всем фронтам? Почему только в воскресенье? Да потому, что оно следует за субботой, когда должен решиться главный вопрос его жизни. Вероятно, теперь и она об этом знает. Иначе по какой бы причине тот козел стал интересоваться, почему он не звонит Марии Дмитриевне? Обложили, мерзавцы! Но ты и сам хорош, Турецкий! Вот и еще погиб человек – по твоей вине, не надо искать себе оправданий. А сколько их было – таких вот – в твоей жизни, ты не задавался слишком «простеньким» вопросом?…

В прокуратуру он попал совсем молодым человеком, после университетского юрфака. Без всякого негативного жизненного опыта – в самую гущу далеко не сладкой жизни. Друзья-наставники появились неплохие, может быть, это и спасло, и научило, и быстро прибавило опыта. Того самого, который заставил глядеть на жизнь трезвыми глазами, окончательно убрав при этом остатки романтических настроений и возвышенных чувств. Ну как же, следователь! Человеческие судьбы в твоих руках! Правда и справедливость! Торжество идеи и так далее.

Все оказалось гораздо сложнее, но и, как ни странно, временами много проще.

Он увидел, что далеко не все люди хотят жить и живут, естественно, так, как жил он. И некоторые его знакомые.

Сколько раз он наблюдал алкоголиков, которых принудительно лечили бесчисленное количество раз, но так ничего и не добились, поскольку для них пить – было равнозначно слову «дышать».

А сколько было наркоманов, особенно в последние полтора десятка лет, которые откровенно жили в собственном мире, не подчиненном ни одному из нормальных законов обычной жизни! И здоровые люди, по сравнению с некоторыми из этих «медленных самоубийц», представлялись иной раз до тошноты противными, зацикленными и несчастными. Вот ведь какие парадоксы…

И тогда какая разница, сколько лет прожил ты на земле? Сколько истратил из отмеренного Богом времени? Семьдесят пять или, к примеру, сорок пять, как ты сам, Александр Борисович? Если кто-то семь с половиной своих десятков лет беспрестанно вкалывал на тупой и бездушной работе, то даже простой арифметический подсчет часов «вдохновенной жизни» укажет, что тунеядец, умерший от водки или героина в тридцать лет, провел для себя самого жизнь более содержательную, яркую и насыщенную событиями. Вот ведь какая получается логика!

Кстати о логике. После каждого «нелогичного» преступления Турецкий невольно задумывался над этим вопросом. И… не находил для себя вразумительного объяснения.

Вот три года назад. Паренек, молодой еще, но пьющий. Очень хотел выпить ночью. Залез в магазин на окраине подмосковных Мытищ, убил оказавшегося там сторожа-студента, такого же, как и он, парня, убил глупо и тупо, бутылкой по голове, было много крови. Но кровь не смутила его. Он сел тут же, рядом с убитым. Достал с полки закуску, выпил, потом добавил еще и в конце концов напился так, что просто заснул…

Где логика? Почему не бежал сразу же, получив в руки заветную бутылку? Ведь предполагал, что оставаться, даже если хотел задержаться всего на минуту, опасно? Нет, остался. Там его и нашли. Утром. Пьяного, что называется, вycмeрть. Дали пятнадцать лет.

Турецкий знал, что большинство сидящих сегодня в России за убийства «по бытовухе» такие же, в общем-то, раззявы и идиоты, как тот паренек.

Почему, почему?… Ответ найти сложно. Много раз отступал он мысленно перед разными убийцами.

Вот еще пример: лет пять назад бабка из города Луховицы убила своего деда. И не просто убила, а топором хладнокровно расчленила его и попрятала части тела – какую в подвал, какую во дворе зарыла. А бедра сварила и дала собаке. Бабке семьдесят пять лет. Выглядела она вполне бодро. Психиатрическая экспертиза не выявила у нее даже старческих изменений. На допросах держалась вызывающе и ни в чем не раскаялась. Оказывается, все последние годы дед ее сильно пил, а выпивая, колотил. Она долго терпела, потому что сдачи дать не могла. И вот не вытерпела однажды и отомстила. И испытывала к деду только ненависть. «Но зачем собаке давала?» – не понимал следователь, который вел это дело. «А чтоб знал, как со мной обращаться!» – спокойно отвечала бабка. «Да как же он будет знать, если уже того… Ну убили вы его, разве этого мало?» – «Мало ему еще, – настаивала бабка, – мало». Ни в чем не раскаялась. Ну и что сказать об этой бабке?

Или маньяки. Тоже непонятные люди. И Турецкому вспоминался его разговор с очень известным врачом из «Кащенки».

Он приехал тогда проконсультироваться с ним по итогам одной из психиатрических экспертиз, состоявшихся в институте имени Сербского.

Седой Станислав Густавович Зильбер – так звали этого врача – честно признался, что и сам не знает, как поступать с этими людьми.

– Формально, – стал рассказывать он Турецкому, – признать их больными нельзя. Это не шизофрения и не старческая деменция, то бишь приобретенное слабоумие. Их можно судить, их можно расстреливать, сажать на пятнадцать, на двадцать лет. Но вы же понимаете, что все равно они ненормальные?

– Понимаю, – признавался Турецкий.

– Вот вы… Такой пример… Простите, что перехожу на личности, но только так, примеряя все к себе, можно установить истину или хотя бы признаться в том, что она не поддается установке. Вот вы, Александр Борисович… Вам часто, как здоровому и полноценному мужчине, хотелось женщину. Правильно?

– Правильно, – усмехнулся Турецкий и подумал, что он и теперь бы не отказался. Появилась у него как раз одна пышечка, да такая сочная, что руки дрожали.

– Но вы же не будете стоять часами на вокзале, караулить, выглядывать, изучать свою жертву, смотреть, идти следом, насиловать, а потом убивать, чтобы свидетельницы не было. Правильно?

– Правильно.

– Нормальный среднестатистический человек постесняется подойти к незнакомой девушке в электричке и завести с нею рискованный разговор. А он не стесняется. Это я к тому, что говорят, мол, у этих людей сильные комплексы. Извините, какие комплексы, если практически все жертвы идут с этими маньяками в кусты добровольно?! Это тоже важно понять. Хотя к нашему разговору оно впрямую не относится. Но вот ситуация. Вам захотелось. Понимаете? Что вы делаете, когда вам очень захочется?

– Терплю, – хмыкнул Турецкий.

– Ну а если нет уже сил терпеть?

– Не знаю… – замялся Турецкий.

– Ну конечно, – улыбнулся старенький врач, – вам-то с вашими внешними данными вряд ли приходилось подолгу терпеть.

Турецкий тоже улыбнулся, кашлянул и опустил глаза.

– А почему? – продолжал Зильбер. – Потому что вы – нормальный человек, потому что куда-то идти, что-то искать на свою голову вам вовсе не хочется. Потому что вы трижды подумаете перед тем, как что-нибудь сделать. Правильно?

– В общем, да, – согласился Турецкий.

– А они идут! Понимаете вы? Идут, рискуют жизнью, и, заметьте, медицинская комиссия не признает их сумасшедшими, потому что наука строго убеждена только в силе научных, но не человеческих факторов. Ее интересует что? Ее интересуют анализы, химия. По всем анализам человек – здоровый. Его можно судить. Его можно отправлять в тюрьму. А общество вообще убеждено, что таких, как он, нужно расстреливать. Но мы-то, давайте разберемся честно, мы-то понимаем, что они ненормальны?

– Согласен, – сказал Турецкий.

– Или если нормальны, то нормальны какой-то другой, непохожей на нашу с вами общепринятую и установленную нормальность. Так ведь?

– Так.

– Вот, например, гомосексуалисты нормальны?

– Не знаю.

– С точки зрения большинства – нет. Поэтому в Германии они сидели в концлагерях. Но с точки зрения их «нормальности» они вполне и вполне. Поймите, Александр Борисович, я не пытаюсь теперь оправдывать тех маньяков, о которых мы сейчас говорили. Я и сам, случись с моими близкими подобное горе, первым выйду на улицу и стану кричать, что таких, как они, нужно вешать и расстреливать. Но коль уж мы с вами стали холодно и спокойно размышлять об этом, препарировать проблему, то давайте так же спокойно и холодно, отстраненно, продолжим ее.

– Согласен, давайте, – сказал Турецкий.

– Значит, вопрос: кого мы судим? – спросил Станислав Густавович.

– Сумасшедших, – ответил Турецкий.

– Вы согласны со мной?

– Да.

– Кто такой сумасшедший? Это человек, у которого в голове совсем другой закон, не такой, как у вас. Вы согласны, Александр Борисович?

– Да.

– Может, так, а может, и нет, – продолжал Зильбер. – Мы судим, во всяком случае, людей, которые значительно сильнее нас в своих проявлениях. Понимаете? Это самое главное. И тут уже проблема почти философская. Это тоже важно понять. Вот послушайте – другой случай и другой вопрос. Вы женаты?

– Женат, – сказал Турецкий.

– И вопрос, только честно, – внимательно посмотрел на него врач, – вам случалось э-э?…

– Изменять, что ли?

– Да-да.

– Случалось, – признался Турецкий.

– Тогда еще уточним, – продолжал врач, – так легче найти истину. А бывало так, что вроде бы и не хотели, но оно как-то само собой получилось?

– То есть? – Турецкий, кажется, догадывался, о чем хотел сказать Зильбер.

– Уточняю, – сказал Зильбер. – Ну вот, например, первый случай, который нас, заметьте, не интересует. У вас или у меня, не важно, пускай все-таки у вас… Итак, у вас есть любовница. Предположим.

– Предположим, – повторил Турецкий.

– Сегодня вы на работе до шести и знаете, что вечером поедете с ней в ресторан, а после ресторана все будет так, как будет. Улавливаете?

– Вполне.

– Повторяю, этот случай – запрограммированный, обычный – нас не интересует. Тут только мелкий обман, вранье, разные оправдания перед женой и больше ничего. Никаких отклонений от нормы.

– Согласен, – сказал Турецкий.

– А кстати, как вам было бы приятнее провести с ней время: вот так заранее договорившись или, например, случайно встретив ее где-нибудь в городе?

– Конечно, неожиданность в таких делах куда приятнее!

– Правильно, – продолжал Зильбер, – всецело с вами согласен, Александр Борисович. Но мы говорили о первом случае, который нас мало интересует. Перейдем ко второму. Вы нежно любите свою жену, вы молитесь на нее, вы считаете ее самой красивой женщиной на свете. Такое тоже бывает, но, к сожалению или к счастью, не так часто. Так вот! Случайно вы едете в поезде ночью, возвращаетесь из командировки домой. Во время командировки вы вели себя как примерный семьянин, хотя искушений было конечно же очень много. Гостиница, молоденькие и очень даже красивые девушки-коллеги, которые так и напрашивались к вам в номер: то покурить, то просили нож, то открывалку. Симпатичная горничная строила вам глазки… Короче, вы все выдержали. Вы едете домой, к любимой жене с подарком и, главное, с полным осознанием того, что вы честны перед ней. Вам чуждо чувство вины. Это очень важно. Многие мужчины пропадают именно из-за этого, чисто мужского, поверьте мне, постоянного чувства собственной вины. Неважно перед кем и перед чем. Просто вины. Вы следите за моей мыслью?

– Стараюсь.

– Следите, я выхожу на очень важный и очень типичный психологический случай. Каждому было бы полезно задуматься над этим.

– Слежу, слежу, – успокоил его Турецкий.

– И вот вы уже собираетесь спать, вы представляете, как завтра утром она вас встретит, как обнимет. Она – ваша жена – самая красивая на свете! И вдруг на какой-то станции в купе заходит женщина… И не очень-то красивая, так себе. И не очень молодая. Никакого сравнения с вашей женой. Вы даже бросаете на нее что-то вроде презрительного взгляда. Она ставит свои тяжелые сумки, снимает пальто… Описываю так подробно, потому что это мой личный случай. Не из практики врача, а из практики человека.

– Понимаю, Станислав Густавович.

– Ну так вот! Она присела, начался какой-то обычный разговор. Я гляжу на нее, и даже внутренне она мне неприятна. Бывает же такое, что женщина, чужая, неприятна?

– Да-да.

– Я почему-то тут же вспоминаю свою жену, и у меня к этой, пардон, бабе образовывается даже что-то вроде откровенной неприязни. Но тут вмешивается случай. На следующей станции, когда наши попутчики уже ложатся спать, я выхожу покурить. Глоток свежего воздуха, звезды за окном в морозном небе, и что-то такое вдруг просыпается. Не знаю, как описать… Неожиданно я понимаю, что живу один только раз, что никогда больше не увижу проводника, который продал мне недавно три бутылки пива, что никогда больше не сойдусь и с этой женщиной. И тогда вдруг ощущаю к ней что-то вроде жалости. Она там, одна, в купе. Думаю: куда она едет, зачем? Явившаяся на богом забытой станции, она кажется теперь одинокой и даже отчасти загадочной. С ней хочется поговорить. Я возвращаюсь в купе. Она еще не легла. Попутчики давно храпят на верхних полках. Мы с ней пьем пиво, она в полутьме улыбается, и я вижу, у нее во рту целый ряд безобразных золотых зубов, но она не кажется мне такой уж противной, напротив, я испытываю к ней какую-то симпатию, как к человеку, не как к женщине, потому что все еще помню свою любимую жену. Слово за слово, мы выходим в тамбур, она тоже курит. Поезд возле какого-то моста резко тормозит, я ее случайно приобнимаю, а затем вдруг – все!… Ну вы понимаете?

– Да, понимаю, – сказал Турецкий.

– Я, врач, умный, образованный человек, в дорогом костюме, в тамбуре, ставлю эту женщину сами понимаете как и делаю с ней то… что делаю. Как это объяснить?

– Страсть, минутное затмение.

– Да, страсть, вы совершенно правы, Александр Борисович. Страсть, частный случай. Но я уже ничего не соображаю. Мне плевать на то, что кто-то может войти, например те же самые мои попутчики, одному из которых я уже успел дать свою визитную карточку. Мне плевать, что завтра на моем пиджаке могут оказаться ее соломенного цвета, крашенные перекисью волосы и жена это увидит. Мне плевать, что я могу подцепить от этой женщины дурную болезнь. Я не думаю, что она, так легко согласившаяся здесь, сейчас, точно так же соглашается и с другими, а значит, риск заболеть очень и очень велик. Я уже не врач, не аналитик, я – животное, вот в чем дело. Короче! О чем я? Все о том же. Через пятнадцать минут я эту женщину уже видеть не могу. Я ee ненавижу. Клянусь вам, я ее готов убить, чтоб только не помнить о ней. В этом кроется что-то важное. Опять же чувство вины, возросшее теперь до чувства самоуничижения, до чувства самоотречения. Понимаете, куда я клоню?

– Кажется, понимаю, – сказал Турецкий.

– И вот теперь сравните, – выдохнул запыхавшийся от страстного монолога Зильбер. – Сравните! Тот маньяк и я. Чем мы отличаемся?

– Ну я бы не стал все-таки сравнивать. Я, кажется, понимаю, о чем вы, Станислав Густавович.

– Нет, Александр Борисович, сравнивать нужно, потому что в этом и есть цель моего рассказа. Так в чем же мы с этим маньяком, разрешите спросить, отличны? Ни в чем, в сущности!

– Да как же так? – удивился Турецкий.

– А вот так! И не спорьте со мной! Я – врач!

– Я и не спорю… – Турецкому нравились напор и молодая энергия этого отнюдь уже не молодого человека.

– Более того, – продолжал Зильбер, – если сравнивать нас с человеческой точки зрения, то он-то как раз более привлекателен.

– Он? – еще более удивился Турецкий.

– Да, конечно, конечно! – горячился Зильбер. – Неужели вы не понимаете?

– Нет…

– Если во всем этом есть вообще какая-то привлекательность, то он, безусловно, значительно привлекательнее меня.

– Но в чем?

– А в том, что он в своем порыве, в своем человеческом желании быть самим собой, гораздо сильнее меня. Мне для минутного сумасшествия нужно ночное купе, вся эта дорожная поэзия со звездами, стуком колес, случайным касанием, пивом, разговорами! Мне нужен случай! Вот в чем! Я не могу культивировать в себе страсть больше пятнадцати минут. А если бы она, та женщина, сама не встала тогда как надо, вы что думаете, я ее бы уговаривал?

– Нет.

– Правильно, нет! Не уговаривал! Но она встала. Она с ходу согласилась! Она оказалась лапочкой, черт ее подери! До сих пор она мне противна! Однако тогда все получилось – лучше некуда. Прекрасно и романтично!… Шучу, конечно. Никакой романтики. Все было грязно и противно, ночью, качаясь в поезде, в вонючем тамбуре… Но какой можно сделать вывод? Меня не судили за это преступление. Правильно? Правильно. А не судили почему? Потому что я ничего не нарушил. Потому что я, как человеческая особь, как животное человеческого облика, не сделал ничего такого, что нарушило бы чей-то там закон. А будь на моем месте другой, он поставил бы эту даму и без ее разрешения. Правильно?

– Да.

– Я думаю, что вы, Александр Борисович, так бы наверняка и поступили, – весело подмигнул Зильбер.

– Ну, вы мне льстите! – усмехнулся Турецкий.

– Нет-нет, вы решительный человек, это сразу видно.

– Ладно, пусть будет так, – согласился Турецкий.

– А третий, который бы не справился своими силами, достал бы нож! И это – тоже решение! Он пригрозил бы и все равно поставил. И этот третий, конечно, сильнее нас с вами.

– Ну, тут можно поспорить с вами, Станислав Густавович, – перебил Зильбера Турецкий.

– Спорьте не спорьте, а факт остается фактом! – продолжал врач. – Там, где спасовал бы я, там, где спасовали бы даже вы – вы же не стали бы ее насиловать, если б она начала звать на помощь?…

– Не стал бы, – кивнул Турецкий.

– Я, правда, с трудом представляю себе такую женщину, – снова пошутил старик, – но все же. А тот, третий, он бы и тут не сдался, он бы все равно добился своего. Вопрос к вам, Александр Борисович: какое право мы имеем судить его?

– Если у него – нож, то самое прямое.

– Да не в ноже дело! В том-то и суть. А в том, что его страсть значительно сильнее, чем и у вас, и у меня, и у всех! Мы судим его, как слабые сильного, хотя внешне он кажется слабым. Но почему, скажите, он не заперся в туалете и не занялся, скажем, онанизмом, выпустив таким образом из себя свое желание?

– Не знаю, – сказал Турецкий.

– Я тоже не знаю, я, врач, посвятивший этому всю свою жизнь, написавший докторскую по аффектам и шизоаффективным психозам. Не могу! Честно скажу вам, Александр Борисович. Вот ко мне приходят люди консультироваться. Плачут жены. Один очень богатый и известный в Москве человек взял и спустил в один день все свое состояние. Почему? Нормальный он? Она плачет, уговаривает меня: помогите. Просит дать какую-то справку, просит вылечить его. А что я могу поделать? Она кричит мне: снимите с него сглаз, кто-то сглазил его! Говорю: идите к бабкам! Пусть они этот сглаз и снимают, потому что я ума не приложу, что и как делать. Честное слово, не знаю! Может, это действительно сглаз или порча. Мы про то в медицинском не проходили. Вот так, Александр Борисович.

– Получается, что все мы, сидящие в прокуратурах и судах, занимаемся бесполезным делом?

– Нет, я не говорил, что бесполезным, – возразил Зильбер.

– А как же тогда вас понимать?

– Понимайте, как хотите. Воля ваша! Но сам я понимать что-либо отказываюсь. Чем дольше я живу, чем больше меня ценят как врача, тем чаще я убеждаюсь, что ни черта не понимаю ни в медицине, ни в жизни, ни в человеке. Это просто случай Фауста. Вы помните Фауста, Александр Борисович? Все вокруг ценят и любят его как самого умного, как мудреца, а он пожимает плечами и говорит себе тихо: да нет же, я не мудрец, я знаю еще меньше, чем вы. Вот так-то. Загадка это, Александр Борисович! Не знаю, уж кто нас создал такими, но точно мы дети не человеков.

– А кого же тогда?

– Кого хотите, – сказал Зильбер. – Как вам больше нравится. Есть много забавных эвфемизмов.

– Но вы-то сами как бы сказали?

– Я? – Зильбер минуту подумал. – Я старый толстовец, люблю Руссо. Такими нас создала природа. Вот вам мой ответ. И каждый из нас – только частный случай. Поэтому судить нас можно исключительно по законам самой природы.

– Ну нет, Станислав Густавович! – запротестовал Турецкий. – Что такое эти ваши законы природы?

– А то!

– Нет, что? – допытывался Турецкий. – Кто тогда будет судить людей? Самый сильный?

– Пусть хотя бы и он.

– А слабые что же? Слабые должны погибнуть?

– А по-вашему, должны погибнуть сильные?

– Ну нет, я не согласен, – сказал Турецкий.

– Как хотите. Этот спор давний. К слову сказать, вы тоже судите по праву сильных.

– Кто – мы? – спросил Турецкий.

– Ну, например, Генеральная прокуратура.

– Да почему же?

– А потому!… Но ваше право сильных – это опять-таки право большинства перед меньшинством. Право отары овец судить льва.

– И кто же тогда лев? – улыбнулся Турецкий. – Тот ли старый очкарик, который трахнул девушку в кустах, а потом прирезал ее?

– Заметьте, трахнул-то не одну.

– А какая разница?

– Их было штук двадцать! А это уже целое стадо антилоп. Навел шороху на весь город. Напугал всех добропорядочных мамаш и папаш. Вот он и лев!

– Но это же смешно! – возмутился Турецкий.

– Да, смешно, – согласился Зильбер. – Но не забывайте, что мы с вами – люди. А человек – это уже порча по сравнению с природой. Вот поэтому вам тихий очкарик и сделал то, что хотел. Кстати, этот боксер, как его… Не подскажете?

– Какой?

– Ну американец… Из головы вылетело. Не важно. Не помню фамилии. Так вот он тоже трахнул какую-то девушку. Помните ту историю? Боксер-профессионал.

– Тайсон? – подсказал Турецкий.

– Вот-вот, Майкл Тайсон! И что же? Где были прокуратура и все судьи Америки? Ну да, парню дали несколько лет, потом выпустили под залог, потом разрешили выезд и выступления. Почему? Потому что Тайсон – огромная фирма. На нем зарабатывает миллионы куча людей, это – бизнес. Его выпустили, а вашего очкарика они же элементарно приговорили бы к электрическому стулу. Ну как? – торжествующе посмотрел Зильбер на Турецкого. – Съели?

– Это частный случай… – забормотал Турецкий, уже окончательно побежденный напором и темпераментом ученого старца.

– Да никакой это не частный случай, – поморщился Зильбер. – Это – закон, поймите вы! Единственно верный и признаваемый во всем мире закон. Закон силы, закон природы, в которой, при внешней простоте, все устроено вовсе не так уж и просто.

– Ну нет, – сказал Турецкий, – нет…

Он не знал, что ответить Зильберу.

– Не убедил? – хитро посмотрев на Турецкого прищуренным глазом, проговорил Зильбер.

– Нет.

– Ладно, бог с вами. Только не думайте, что я сам живу по этим законам. Нет, наоборот, я как раз – старый непротивленец, и если есть на моей совести несколько мелких грешков, то не больше, чем у других добропорядочных граждан. А вы… вы, Александр Борисович, придет время, доживете до моих седин – вспомните. Но поймите главное: тот, кто вам скажет, что все просто, достоин того, чтоб ему плюнули в физиономию. И это – истинная правда. Можете даже сослаться на меня, доктора медицинских наук, профессора Зильбера Станислава Густавовича. Вашего покорного слуги.

К чему теперь вспомнились старик и, особенно подробно, беседа с ним? Какие ассоциации вернули в прошлое, не такое уж, впрочем, и далекое? Вряд ли с ходу ответил бы Александр Борисович. То, что бандиты, с которыми он разговаривал и коих представлял этот Иван Иваныч, живут по своим понятиям – так они для себя определяют и законы, – несомненно. И, возможно, полагают, если судить по Зильберу, что сильные – именно они. А остальные, как стадо слабых, судит их по другим понятиям, по своим собственным. И ты, Александр Борисович, в их глазах, так уж получается, олицетворяешь это стадо, все-таки очень опасное для них. Вот и хотят они избавиться от тебя – откупившись. Поскольку считают, что те три сотни тысяч баксов – достаточная компенсация для твоей «непримиримой» совести. И верно. Как ответил тот алкаш, которому продавщица винного отдела посоветовала купить вместо бутылки водки рубашку, зима же на дворе: «Не надо, Тома, здоровье дороже…»

Вот и они полагают, что твое здоровье, «важняк», тебе дороже. И не так уж и не правы. А здоровье твое – это деньги, «капуста», «хрусты», «зелень», которых у них много, а у тебя практически нет совсем. За малым исключением. Ты же взяток не берешь, тебе в этом смысле «за державу обидно». Так вот, чтоб без обиды, рыночная стоимость которой по нынешним временам определяется довольно точно, тебя и пригласил этот «мягкоголосый» Иван Иваныч, которому, в свою очередь, приказал новый Черный Абдулла: «Договорись с таможней!» Сперва – мягко. А потом? Есть много способов заставить человека сделать так, как хочешь именно ты. И понимающий это, подчиняясь инстинкту самосохранения, выбирает из двух зол меньшее. Верно: лучше быть одну минуточку трусом, чем всю жизнь покойником.

Интересно, а какой вывод сделал бы старик Зильбер из случая с Нонной? У них мог бы получиться любопытный диалог, который стоило бы так и назвать: шлюха и психиатр…

Все забудется в конце концов. Как однажды выпадет из памяти и случайный Георгий Фролович. Да вот и совесть – по понятиям – явление временное, малообъяснимое, и лучше б ее вообще не было. А если все-таки есть, ну пусть поболит, а потом пройдет. Как все в жизни. Кажется, это выражение Нонны, ее постоянный рефрен.

«Чудовищно: шлюха и психиатр! И оба – философы! Да, им было бы вдвоем интереснее, чем со мной. А мне, – сказал Турецкий, – с ними – нет…»

Пo его мнению, нечто, заложенное в него изначально, он еще не растерял на дороге жизни… Дурак, что ли? Нет, дуракам много проще! Разве что частный случай? В самом деле…

Глава восьмая

«ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, „ВАЖНЯК“?»

Несмотря на некоторые превратности вчерашнего дня, верный своему служебному долгу, как ни выспренно это звучит, Турецкий все-таки провел вторую половину вторника в архиве. Согласно указанию, или поручению, или предписанию заместителя генерального прокурора Меркулова. К вящей радости и Георгия Суреновича, и Максима Петлицына.

Первый получил в лице «важняка» незаменимого помощника в разгадывании кроссвордов.

Второй – возможность задавать любые вопросы, даже идиотские, на которые Александр Борисович, вспоминая себя, такого же молодого и неуемного в получении информации на халяву, отвечал с терпеливой и снисходительной улыбкой. Хотя кошки на сердце скребли основательно…

– Химическое вещество, пять букв? – провозгласил в очередной раз Георгий Суренович. – Первая «ка».

– Калий, – с ходу ответил Турецкий.

– Верно! – восхитился Георгий Суренович. – Хотел спросить вас, Александр Борисович. Вопрос важный! Вы никогда не пробовали сочинять кроссворды?

– Сочинять? – Турецкий сделал вид, что не понял. Действительно, «важный вопрос»!

– Да, именно сочинять, ведь это такое сложное искусство! Один мой знакомый из Еревана сочинял великолепные кроссворды. Он даже сделал на этом себе некоторое состояние. Небольшое, конечно, так себе. Поставил дело на конвейер, разжился учениками. Я думаю, у вас бы получилось. У вас острый аналитический ум!

– Спасибо, – поблагодарил «важняк». – Вы хотите, чтоб я тоже разжился?

– Э нет! – покачал головой Георгий Суренович. – Сейчас на этом не разживешься. То было первое время, самое первое время, когда все только начиналось! Теперь выгоднее выписывать какие-нибудь местные газеты и просто передирать кроссворды оттуда, выдавая их за свои. Так тоже делают.

– Надо же! Видимо, совсем совесть потеряли?

– Вы правильно понимаете, Александр Борисович. Я ж говорю, что у вас бы обязательно получилось… А я вот пробовал сочинять, – мечтательно добавил Георгий Суренович. – Скрывать не буду. И что же? Знаете, сколько усилий?

– Сколько?

– Очень много! А результат? Ноль! Полное, полное фиаско.

– Может, стоит снова попробовать? – предположил Турецкий. – Поучиться. Не все же дается вот так, с ходу. Долго вы учились этому?

– Нет-нет, бесполезно! – засмеялся и замахал руками Георгий Суренович. – Для этого нужен особый талант. А еще выяснилось, знаете, что сочинять кроссворды не так уж и интересно. Вот отгадывать их! И это разочаровало меня еще больше.

– Ну вот видите, значит, и у меня ничего бы не получилось, – сказал Турецкий. – Тем более что и разгадывать их я не большой любитель.

– Нет-нет, Александр Борисович! Поверьте старику, у вас бы вышло. Я это точно вам говорю.

– Да вы просто хотите мне польстить!

– Конечно, хочу, Александр Борисович! – снова засмеялся Георгий Суренович. – И чтоб вы не хмурились. Вот доживете до моих лет…

– Доживу ли? Это – серьезный вопрос. – Турецкий задумался.

– О чем вы говорите? – улыбнулся старик. – Не смешите меня, Александр Борисович. Вы еще в полном порядке! А что, возникли проблемы? Смотрите!… У меня, пардон, есть один знакомый андролог…

– Нет, дело не в этом, – засмеялся Турецкий.

– Ну слава богу. Тогда в чем дело? Да вы не тушуйтесь, я же свой!

– Отяжелел я будто. Не понимаете? Не знаю, как это объяснить получше. Вот, например, смотрю на вас и завидую вашему спокойствию: сидите, решаете свои кроссворды…

– А вы?

– А я тороплюсь! У меня совсем не остается времени…

– Ну у вас же работа такая, – объяснил Георгий Суренович.

– Не то… – поморщился Турецкий. Он совсем не собирался посвящать постороннего человека в собственные проблемы, просто само как-то вырвалось, и Турецкий уже жалел о начатом разговоре.

– Я, кажется, понимаю вас, Александр Борисович. – Старик подчеркнул свою «догадку» поднятым указательным пальцем. – Это у вас, знаете ли, возрастное. Да-да, есть такой момент в жизни, как раз примерно в ваши годы, когда человек вдруг осмысливает, что он прошел, и начинает думать, сколько осталось. Это обязательно проходит каждый из нас. Такое, извините, предчувствие грядущего климакса. – Он засмеялся. – Но это не опасно. Это естественно. А то, что вы об этом задумались, говорит, что вы еще молоды, еще чего-то ждете, не примирились, как я, например, со своими кроссвордами. Посмотрите на настоящих стариков. Где они? Чем они занимаются? Вяжут – подумайте только! – гуляют с внуками, копаются в садиках, решают кроссворды. Они уже все! Они все о себе знают. Многие даже не догадываются об этом, но организм, природа их смирилась и успокоилась. А вы – нет, боретесь. Значит, вам еще не скоро.

– А вдруг это совсем не то? – скептически усмехнулся Турецкий. – Не может же быть так, чтоб все кругом смирились, а один я, такой бунтарь и сумасшедший, остался? Есть и помоложе меня, мои знакомые, которые, как вы уже сказали, и вяжут, и копаются в огородиках, парятся в банях, решают кроссворды или еще что-то в том же духе. Их-то как понять? Они же нормальные люди! А мне все это скучно! Вот в чем дело!

– Они-то? – хитро прищурившись, покачал головой старик. – Про них не знаю.

– Александр Борисович! – закричал из угла Максим. – Вы не можете подойти ко мне?

– А что у тебя случилось? – обернулся Турецкий.

– Да тут вот есть…

Турецкий выразительно развел руками, а Георгий Суренович понимающе кивнул: ничего не поделаешь, прервал их содержательный диалог практикант…

Не имел ни желания, ни интереса Турецкий возвращаться к своим давно забытым делам, прочно занимавшим место в архиве. На одно из таких, вероятно по чистой случайности, и наткнулся Максим.

– Зачем ты залез сюда? – строго спросил Александр Борисович. – Разве не видишь, здесь стоит гриф «секретно»?

– А вы сами посмотрите на срок давности! – возразил практикант. – Не сегодня завтра кончится. И потом, я подумал, что вам самому это может быть интересно. Вы на эту папку обратите внимание.

Турецкий взял в руки увесистый том, раскрыл на сделанной закладке. И… удивился, увидев свое имя и фамилию. Хмыкнул, устроился за соседним столом и стал листать страницы…

Это были секретные материалы Управления делами Генеральной прокуратуры, которые, скорее всего, попали сюда по чьему-то недосмотру, по ошибке, за которую прежде просто сняли бы голову с виновного. Да, конечно, после всех пертурбаций, после бесконечных смещений и перемещений в кадрах, после свистопляски с вечными «исполняющими обязанности генерального», чем резко отличались девяностые годы, особенно их середина, ничего особо секретного даже для постороннего в этих материалах не было. Но все же…

Итак, халатность неизвестного Турецкому сотрудника Управления делами позволила Александру Борисовичу по прошествии определенного времени обнаружить удивительную и не очень приятную для себя информацию. Собственно, следовало бы вообще разобраться, каким это образом отчет Службы собственной безопасности оказался среди материалов Управления делами? А надо? В смысле разбираться?…

Оказывается, еще в девяносто шестом году, сам того не желая, Александр Борисович невольно подставил двоих своих коллег. Это было одно из модных тогда «взяточных» дел, участники которого оперировали практически запредельными суммами. Дело оказалось настолько разветвленным, будто метастазы запущенной раковой опухоли, что из него по определению суда было выделено несколько самостоятельных дел, расследованием которых и занимались cледователи Генпрокуратуры Юшманов и Однокозов. С первым из них Турецкий был знаком, образно говоря, шапочно, а со вторым, как казалось, был даже в приятельских отношениях.

Потом он улетел в командировку в Штаты. Вернувшись ненадолго, был откомандирован в Германию, в Гармиш-Партенкирхен, к Питеру Реддвею, у которого считался заместителем в секретной школе по борьбе с терроризмом «Файф левел». Словом, когда вернулся домой, не без удивления узнал, что оба его бывшие коллеги оказались изгнанными из Генеральной прокуратуры. А один из них даже осужден, правда на небольшой срок. Но ведь статья – она и есть статья, сколько б ты по ней ни имел.

Однако в ту пору, как вспоминал сейчас Турецкий, ему было не до чужих несчастий, и он пропустил услышанную весть как-то мимо ушей. А сейчас поневоле ткнулся носом в свое прошлое. И оно очень не понравилось Александру Борисовичу.

Профессионально проглядывая материалы расследования Службы собственной безопасности, он прочитал и собственные показания, касавшиеся профессиональных качеств коллег. И они были, мягко говоря… неутешительными для последних. Что ж, иной раз твоя якобы принципиальность может легко смахивать и на донос. Это если рассматривать сказанное под определенным углом зрения. А что поделаешь? Наша принципиальность и объективность впитаны, что называется, с молоком матери. Это, как говорится, особый менталитет, которого вовсе не стеснялись, а, напротив, всячески культивировали более семи десятков лет. И Павлик Морозов был подлинным героем, большой любви к которому Турецкий, в общем, никогда не испытывал, однако же… оправданий для мальчика всегда находилось больше.

Нет, не чувствовал себя сейчас страдальцем-пионером Александр Борисович, но вот если бы можно было повернуть время вспять… Нехорошо.

А где они сейчас, эти мужики? «Вот ты говоришь – приятель, – хмыкнул Турецкий. – А сам даже не поинтересовался, что стало с человеком, которому ты, по собственной честности, элементарно подставил подножку. И зачем? Что ты поимел с этого? Была хоть польза делу?…» Не мог ответить даже на такие примитивные вопросы Турецкий. И это злило…

Он снял трубку местного телефона и набрал номер приемной Меркулова.

– Приемная замес…

– Знаю, – перебил он вежливую молодую практикантку-секретаршу Свету. – Скажи мне, девочка… это Турецкий, у Кости… извини, Константина Дмитрича есть сейчас кто-нибудь в кабинете?

– Именно сейчас? – переспросила неуверенно Света.

– Я неясно выразился? – почти рявкнул Турецкий. – Да или нет?

– Нет… – испуганно ответила Света.

– Все, спасибо, я понял, – стихая, мягко уже сказал Александр Борисович, – прости, девочка. – И, отключившись, тут же набрал Костин внутренний. – Извини, я не очень отрываю от дел государственных?

– А, это ты, Саша? Не очень. Какие проблемы? Ты где?

– Где и положено – в архиве. Потому и вопрос, могу?

– Валяй, минутка имеется, сейчас жду из Совета Федерации, чего-то у них там опять… Ну ладно, слушаю.

– Ты помнишь, Костя, таких ребят – Однокозова и Юшманова?

– Да, а в чем дело? – В его голосе послышалось недовольство.

– Да вот случайно обнаружились кое-какие документы… То ли их сюда по ошибке сунули, то ли нарочно, чтоб следы потерять… Чем тогда с ними закончилось? И чем было вызвано расследование в ССБ? Не помнишь?

– Да зачем тебе? – Голос у Кости стал вовсе неприятным – скрипучим и нудным, как бывало всегда, когда ему что-то чрезвычайно не нравилось.

– Ну ты мне, как своему товарищу, черт возьми, можешь правду сказать?! – почти закричал Турецкий. – Что у нас, понимаешь, куда ни ткнись, повсюду сплошные тайны мадридского двора?!

– Не ори! – сурово оборвал Меркулов. – Не один, поди, там. Нельзя демонстрировать посторонним неуважение к собственному начальству. Я помню. И не помню, если говорить по правде. Потому что не интересовался дальнейшей судьбой этих засранцев, опозоривших нашу фирму.

– А в чем позор-то?

– В чем, в чем… – остывая, пробурчал Костя. – Умудрились прикрыть дело… Подозревали, что за крупную взятку. А между прочим, объективочку на них, если не забыл, ты сам же и составлял. И показания давал соответствующие! Так что не пробуй отмахаться собственной забывчивостью. Но я не к тому. Выгнали их, и правильно сделали. А дальнейшим я не интересовался… Впрочем, адрес Юшманова у меня где-то был. Не здесь. Дома, в другой записной книжке. Кажется, он сидел. Если хочешь, погляжу… Здравствуйте, прошу проходить, садитесь… Все, ты свободен, пока.

Свободен… Александр Борисович положил трубку, тупо уставился в собственные показания. Подумал как-то посторонне, что, если бы он тогда был менее категоричен, а более справедлив, вполне возможно, ребята бы не пострадали. Но почему же он так поступил? Что было причиной? Вот этого он никак вспомнить не мог. Но чуть позже проклюнулась мысль, что причиной всему могла оказаться его собственная эйфория, в которой он находился долгое время после возвращения из Гармиша. Это осознание собственной значительности, даже важности, вероятно, и подвигло его на такую правду-матку.

– А тебя-то что здесь заинтересовало? – недовольно спросил он у практиканта.

– Я прочитал ваши характеристики… Интересно. Показалось, что очень точный профессиональный подход… Я не прав?

– Мне тоже так казалось… тогда… – вздохнул Турецкий и захлопнул подшивку. – Сделай одолжение, засунь ее куда-нибудь так далеко, чтоб сто лет не отыскать… Продолжай работать по плану. Молодец, глубоко копаешь. А я поднимусь ненадолго к себе в кабинет, надо сделать несколько деловых звонков. Потом либо вернусь, либо позвоню… Работай, практикант. А Светке своей скажи, что задавать бесконечные встречные вопросы не годится. И еще скажи, что это у меня от нервов. Расшалились, понимаешь…

Практикант вдруг хитро ухмыльнулся и негромко ответил:

– Вообще-то, я думаю, она предпочла бы, чтобы вы сами ей об этом сказали. По-моему, она от вас просто без ума. Поэтому и дар речи теряет… Неровно дышит, понимаете? – ухмыльнулся Максим.

– Ты вот что, практикант! – повысил голос Турецкий. – Ты на себя не особо-то… бери! Детский сад, понимаешь, развели… Без ума… Оно и заметно!

А на душе почему-то вдруг стало сладко и томительно. Черт возьми, может, и прав этот старик-Мирзоян? Не так уж и стар, если девчонки на тебя внимание обращают? Или чушь это все?… А все-таки приятно…

Оказалось, что найти Юшманова было проще простого. Турецкий стал искать и быстро нашел. Фамилия-то встречается не так уж и часто. И спецсправка выдала адрес на улице Летчиков. Но там Юшманов давно уже не проживал. Как давно? А практически сразу после изгнания из Генеральной прокуратуры и переехал. Куда? Но если именно он и был осужден, то сведения об этом должны иметься у…

И Турецкий раскрыл телефонный справочник Главного управления исполнения наказаний. «Важняк» мог находиться только на спецзоне, куда отправляют «на исправление» бывших сотрудников правоохранительных органов и вообще «законников», но не в уголовном смысле слова, а в нормальном его понимании. Потому что, когда совершаются «ошибки» и тот же следователь «случайно» попадет на зону к уголовникам, за его жизнь никто не даст и копейки.

Еще один звонок, и Турецкий узнал, что Юшманов Сергей Илларионович, осужденный по статье… и так далее, отбывал наказание в спецколонии, находящейся в Шатурском районе Московской области. Освободился в марте позапрошлого года. Выбыл в Москву, к месту постоянного проживания.

Наконец, после еще пары звонков, Турецкому удалось получить новый домашний адрес и телефон Юшманова.

И вот последний звонок. Юшманов просто чудом оказался дома. Но собирался срочно выезжать в свой офис. Он был несколько озадачен просьбой Турецкого встретиться, но сдержанно спросил, не тот ли это Турецкий, с которым он когда-то имел честь служить в Генеральной прокуратуре? А узнав, что тот самый, попытался выяснить цель визита. Турецкий, естественно, не стал формулировать по телефону, а просто сказал, что обнаружил некоторые старые документы, которые хотелось бы обсудить.

– Да? – явно озадачился Юшманов. – Ну что ж, тогда могу предложить встретиться в офисе… – И продиктовал адрес – на Смоленской набережной, где он появится в ближайшие полчаса. – Но, к сожалению, большим количеством свободного времени я не располагаю, поэтому придется…

– Я понимаю, – с готовностью отозвался Турецкий, – и постараюсь уложиться в возможный минимум…

Высокая стройная секретарша в длинной черной юбке и белой наглаженной рубашке встретила его в просторном холле огромного офиса.

– Подождите немного, – сказала она, – сейчас вам выпишут пропуск.

Турецкий присел к журнальному столику, взял какой-то пестрый журнальчик, перелистнул его. Светская хроника, фотографии политиков и фотомоделей, автосалон в Токио, новый джип «мерседес-бенц»… Скукотища. Странно, но он ничуть не волновался. Вот только снова появились сомнения. Что он скажет Юшманову? Тот еще подумает, будто Турецкий сошел с ума. Ну и пускай думает…

Спустя минуту, когда секретарша вернулась и повела его по длинному пустому коридору, освещенному белыми лампами, вмонтированными в потолок, он поймал себя на мысли, что действительно со стороны его поступок может показаться бредом сумасшедшего.

Они вошли в лифт, двери бесшумно затворились, лифт мягко тронулся. От секретарши пахло тончайшими духами, запах которых мог свести с ума. Турецкий посматривал на ее отражение в зеркале. Спина, плечи, а главное этот восхитительный изгиб бедра!… Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Турецкий Александр Борисович, – представил он «шапку» в завтрашнем «Московском комсомольце», – задержан вчера вечером в лифте при попытке изнасилования…"

В небольшом коридорчике на пятом этаже, выходя из лифта, Турецкий неожиданно споткнулся и едва не растянулся на полу. Но предупредительная секретарша успела поддержать его под локоть. Она обернулась в поисках складки на ковровой дорожке. Но причина была совсем в другом.

У выхода из лифта в позе американского секьюрити стоял здоровенный парень, не узнать которого Турецкий просто не мог. Видно было, что и парень узнал его. Ну да, это он с напарником сидел в Сокольниках, в ресторане «Фиалка», за соседним столиком. И оба слишком внимательно прислушивались к тому, о чем говорили Турецкий со стариком.

«Эва, ребята? – хмыкнул про себя Александр Борисович. – Вот мы, оказывается, какие?»

– С вами все в порядке? – живо поинтересовалась секретарша.

– Благодарю вас, – кивнул Турецкий.

Они прошли в ближайший же кабинет. Юшманов сидел один за огромным черным столом и при появлении Турецкого встал и вышел навстречу. Турецкий не сразу узнал своего бывшего сослуживца. Тот тоже узнал его не сразу.

– Чем могу служить? – спросил он. – Постойте! Саша?… Так ведь вас… тебя зовут? Мы на «ты» или на «вы»?

– Да, Саша. Конечно, лучше на «ты», Сергей, – сказал Турецкий.

Обстановка кабинета, видимо, соответствовала рангу и статусу нового положения Юшманова… Кожаные черные кресла, в одно из которых Турецкий сел, этот стол, стоивший не менее тысячи долларов.

Турецкий попытался было начать издалека, но Юшманов, как человек деловой и рассудительный, тотчас же потребовал суть дела, и Турецкому пришлось рассказать о том, ради чего он пожаловал.

Рассказывая, он волновался, перебивал себя. Юшманов слушал его внимательно, прерываясь лишь для того, чтобы взять со стола увесистую зажигалку и прикурить очередную сигарету. Не забывая всякий раз предложить и Турецкому.

– Знаешь, это, наверное, очень хорошо, хотя и очень неожиданно, что ты пришел, – сказал наконец Юшманов, когда понял Турецкого. – Я, честно сказать, не ожидал. Прошло столько времени, и ты вдруг вспомнил…

– Пойми, дело не в том, что я вспомнил, – перебил его Турецкий. – Дело в том, что я сам узнал! Только сейчас все узнал. И понял, что происходило. Увы, только теперь. Стыдно, понимаешь, Сергей?

– Все равно хорошо, – сказал Юшманов. – Но все-таки вот ты рассказал, а я так и не понимаю: чего ты сейчас хочешь от меня?

И этот простейший вопрос поставил Турецкого в тупик.

– Ничего, – даже растерялся он.

– Как – ничего? – удивился Юшманов. – Такого ж не бывает! Все чего-то хотят. Да ты не робей. Мы же все-таки, пусть отчасти, свои люди. Разве это плохо?

– Нет, правда, – сказал Турецкий, – я ничего от тебя не хочу. Я пришел только для того, чтобы рассказать…

– Не верю, – улыбаясь, сказал Юшманов.

– Не верь. Твое право.

– Но так не бывает! – воскликнул Юшманов. – Ты же небось искал меня, шел ко мне, тратил свое время, свои силы. И вдруг – просто так? Ни-за-чем? Тебе что, больше делать нечего?

– Не совсем так… – ответил Турецкий.

– Вот-вот! – оживился Юшманов. – Тогда докладывай! Я ж чувствую!

– Я пришел для того, чтобы, наверное, успокоить свою совесть, – сказал Турецкий. – Это ведь тоже небескорыстная цель? Веришь?

– Может быть. И что – все?

– Да.

– Ну хорошо, Саша, считай, что совесть свою ты успокоил. А дальше?…

– Что – дальше? – спросил Турецкий.

– А еще ты пришел для того…

– Все! – отрезал Турецкий. – Больше ни для чего. Хотя, если честно, совесть свою я так и не успокоил.

– Это почему?

– Не знаю. Все равно я перед тобой виноват. Ты даже сидел…

– Вообще-то я догадывался, что все было обставлено тогда должным образом. Конечно, меня, я в данном случае говорю только о себе, подставили. Видимо, я кому-то сильно намозолил глаза… Но я никак не ожидал, что кинуть меня мог и ты.

– Но пойми же!…

– Да ничего теперь не надо объяснять! – отмахнулся Юшманов. – Что уж я, полный дебил, что ли? И потом, у меня нет причины не верить тебе. Ты ж ведь, как я понимаю, не нарочно?

– Да о чем ты!

– О том самом… Возможно, если бы ты тогда иначе сформулировал свои оценки, ничего б такого и не случилось, хотя… Нет, не верю я в разные случайности. Одна, другая, третья – глядишь, вот и выстраивается железная закономерность. Верно?

– Поверь мне, Сергей, я искренне жалею и сочувствую тебе… Ну а дальше-то что было?

– Ты про взятки, что ль?

– Да какие там взятки! Бред сумасшедшего!

– И тем не менее… Сидел я тут недалеко, под Шатурой. Строили зону на шестьсот гавриков, а нагнали все шесть тысяч, представляешь?

– Кошмар!

– Кошмар, между прочим, не там. Там как раз, как ни странно, не страшно. Попал – и попал. Сиди! Деваться некуда. Все за тебя наперед решают. Свободы нет никакой, зато и ответственности – тоже. Хуже стало потом, когда вышел. Вот тут помучился… С работой сразу не получилось, а жрать хочется каждый день. Жена ушла – обычная история. Банальщина. Чуть снова на нары не загремел. И знаешь, что выручило?

– Ну откуда же?

– Тюремные связи! Они меня выручили. Ведь на зоне достаточно нормальных мужиков. Вначале деньгами мне помогли. Вроде даже раскрутился, начал свой бизнес, что-то пытался сделать. Но все выходило по мелочевке, надоедать начало. Работаешь, работаешь, и деньги есть, но такие, знаешь, что, ей-богу, лучше плюнуть и нигде не работать. Что такое в нашей жизни сейчас полторы тысячи долларов? Копейки! И вот вдруг встречаю одного паренька, у которого отец заворачивает теперь очень серьезными делами. Из бывших, ну ты понимаешь…

– С пареньком тоже сидели?

– С ним-то нет, но связи прежние, с зоны. Вижу, и он мается. Связи у него у самого огромные, деньги есть, а как раскрутиться – не знает. Ну мы вместе с ним и попробовали. И вот наконец получилось. Дело закрутилось по новой, уже по-настоящему. Пошли деньги, очень большие деньги. Не буду тебе описывать, кто я и что. Денег теперь навалом. Снова женился. Все удалось. Не так-то уж все и плохо, как ты видишь. И не вини себя ни в чем, Саша. Ты не судьба моя, ты просто «важняк». Вот и все. Знаешь, если бы я был человеком помельче, я конечно бы взял у тебя сейчас твои телефоны, предлагал дружить, но, Турецкий, мне ничего не нужно ни от тебя, ни от моей прежней жизни.

– А я ничего и не предлагаю, – сказал Турецкий. – Я пришел просто так.

– Я больше тебе скажу, Турецкий. Страшно подумать, кем бы я был, если б тогда меня не вытурили с работы, если б я не сел! Спасибо не говорю, но можешь считать себя моим благодетелем. Моим невольным благодетелем. Да, я сидел! Но зато это помогло мне вовремя уйти из этой долбаной прокуратуры. Ну скажи, разве тебе в прокуратуре хорошо?

– По-разному.

– По-разному, согласен! Но когда открываются новые возможности, когда жизнь совсем другая пошла, разве настоящий мужик станет сидеть в прокуратуре? Кем бы я был сейчас? Ну пускай даже «важняком»! Вот ты «важняк». И что это значит? Ты удовлетворен?

– Смотря в каком смысле…

– Да что ты, Саша! «Смотря в каком смысле»! Как профессор мне отвечаешь! Ну неужели же тебе не хочется чего-то большего?

– Ну например? Поясни.

Юшманов задумался.

– Ты на какой тачке ездишь? – спросил он. Это было, видно, первое, что пришло ему в голову.

– На «шестерке», – ответил Турецкий.

– Что?! – не поверил Юшманов. – Ты шутишь!

– Нет, не шучу.

– Ты, «важняк», ездишь в этой консервной банке? Нет, точно, ты смеешься!

– Конечно, я мог бы позволить себе что-нибудь и получше, но как-то руки не доходят, вот и все.

– Ну ладно, машина – бог с ней, машина не показатель! – снова задумался Юшманов. – А квартира?

– Да, – пожал плечами Турецкий, – у меня нормальная двухкомнатная квартира. Мне и семье хватает… – Подумал, что не стоит, наверное, рассказывать о своих семейных проблемах. – Но при чем же здесь все это?

– А при том, Турецкий! – сказал Юшманов. – При том! Дело ведь не в принципах! Конечно, я знаю, как важно быть принципиальным. Важно потому, что у каждого человека есть желание быть значительным. Читал Карнеги?

– Давно.

– Ну вот. А ведь это – одно из важных качеств! И идти на принцип – значит все время доказывать себе: да, я значительный, да, я неподкупный, да, меня уважают коллеги и боятся преступники. Так можно делать год, можно два, но дальше-то что? Скажи мне, Турецкий, дальше-то что?

– Дальше ничего, – ответил Турецкий. – Жизнь продолжается. Вот и все.

– Как жить дальше, когда ты начинаешь развиваться и понимаешь, что на свете существуют какие-то другие, так сказать, общечеловеческие ценности? Я тебя отлично понимаю: «шестерка». Ты не бедный. Ты скромный. Но мне мой «линкольн» разве нужен лишь ради престижа? Разве только ради того, чтоб покрасоваться перед соседями? Как думаешь?

– Не знаю.

– Кстати, сказать, кто у меня соседи?

– Зачем?

– Ну и ладно. Все равно не поверишь. Нет, Турецкий, мне все мое имущество нужно совсем для другого. Шестикомнатная квартира нужна для того, чтобы моим детям было где играть и учиться. Жить, Турецкий! Сколько той жизни осталось?! Нужно спешить. Вот в чем дело. Да я, если ты хочешь знать, все равно бы отсидел. Не тогда – так после. Не может такой человек, как я, оставаться в рамках нашего закона. Закон, права! Чушь собачья! Все, что у меня есть, все, что я имею, все это нужно только для одного: для того, чтоб продолжить меня! Понимаешь?

– Кажется, да.

– И «линкольн» тоже, и дача, и все остальное! Все – только для одного: чтобы я подольше побыл рядом со своими! С будущими Юшмановыми! Двойня у меня уже есть, Саша, и еще будут!…

Покидая его кабинет, Турецкий обратил внимание на то, что прежнего охранника у «господского» лифта не было. Узнал, разумеется. Ну а теперь у них наверняка шорох поднимается. Никто ж из нормальных людей не поверит, что он приезжал сюда не по своим «важняковским» причинам, не вынюхивать и не высматривать, а с целью, которая им покажется бредом сумасшедшего. Или же – большим обманом. Тонкой игрой.

Вот теперь и новая задачка сама собой наклюнулась: найти концы, которые могут связывать всех этих вонючих банкиров, остапенок, иван иванычей и остальной братвы…

И ведь похоже, что крутится он где-то совсем рядом. Найти бы только зацепочку…

Турецкий вернулся домой. Еще из коридора на лестничной площадке услышал звонок своего телефона за дверью.

– Слушай, Турецкий, это я. – Раздалось в трубке. – Юшманов. Я тут все размышляю, понимаешь, над всем этим… и… ничего не понимаю. Скажи мне, или я уже стал такой меркантильный тип, или ты окончательно свихнулся. Все-таки чего ты ко мне приходил? Что тебе надо? Объясни!

– Серега, у вас там, при входе в офис, полтора десятка разных фирм. Твоя-то как называется?

– А что? – У Юшманова сразу построжел голос. – Это как-то влияет, да?…

– Господи, да никак не влияет! Я просто так и не понял, у кого был в конце-то концов. Ты кто, президент?

– Ну в принципе можно сказать и так. Хотя я считаюсь первым «вице», но весь груз, как говорится, на мне. А президент у нас лицо скорее номинальное. Но это все – мелочи. Тебе-то самому что было нужно?

– А ты не поверишь. Ничего. А фирма как называется?

– Чья, наша? «Велда», а что?

– Да так. Ничего, говорю…

Вот оно! «Велда»! Именно это название звучало в материалах Женьки Арбузова. Фирма, учрежденная Остапенко! Но Сергей же говорил о каком-то пареньке, с которым они раскручивались вместе? Это что же получается? У паренька и связи огромные, и деньги… Сын Остапенко? Или племянник его? Родственник, может быть? Интересно…

– Ты говоришь, что ничего? – спросил Юшманов. – Значит, ты в самом деле сошел с ума, Саша.

– Пускай так, – согласился Турецкий, который уже потерял всякий интерес к пустому спору. Его другое заинтересовало: в курсе ли Сергей того, что происходит с ним, с «важняком», которому поставили вполне определенные условия? Пока получается, что не в курсе. Иначе, возможно, и разговор шел бы в иной плоскости. Черт возьми, как тесен мир! Куда ни повернешься, всюду… ну да, либо свои, либо бандиты. Черное и белое. Пуля или баксы. На выбор.

– Но ведь ты же все равно придешь ко мне? – продолжал настаивать на своем Юшманов, причем настырно, убежденно.

– А зачем? Разве ты меня приглашаешь? – удивился Турецкий.

– Но ведь если у тебя серьезное дело, то почему бы… Конечно, приезжай! Я с удовольствием выделю специально для тебя свободное время. Туговато, правда, но для тебя, сам понимаешь, а?

– Вообще-то не понимаю… – усмехнулся Турецкий.

– Да чего ж тут непонятного? – стал объяснять Юшманов. – Так обычно и поступают все нормальные люди. Первый заход, как правило, бывает бесполезный. Не притерлись там, еще что-нибудь помешало понять друг друга. Да просто времени, бывает, не хватило. Получается как бы пристрелка, что ли. Второй заход – иногда повторяется то же самое. Наконец, третий, и наступает полная ясность. Понята суть дела, устраивает высказанное предложение, можно обсуждать детали контракта и так далее. Но тут такая складывается ситуация. Времени у меня не то чтобы совсем нет, но мало. Поэтому я предлагаю тебе отринуть сразу два предварительных захода, а перейти к твоему делу. Так как? Чем могу помочь?

– Ничем, – спокойно ответил Турецкий. – А фамилию того паренька, с которым вы раскручивались, не напомнишь?

– Значит, не придешь? – не ответив на его вопрос, в свою очередь спросил Юшманов.

– Не приду! – отрезал Турецкий.

– Ты в самом деле сошел с ума, Саша, – тусклым голосом констатировал Сергей. – Ты что, и Эдьку теперь искать собираешься?

– Скорее всего.

– Делать тебе нечего, наверное.

– Я знаю, спокойной ночи.

«Сообщили ему уже или нет? – спрашивал себя Турецкий, сидя на краешке дивана и разуваясь. – По его мнению, я сошел с ума. Вполне возможно. И делать мне действительно больше нечего. Так все выглядит со стороны. А может, так и надо? Чтоб „выглядело“? И пусть тогда у них головы болят. Почему только у меня?…»

Юшманов все не клал трубку, словно чего-то дожидаясь.

– Послушай, Сергей, я сейчас подумал и тоже решил, что в принципе ты вполне мог бы мне оказать существенную помощь. Если уж на то пошло.

– Говори, – с готовностью откликнулся тот.

– В одном деле помочь… Но это связано с моей службой, а?

– Нет, Саша, – прозвучал категорический ответ, – с Генеральной прокуратурой я больше никаких дел не веду. Ни-ка-ких! – подчеркнул он. – А личное, пожалуйста, сколько угодно. Так что думай. И вообще дам совет: ты торопись думать-то! Все мы – не вечные, верно?

– Еще как верно! А ты при случае поищи, если вспомнишь, адресок Однокозова, сделай мне такую милость. Все-таки душа-то болит…

– Это – ладно. Ну будь!

– Буду, – вздохнул Турецкий.

Он подумал, что Юшманов, похоже, сейчас не играл. Тот действительно не мог понять, что было надо от него Турецкому. Ведь сам же напросился, а пришел, стал нести какую-то чушь, извиняться за что-то давно забытое, от чего и следа не осталось. Бред, разумеется. Однако же если он уже в курсе «предложения», выдвинутого «важняку», то вполне мог и расценить его именно как пристрелку, как поиск «посадочной площадки». В конце концов, почему бы и не так понять? Бывшие коллеги все-таки. Чего там, в прошлом, было, давно никого не волнует. А в системе генерала Остапенко задействованы исключительно высокие профи. Отчего бы и тому же Турецкому, с его знаниями, связями, опытом, не влиться в их стройные ряды? Логично ведь!

Вот он и звонит, и уточняет, а «важняк» все темнит да про хозяина интересуется. А интерес-то, получается, плохой. Совсем для них лишний.

Если Юшманов все же расценил его приход как разведку, он обязательно в ближайшее время снова выйдет на связь. Ему могут и приказать, если сам не захочет. Нельзя позволить себе отказаться от такого лакомого куска, как Александр Борисович Турецкий… Нет, вообще-то еще как можно, но… это когда уже станет совершенно ясно, что дело с «важняком» тухлое. И бесперспективное. Хотелось бы польстить себе, да собственные грехи не разрешают…

Снова затрезвонил телефон.

– Ну вот, – хмыкнул Турецкий и снял трубку.

Но звонил не Юшманов. Звонила женщина, и Турецкий без напряга узнал этот голос, потому что он был низкий, хрипловатый, будто надтреснутый и словно бы обволакивающий.

– Саша, а ведь я на тебя сильно обиделась…

– Кто это? – почувствовав, что он вдруг вспотел, спросил Турецкий.

– Перестань! Не валяй дурака, дружочек! – Она легко хохотнула. – Все ты отлично узнал. Ну разве что удивился? Ты забыл, что сам же и говорил мне, где работаешь?

Врешь, ничего подобного я тебе и близко не говорил. И фамилии ты моей тоже не знаешь.

– Ну вру, – спокойно согласилась она. – Но неужели ты считаешь, что в целой Москве нет людей, которые бы тебя знали? И подсказали твой домашний телефон?

– Я уже знаю этих людей.

– Значит, нам обоим – легче. Не надо дурацких объяснений. Догадываешься, зачем я звоню?

– Понятия не имею.

– Ты не поверишь. Да просто хочу тебя видеть. И все.

– Не поздно?

– Если ты о времени, в смысле о часах, то в самый раз. А если в другом смысле?… Тогда не знаю. Но я хочу тебе сказать, – вдруг заторопилась она, будто испугалась, что он швырнет трубку, – что чувствую свою вину! И очень хочу исправиться. Вот.

– Кто научил?

– Никто. Сама, – слишком быстро ответила она.

– Врешь, – скучно констатировал Турецкий. – Эх, Нонна, а я-то думал…

– Сам не ври! Ничего ты не думал! Мужики вообще не думают, когда видят бабу, которую можно трахнуть без всяких проблем для себя! Так что не надо, господин «важняк». Но ты – хочешь?

– Ну вот и прокололась окончательно.

– Да ладно тебе… Так впустишь?

– Что значит – впустишь?

– А я внизу. Одна, честное слово. Я видела, как ты приехал, но почему-то не хватило решительности подойти сразу. Саш, а Саш, ну впусти! Я буду такая лапочка!

«Лапочка»! Где-то он слышал это слово! И совсем недавно!… А-а, вспомнил! Не слышал, а именно вспомнил свой давний разговор с доктором Зильбером. Вот тот и употребил это слово… «Лапочка», значит?

– А ты слышала, что вчера Жору убили? – сказал, словно бы о чем-то незначительном, между прочим.

– Ты с ума сошел… – почти прошептала она. И замолчала.

– Я-то в своем уме. Удивляюсь, что они тебе этого не сказали.

– Да что ты все – они да они! – возмутилась она. – Кто – они? Я никого не знаю!

– Перестань. Все ты прекрасно знаешь. А Жору убрали потому, что через него я мог выйти на тебя и выяснить, зачем тебе понадобилось меня травить. Вот и вся загадка.

Он сказал наугад насчет отравы, потому что за целый день так и не удосужился позвонить Денису и узнать результаты анализа, а сделать это надо было давно, но понял, что угодил в точку. Она молчала, видно все еще переживая новость.

– И я не уверен, что после сказанного у тебя останется еще желание видеть меня. Не уверен… Хочешь совет?

– Ну… – донеслось откуда-то, словно издалека.

– Сделай так, чтоб тебя никто не мог найти. Иначе это произойдет и с тобой.

Ответом ему были короткие гудки.

Турецкий положил трубку на место. Что-то у него путалось в голове. Навязчивым рефреном звучал вопрос Юшманова: «Но ты-то сам чего хочешь?» Какой-то совершенно идиотский вопрос! Каждый готов уличить его в подспудном желании что-то заиметь… получить на халяву… Да за кого ж все они его держат?!

Новый телефонный звонок раздался очень не вовремя. Турецкий схватил трубку и с яростью рявкнул в микрофон:

– Я что, неясно выразился, твою мать?!

Ответом ему был издевательский смех.

Глава девятая

ВТОРОЙ ЗВОНОК

Они не совершили ничего противозаконного, эти мерзавцы. Просто подъехали к Нинкиной школе на «крутом» джипе, сверкнули перед носом девчонки красными с золотом «корочками» Генеральной прокуратуры и представились сотрудниками Александра Борисовича Турецкого. Тут же ей был вручен красивый плеер и несколько модных дисков, в качестве подарка от отца. Трудно было не поддаться искушению прокатиться на шикарной машине, да еще на глазах у школьных подруг.

И Нинка, прекрасно зная, что в машину к веселым дяденькам садиться нельзя ни в коем случае, тем не менее забралась в джип.

– А где папа? – не забыла все-таки спросить.

– Он выполняет одно очень важное задание, – ответил один из парней. – Но если он пораньше освободится, то обещал подъехать туда, где мы будем.

– А где мы будем? – продолжала допытываться дочь «важняка».

– Мы думаем, ты не будешь возражать, если мы все вместе заглянем в «Баскин-Роббинс» на Кутузовском проспекте? Съедим чего-нибудь вкусненького, а потом отвезем тебя домой, тем более что там и недалеко.

Нинкины глаза вспыхнули от предвкушения. Совсем как взрослая, вполне самостоятельная особа. И молодые люди старательно поддерживали в ней эту ее «самостоятельность». Она сама выбрала себе и легкий обед, и мороженое на сладкое, и апельсиновый сок, который прямо на ее глазах выдавили в высокий стакан. Словом, все было просто замечательно. Если бы еще не надо было делать на завтра уроки… Вот эта суровая необходимость тяжким грузом висела на Нинкиных плечах, мешая ощутить полноту счастья.

Папа так и не сумел выбраться к дочери, видно, действительно был очень занят. Правда, Нинка несколько раз порывалась позвонить ему, но молодые люди отшучивались, объясняя, что Турецкий в настоящий момент не на работе, а в другом месте. И звонить туда нежелательно.

Вот так и завершился день. Нинку привезли домой, в смысле на квартиру маминой подруги, улетевшей в Америку. Все-то знали эти парни. И что Александр Борисович частенько в последнее время ссорился с мамой. И что разъехались они, скорее всего, ненадолго. Нинка нуждалась в сочувствии, и она его получила. Все будет хорошо. С тем они и расстались.

Мамы дома еще не было, и самостоятельная дочка уселась за уроки.

Услышав издевательский смех, Турецкий прямо-таки озверел.

– Слушайте, вы, хмыри! Чего вам неймется?

– Сам ты хмырь, «важняк»! Смотри-ка, разнервничался даже! Давай-ка позвони дочке и спроси, где она сегодня была и чего делала. Это тебе просто еще одно напоминание. Второй звоночек, так сказать.

– Где она? – заорал Турецкий.

– А где ж ей быть? Дома. Уроки делает. И новый плеер слушает, который ей сегодня подарили от твоего имени. Так что учти, за тобой должок, «важняк»! Но мы готовы тебе его, так и быть, простить, если ты сделаешь то, что мы от тебя требуем.

– Ну вы, подонки…

– А будешь ругаться, мы в следующий раз не отпустим ее, а кое-чему научим. В компании, понял? И жену твою Ирину Генриховну тоже с собой прихватим. На ужин пригласим в какого-нибудь «Дохлого осла». Ей нравится атмосфера, и мальчики там тоже ничего. Черненькие! Уж они постараются, чтобы твоя супруга, «важняк», выглядела в самом лучшем виде, понял, падла? А дочурке твоей, считай, сегодня повезло.

– Ох и достану же я вас! Ты, сволочь, обязательно пожалеешь о своих шуточках…

– Ну-ну, ты на себя-то не бери, не надо. И кто кого достанет, это мы еще посмотрим. Так что запомни. Это был тебе второй звонок.

И Турецкий услышал короткие гудки.

Вне себя от ярости Турецкий немедленно стал звонить Ирине. Она уже была дома. И всякая приветливость из ее голоса немедленно исчезла, едва она поняла, кто звонит. Такая резкая метаморфоза еще больше разозлила Турецкого. Но он боялся сорваться. Поэтому заговорил ледяным тоном, как он иногда умел. В прежние времена Ирина очень не любила, да и, откровенно говоря, побаивалась этого тона. Но то было прежде, не теперь.

– Нинка не рассказывала тебе, где и с кем сегодня была?

– А какое это имеет для тебя значение?

– Я повторяю вопрос! Спроси и затем перезвони немедленно мне.

– Черт знает что… – Видимо, она швырнула трубку.

Он не стал дожидаться звонка от супруги. Он хлопнул дверью и несколько минут спустя уже мчался на своей «шестерке» в район метро «Багратионовская», на квартиру Ларисы.

Когда он приехал, допрос Нинки уже завершился. Ирина ничего не могла понять: какие-то незнакомые люди, плеер еще этот, джип, обед в кафе… Слишком много разрозненной информации, из которой пока она могла сделать лишь тот вывод, что Нинка действительно рисковала, садясь в чужую машину. И ведь сколько раз нужно втолковывать! Все одно и то же!

Ну, разумеется, дочка десятилетним своим умишком понимала, что совершила серьезный проступок. Но ведь все же закончилось благополучно! А девчонки наверняка ей смертельно завидовали: та-акая машина! Опять же и уроки она успела сделать. И «отцовский подарок» ей очень нравился. Не станут же взрослые теперь отнимать его у нее? Это было бы просто верхом несправедливости.

Отец пожелал еще раз подробнейшим образом выслушать дочь. Она рассказывала, а сама снова и снова переживала такой насыщенный интересными событиями день.

Они, конечно, будут в оставшиеся три дня напоминать ему о себе. И во что выльются эти «напоминания», предугадать было невозможно. А угроза была слишком реальной, чтобы от нее отмахиваться. Значит, надо срочно изолировать от бандитов семью. Вот, собственно, с этой целью и мчался сюда Турецкий. Зная наперед, что Ирка ни за что не захочет куда-то уезжать, от кого-то прятаться. Ее упрямство известно. Надуется – танком не сдвинешь! А надо…

В принципе-то он знал, что надо делать. Идеальный вариант – отправить жену и дочь в те же Сочи. Есть там у Славки одно тайное жилище. Он, кстати, мог бы уговорить Ирину уехать на недельку, но вряд ли захочет. А Ирина, в свою очередь, наверняка не станет принимать благодеяние из рук Грязнова, поскольку всегда считала и считает, что именно он и есть главный совратитель ее уже бывшего супруга. Они хоть заявление о разводе пока не подали, но как-то все шло к тому. Ну а эпизод с «Дохлым ослом» вообще ни в какие рамки не лез. Однако обсуждать все эти проблемы в присутствии дочери было бы крайне непедагогично, это понимали оба.

Итак, выслушав Нинку, Турецкий отправил ее спать. А с Ириной они прошли на кухню, чтобы наконец-то поговорить.

Весь вид Ирины Генриховны указывал на то, что она защищаться не собирается, а вот нападать – самое милое дало!

– Сядь, выслушай и постарайся какое-то время не перебивать меня. Я хочу, чтобы ты поняла ситуацию, в которой волею обстоятельств мы все оказались.

– Hе знаю, правильно ли утверждать «мы»! Ты – другое дело. Ты вечно вляпываешься в разные темные истории, это ты…

– Утихомирься, я, ей-богу, не займу у тебя много времени. Ты поняла, что сегодня произошло?

– А что я должна понимать?! Какие-то твои приятели…

– Это никакие не приятели, а самые настоящие бандиты. И они показали, что похитить Нинку им ничего не стоит. Так же, впрочем, как и тебя. Им же известно, что ты была в этом чертовом осле!

– Не ври, Турецкий. Ты просто меня хочешь испугать, а я все равно не боюсь, потому что…

– Я не пугаю. И это очень серьезно. Они выставили мне условие. Довольно жесткое. Если я его не выполню до ближайшей же субботы, может произойти непоправимое. Это хоть понимаешь?

– Турецкий, мне уже порядком осточертело вечное твое вранье. Попробуй хоть раз обойтись без лжи. Говори прямо: чего они от тебя требуют? И потом, при чем здесь мы с Нинкой? То, что мы официально еще не в разводе, ни о чем не говорит. Сделать этот акт – проще пареной репы. А поскольку мы не имеем к тебе отношения, то есть, по существу, стали чужими людьми, на кой дьявол мы им сдались? Не понимаю. Так чего хотят-то? – Господи, сколько презрения было заложено в самом простом вопросе!

– Всего ничего! Чтобы я навсегда покинул прокуратуру! Вот чего…

– И ты-и?…

– Что – я?! – взорвался Турецкий.

– Все-таки я никогда не думала, что ты способен жертвовать своей семьей ради какого-то… Ты же просто отпетый негодяй, Турецкий! Ты же… – Схватившись обеими руками за голову, она смотрела на него странным, полубезумным взглядом. – Ты способен жертвовать?…

– Прекрати, Нинка услышит. Рано ей обсуждать действия своих ненормальных родителей. Короче, я так решил. Завтра же вы улетаете из Москвы. В Сочи, куда угодно, но чтоб неделю и ноги вашей здесь не было. Это, если хочешь, приказ!

Она захохотала – нервно и с надрывом. Еще мгновение, и из глаз ее могли хлынуть ручьи слез. Истерика…

– Ты больной, Турецкий! Кто ж это меня отпустит? Думай, что говоришь! И у Нинки – школа!

– Я дам вам денег и адрес, по которому вы поселитесь. Уверен, что там вас они не достанут. Все, вопрос обсуждению не подлежит.

– А теперь ты слушай. Приказывать ты нам не имеешь права. А бандитам своим можешь передать, что охотиться на нас у них нет никакого смысла. Общаться с тобой мы не собираемся, выполнять чьи-то условия – тем более.

– Хорошо, – спокойно сказал Турецкий, – если тебе твоя дурная башка совсем не дорога, твое личное дело. Но Нинку я сам отправлю в такое место, где буду за нее полностью спокоен. Не думал я, что ты способна вести себя как глупая напыщенная гусыня!

– Это я – гусыня?! – взвилась Ирина. – Я – глупая гусыня?! А сам ты знаешь кто?

– Круглый болван, потому что зря трачу время. А надо вас взять обеих в охапку и дать пинка под зад, чтоб вы не бесились!

– Так возьми! Возьми!

– И возьму! – с угрозой отмахнулся Турецкий. – Еще как возьму! Не обрадуешься! Все, наш разговор закончен. Или ты летишь вместе с Нинкой, или тебя похищают уголовники, и в их руках тебе мало не покажется. Завтра у нас четверг. Хорошо, добавлю вам один день – на всякие формальности. Билеты принесут. Летите в пятницу. Первым же рейсом. Возьмите только самое необходимое. Я заеду за вами.

Турецкий поднялся.

– Погоди, – заторопилась Ирина, – мы же так ни о чем не договорились!

– Ошибаешься, договорились. Постарайся завтра вести себя по возможности осторожно. Один всего день! Неужели так трудно?!

– Уезжай, Турецкий! – Ирина потерла виски ладонями. – У меня от тебя голова безумно разболелась… Я только теперь понимаю, какое это проклятие – быть женой «важняка»! Но – хватит! У меня больше не осталось сил. Разбирайся сам со своими бандитами, а нас оставь наконец в покое. Ладно, я оформлю, как больничный. И не дольше недели! Это мое жесткое условие. Не знаю, зачем я соглашаюсь?…

– Лучше отдыхать, чем лежать в гробу.

И тут не выдержало сердце Ирины: она неожиданно разрыдалась – взахлеб, с подвываниями. Прорвалось наконец.

Турецкий сел с нею рядом, стал гладить ладонью ее макушку с тугим узлом тяжелых волос. Она было дернулась, пытаясь отстраниться, но он покрепче прижал ее к себе, и она покорилась. Рыдания перешли во всхлипывания, потом и это стихло.

Теперь в ней уже ничего не осталось от стервы, которая и противоречила исключительно из чувства противоречия. Если он говорит: белое, значит, черное! И все! Ирина напоминала беззащитного, обиженного ребенка, которого так хотелось пожалеть! Как та же Нинка, которая в свои десять лет прекрасно все понимала, но просто чувство опасности в ней не было развито. Весь мир ей казался радостным и ярким событием, которое ничто не может омрачить. Плохо, конечно, что родители стали часто ссориться, но есть и в этом свои плюсы. Они хоть и ругают ее, но любят.

Турецкий заметил, как шевельнулась занавеска на кухонной стеклянной двери. Показал Ирине. Та взглянула и улыбнулась: ну конечно, как же не подслушать, чем у взрослых кончится весь этот базар? Кажется, все обошлось. И ругать больше не будут, и провинность не представлялась такой уж страшной, чтоб так долго попрекать ее непослушанием.

Турецкий наконец почувствовал, как он устал. Посмотрел на притихшую жену. Спросил:

– Я поеду, наверное?

– Поступай, как считаешь нужным. Не знаю, как я Нинку буду срывать с занятий в конце учебного года?… Да и у самой…

– Ну уж постарайтесь как-нибудь перетерпеть, девочки мои.

– Да, видно, придется, – вздохнула Ирина. – Ладно, пойду ее уложу. А то ведь так и будет стоять под дверью… Слушай, Шурик, – назвала его как встарь, в молодости, – а что это за плеер? В чем смысл?

– Политика кнута и пряника. Опять же у ребенка возникает доверие к добрым дяденькам. Ну ладно, забирать-то не будем. Радуется, ну и пусть радуется. С паршивой овцы хоть шерсти клок…

– Ты меня прости. На нервах, сам понимаешь… И про Семена не бери в голову.

– Это какой? Тверской, что ли? Да не могу я его к тебе ревновать! Ирка, ты же замечательная женщина! А он… ну просто нет слов…

– А я про что? Противные мы стали, Шурик… Эгоисты.

– Может, вернем?

– Может, и вернем… Ну давай шлепай, а то я вся рассиропилась.

– Это плохо?

– Не знаю… Но за Нинку я испугалась. А ты – тоже? Или у тебя весь испуг криком выходит?

Ох Ирка! Ну не может она обойтись без своих колкостей!

– Криком – тоже, – сознался Турецкий.

– Ну ступай целуй дочку и уходи.

– А жену?

– В аэропорту. Перед отлетом. Если настроение будет.

– Я подожду, – вздохнул и Турецкий.

Кончилась среда. А в голове по-прежнему никакой ясности. И сплошные расстройства. От эстакады у метро «Багратионовская» его нагло «повели». Красная девятка села «на хвост» и уже не отставала. До самого «Парка культуры» на Зубовской. А на Фрунзенской набережной «девятка» отстала. Словно проследила, куда едет «важняк», и успокоилась: домой, куда же еще!

Турецкий подумал, что всю ночь они вряд ли станут дежурить. Тем более что на четверг он наметил себе одно важное мероприятие. И вовсе не хотел, чтобы за ним катались бандиты.

Суть же заключалась в том, что Турецкому не давал покоя второй фигурант из прошлого, Эдичка Однокозов. Вполне возможно, что в этой встрече смысла было не больше, чем в случае с Юшмановым. Благополучный человек, все при нем, никаких прошлых проблем. А может, все как раз наоборот. И у Турецкого, пока он ничего не знал о судьбе Эдика, Эдуарда Терентьевича, было неспокойно на сердце. Если ты можешь хоть частично загладить свою вину, то почему бы так не сделать.

Сергей обещал помочь с адресом Однокозова, Александр взглянул на часы и подумал, что звонить вроде бы еще не поздно.

– Это я, дружище, – сказал он в трубку. – Извини, если надоедаю.

– А, Саша? Я звонил тебе на службу, но трубку не брали. И я продиктовал адрес Эдьки секретарше Меркулова. Для тебя. Если хочешь, могу повторить… куда-то я его уже задевал, посмотрю… А ты, значит, не отказался от мысли облагодетельствовать человечество?

– Какое там благодеяние! На душе муторно.

– Это бывает. Вот, записывай. Есть на чем?

– Запомню.

– Ну валяй. Деревня Бушарино, Старицкий район, Тверская область. На собственном транспорте добираться часов около трех. Я там не был. Это он сам мне когда-то рассказывал. Найдешь, передай привет. Ну пока. Да, слушай, Саша, а ты уходить из Генеральной не собираешься?

– Откуда вопрос?

– Да так… Как говорится, народ интересуется.

– А что за народ, если не секрет?

– Разный, – неохотно ответил Юшманов. – Ты смотри, если чего, я мог бы тебе поспособствовать…

– В каком плане?

– С трудоустройством. А то чего-то мне твое настроение не очень нравится. Имей в виду. Кто с нами открыт, с тем и мы…

– Спасибо, буду иметь в виду… – И, спрятав телефонную трубку в карман, подумал, что уж от Сергея Юшманова он никакой помощи не примет. Хотя вполне возможно, что человек предлагал от чистого сердца.

Нет, но как ловко они обкладывают его со всех сторон! Слухи, недомолвки, народ, вишь ты, интересуется!… Но ведь мы – тоже народ? И нам интересно…

Турецкий набрал номер «мобильника» Дениса Грязнова.

– Алло, Дениска, твой клиент звонит. Ты не спрашивал, что было в кофе?

– Ах, это ты, дядь Сань? Конечно, спрашивал. Анализ еще утром делали. Ты был прав, поскольку в чашке обнаружились следы лошадиной дозы клофелина. Знаешь такой препарат? Отрубает начисто сознание. А потом ты можешь делать с «тепленьким» что угодно, вплоть до… Интересно?

– Ну я так и сказал.

– Кому?

– Да этой самой даме, которая прямо-таки рвалась ко мне в гости. Но я не рискнул. Хватит одного раза.

– Смотри, какая баба-то настырная! А что, дядь Славе ты не захотел ее сдать?

– Дядь Славе, Дениска, сейчас не до сук, все три слова раздельно. Понял?

– Значит, месть отменяется? Ну ладно.

– И ничего не ладно. У меня к тебе еще один вопрос. Есть мужичок, которому ты мог бы поручить слетать в Сочи на недельку и походить за Ириной Генриховной и Нинкой? Тут, понимаешь, события несколько форсируются, а я хотел бы быть за них спокойным. Неделька, не больше.

– Ну почему же! Есть у меня один симпатичный новичок. Незасвеченный. Но – наш человек. Билет, дорога, проживание и тому подобное. Если со средствами трудно, могу обождать.

– Да нет, деньги-то есть. Но хотелось бы, чтобы Ирина ни о чем не догадывалась. Она ж у меня баба взбалмошная. Учудит еще чего-нибудь…

– Сделаем, дядь Сань. Когда надо?

– Да я хотел их отправить прямо с утра в пятницу. Билеты там заказать, то, другое. Я на Славкиной базе хотел их поселить.

– Нормальное дело. Так давай завтра с утра и решим.

– С утра пораньше я должен отвалить из Москвы. По одному делу. А вернусь либо поздно вечером в четверг, либо совсем рано в пятницу.

– Давай в пятницу.

– Договорились. А Славку я хотел еще попросить, чтоб там встретили. Во избежание, понимаешь?

– Ноу проблем, дядь Сань.

Выехав в центр, Турецкий вспомнил еще об одном своем решении, которое принял после разговора с Юшмановым. Который, в свою очередь, как теперь казалось, был уже бог весть когда, может быть даже в прошлой жизни.

Ему надо было для начала хотя бы связать две ниточки, которые тянулись от Сергея Юшманова и Георгия Дмитриевича Остапенко. Была, конечно, такая возможность, но этой возможностью Турецкий предпочитал без личного разрешения Меркулова не пользоваться. Хотя вполне мог бы и не спрашивать. Но… порядок есть порядок, даже когда он тебе и не очень нравится. Не надо переходить за грань…

Турецкий резко свернул с Садового кольца на Малую Бронную и, покрутившись вокруг Патриарших прудов, по заставленным автомобилями Патриаршему, Козихинским, Ермолаевскому и Мамоновскому переулкам, отметил в конце концов, что «хвоста» за ним нет. Теперь можно было приткнуться где-нибудь в темноте и заняться делом.

В записной книжке он отыскал нужный телефон и набрал номер.

– Богаткин слушает, – услышал он низкий голос.

Владлен Петрович Богаткин, ставший недавно генералом Федеральной службы безопасности, получил-таки первую свою звезду. Он был одним из руководителей в Четвертом департаменте. Замначальника Управления по контрразведывательному обеспечению МВД, Минюста и МЧС.

– Здравствуй, Влад, – мягко сказал Турецкий, – я тебя, случаем, не оторвал от серьезного дела? От телевизора, другого чего?

– А кто это? – воскликнул Богаткин. – А, узнал! Борисыч, ты, что ли? Сто лет, сто зим! Какими судьбами? Неужто нужда? Так ты погоди денечек, меня твой дружок тут уж сто раз обзванивал, что в пятницу у вас там намечается событие! Вот и встретимся! И поговорим по душам! Не возражаешь?

– Напротив, буду рад видеть. Я ж тебя еще и с широким погоном толком не поздравил. По телефону – это разве дело?

– А вот и будет дополнительный повод! – обрадовался Богаткин. – Ну а вообще какие дела?

– Да понимаешь, есть у меня один вопрос. По службе. Но я не настаиваю, Влад, ты ж меня знаешь. Можно, так спасибо, а если чего такое, то одну минуточку!

– Да уж говори, не тушуйся! – поощрил Богаткин. – Уж кому-кому, а тебе, Борисыч! Спрашиваешь!

– Был у вас в системе такой генерал Остапенко. По-моему, Георгий Дмитриевич. Может, тут какой-то стороной и его касается, а может, и нет, я, честно, не знаю. Пока. И убийства имеются, и прочие темные делишки. Банковские проблемы и прочее, как всегда, говна хватает, – засмеялся Турецкий, чтобы подчеркнуть не особую важность проблемы. – Вот бы мне и узнать насчет его «выходов». Копнуть маленько в биографии, где можно, сам понимаешь. Секретные ваши дела меня не колышут, как говорит моя дочка.

– А как твои, кстати?

– Да нормально… Конфликт у него был, понимаешь ли, с неким Кармоковым. Не слышал такую фамилию?

– Кармоков? С Кавказа, что ль?

– Вполне возможно, если Рафиком зовут.

– Ох ты остряк, Борисыч! – захохотал Богаткин. – Ну и чего тебе они? Говори правду, на хрена тебе чужая головная боль?

– Даже не в них дело. Наши парни сильно пострадали. Концы теперь ищу.

– Черт его знает, – неуверенно сказал Богаткин. – Что-то я вроде слышал… Не помню. Давай, Борисыч, я кое-что… это… Помнишь, как пели в лучшие годы? Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет? Ну, мы его тогда соответствующим образом, ага? Так что давай до пятницы, а там встретимся! Нет возражений?

– Буду только рад, искренне говорю.

– Ну и ладушки! Привет твоим!

– И ты кланяйся…

А ведь как-то неуверенно заговорил новоиспеченный генерал… Странно, что и Славка его к себе пригласил. Они вроде бы особо и не дружили. Хотя в работе общей несколько раз пересекались. Особенно когда в неожиданных фигурантах иностранцы ходили. Влад был по этой части. Его Косте сам Коптев когда-то рекомендовал, бывший замдиректора службы. А у Коптева заслужить дельную характеристику немалого стоило. Но… все меняется, и не всегда, как замечено, в лучшую, то есть желательную, сторону. Поглядим, однако.

Турецкий теперь раздумывал, что делать и куда ему ехать. Честно говоря, надоели все. Почти без исключения. Нервы еще эти, устал от суеты. Верно сказал когда-то султан, у которого визирь дуба дал, поскольку переутомился, поставляя своему обожаемому султану все новых и новых баб. А он, собственно, и не удивился, он просто констатировал сам факт: помирают-то не от баб, а от суеты. Меньше бы суетился – дольше прожил.

Кстати, этот мудрый совет очень подходит тебе, друг Турецкий. Пора задуматься. Все говорят: пора. Даже Сережа Юшманов – и тот.

Последний телефонный звонок сегодня еще, хотя уже стремительно приближалось «завтра», Александр Борисович, не трогаясь с места, сделал Вячеславу Ивановичу Грязнову. Поскольку – нужда.

Услышав его голос, Грязнов-старший изумился:

– Саня, что с тобой?! Ты посмотри, который час! И что, еще ни в одном глазу?! Ты, часом, не заболел?

– Шутки у вас, однако, генерал, – пробурчал Турецкий. – Мне с тобой обязательно посоветоваться нужно.

– Ну так в чем же дело? Я жду!

– Но мне завтра очень рано ехать… Далеко, Славка. Верст триста.

– А кто ж тебя заставляет нагружаться на сон грядущий? Я лично таких варваров не знаю. Ты из дома, что ль?

– Нет, в пути.

– Ну так давай заворачивай. И обсудим, и рассудим, и посадим, если потребуется…

– Уговорил, еду.

– Давно бы так!

Турецкий не понял сразу, что случилось с квартирой Грязнова. Создавалось ощущение, что по ней прошел шквал и вымел за окна, за стены все то, что делало квартиру жильем, в котором обитал нормальный живой человек. Со своими привычками, заморочками, пагубными пристрастиями, наконец. Теперь же ничего этого не было.

– Ты переезжаешь? – спросил Александр первое, что пришло в голову.

– Зачем? – удивился Грязнов. – Наоборот, впервые обустраиваюсь по своему вкусу.

– Что-то я этого, старик, не заметил… – усомнился Турецкий. – А спать ты будешь на полу? Или циновки приобретешь? Я тут как-то видел на рынке, по-моему Пражском, симпатичные такие циновочки. Тоненькие, изящные, одноместные. Но если их сложить, можно сделать и двуспальное ложе. Ты как?

– Гы-гы-гы! – обрадовался розыгрышу Вячеслав. Ему показалось, что Саня осуждает его всерьез. И поэтому поспешил объясниться: – Ты понимаешь, я задумал небольшую перестановку. Все старье – вон! Шкафы, диваны – долой! Ну, помнишь, как я вам с одной дамочкой большой палас предоставил? И вполне же хватало! Так что ж мы теперь, совсем совесть, что ли, потеряли? Где скромность? А? Я тебя спрашиваю!

– Ну правильно, зачем столы и стулья, когда удобнее есть на полу. А спать – на унитазе! Его-то хоть не ликвидировал?

– Обижаешь, Саня. Без него – как же? Но теперь у меня не простой, а…

– Лежачий, что ль? – серьезно спросил Турецкий и безнадежно махнул рукой: все ему стало ясно. Славку полностью захватила новая лихорадка. Так нередко нынче случается. Вот купит человек себе в кои-то веки какой-нибудь там «мерседес-бенц», а потом подумает и говорит, что придется, видно, и квартиру менять. Жить в старой непрестижно. Где ж это Александр недавно слышал? У кого? Вспомнил ведь! Это ведь Серега Юшманов пребывал в изумлении, как это «важняк» Турецкий, таскающий на плечах генеральские погоны, ездит на «шестерке», а живет по-прежнему в двухкомнатной квартире! Бред, да и только! Не хотел верить.

Значит, и Славки коснулась эта болезнь. Обои менять, на худой конец, унитазы переставлять, мебель тащить на помойку и обзаводиться чем-то новым, модным…

– Ты не понимаешь, Саня! – словно завороженный своими новыми идеями, которых у него было, скорее всего, видимо-невидимо, убежденно возражал Грязнов. – Ты не можешь оценить весь блеск мысли!

Ну точно. Идея, как шлея под мантию тому монарху…

– И мне тут твой дельный совет будет как нельзя кстати, – настойчиво уверял Грязнов. – Вот давай пройдемся по квартире… Вообще-то я хотел было поменять ее, но кое-кто отсоветовал. Наверное, пока правильно. Не надо сверх меры, хотя, я скажу тебе честно, примеров уж вполне достаточно, так что никого они и шокировать не будут. Но я же замыслил поставить здесь бильярдный стол! Настоящий, Саня! Классику! С мраморной доской под сукном, представляешь? И шары – по заказу! Тебе будет специально подарен персональный кий работы… а, хрен с ним, забыл я фамилию этого мастера. Известный, Саня! У-у, куда нам! Так вот, ты мне скажи, друг ты мой замечательный и верный… куда будем ставить наш стол? В какую комнату? В большую или поменьше?

– А ты размеры хоть прикидывал?

– Прикидывал, Саня! Я даже скажу тебе, тайком одного дизайнера позвал. Посоветовался, и мне его рекомендовали. Знаешь, у кого помещение оформляет? Скажу – не поверишь! А ко мне – с полным уважением. Ну вот…

Из Грязнова будто сам по себе выпустился воздух. Скачало его как бы. Что это, не понял Турецкий, розыгрыш Славкин очередной, что ли? Но квартира-то была практически пустой, вот в чем дело!

– Ты на стены не смотри, к послезавтрашнему дню здесь будет все новое. Двери мы снимем и накроем один общий и длинный стол вот таким углом, чтоб много народу поместилось. Знаешь, сколько наедет? Я как подумал, чтоб кого-нибудь не обидеть, так у меня в глазах темно стало! А что делать, Саня? Жизнь – такая штука подлая… Да, прости, ты же чего-то у меня спросить хотел! Говори. Потому что мы обязательно решим с тобой, где будет отныне стоять бильярдный стол. Я думаю, все-таки в большой комнате. Под огромным таким абажуром. Я уже заказал. Ну каприз у меня такой, Саня! Так чего ты говоришь?

Вообще– то за всем этим треском и шумом у Турецкого как-то пропало желание советоваться с Грязновым. Но этого нельзя было не сделать, потому что и квартира в Сочи принадлежала ему, и встретить, и охрану обеспечить должен был все-таки Славкин человек. Ну да, у него намечается такой, понимаешь, праздник, а тут ты со своими заботами… Нехорошо, конечно. Неуместно. Но -надо.

– Понимаешь, Славка, мне нужно срочно Ирку с Нинкой отправить подальше. Есть причины. Надо. Я думал скрыть их на какое-то время у тебя, в Сочи. Ну, помнишь, на той, где мы однажды уже отлеживались?

– А-а, там? – скучным голосом, как о самом неинтересном в данный момент, спросил Грязнов. – Ну почему же… можно, наверное… А что, это все так срочно?

– Слава, если бы не срочно, я бы не просил.

– Ну раз просишь, что поделаешь… А когда?

– Сегодня среда, завтра у меня целый день одно важное дело, а послезавтра, в пятницу, прямо хоть первым же рейсом отправить. Мне и Дениска помощь обещал. Есть у него, говорил, паренек, который сможет присмотреть, чтоб с ними ничего худого не случилось.

– Ну раз ты уже все продумал, так какой разговор? В пятницу? Давай в пятницу. Сколько брать билетов-то? Сам полететь с ними не желаешь?

Что– то неприятное послышалось в словах Грязнова. Турецкий не мог понять что, но почудилась скрытая насмешка.

– И желал бы, так не смогу… – сухо ответил Грязнову. И подумал еще, что в другой обстановке спокойно бы доверил Вячеславу свои тайны и заботы. Но – не сейчас. И ему, Грязнову, это меньше всего нужно, да и перевешивать на чужие плечи свой груз – последнее дело.

– Значит, договорились, – заторопил его Славка, – пойдем смотреть, где лучше!…

Затем Грязнов таскал друга по пустым комнатам и пояснял, где что будет стоять – какие столы, ложа, другие предметы обстановки, где расположатся светильники, какого тона наклеют обои, – но все это, естественно, после большого обмыва, как называл Грязнов свой праздник. Чтоб обмыли, погуляли, почувствовали себя свободно, а когда разошлись, их место заняли те, кто оборудуют квартиру по своему мудрому разумению. Одним словом, начать и… кончить. Все еще впереди.

Было уже поздно. Турецкий решил каким-то образом перекантоваться сегодня у Славки, чтобы пораньше выехать в Тверь, будь она неладна. Ему уже казалось, что он замыслил нечто совершенно ненужное, а главное – абсолютно бесполезное. Но решил довести в любом случае дело до логического конца. Даже если и постигнет неудача.

Грязнов разошелся в своей фантазии, рисовал новые и новые картинки. Как он попытается договориться с соседкой и купит ей двухкомнатную квартиру, а сам соединит ее две старые комнаты со своими тремя, и тогда действительно будет где по-настоящему разбежаться.

Но при этом он как-то пытливо поглядывал на Турецкого, словно хотел о чем-то спросить, однако не решался, поскольку любые вопросы вытесняли собственные фантазии, от которых он и фонтанировал без передышки.

Турецкий устал. И слушать, и поддакивать надоело. Настроение почему-то испортилось. Славка предложил маленько выпить, но Александр отказался: дорога предстояла дальняя.

– Да на кой черт тебе вообще понадобилось мчаться куда-то ни свет ни заря? – не хотел понять его Грязнов. – Плюнь, Саня! Давай завтра отправим твоих, а в пятницу… ну, ты ж сам знаешь, какая у нас в пятницу программа! Напряженнейшая! Надо хорошо подготовиться!

Потом, увидев, что Турецкий просто уже засыпает на ходу, Вячеслав притащил из чулана две раскладушки, пару пледов и предложил, так и быть, ложиться спать. Завтра день тоже трудный!…

Поспав не больше трех часов, Турецкий проснулся и сразу поднялся, потому что спал не раздеваясь. Полусонный Славка, разбуженный его возней, не преминул похвастаться новым оборудованием своего сортира. Но Турецкий не впечатлился японской техникой. Плевать ему было, вода журчит – и ладно.

Уходя уже, напомнил Грязнову о его обещании заказать билеты по своему ведомству, чтоб лишний раз не светиться. Обиженный невниманием к его унитазу, тот буркнул, что по сто раз ему напоминать не надо, сказано, чтоб к пятнице, с утра, вот так и будет. И зевнул, укладываясь на свою раскладушку и предоставляя Турецкому право самому покинуть его квартиру. Слишком рано, чтобы провожать. Да и не нужны никому эти идиотские ритуалы. Поднялся ехать, так и «ехай себе»!…

Глава десятая

ПОЕЗДКА В ПРОШЛОЕ

«Какого черта я к нему еду? – такая вот мысль неожиданно осенила Турецкого, когда он добрался до Старицы – городка в Тверской губернии, больше похожего на большую деревню. – Зачем я замыслил это путешествие? Что я ему скажу, когда увижу? И если еще увижу… Может, он, подобно Юшманову, по-своему счастлив, спокоен, а я везу ему совершенно ненужные воспоминания… И ради чего все? Что за каприз? А ведь наверняка прав Юшманов: чего-то мне от них надо. Чего?… Морального успокоения? Утешения для больной совести? Ну не может же быть такого, чтобы вдруг откуда-то, из забытых глубин, всплыло чувство вины, которое и погнало на самый край света?…»

Дорога была тоскливая. Тянулась между темных мокрых полей, извилистых оврагов и пустошей. Временами пустоши переходили в болотца, заросшие мелким березняком. Унылый вид. И настроение – под стать. И зачем понесся? Дел нету, что ли? На что ты тратишь драгоценное свое время, Турецкий?

Машина несколько раз практически садилась на брюхо. Лопата, захваченная по совету Грязнова, выручала здорово. С великим трудом он прорвался-таки через очередной спуск в овраг и затяжной подъем к пустоши, за которой показались черные крыши нескольких изб. Вот это и была деревня Бушарино. Полтора десятка вросших в землю изб. А сам Однокозов, как вскоре узнал у случайной бабы, встреченной на грязной улице, проживал, собственно, не в Бушарине, а как бы на выселках, носивших название Слобода. Но на машине туда уже было не добраться. Пришлось оставить «шестерку» у крохотного магазинчика под присмотром пожилого сторожа и шлепать по грязи пешочком.

Перемазался, несколько раз оскальзывался, приведя обшлага брюк в совершенно негодное состояние. Но – добрался-таки. И больше всего боялся, чтобы по дороге его не застал дождь, который собирался все утро, с самого рассвета, еще от Москвы. Ко всему прочему, не хватало еще и вымокнуть до нитки.

Через Слободу тянулась всего одна широкая и немощеная улица, если проселочную дорогу, изрытую и перепаханную, всю в лужах и прошлогоднем сухом бурьяне, можно называть улицей. С обеих сторон ряд брошенных, иногда заколоченных, иногда сгоревших или обрушившихся деревянных изб.

Помятый старик в серой телогрейке и с каким-то бесноватым лицом, одиноко, как дождь, бродивший среди этих луж, указал Турецкому нужный дом – в самом конце деревни.

– Эдик-то? – переспросил он. – Здеся, здеся, живет себе. Во-он тот дом! Видишь, сынок?

– Вижу, – сказал Турецкий.

– Вон туда и ступай. А ты, часом, не из интерната?

– Из какого еще интерната?

– Ну не знаю, – уклончиво ответил хитроватый старик. – Так не из интерната?

– Нет, я сам по себе.

– Ну-ну… – Глаза у старика глядели недоверчиво. Похоже, он не поверил Турецкому. – Ну-ну… Сам по себе. Ишь ты…

Турецкий прошел к дому, где жил Однокозов, через заросший двор с раскиданными у дощатого сарая недорубленными поленьями.

Не хватало еще наткнуться на собаку. Но собаки здесь не было. И вообще в деревне не было слышно ни петуха, ни коровы, ни собаки.

– Эй, хозяин! – крикнул Турецкий, стоя на крыльце и не решаясь войти.

Никто не ответил.

– Хозяин! Эдик!

Турецкий прислушался. Молчание.

– Однокозов!

Где– то внутри что-то будто шевельнулось, дернулось, но звук тотчас же и пропал.

«А может быть, и показалось», – подумал Турецкий и отворил заскрипевшую дверь. В доме было пусто и тихо.

– Эй, хозяин! – снова позвал Турецкий и переступил порог комнаты.

В углу на самодельной деревянной кровати, ножками которой служили обыкновенные березовые чурки, лежал, укрытый какой-то шкурой, небритый и нечесаный мужчина лет пятидесяти.

Когда Турецкий вошел, тот открыл глаза и стал молча наблюдать за гостем. От этого равнодушного и в то же время назойливого взгляда Турецкому стало не по себе.

– Тебе чего? – спросил человек под шкурой.

– Мне нужен Эдуард, – сказал Турецкий.

Тот подумал. Ноги под шкурой зашевелились, одна нога почесала вторую, но сам человек под шкурой так и не двинулся.

– И зачем тебе Эдуард? – спросил он.

– Нужен, – сухо ответил Турецкий.

– Какой же именно?

– А здесь что, несколько Эдуардов?

– Один я, – сказал человек.

– Однокозова мне… Ты, что ли, Однокозов? Погоди, Эдик, ты?… – Турецкий не верил собственным глазам.

– Я. Откуда ты меня знаешь? Ты что, снова из налоговой? Я же говорил вам, что у меня ничего нет.

– Эдик… – Турецкий сделал шаг навстречу. – Неужели не узнаешь? Это я. Турецкий, Саша. Неужели не помнишь? Мы же с тобой…

– Кто? Повтори. Не слышу. Звенит в ухе. Колокольчик тут у меня.

– Какой колокольчик?

– Ну как будто колокольчик. Звенит и звенит. Дзынь, дзынь…

Он стал медленно, неуклюже, словно медведь, вставать со своего места. Встал, обернулся к пыльному окошку, громко зевнул на весь дом и остановился у почерневшего деревянного стола с объедками.

– Турецкий я. Саша Турецкий, – повторил гость.

– Что-то не помню… – Он снова зевнул.

Вид у него был удивленный и в то же время совершенно, как могло показаться, равнодушный ко всему. В комнате пахло крепким перегаром.

– Москва! Прокуратура! – Пытался напомнить ему Турецкий. – Да ты что! Ну вспомни, елки-палки!

– Ну. Москва…

– Прокуратура!

– Прокуратура… Да, было такое. И что же? Где логика?

– Турецкий, – тыча в собственную грудь пальцем, сказал «важняк».

Тот еще подумал, и вдруг, как будто что-то озарило его, в глазах появился радостный огонек.

– А, Турский! – радостно закричал он. – Турский! Турский! Узнал тебя! Как же!

Он бросился к нему и сжал в своих крепких объятиях.

– И где же ты, Турский, пропадал все эти годы? Я уж и забыл тебя. Садись, садись. Чего стоишь, Турский?

– Турецкий, – осторожно поправил Однокозова Александр Борисович. – Нигде я не пропадал. Просто жил. Работал. Вот к тебе приехал.

– Это хорошо, Турский, что ты приехал! – не слыша его замечания и находясь будто немного не в себе, продолжал Однокозов. – А я тут, как видишь. Хозяйство у меня. Жизнь деревенская, простая.

– Вижу, вижу.

– Как славно, что ты приехал, Турский!

– Да не Турский я, а Турецкий! – засмеялся «важняк».

– Ну я и говорю: Турский, Саша Турский! Что же ты сердишься? У меня память знаешь какая?! Я все помню, все помню, как наяву, как под стеклышком!

– Я, после того как меня из прокуратуры-то пихнули – так и не понял за что, – еще долго по Москве шастал. Эх, Москва! Большой город, да теперь чужой уже. То устроиться пытался на работу – не берут. То пытался бездельничать. Но и бездельничать не получалось: деньги-то все равно нужны. Верно ведь? Вот, наконец, жена ушла, уехала к матери в Ригу. Бросила, сказала: все, не могу, совсем ты, Эдичка, опустился. А чего – опустился? Я же не пил. Ну иногда, чуть-чуть. А так – не нужно мне это. Только вот что делом не занялся… А как же мне заняться, если меня по статье поперли? Я куда ни прихожу – везде говорят: нужны люди, нужны… А затем в трудовую – и извините! Вот так-то. Не в дворники же мне идти, правильно? И так остался я один. Что, думаю, делать? Запил сперва с непривычки от такой вот гнусной разбитой жизни. Но пить, Турский, это же тоже не выход. Правильно я говорю?

– Правильно, – согласился Турецкий. – А здесь что, совсем не пьешь?

– Как не пить? Пью. – Однокозов тыкнул пальцем в литровую банку самогона, которую они за разговором тихонько начинали пригублять. – Но не так, как в Москве. В Москве и пьется совсем по-другому. Воздух отравленный, машины, машины, машины… Пошел в овощной грузчиком, поработал там несколько месяцев. Мне что? Я не гордый, как некоторые, гордый, конечно, но не так, гордый с умом. Ну, ты меня знаешь, Турский.

– Знаю, – подтвердил Турецкий.

– Соседи, конечно, злорадствуют: то меня на машине, на «Волге» черной, как туза какого прямо к подъезду после работы, в половине седьмого, теперь я у них грузчик, и Зинка кричит мне: «Эдька! Эдька! Помидоры тащи! Где ты шляешься?» А я же в деревне вырос, вот в этом доме, мне простор нужен, у меня могилы тут остались – полкладбища мои родненькие. Вот так-то. Ну я и рванул. А что, правда? Что я потерял? Сейчас бы картошку гнилую в подвале, в магазине перебирал. Так лучше здесь, свою, выращенную… Ну и вот. Продал – не помню сейчас – за тридцать или за тридцать пять тысяч баксов квартиру свою в Измайловском парке, вернулся. А что? Отлично же. Вот даже скутер себе купил. Хочешь покататься? Мотороллер такой японский.

– Я знаю, – невольно улыбнулся Турецкий.

– Великолепная вещица! Обязательно покатаемся. Я тебя научу. Купил еще себе косилку. Купил что-то вроде комбайна для фермера. Ростов-на-Дону изготовляет. В общем, решил фермерством заняться. Починил в Твери свой «уазик». Правда, потом все это, кроме японского моего скутера, в негодность пришло: и «уазик», и Ростов-на-Дону. Но ничего. Представь себе: живу. Картошку собираю, выращиваю морковь, капуста в этом году уродилась. В общем, Турский, жизнь удалась! – засмеялся он.

– А жена? – спросил Турецкий. – А дети? У тебя же двое?

– Сын и дочка, правильно.

– Как они?

– В Риге, – сказал Однокозов. – Уже за границей.

– Приезжают?

– Куда?! Сюда-то?

– Хотя бы.

– А что они здесь не видели?

– Тебя повидать.

– Да нет! Конечно, нет. Я им денег тогда от квартиры половину выделил – и все. Ни слуху ни духу. Сюда никто не приезжает, нет. Вот ты только приехал, да из налоговой еще.

– Из какой еще налоговой? – удивился Турецкий.

– Ну я же фермер здешний. Вот и проверяют. Совсем затрахали. Пристают, что налогов не плачу. А с чего я им, дуракам, налоги платить буду? Я говорю: хотите, берите картошку, морковь, берите, не жалко. Они, конечно, берут, уезжают к себе в райцентр, затем снова приезжают, денег требуют.

– Для кого: для себя или…

– Да нет вроде, не для себя, для казны. Кто-то их вроде шлет – вот они и наезжают, черти.

– Так ты о жене, – напомнил ему Турецкий.

– Что о жене? А! Да, жена, дети. Хотелось бы, чтоб приехали. Но нет, вряд ли. Да и что с них взять? У них свое – у меня свое. Все как сон, Турский, все там, позади. Я вот вырос здесь, уехал в Москву учиться, поучился, пожил, уже почти состарился, а теперь снова здесь, кажется, что Москва и вся жизнь прежняя – только сон, что никуда я вовсе и не уезжал.

– И что, совсем не пишут жена и дети?

– Не знаю. Здесь почты нет. В деревне только разве отделение. Да кто сюда пойдет? Здесь теперь что-то вроде хутора. Сюда если кто из деревенских наведывается, так только для того, чтобы по сараям пошнырять. Прошлый раз у тети Глаши прямо из подпола стащили бадью с квашеной капустой. Я уже грозил им: возьму ружье – перестреляю всех! Бадью капусты у бедной старушки! Так не боятся – снова лезут. Что ж им? Им тоже голодно.

Чем больше слушал Турецкий своего старого коллегу, тем больше удивлялся тому, как быстро переменился этот человек в деревне: зажил по-другому, заговорил по-другому, даже ходить и сидеть стал как-то особенно, по-деревенски.

Неужели человек так быстро меняется? Фамилии моей не помнит, вбил себе: Турский, Турский, не слышит ничего.

Или не знал я его хорошо тогда, Однокозова? И чего, главное, теперь я хочу? Как могу помочь ему? Что сделаю?

По дороге Турецкий представлял, как предложит ему уехать, пожить у него. Он уже представлял, как устроит Однокозова на работу к своему знакомому. Полторы тысячи долларов в месяц. Отличные деньги. Года через два купит себе квартиру в Москве.

А теперь? Теперь, когда он видит перед собой вот этого странного человека…

– А кто здесь, в деревне, еще живет? – спросил Турецкий.

– В деревне-то? А трое нас. Баба Глаша, я и дед один, Михалыч, чудной.

– Это почему же чудной?

– А ты его что, не видел?

– Видел.

– Ну так! Разве нет?

– Есть немного.

– Немного! Очень даже много, Турский. Ну ничего, ты его еще увидишь в деле. Вот так, Турский, и живем здесь. А что делать прикажешь, командир? Родина. Болото. Лес. Тянет ко всему к этому. Нет, правда, тянет. Никуда отсюда не хочется. Здесь меня и зароют. Только вот вопрос: кто? Может, ты, а?

– Да брось ты! – усмехнулся Турецкий.

– А что, я правду говорю. Дед скоро концы отдаст, немного ему, чувствую, совсем из ума выживает, баба Глаша поживет еще, может, маленько. Да все равно не ровен час – и туда же. Тогда вот один останусь. Каково? Что ж я, гнить, что ли, буду здесь, когда удар меня, а? Вот скажи, Турский. Или эти, налоговики, меня? Может, правильно, а? Может, ты меня, Турский?

– Да брось, Эдик, брось ты, что ты говоришь такое? Лучше бы рассказал, чем занимаетесь.

– А чем? А ничем. Я тут фермер, так сказать. Картошку выращиваю, говорю же. Баба Глаша самогон варит, а Михалыч – так, ничего не делает, просто живет. Я его иногда на охоту беру, он идет. А больше он ни на что не годен. Охота здесь хорошая. Лоси даже попадаются, кабанов полно. А, как? Хорошо у меня, Турский?

– Да вроде, – сказал Турецкий.

– Вот и перебирался бы ко мне, вместе тут. Баба Глаша еще по хозяйству мне помогает, приходит когда, постирать что-нибудь, помыть, а так сам со всем управляюсь.

– А как же Москва? – спросил вдруг Турецкий.

– А никак. Забыл я ее, стерву. Попал я, Турский, что называется, под сто первый. И нет мне назад возвращения.

– Давно ведь не был? – спросил Турецкий.

– Давненько, – с деланным равнодушием проговорил Однокозов.

– Изменилась она за эти годы.

– Да, можно было бы посмотреть.

– Ну так что же?

– Я и собирался. Правда, за семенами. А то у нас в нашем райцентре такое барахло! А в Москве, говорят, семена сейчас хорошие, голландские завезли. И капуста, и морковь, и свекла, и сельдерей, и разные даже какие-то новые овощи. Не слыхал?

– Нет, – сказал Турецкий.

– Вообще, что ли, не интересуешься? – удивился Однокозов.

– Да как-то так, Эдик.

– А дача? Дача-то у тебя имеется? Прокуратура дачи выделяет?

– А зачем мне дача? Я, Эдик, с утра до вечера на работе. Там моя дача.

– И тебе нелегко, значит… Да, Москва!… Собирался, собирался, а все никак не доеду. Надо, конечно, а то я тут совсем провинциалом сделаюсь! – улыбнулся он. – Ну что ж мы так сидим, Турский? «Унбляхтер» же закончился!

Однокозов потряс в руке пустую банку.

– Что-что? – рассмеялся Турецкий. – «Унбляхтер»?

– «Унбляхтер»! Он самый. Наш фирменный напиток. Баба Глаша изготовляет. Айда к ней!

…Они сходили к бабе Глаше за «унбляхтером». Она выдала им новую литровую банку, а также трехлитровую бутыль с грибами и кастрюлю остывшей вареной картошки.

– Эта тетя Глаша тоже ведь горемычная, – говорил Однокозов, когда они вернулись и снова сели за стол. – У нее, представь, три сына. Двое в Питере, один в Твери. И никто, собаки, не приезжают. Страдает. «Сам страдал и нам велел». Это у нее поговорка. Крепится бабка. Отчего это, Турский, такая неблагодарность?

– Не знаю, – сказал Турецкий.

– Я вот тоже не знаю. Старым буду – тоже ведь никто не приедет.

Турецкий подумал, что это хороший повод заговорить о возвращении.

– А может, обратно? – осторожно спросил он.

– Куда?

– В Москву.

– Куда – в Москву? На Курский, что ли? Бомжевать?

– Нет, работу найти. Я бы помог. У меня есть несколько знакомых.

– А дальше что?

– Дальше – жить. Ведь ты не старый. Квартиру купил бы. Ей-богу, можно найти знакомых. Женился бы.

– А почем ты знаешь, – хитровато спросил Однокозов, – может, у меня баба Глаша теперь законная жена? Шучу, шучу, ладно. А то подумаешь чего. Нет, не знаю… Что же тогда, я зря сюда поехал, выходит?

Они выпили еще по рюмочке «унбляхтера», и Турецкий уже собрался завести разговор, ради которого сюда приехал, но вдруг в сенях послышались чьи-то шаги. Дверь отворилась, и появился на пороге дед, которого он уже видел.

Дед постоял, посмотрел и тихо промямлил старческим скрипучим голоском:

– Эдя, выди на минутку, что скажу.

– Чего ты? – недовольно покосился Однокозов.

– Ну выдь, Эдя, – просил старик.

– А ты что, не видишь? Гости у меня. Не приглашаю – потому что разговор важный.

– Вижу, Эдя, вижу. Выдь на минутку. Дело такое. Первостепенное. Срочной важности.

Однокозов посмотрел на Турецкого, пожал плечами, поднялся со своего места и пошел за дедом в сени. Турецкий слышал в углу шепот. Видимо, дед был глуховат и шептал громко.

– Кто это, Эдя? – слышал Турецкий голос деда.

– Знакомый мой один… Ну и что дальше?

– Ничего. Знакомый. Хорошо, что знакомый. Понятно, понятно… Старый знакомец. И чего ж, знакомый?

– Чего, чего! Приехал ко мне! – Голос Однокозова был сердит, но злости в нем не было, только нетерпение. Однокозову хотелось снова к столу, где уже ждал его наколотый на вилку грибок.

– И чего ему надобноть? – не унимался любопытный дед.

– Да вот так, – сказал Однокозов. – Пришел тебя в интернат забирать.

– Правда, что ли? – Голос деда задрожал от страха.

– Да, правда, Михалыч, не буду от тебя скрывать.

– Так ты ему скажи.

– Так вот видишь, говорю, дед.

– Ты его как-нибудь ублажить должен.

– Стараюсь. Не видишь, что ли?

– Ой, вижу! Интернат! Это что ж такое мне на старости лет!

– Ладно, Михалыч, вот что скажу тебе. Ты, того… Спрячься, слышь, и не мешай нам. Усек?

– Как же, как же… Конечноть, усек. Интернат…

– Спрячься так, чтоб ни слухом ни духом!

– Ладно, ладно! Вот только что ж делать, Эдя? В сарай, что ли? Побегу я. А? В сарае спрячусь. Не выдашь, Эдя?

– Да ты что, дед? Ты меня, что ли, первый год знаешь? Как же я без тебя, если тебя в интернат упекут?

– Да, правда, как? – поверил дед. – Ну я побег. Ладноть?

– Ладноть! – передразнил его Однокозов. – И сиди там тихо, как мышь! Чтоб не слышно тебя, дед!

Однокозов вернулся к столу и объяснил Турецкому:

– Мания у него одна. Ему кто-то когда-то сказал, что таких, как он, в интернат забирают, для престарелых. И теперь он пуще смерти этого слова боится. Как скажешь ему интернат – мигом к себе. Налоговики приезжают – он понимает: за ним, в интернат его. О чем-нибудь с бабой Глашей шепчемся – уже боится, в интернат, думает, забирают. Может, и вправду его в какой-нибудь интернат отдать? Ума не приложу. Свихнется же здесь. И лет ему уже немало, медицинское обслуживание полагается. А то ведь заболеет, простудится, а баба Глаша знаешь чем лечит?… Да, здесь, Турский, просто прошлый век какой-то.

Турецкий слушал его, а сам все думал, с чего бы начать. Когда он в очередной раз решился заговорить, в сенях снова раздался какой-то шорох.

Однокозов резко обернулся.

– Дед, что ли, снова?… – прислушался он. – Неугомонный.

– Эдя, а ведь он у тебя и в самом деле того…

– Бесспорно, – согласился Однокозов. – Эй, дед! А ну выходи! Выходи, подлый трус! Ты что там в углу шаришься?!

Дед выглянул из-за двери и посмотрел на них. Теперь он был почему-то без шапки.

– Где шапку посеял, дед? – спросил его Однокозов.

– Эдя, можно тебя на минутку? – снова тихо попросил он.

– Достал ты! – не выдержал Однокозов. – Ну что тебе, старый?

– Эдя, ну можно?… – клянчил дед.

Он вдруг беглым взглядом посмотрел на Турецкого и сказал, обращаясь к нему:

– Здравствуйте, я сейчас уйду.

Однокозов сплюнул, встал и снова вышел.

– И что, Эдя, сильно лютует он? – прошептал в сенях дед.

– Слушай, дед, достал ты меня! Чего ты привязался, а? Шлепай отсюда. Иди к себе. Понял? Нет? Показать тебе дорогу? В интернат тебя отправлю, сам отправлю, собственными руками туда, если не сгинешь тотчас же! Где твоя шапка? Где ты был?

– В сарае.

– Ну и иди туда, чудило!

– Так ить боязно, Эдя!

– Чего тебе боязно?

– Интернат этот чертов из головы не идет.

– Выбрось!

– Не могу! Все думаю, думаю.

– Говорю: задобрю я его, задобрю.

– А что он за человек, Эдя? Из комиссии?

– Из комиссии!

– Эксперт, что ли?

– Эксперт, Михалыч, эксперт! Самый главный эксперт. Эксперт над экспертами!

– Ну я тогда побег. Побег я, Эдя.

И Однокозов снова вернулся к столу. Они сидели, и было видно, как дед, подобно привидению, ходит кругами вокруг дома.

Его пригнувшаяся худая спина была видна то в одном окне, то в другом, хруст раздавался с разных сторон.

Когда он снова, подобно хитрому зверю, подкрался к дому, Однокозов, прервав разговор, сказал громко, чтобы дед слышал:

– Да, конечно, если хотите, забирайте его в интернат!

Дед остановился в сенях и молчал. Он отчего-то уже не боялся их.

Любопытство у сумасшедших часто пересиливает страх.

И когда вдруг его голос снова раздался, Однокозов взял сапог, сушившийся у печки, и запустил им в дверь.

Дед опрометью выскочил из сеней и побежал, подпрыгивая, во двор.

Турецкий молчал. Он думал, он представлял себе, что подобное происходит каждый день и что в такой обстановке можно и в самом деле сойти с ума.

Но все– таки поговорить с Однокозовым надо. И он наконец решился.

– Ну вот что, Эдик, – сказал Турецкий, закуривая, – поговорить с тобой хотел об одном деле. Разговор у меня к тебе. Не знаю даже, с чего начать. Ну, начну, как есть. Виноват я перед тобой, страшно виноват…

Турецкий запнулся. Однокозов многозначительно посмотрел на него и с философским видом произнес:

– Все мы тут друг перед другом виноваты.

– Нет, дело не в этом. Ты погоди, Однокозов… И не знаю даже, как сообщить тебе. Вот смотрю теперь на все это, на то, как ты живешь, и ничего не понимаю… Что же жизнь с нами со всеми делает. Ведь не хотел я тогда, не знал, не понимал…

– Чегой-то я не понял тебя, Турский, – сказал ему Однокозов, с удивлением глядя прямо в глаза. – Что это ты мне, как попу, исповедоваться пришел? Можно еще сигаретку? Всю пачку у тебя уже расстрелял.

– Да кури, конечно. Чего спрашиваешь?

– Отвык от хорошего табаку. Здесь даже в деревне только «Нашу марку» курят – самое лучшее считается. А так – «Прима» да «Беломор»…

– И все-таки послушай, – перебил его Турецкий. – Не как попу, Эдик, не как попу. Как человеку, которому, может быть, всю жизнь перепортил.

– Кто?

– Да я! – взревел Турецкий, чувствуя, как хмель ударил в голову.

– Ты, Турский? Ты, что ль? Да ты с ума сошел. – Проговорив это, Однокозов спокойно налил еще по стопочке. – Ты, Турский, закусывай, закусывай. Баба Глаша, если надо, еще закусочки принесет. Так чем же тебе моя жизнь не нравится, а? Признавайся, не темни, Турский! Что тебе не нравится?

– Слушай, Эдик, о другом я.

– Нет, погоди, ты что, обидеть меня хочешь, а? – Турецкий различал в голосе Однокозова такие же пьяные и глупые нотки, как и в своем собственном. – Ты, Турский, обидеть меня хочешь? Что тебе в моей жизни не нравится?

– Да все! – не удержался Турецкий. – Все это. Ну разве это то, о чем ты мечтал?

– Что – это?

– Ну все! Вот эта хибара, эта деревня.

– Это не хибара, а изба, – подумав, резонно заметил Однокозов. – И деревня – это не просто так, а мое. Понимаешь? Мое. Я в ней с детства лопухи под заборами рвал!

– Ну ладно, дело не в этом. Дело совсем в другом. Ты должен меня выслушать. Внимательно выслушать. Иначе мой приезд будет бессмысленным. Ведь ты же умный человек. Ты же задаешь себе вопрос: зачем, ради чего я сюда приехал?

– Нет, не задаю, – внезапно ответил Однокозов. – Приехал, и все. Соскучился.

– Не верю, что так. Так не бывает.

– Ну вот ты-то приехал?

– Ладно, бог с ним! Не хочу спорить. А хочу я помочь тебе, Однокозов. Понимаешь, брат? А перед тем прощения попросить. За все. Не спрашивай, не говори! Мне так нужно. Я сам решил это. Мне нужно попросить у тебя прощения. Потому что я во всем виноват. Я тебя тогда подставил. Я уже был у одного человека, у Юшманова. Помнишь Юшманова?

– Которого посадили потом?

– Ну. Он самый. Ведь это я был виноват в том, что его посадили. Я его тогда подставил, сам того не желая. Вот скажи мне, виноват я перед ним?

– Виноват, – подумав, решил Однокозов. – Если сидел человек.

– Но я же не нарочно! Я же не знал! Я же не предполагал, какие последствия за этим будут!

– Тогда не виноват, – сказал Однокозов.

– В том-то и дело, Однокозов, в том-то, Эдик, и дело, что вроде все одинаково: и виноват я, и не виноват, и все это вместе, и все как-то так спуталось, переплелось в такой подлый и могучий узел, что я и делать теперь не знаю что! Ну да бог с ним. У него все в порядке. Ему повезло. Он удачливый. Но ты-то! За тебя у меня сердце болит!

– А тогда не болело? – вдруг спросил Однокозов.

Турецкого передернуло. Ему вдруг показалось, что из всего этого нынешнего полуслепого-полуглухого Однокозова как будто высунулся на секунду тот давний, давно уже забытый Однокозов, и ему стало стыдно вдвойне. Он посмотрел на Эдуарда, но сразу же по взгляду его догадался, что вопрос этот и сами слова были какие-то случайные, не те, которых так сильно испугался Турецкий.

– Тогда тоже болело, – ответил Турецкий тихо. – Но не так… Вернее, вообще не болело. Не я – и точка. Так я думал. Не я виноват в этом. И главное, что раньше, когда не знал, что с вами и как, – не так мучился, а теперь, когда вижу, что вроде бы все в порядке, что на все, как сказал Юшманов, судьба и прочее, теперь-то и успокоиться не могу. Не могу, Эдик! Хоть бей ты меня, хоть сапог теперь, как в деда, бросай.

Как раз в этот миг в окошке промелькнула дедова спина и раздался звон то ли кастрюли, то ли сковородки.

– Сейчас, ты погоди, – сказал Однокозов, – ты же останешься у меня? Пойду на деда накричу.

Он вышел и через несколько минут вернулся. Турецкий, опустив голову, тяжело думал. Однокозов что-то кричал Михалычу, но Турецкий уже не слышал, не различал этих слов. Он чувствовал, что вся спина у него мокрая и весь он как будто от чего-то горит. Однокозов посоветовал ему снять свитер.

Затем, когда Турецкий снял и бросил его на стул, Однокозов вдруг сказал:

– Ну тогда, Турский, это твое дело, твоя проблема. Ты виноват или только думаешь, что виноват. И носишься с этим как с писаной торбой. Но я-то здесь при чем? Чего ты хочешь?

– Хочу помочь тебе. Как-то загладить, что-то решить. Могу на первое время дать тебе денег, например, занять то есть… А вообще… Перебираться тебе надо, Однокозов. Засиделся ты тут. Ты же сам говорил, что приехал сюда от отчаяния, оттого, что потом уже в Москве никак у тебя не получалось.

Однокозов стал думать.

– Я все понимаю, – сказал Турецкий, – родина, могилы, все, что ты говоришь. Но вот ты сам же начал: а кто меня похоронит? Сам же заживо хоронишь себя. Так?

– Ну, – согласился Однокозов.

– Так что – ну? Бежать надо, бежать отсюда! Потом можно вернуться. Купишь себе хороший джип, будешь хоть каждую неделю сюда приезжать. Памятники на кладбище поправишь. Ведь покосились же все, ну нет, что ли?

– Покосились, – согласился Однокозов. – Давно собирался.

– Ну и вот!

– Чего же – вот?

– Вот – предлагаю тебе, глупая твоя башка. Приятель у меня есть. Договоренность есть. Привезу тебя – сразу же на работу. Снимем квартиру. Осмотришься.

– Где? – спросил вдруг Однокозов.

– Что – где? – не понял Турецкий.

В голове у Однокозова после некоторого прояснения как будто снова стало мутнеть.

– Где квартира? – спросил Эдуард.

– В Москве! В Москве, Эдичка, в столице! Ты же пойми главное. Никуда твоя деревня не денется, все на месте так и останется. Приедешь через месяц, приедешь через год. Все как было, так и будет. А жизнь-то проходит. Ну вот сколько тебе сейчас?

– Лет-то? Сорок девять.

– Вот! А мне сорок пять. Мне бы тоже хотелось теперь куда-нибудь – так ведь нет, борюсь, работаю! Женишься же!

– В Москве трудно жениться, – сказал Однокозов. – Бабы там меркантильные. Я вот свою в провинции нашел, в Бресте.

– И что? Где теперь она? Какая разница – меркантильная, не меркантильная. Ну ладно, ты извини. Я не об этом.

Турецкий стал рисовать ему прелести московской жизни, а сам, будто слушая себя со стороны и наблюдая всю эту сценку чужими глазами, все больше и больше убеждался в глупости и даже безумности своей затеи. Зачем, зачем, зачем?

Глава одиннадцатая

ПАГУБНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ «УНБЛЯХТЕРА»

Однокозов знакомил Турецкого со своим хозяйством. И уговаривал, что тот ничего не понимает в настоящем деле, коим занимается он, Эдуард Терентьевич Однокозов. А если бы понимал, то не так бы и пел.

Турецкий и не помышлял петь, а сказанное воспринимал как образное мышление Эдуарда, погрязшего окончательно в своем деревенском хозяйстве. Если бы его можно было считать таковым. Картошка, моркошка, свекла, капуста – все это было так далеко от Турецкого, убеждавшегося в полной бессмысленности своей миссии. Никого не надо было спасать. Никто не желал «спасаться».

– А вот завтра на зорьке мы с тобой, Турский, махнем на охоту! – мечтательно проговорил Однокозов. – Ты такой охоты, как у нас, нигде не видел!

– Завтра на зорьке, как ты говоришь, я буду уже в Москве. У меня срочные дела.

– Как это так? – изумился Однокозов. – Разве к нам можно приезжать только на один день? Нет уж, я тебя просто не отпущу! Иди сюда и удивляйся!

Однокозов зашел в сарай и вывел наружу блестящий серебристый мотороллер.

– А! Как тебе? – обратился он к Турецкому, горделиво вздымая голову и похлопывая мотороллер по рулю, как похлопывали раньше по шее породистую кобылу. – Япония! Великолепная Япония!

– Слушай, давай не сейчас… – предложил Турецкий, представив себе, как пьяный Однокозов влезет на мотороллер. – Не хочется мне что-то…

– Как это не хочется? – возмутился Однокозов. – А не сейчас – так когда? Ты вон завтра уезжать собираешься, а сейчас не хочешь?!

– Так ты же меня не отпускаешь!

– Ну и что? Не отпускаю – и баста. При чем здесь эти штуки? А сейчас прокатимся. А ну-ка, Турский, иди сюда, полезай сам верхом на моего козлика. Вот ведь и фамилия моя сбылась – я один и козлик у меня один. Вот и все, и больше никого.

– А я? – спросил почему-то Турецкий, невольно поддаваясь на игривую и беззаботную пьяную болтовню Однокозова.

– А ты? Ты же завтра уедешь, – повторил Однокозов.

– А ты же меня собирался не пускать!

– А я тебя никуда и не пущу!

– А я убегу!

– А я тебя поймаю!

– А я вырвусь!

– А я тебя на мотороллере догоню!

– А я все равно вырвусь!

Турецкий не был настолько пьян, чтобы забыться. Но ему, изрядно захмелевшему, хотелось теперь немного поиграть в пьяного, поиграть в смешного пьяного, как играют почти все взрослые люди.

Играет ли в пьяного сам Однокозов? Иногда казалось, что да. Иногда, что нет.

Однокозов усадил его в седло, показал, как нужно газовать, отошел зачем-то на приличное расстояние и громко скомандовал:

– Газуй, Турский!…

Турецкий провернул правой рукой газ, как показал ему Однокозов, и поехал.

Он доехал до покосившегося плетня, возле лужи с потопленной в нем шиной повернул вправо и остановился, сделав таким образом совсем небольшой круг, у самого носа Однокозова.

– Ну как тебе машина? – спросил Однокозов.

– Зверь! – похвалил Турецкий.

– Улавливаешь настроение – машина скоростная, но мягкая.

– Улавливаю.

– Теперь дай-ка я.

Турецкий, видя состояние Однокозова, хотел было отговорить его, но промолчал, подумав, что пьяный Однокозов, лучше знакомый со своим «конем», разберется сам.

Однокозов уселся в седло и победным взглядом окинул Турецкого, подмигнул ему…

Мотор взревел, Однокозов помчался по двору, обогнул дом, из-за которого выскочил вдруг дед.

– Дед! Стой! – кричал ему Однокозов, зигзагами преследуя его. – Стой, дед! Интернат! Принудительное лечение!

Дед бежал испуганно, лихо подскакивая, и вскоре скрылся за соседним, заколоченным домом.

– Видел? – сказал Однокозов, подъехав к Турецкому.

– Видел.

– И вот так целые дни. Покою мне не дает.

– Веселый дедок.

– Выйдешь иногда, а он где-нибудь прячется. Такой у нас дед. А теперь, Турский, я покажу тебе какую-нибудь фигуру высшего пилотажа.

Сердце Турецкого сжалось в дурном предчувствии.

Мотор снова взревел.

Теперь уже отошел в сторону Турецкий.

Мотороллер тронулся с места, тихо покатился по бугристой земле, а затем вдруг помчался во всю прыть…

У покосившейся будки туалета Однокозов попытался на полном ходу развернуть свою машину, но что-то у него не вышло, мотороллер поскользнулся, и в один миг вместе со всадником влетел в будку и снес ее, а сам провалился в выгребную яму…

Турецкий кинулся к Однокозову, которого отбросило в сторону.

Тот лежал распластанный на земле в метре от своего покореженного мотороллера, застрявшего в яме.

– Жив, Однокозов?! – крикнул он, подбегая.

– Авария, Турский, – проговорил Однокозов, пытаясь подняться на ноги.

– Вижу, что авария.

– Страшная катастрофа…

– Ноги-руки целы?

– Да что ноги? – сокрушался Однокозов. – Что ноги-то? Ноги пришьют, если что. А его кто зашивать будет?

Турецкий помог Однокозову подняться на ноги.

Тот был безутешен:

– Ты на него посмотри: любовь! Любовь умирает, Турский! Был раньше Однокозов, был у него зверь любимый. А теперь зови меня Бескозов. Разве я теперь не Бескозов? Да не надо меня отряхивать. Я же дома, Турский, не в консерваторию мне. Пойдем помянем стального коня.

И они вернулись к столу.

– Было нас трое, – сказал Однокозов, поднимая рюмку. – А стало нас двое…

Затем, помолчав, добавил:

– Лучшие, конечно, ушли. – Посмотрел на Турецкого и провозгласил со скорбным видом: – Не чокаясь.

Они выпили. Турецкого распирало от смеха, и он с трудом сдерживал себя, глядя на Однокозова. Его не покидало ощущение, что тот просто смеется над ним. Не может, не может быть… Он хорошо изучил похожую породу людей, игравших всю жизнь в юродивых, в придурковатых, но в нужную, в важную минуту становившихся серьезными и вполне нормальными. Как правило, это было люди неплохие.

И, как виделось ему еще в дальних, смутных, но все-таки довольно отчетливых воспоминаниях, сам Однокозов был именно таким.

Зачем же тогда все это? Стиль жизни? Возможно. Защитная оболочка? Тоже может быть…

Как же мне вывести его на разговор, на настоящий, откровенный разговор, от которого Однокозов всячески увиливал?

Или так только кажется? Тогда и не стоит ни о чем говорить. Не стоит и уговаривать его. Вот помочь – стоит. Но совсем не так. Если так, то не нужна Однокозову ни Москва, ни работа, ни жена. Ему и здесь хорошо.

Может, прав Однокозов, когда говорит, что все это чувство вины – только его, Турецкого, личная проблема?

Но – стоп! Разве мог простоватый с виду человек… чувствовать все это? Он что, дурака валяет? Или он именно такой и есть – то играющий, то веселящийся, но еще с яркими проблесками памяти, ума, характера?

Приложившись к рюмке еще раз, Однокозов повалился на кровать, где его застал утром Турецкий. Сумел сзади, как-то косо набросить на себя все ту же непонятную шкуру и захрапел. Как провалился. Неожиданно. И это была не игра.

Турецкий накрыл его получше и вышел из дому подышать воздухом.

Для себя он уже понял, что Однокозова надо увозить, иначе пропадет мужик. В конце концов живут же в тысячах деревень одинокие старики и старухи, точнее, доживают свои дни, как и положено в природе. В которой, хочешь ты того или нет, все устроено разумно. И будет неправильно, если, в общем-то, относительно еще молодой и здоровый, полный нерастраченных сил мужчина загубит рядом с ними свою жизнь…

Турецкий медленно брел по темнеющей улице, глядел на вросшие в землю, давно почерневшие избы, гребенку леса вдали, за болотом или, возможно, пустошью, и все увиденное вызывало в нем непонятную тоску. Вот вроде приехал за сто верст киселя хлебать, а его, то есть киселя, и нет вовсе.

Шелохнулись в неподвижном воздухе кусты, и из-за них вышел с удочкой в руках дед Михалыч. Подозрительно огляделся и – замер, заметив Турецкого.

Чего он тут шастает с удочкой-то? Или на реку собрался, которая, кажется, говорил Эдик, где-то тут неподалеку?

– Михалыч! – тихо позвал Турецкий. – Я не из интерната, ты меня не бойся. Я друг Эдика.

– Дру-уг? – не веря, протянул старик.

– Точно, друг. Работали вместе с ним. В одной прокуратуре служили.

Глаза у деда тотчас беспокойно заметались.

– В прокуратуре?!

Турецкий понял, что сказал лишнее, и, чтоб отвлечь старика от худых мыслей, добавил:

– Я-то вообще за ним приехал. В Москву его забрать с собой хочу. Ты не возражаешь?

– Я-то?… – словно бы испугался чего-то Михалыч. И стал трясти своей удочкой перед собой, отгоняя видимую ему одному нечистую силу.

– А ты чего, на рыбалку собрался? – с усмешкой спросил Турецкий.

– Куда? – переспросил старик.

– Ну народ! – покачал головой Турецкий. – На один твой вопрос – сотню своих… На рыбалку, спрашиваю?

– Зачем? – совсем уж испугался Михалыч.

– Ну как – зачем? Затем и ходят, чтоб рыбу ловить. Или у вас тут иначе?

– У нас рыбы нет. – Старик затряс головой и вдруг, как-то пригнувшись, юркнул в кусты, которые лишь шелохнулись и сомкнулись над его головой. Был – и не стало. Как чертик какой.

Позже Турецкий увидел деда уже на краю болота, но, появившись там, старик зачем-то снова повернул к деревне.

– Нет, – сказал себе Турецкий – он и сам не заметил, как стал рассуждать вслух, – самым верным решением, и, кстати, абсолютно законным, было бы действительно отправить старика в интернат для одиноких престарелых. Кому нужна эта откровенная деревенская дикость? Ничего, поживет – привыкнет. И главное ж – ему самому польза. Ну а баба Глаша, эта станет и дальше «производить» свой «унбляхтер», покупатель на который у нее всегда найдется. Пока живы такие деревни. Пока жизнь такая, которую не изменить ни Эдику Однокозову, ни Турецкому – даже при очень большом желании, никому…

Не торопясь и как-то все еще не сформулировав для себя свой окончательный вывод относительно дальнейшего, Турецкий добрел до избы бабы Глаши.

Старуха все еще хозяйничала по дому. И света не зажигала – керосиновая лампа стояла на веранде, приготовленная к ночи.

– Вы от Эдуарда? – ничуть не удивилась она приходу Турецкого.

– Да, заехал вот к нему. Утром приехал. Вернее, притопал ногами, машину в деревне оставил.

– Ага, – подтвердила она. – А вы не стесняйтесь, заходите, чаю попьем. Сахарок есть. Вареньице. Вы какой больше любите?

– Сладкий, – засмеялся Турецкий, поднимаясь по ступенькам на веранду.

– А Эдик-то, поди, спит уже?

– Спит, – махнул рукой Турецкий.

– Ну и правильно, пусть его. Спит – и спит, чего будить?

Турецкий огляделся: все на веранде было чистенько и аккуратно. Все цело, выкрашено, словно готовилось к приходу гостей. Старуха заметила его взгляд.

– Что, хорошо у меня? – подмигнула ему и улыбнулась.

– Хорошо. Красиво. – И чуть не добавил: «Не то что у Однокозова. Хлев сплошной, а не человеческое жилье».

– Это мне Эдик все помогает, – сказала вдруг баба Глаша, присаживаясь и складывая руки на коленях. Все мне тут чинит, красит, пилит. Он очень добрый человек. Большой нам тут помощник.

– А Михалыч? – спросил Турецкий, чтобы переменить тему.

– А что Михалыч? – как-то горько сказала старуха.

– Разве он не помогает?

– Да какой там?! Ему самому помощник нужен. Видели ж! Какая от него помощь? Морока одна. Но он не злой, он добрый. Безобидный. Конечно, если б не Эдик, давно загнулись мы тут. А что я одна могу? Ничего. Баба – она баба и есть. А Эдик у нас – хозяин! Помешчик! Во! – И снова улыбнулась.

– Может, оно и «помешчик», – невольно подстраиваясь под бабкин говор, заметил Турецкий, – да все-таки живете вы тут… Ox! – И покачал головой. – Без света. Глухомань…

Он вспомнил, что, когда свернул с большака в направлении деревни Бушарино, еще перед тем, последним на дороге оврагом, где едва не улегся на брюхо окончательно, заметил столбы электролинии, но проводов на них не было. Дань какой памяти?

Спросил у Однокозова, когда его «хозяйство» так называемое осматривали. Тот ответил, что провода уворовали еще в начале девяностых годов. Потом линию поправили, но снова явились воры, и с тех пор деревня без света. На керосиновых лампах. А с другой стороны, зачем? Ферма не работает, а тех нескольких коровенок, что имеются во дворах, доят по-старинке. Оно и способней как-то…

Так в данном случае речь о Бушарине. Про Слободу же вообще никакого разговора быть не могло. Здесь и столбов электрических поставить не удосужились. Каменный век, одно слово. А ты – «помешчик»!

Но за тайной гордостью старухи, что есть в ее жизни такой вот помощник, Турецкий почувствовал и ее крайнюю тревогу. Они, эти старые бабки, все чуют, их не обманешь ласковым или веселым словом. И она понимает наверняка, что за миссию выбрал себе этот московский гость. А с другой стороны, пожалеешь старушку – загубишь Однокозова. Вот и весь, собственно, выбор.

Вскипел чайник на старой керосинке. Ничего подобного Турецкий не видел чуть ли не с шестидесятых годов, когда проживал в коммуналке. Надо же, еще сохранились!

Баба Глаша подала ему чашку на блюдце. Чай дымился. Турецкий отпил глоток, закусил ржаным сухариком, который макнул в блюдечко с клюквенным вареньем, и проговорил:

– Да, хорошо тут у вас! Не шумно живете…

– Конечно, конечно, – согласилась хлопотливая старушка. – Вы это… из Москвы же?

– Да.

– Из Москвы, из Москвы… Скучаете?

– По чему? – спросил Турецкий.

– Ну не знаю… По деревне. Вы откуда, простите, сами будете?

– Я в Москве и вырос, – сказал Турецкий.

– Ах вот оно что! – всплеснула руками старушка. – А я-то, дура старая, почему-то подумала, что вы наш, деревенский. Лицо у вас больно приветливое. Простите меня, бога ради.

– Да за что ж извиняться? Что тут обидного? Деревенский – тоже хорошо. Я согласен быть и деревенским.

Старуха явно к чему-то клонила.

– А вот Эдька-то у нас – деревенский, – сказала она наконец.

Потупив глаза, Турецкий молчал.

– Да, деревенский, – повторила она. – И дед его у нас схоронен, и бабка, и мать – все! Один он теперь тут остался. Да, помешчик!

Турецкий вздохнул и стал кивать, давая знать, что понимает старушку.

– Это же ведь хорошо, что он вернулся, правда ить? – испытующе посмотрела она на него.

Турецкий пожал плечами.

– Все-таки родное, близкое. Домой вернулся. Так же, гостюшка дорогой?

– Конечно, так, – согласился Турецкий. – Другое плохо, что один он, без жены. Мог бы и жениться еще. Он же молодой!

– Это конечно, – согласилась хитрая старушка. – Ну так женился уже, женился! И что? Вон она какая! Не дай бог еще раз. Он ить не выдержит. Ранимый он, Эдька, ранимый! Беречь его надо. Мы с Михалычем, как можем, и бережем его. Он у нас исправляться стал. Бывает еще, срывается, но и не так чтоб часто. Вот гость приехал. А сам по себе – уже редко, да… А жену, если надо, мы и тут, в деревне соседней, найдем ему. Знаете, сколько у нас девок?

– Да неужели много? – не поверил Турецкий.

– Ну не так чтоб очень и не такие они уже молодые, но все-таки, все-таки!…

Ушел от бабы Глаши Турецкий, когда уж совсем стемнело. И ушел, чтобы не возвращаться к Эдуарду. В его доме не было видно ни огонька, значит, спал. Все ж таки «унбляхтер» – сильная штука. Посильнее всего того, чем оперировали известные личности, сравнивая то с «Фаустом» Гете, то еще с чем-нибудь подобным…

А еще он унес, уходя, бутылочку «унбляхтера». Не мог отказать cебе в таком удовольствии.

Кстати, едва он высказал бабке свою просьбу, как та поджала губы и вся ее приветливость к москвичу будто испарилась.

– Эдику-то больше и не надо бы. Нынче-то… – сурово заметила она.

– А я не ему. Мне для себя хочется. Вернусь в Москву, налью и вспомню.

– Так вы чего ж? Никак, уезжать собираетесь? – и непонятно было, огорчает ее это известие или радует.

– Да какое тут ехать… Дорогу еще не забыл, где Бушарино ваше, помню, не заблужусь. А там?…

От предложенных денег бабка отказалась наотрез. Скорее всего, ей «унбляхтер», налитый в бутылку из-под пива, казался удачной сделкой, взяткой, другими словами, которой она откупилась от настырного москвича, как бы пообещавшего оставить здесь все так, как оно есть. И Эдика с собой не забирать. И даже на прощание дельный совет дала:

– Вы, молодой человек, сами-то его не пейте, не стоит он того, а вот Федьке-трактористу, что возле сельпо живет, отдайте. Так он вас за трактор свой прицепит и аж за самый за овраг утащит. Ну а дале – вы уж и один сможете. Эдик, бывает, говорит: ты у нас с Михалычем, баба Глаша, истинная, стало быть, валютчица, куда б мы без твоего «унбляхтера» подевались? Как есть валюта! Деньги, говорит, такие иностранные, особой, значит, ценности…

Час спустя перемазанный до пояса Турецкий вышел к продуктовому ларьку, гордо именовавшему себя «Сельпо», а сторож помог ему поднять из кровати Федьку.

Ближе к полуночи поправивший бабкиным зельем пошатнувшееся было здоровье Федька лихим рывком вытащил «шестерку» за овраг, на более-менее проезжую дорогу, и отцепил стальной трос.

К рассвету Александр Борисович въезжал во двор своего дома на Фрунзенской набережной. И радовался, что приехал достаточно рано для того, чтоб его в таком виде не увидели знакомые. Кругом было пусто.

Путешествие в прошлое обернулось полным поражением. А салон «Жигулей» пропитался устойчивом, резким запахом бабы-Глашиного «унбляхтера», но это – понятное дело – от напряженного дыхания. Нет, пусть и уверял Александра Борисовича пришедший в чувство в середине прошлого дня Эдуард Терентьевич, что той же финской водке далеко до бабкиного зелья, хоть Финляндия и считается страной «тысячи озер», а повторить свой эксперимент Турецкий больше желания не имел. В конце концов, каждому свое. Как ни подло это порой звучит…

Обратная дорога показалась короче. Верно: лошадь домой бежит быстрее. И мысли, несмотря на весомую тяжесть проведенного в гостях дня, тоже были быстрыми и достаточно четкими. И все возвращалось к одному: зачем он взял на себя эту практически невыполнимую миссию?

Ну вот узнал, причем совершенно случайно, что когда-то совершил даже и не то что подлость по отношению к коллегам, а поступил необдуманно, чем вызвал целую цепь событий, от которых пострадали невиновные люди. А может, и виновные в чем-то, кто сейчас станет разбираться во всех тонкостях.

Если существует предопределение, значит, и ты можешь оказаться также случайно необходимым инструментом в руках того, кому дано право отмерять и направлять жизни. Так в чем же ты тогда виноват?

Удобно? Еще как!…

Но если утверждают, что ни одно доброе дело не остается на земле безнаказанным, то что тогда говорить о недобрых? Вот и следует тебе положенное наказание, Турецкий! Смотри в конечном счете на все философски. И не бери на собственные плечи чужую ношу. Со своей сперва справься… А то ведь как? Чужую беду руками разведу, а своей концы не сведу! Попробовал – и что вышло? Сбежал от позора? Или поступил впервые обдуманно и мудро? Это смотря с какой позиции наблюдать.

Интересно, как бы в данной ситуации отреагировал Юшманов? Взять совершенно конкретный случай с Эдиком Однокозовым. Он бы стал «бороться» за бывшего коллегу? Или постарался бы поскорее забыть все, связанное с неприятный прошлым? Помчался бы он в его новом статусе на край света, через грязи и топи, неизвестно зачем?

Но у Юшманова положение лучше: это не он подставил Эдика. И не Эдик сидел по его вине. Значит, и его позиция имеет более твердые основы. Он может принимать своего рода исповеди, отпускать грехи, задаваться вопросами – в чем смысл твоих покаяний, Саша? А ты можешь всего-то и делать, что убаюкивать свою больную совесть. На которой, если уж быть до конца справедливым, и без того более чем достаточно «неправых» дел. Это – мягко выражаясь. Да и кто может утверждать, что человек, всю жизнь посвятивший искоренению преступности, действует всегда исключительно по-справедливости?

И опять раздвоение: для кого-то, говорили, война, а кому-то – мать родна! И уж если о ком и говорить как об эталоне справедливости, то таковым может оказаться разве что Господь Бог. Мужчина, кстати, суровый, неподкупный и вообще не поддающийся ничьим меркам и оценкам. Вот и думай что хочешь… И кто ты, и что ты, и имеешь ли ты право судить других?…

Глава двенадцатая

ПРОВОДЫ

Среда закончилась Грязновым, пятница им же началась.

– А, это ты, Саня? – Далее последовал ленивый зевок со всхлипом и протяжным стоном не вовремя разбуженного человека, после чего возник вполне трезвый вопрос: – Ты, надеюсь, не забыл, какой сегодня у нас день?

«У нас», видите ли…

– Не забыл. А ты?

– Чего я? А-а, ты про билеты и прочее? Можешь прямо сейчас подскочить к дежурному на Петровку и забрать у него конверт для тебя. А тот билет, что предназначался для Денисова парня, ему уже вручен. Он, кстати, будет и здесь провожать, и там встречать. Можешь положиться. Зовут Степаном, а больше и тебе знать незачем. Ну тогда до вечера? Время напомнить?

– Ты ж говорил вроде к семи.

– Hе к семи, а до пяти. Потому что если припрешься к семи, то можешь не застать ничего вкусного. Народ у нас простой, ждать себя не уговаривает. А тебе, Саня, будет от меня лично персональный сюрприз.

– Кий, что ли, обещанный?

– Да ты что?! Кий – это так, игрушки. Еще спасибо скажешь. Да, и один совет: ты пока по девочкам не бегай, послушай старшего товарища. А то я тебя хорошо знаю – жену на курорт, а сам – кхе, кхе! Не надо.

– Какие девочки? Откуда у тебя информация?! – возмутился Турецкий.

– Саня, – терпеливо стал объяснять Грязнов, – если я чего говорю, то знаю, о чем и зачем. Замечена она. В нехорошей компании. С одной стороны, оно, может, и не так уж важно, но с другой, учитывая при этом разные обстоятельства, это совсем нехорошо. Будет время, вы потом и сами разберетесь, что – куда. А пока, повторяю, не стоит, Саня.

– Так, Грязнов, мне эти твои намеки надоели. Либо ты все говори, либо я действительно рассержусь. И кому станет хуже, мы еще посмотрим.

– Да ну тебя, ей-богу! Зануда ты. Я не знаю, чего у вас там с ней, с этой Марией Дмитриевной, и знать не хочу, раз ты сам не рассказываешь, темнила несчастный! Но… я ж и говорю, засекли ее в компании измайловских братанов. Может, случайно у них получилось, не знаю. А может, и очень даже не случайно. А ты у нас не мальчик из-за угла. Ты – «важняк». Но это я так, к слову. Вот потому и сюрпризец тебе приготовил. Ну ладно, супруге своей все-таки привет передай. И не опаздывай. Пока.

«Случайно засекли»! Ничего себе! Вот почему она словно отпуск взяла? Неужели знает, что должно произойти в субботу? Или она тоже играет вместе с тем Иван Иванычем в их отвратительную игру? Кошечка!… Лапочка, мать твою!… Господи, сколько кругом всякой погани! Кому же верить?… А ведь думал, почти уверен был, что действительно любовь! Да, правильно замечено, что сыск у нас в крови. Как и стукачество. Две стороны одной медали…

Дежурный по ГУВД поприветствовал Турецкого, как старого знакомого, и тут же протянул желтый конверт:

– Вячеслав Иванович просил передать. Я говорю: а чего сам? А он: понятия не имею, когда он, то есть вы, появитесь. Я – ему: а там не бомба? Нет, смеется, но почти.

Турецкий вскрыл конверт и посмотрел на билеты. Отлет из Шереметьева-1 был в 10.25 утра. Сейчас – половина восьмого. Почти в обрез.

– Билеты на самолет, – показал Турецкий. – Спасибо. Действительно как бы не опоздать… Будет тогда мне бомба!…

И помчался, не заезжая никуда, прямо на «Багратионовскую». Единственное, что он успел сегодня, кроме умывания и чистки зубов разумеется, это вымести грязь из машины и захватить деньги. Тысяча баксов, которая хранилась у него в домашнем сейфе, предназначалась Ирке, а оплату охранника Денис взял пока на себя, сказав, что потом выставит счет. Так было проще.

Из машины позвонил Ирке, похоже, разбудил и приказал, чтобы они с Нинкой были готовы спуститься к подъезду самое позднее через полчаса. Но когда он ровно в восемь затормозил у подъезда, их не было и в помине.

Турецкий несколько раз требовательно посигналил. В результате дернулась занавеска на третьем этаже и больше ничего. В квартире у Ирины ничто не шевельнулось.

Он продолжал нетерпеливо сигналить. Кажется, должен был проснуться уже весь дом. Но отодвинулась снова занавеска этажом ниже, и из окна выглянул старик. Он сердито покачал головой, задернул тюлевую свою занавеску, а затем стал наблюдать за вышедшим из машины Турецким с явным неодобрением.

Александр набрал телефонный номер, послышались долгие гудки: трубку никто не собирался поднимать.

Яростно выматерившись про себя, он кинулся в подъезд. Ну что Ирина всегда копалась, всегда везде опаздывала и считала это непременным правилом, было известно. Но сейчас! Он же заранее предупредил! Хорошо, что Славка не догадался взять вообще на первый рейс! Хороши б они были! Первый-то как раз в эти минуты взлетает!

У лифта светилась красная кнопка. Где-то наверху кабину держали. Понятно: утро, все торопятся на работу, каждая минута на счету. Но держать-то зачем?

Турецкий забарабанил кулаками в дверь лифта. Сверху прилетело гулкое эхо.

Так и не дождавшись, он понесся наверх по лестнице. Дом старый, добротный. Лестничные пролеты крутые. Всего-то несколько этажей, а стал задыхаться. Или не отошел еще от проклятого «унбляхтера»?

Вот наконец их дверь. Дернул на себя. Заперта. Он застучал по ней кулаками. Никакого ответа.

И тут страшная мысль пришла в голову. Да такая, что враз подкосились ноги. Турецкий медленно, по стенке, сполз на пол. А может, их здесь уже нет?! Его опередили?!

Нет, скорее всего, Ирина по привычке поговорила, зевнула и бросила трубку, чтобы снова укрыться с головой одеялом?! Но они же тогда опоздают на самолет!

Турецкий вскочил на ноги и снова забарабанил в дверь руками и ногами – уже в отчаянии, почти в истерике. Ключей от этой двери у него не было, а выламывать ее было бессмысленно – по новейшей методе, бронированная.

Но ведь не могли же они попросту дрыхнуть обе, слыша такой грохот. И он снова стучал, и дергал дверную ручку, и кричал во весь голос:

– Эй, девчонки! Ну проснитесь же наконец! Это не шутки! Мы опоздаем! Да что ж вы там, черт бы вас всех?…

Неожиданно остановилась лифтовая кабина, открылась дверь на площадку, и изнутри выглянула Нинка.

– Папа? – удивленно воскликнула она. – А чего ты тут делаешь? Мы тебя ждем, ждем внизу, уже устали ждать, а у тебя вся спина белая!

– Какая еще спина?! – заорал он, но вдруг сообразил, кинулся к ней и, подхватив Нинку на руки, нажал кнопку нижнего этажа. Лифт поехал.

– Папа, ну что ты? – возмутился ребенок. – Ты ж нарочно меня всю изомнешь! А мама гладила, старалась! Ну папка! Противный, пусти!

Он опустил ее на пол и тихонько сунул правую руку под пиджак, туда, где какими-то непонятными рывками продолжало гулко, будто из лифтовой шахты, что-то стучать – прерывисто, с паузами, а потом словно бегом, как с цепи срывалось. И сильно болело возле самого горла, там, внутри, в груди опять же…

– Что у вас случилось? – наконец сумел выдавить он.

– Это у тебя что случилось? – сердито возразила Нинка. – Мама стояла в ванной, а я была на кухне, чай допивала. Ты посигналил. Мама сразу сказала: все, пошли. Мы и пошли. Спустились, а тебя нет. Ты где был?

– Под дверью у вас сидел, – сознался Турецкий.

– Ага, возле стенки, – догадалась Нинка. – А зачем?

– Слишком много вопросов, дорогая моя, – устало улыбнулся папа.

У подъезда, возле «шестерки» Турецкого, с кислым выражением на лице стояла Ирина и нетерпеливо поглядывала на часы.

– Турецкий, – сказала сердито, – у тебя все не слава богу! И ведь обрати внимание, так всегда! Не надоело еще?! Комедии-то разыгрывать?

Он не ответил, стараясь унять дрожь в руках.

Ехал он быстро, словно спасаясь от самого себя. Что было объяснять? Бесполезно же! Скажет: опять у тебя глюки, Турецкий. Тебе лечиться пора.

Ну да, все ж на нервах. А кому это теперь интересно?…

Ирина с Нинкой, надувшись, молчали. Ну Ирина – понятно. Она наверняка все еще не может пережить своего согласия уехать на время из Москвы. Возможно, и на работе ее далеко не все были довольны тем, что ведущий преподаватель вдруг все бросает и скоропалительно отбывает в непонятный отпуск. Вероятно, и трудные минуты ей пришлось пережить, доказывая кому-то, что это не ее личный каприз, а совершенно необходимая мера безопасности. Нет, нормальному обывателю здесь ничего не объяснишь, подозрения в каком-то тайном интересе все равно останутся. А в таком маленьком коллективе, как музыкальная школа, да еще для «избранных», так сказать, «для детей одаренных родителей» – слышал и такое выражение Турецкий, с легкой иронией, больше похожей на шутливую правду, – подобного рода преподавательские конфликты обычно приобретают чрезмерную степень. В определенных условиях даже буря в стакане воды может оказаться опасной. Сказано же: на беду, и в ложке воды утонешь…

С Ириной ясно. Но Нинка-то чего дуется? Вырос ребенок. Во всем желает полнейшей самостоятельности. Измял ей, видите ли, специально выглаженную мамой джинсу! Ах, какая трагедия! А в душу к своему папе та хоть раз пыталась заглянуть? Хотела бы увидеть, что стоит за постоянным его старанием гасить глупо возникающие конфликты?… М-да, ты уж не перебирай, Турецкий… Не перегибай! Оно конечно хорошо – гасить глупые конфликты. Или, во всяком случае, стараться это делать. Но так ли все на самом-то деле?

А взять хотя бы нынешнюю ситуацию! Он что, о себе разве беспокоится? О них же в первую очередь! Чтоб, не дай бог, с ними ничего плохого не случилось!…

Да, такая у него работа. Читайте внимательнее газеты, и вы легко убедитесь, что борьба с преступностью не чья-то досужая выдумка, а реальное и чрезвычайно трудное и также очень опасное дело. В первую очередь для тех, кто с нею и борется. Вот и судьи не могут произносить обвинительные приговоры! Потому что некие отморозки похищают их детей, их родственников и диктуют свои жесткие условия. Вот и следователи, да хоть бы и те же Ваня Колосов или Генка Потапчук, погибают под колесами «случайных» машин. Либо просто пропадают. А что, разве их родственникам легче становится, когда они узнают, что мужики положили свои головы за правое дело? Кому оно, это дело, после всего нужно? Господи, да сколько примеров еще надо, чтобы самый, казалось бы, близкий человек поверил наконец, что твоя работа – это не ночные пьянки-гулянки со Славкой Грязновым, а бесконечные сидения по подвалам, с такими же, как ты сам, Василь Васильичами, в ожидании, что вполне можешь сегодня схлопотать себе бандитскую пулю…

Кажется, ты жаловаться начинаешь, Турецкий? На слезу давить? Ну и хорош, ничего не скажешь… Истерику еще закати… Как недавно на лестнице, на «Багратионовской». Это ощущение недавно пережитого ужаса, минутная убежденность в том, что его по-прежнему пасли и опередили, чтобы сделать послушной овцой, а для этого подходят любые способы, ледяной волной, как и там, на лестнице, окатило спину. Турецкий даже вздрогнул от неожиданности, а точнее, от абсолютной реальности того, что могло произойти. Нет, он все-таки правильно сделал, когда настоял на своем и заставил Ирину согласиться уехать. Руки должны быть развязаны, тогда и придет самое верное решение. Которое, уже отчетливо ощущал Турецкий, было где-то на подходе…

– Турецкий, ты чего дергаешь машину? – спросила Ирина. – Ты плохо себя чувствуешь?

Хотел было ответить банальностью: «А кому сейчас хорошо?» – но промолчал и лишь пожал плечами.

Турецкий припарковался на стоянке у аэропорта и посмотрел на часы. Регистрация пассажиров, наверное, уже началась, но время все равно еще было.

Он достал из багажника два чемодана. Один – большой кожаный и старый. Это чемодан жены, купленный еще в восьмидесятых. Турецкий хорошо знал его, поскольку неоднократно приходилось таскать, когда Ирка отправлялась, к примеру, в Ригу, к своей родной тетушке, дававшей ей приют от «нравного» мужа. Это было еще при советской власти, и Рига с ее Юрмалой считалась вполне цивильным курортным местом, почти Европой. А потом она стала заграницей и побеги прекратились. Чтобы в конечном счете вылиться вот в такие уродливые формы, когда близкие и родные люди предпочитают жить на разных площадях…

Второй чемодан – небольшой, пластиковый, ярко-красный – был дочкиным.

Турецкий поставил машину на сигнализацию и подхватил чемоданы.

– Папа, там же есть колеса, – сказала Нинка. – Они выдвигаются. Внизу. Будь мудр, посмотри. Не бери на себя слишком много.

Ничего себе? «Будь мудр… не бери слишком много…» И где она набирается подобных выражений? Совсем взрослый человек… десяти лет от роду. Самостоятельно думающий и делающий собственные выводы…

– Я знаю, Нина, – ответил он. – Но у маминого колесиков нет, а потому сохранять равновесие довольно трудно. Правда, мне так легче.

– Ну ты смешной сегодня! – попыталась пошутить Нина.

– А я всегда был смешной… Только вы это не замечали.

– Ну вот, опять мы виноваты… – пробурчала Ирина.

– Вы как раз ни при чем. Видимо, обстоятельства не позволяли.

– Кто умеет – делает, а неумеющий ищет оправдания, – сварливым тоном заметила жена.

– Не хватает в последнюю минуту поссориться, – возразил Турецкий.

– Вот именно! – Да, последнее слово должно было остаться за ней. По определению.

Они отправились в зал вылета. Нинка независимо шагала впереди. Руки в карманах модной джинсовой курточки. Расклешенная юбка с множеством молний и заклепок. Гордо поднятая голова. Турецкий хмыкнул: дочь «важняка»! Ирина не поняла и вопросительно посмотрела на него. Он глазами показал на дочь. Ирина улыбнулась и кивнула. А потом вздохнула – будто украдкой. И это сразу как-то успокоило Турецкого. Ну чего, в самом деле, ссориться по всяким пустякам? Родные же, в сущности, люди…

Нинка выросла быстро. Турецкий мог бы сознаться, что и не заметил как. То была ребенком, ползунком, крошкой с большими белыми бантами на темечке, а тут вдруг обратилась девицей. Еще немного – и… женихи пойдут? Кто они? Кому из них достанется Нинка? Кем она вообще вырастет сама? Вопросы возникали потому, что их провоцировал другой, самый важный в настоящий момент: что будет, когда его, Турецкого, вот так, вдруг, не станет с ними? Как они смогут без него? Но почему вопрос возник именно в этой плоскости? Разве уже край?

Он наблюдал за дочерью и видел, что никакие проблемы, мучившие его, ее абсолютно не колышут. Перед ней открывалась дорога на юг, к теплому уже морю, к солнцу. Ну да, мама, конечно, стареет и потому ругается тоже с совсем немолодым папой. Иногда они даже громко кричат друг на друга. Но это все понятно. И надо делать вид, что ее их ссоры совсем не задевают. А она их обоих любит, правда, и не упускает возможности немножко поиронизировать над глупостями взрослых, но – в меру, чтоб не обиделись. И пусть они думают себе, что она еще ребенок, пусть. Они скоро убедятся, что она вполне взрослый и серьезный человек. Человечище. А прежде всего, красивая девушка. На которую все смотрят с удовольствием. Вон и тот симпатичный светловолосый дядечка, что читает газету, а на плече у него кожаная сумка, он тоже сразу обратил внимание на ее ладный и модный костюм, едва только она вошла в зал. Показалось даже, что он слегка подмигнул ей. Но пришлось нахмуриться. А то бы взрослые заметили, что она опять обращает внимание на незнакомых людей, что ей запрещалось категорически и из-за чего совсем недавно между папой и мамой вспыхнул очередной скандал, закончившийся папиными криками и мамиными слезами…

У стойки, регистрирующей вылет на Сочи, стояла очередь из двух десятков человек. Девушки в синей форме не торопились, пропуская багаж улетающих через камеры видеоконтроля. Вешали бирки, передавали друг другу документы отлетающих. Все шло своим обычным путем. И можно было еще немного подождать, не торопиться, не лететь сломя голову, отдышаться. Посмотреть в глаза.

– Ну вот и пришли, – вздохнул Турецкий, освобождаясь одновременно и от поклажи, и от тяжких мыслей. – Будем прощаться?

– Просто скажем друг другу «до свидания», – поправила жена.

– Да, верно… скажем друг другу… Ох, ребята, как вы меня сегодня напугали! Ладно, не берите в голову. Здесь курят, не знаешь? А впрочем, кто мне осмелится сделать замечание?

– Ты неисправим, – улыбнулась Ирина. – Вечный хвастун.

Турецкий достал из кармана сигареты и зажигалку, посмотрел на нее и вспомнил, как Василь Васильич там, в подвале, все хотел курить и интересовался, не забыл ли Турецкий зажигалку. Так ведь тогда и не покурил… Александр Борисович тут же отругал себя за то, что даже не поинтересовался толком, как чувствует себя майор. Не говоря уж, чтобы заехать, навестить. Стыдно, по-скотски это… Да ведь и времени практически не было. Куда оно ушло? Целая ведь неделя, по сути! Да, завтра уже суббота. Суббота…

Он закурил, затянулся и полез в другой карман. Вынул желтый плотный пакет, вскрыл его и передал жене два билета. Из внутреннего кармана вытащил обычный почтовый конверт, тоже отдал.

– Здесь тысяча долларов… На короткое время вам хватит. И если что… – Он не стал продолжать, понимая, что ни к чему хорошему такое продолжение не приведет. – Но вас там узнают и встретят, за это можете не беспокоиться. И еще… – Он оторвал от желтого пакета клочок и написал на нем телефонный номер. – Это – мой новый «мобильный». Звоните только по нему.

– Да, мы прилетим, устроимся и сразу позвоним. Ты только за нас не беспокойся. – Ирина потянулась к нему и… поправила галстук. – Что-то ты совсем того… – сказала и поджала губы.

– Что – того? – не понял Турецкий.

– Никто не следит за тобой, – неожиданно ласково сказала она.

– А, ты об этом? Я ехал всю ночь. Был далеко, на краю области, представляешь, у черта на куличках… Километров триста, наверное. Не успел даже путем отмыться. Потому и это… нервы, ты уж прости.

– Да куда ж деваться. – Она опустила глаза.

– А насчет следить, тут ты не права. И следят. И подслушивают.

– Я не в том смысле, ты же понимаешь?…

– Понимаю…

Надо было что-то сказать – теплое, искреннее, чтоб Ирина запомнила. Чтоб Нинка видела, что ее отец очень любит их с мамой. Но… Такая вот она, эта распроклятая жизнь, что ничего и не выскажешь толком. Господи, да что же он делает?! Ведь они же – самые близкие и родные, единственные на всем белом свете люди, дороже которых у него никого нет! А он переминается с ноги на ногу и не может сказать пары по-настоящему теплых, сердечных слов!

А может?…

Может, в самом деле, плюнуть на все с высокого потолка, найти этого Степана, присланного Денисом и Славкой, забрать у него авиационный билет и – послать всех к чертовой матери? А из Сочи дать Косте телеграмму: «Идите вы все… а меня не дождетесь. Вот и увольняйте к такой-то бабушке!» А?

Вспыхнувший было запал как-то сам и угас. Не оставив даже пепла.

– Нина, – сказала Ирина, – ты могла бы купить мне мороженое?

– Тебе? Мороженое?! Да ты ж терпеть его не можешь! – искренне изумилась Нинка.

– Тебе дать деньги или у тебя хватит своих? – требовательно перебила ее Ирина.

– Есть.

– Так пойди и купи! Вон там, видишь? Тетя продает. Если оно не очень ледяное, купи и себе, разрешаю. Но не глотай, как лягушка! А лижи языком. Простудишься – убью! Я не склонна шутить!

– А какое тебе мороженное?

– Господи, да любое! – Ирина, похоже, закипала от дочкиного непонимания важности момента.

– Ты бы могла мне просто сказать так: Нина, отойди в сторонку и дай мне поговорить с этим дядей.

– С каким дядей, Нина?! Ты что несешь? – возмутилась Ирина. – Он же твой отец! Ты хоть понимаешь это?

– Ой, да ну вас! – отмахнулась дочь. – Уже и пошутить с вами нельзя. Совсем вы, родители, перестали нормальные шутки понимать. Такие зануды! Ладно, я отойду, так и быть, говорите себе…

И она независимой походочкой направилась к киоску мороженщицы. Покачивая узкими бедрами и постукивая почти взрослыми каблучками.

– Далеко не ходи! – крикнула вдогонку Ирина. – Будь на виду!

– Ладно, – снова капризно отмахнулась Нинка.

Они стояли теперь совсем близко, он и она, Турецкий и его жена, Ирина Генриховна. Когда-то их связывало все, буквально… Но это было давно. Теперь они жили в разных домах, жили разными интересами.

– Который час, Саша? – тихо спросила она.

– Есть еще немного, не беспокойся, постоим, – так же тихо ответил Турецкий.

– Постоим, постоим… – согласилась она. – Когда это было? Помнишь? Сколько лет назад? Вот так же, кажется, только во Внукове. Помнишь? И тоже – в Сочи. Нинки у нас не было еще.

– Да, конечно. Помню. Как странно: не было Нинки!

– И я об этом подумала…

– Аэропорт был другой. Время – тоже другое. И – мы.

– Какая разница, Саша?

– Никакой, – вздохнул Турецкий. – Так, вспомнилось. Какие-то детали, а не общая картина… Где Нинка? Не вижу ее.

– Вон же стоит, с мороженым. Машет нам.

– А, теперь вижу. Я – «важняк», Ирина. Потому и помню в основном всякие детали. Профессиональная привычка. Иногда вообще только детали, а остального, общей картины, не вижу.

– Тогда ты не был еще «важняком», – напомнила Ирина Генриховна.

– Да, верно, сразу после практики. Например, тогда в углу, возле окна, сидела какая-то старушка в платке и лузгала семечки, а я на нее почему-то злился.

– Старушка? – удивилась она. – Не может быть. Неужели в самом деле не забыл такие вещи?

– Точно, – сказал Турецкий. – А вот о чем мы с тобой говорили, хоть убей, не помню, правда. Ты извини. Но мне было так хорошо!

Он засмеялся. Она грустно улыбнулась. Он смотрел ей в лицо и пытался вспомнить, какой она была тогда, в тот день: вот эти щеки, глаза. Все изменилось…

Он не помнил «того» ее лица и вообще не мог воскресить в памяти ее лица в молодости, потому что всегда представлял ее такой, какая она есть сегодня. А если вспоминал, то только по фотографии. Может, это тоже какая-то профессиональная привычка? А может, так, человеческое…

– Да ты не грусти, Турецкий, – сказала она.

– А кто тебе сказал, что я грущу?

– Я ведь вижу.

– Ну и что?

– А я помню, на каких тележках мороженое продавали. В вафельных стаканчиках. И мода была такая. Мини-юбки. А я ужасно стеснялась.

– Чего же ты стеснялась? Меня, что ли?

– И тебя тоже. Ты мне такой страшно серьезный казался! Шу-урик!

– А теперь?

– И теперь тоже. Неужели забыл? Юбка, светленькая такая? Вот здесь застегивалась на шести пуговицах. Одна потом оторвалась, и я полгорода обегала, пока такую же отыскала. Мне портниха, Валя, сшила ее. Ну Валя, соседка, этажом ниже. Ты должен знать. Там армяне жили, дедушка какой-то и Валя. Дедушка все время кашлял и что-то бормотал себе под нос. Потом он умер. От туберкулеза. И болонка у него была белая, с ошейником из толстых канцелярских скрепок. И она тоже потом умерла. Белая такая. Неужели не помнишь?

Турецкий наморщил лоб:

– Н-нет…

– А я ее тогда первый раз надела, юбку эту. Страшно стыдно было. Помню, как прошлась по двору, а потом мы ехали на метро, и ты предлагал мне сесть и говорил, что дорога длинная, а я еще не умела сидеть в такой юбке. Нужно было сомкнуть ноги, а на колени положить сумочку. Меня потом девчонки научили.

– Да, кажется, помню! – воскликнул Турецкий. – Ну конечно, конечно! А рядом стоял такой подозрительный тип в темных очках. Метро и черные очки! Я его на всю жизнь запомнил. Еще в уголке темных очков этикетка торчала. Мода была что-нибудь наклеить на стекло.

Она искренне рассмеялась:

– Ты все о своем, Турецкий, все о своем…

– Уж такой я, прости.

– И я все шла и смотрела в витрины, как выгляжу. И еще туфли на высоченных каблуках были. Тоже все в первый раз. О-ох! Слушай, который час?

Турецкий посмотрел на часы:

– Пора.

– Где Нина?… Нина!

Подошла Нина, наблюдавшая весь этот трогательный разговор издали. Губы у нее были перепачканы шоколадом от мороженого, которое она ела. Ирина достала из сумки платок и стала вытирать ее.

– Мама, знаешь, сколько я вешу? – весело спросила она.

– Ну и сколько?

– Сорок два! Там весы есть. Для чемоданов. Я взвесилась. Вдруг я беременная, мама?

– Господи, как ты мне надоела со своими шутками! – взбесилась Ирина Генриховна.

И, верно бы, наказала дочку, если б не заступился Турецкий. Да он бы и не успел толком заступиться, потому что увидел почти бегом приближающегося к ним Дениса Грязнова. Длинный и рыжий, он был растрепан и тяжело дышал. Нинка узнала его и обрадовалась.

– Извините, боялся опоздать, там, на повороте, авария, перекрыли движение, пришлось возвращаться и объезжать вокруг всего аэродрома. У вас все в порядке? А где?… – Денис огляделся и кивнул: – Ага, все нормально.

Проследив за его взглядом, Турецкий увидел блондина в темных очках, читавшего газету. Тот спокойно сложил газету, сунул ее в боковое отделение сумки, висевшей у него на плече, сунул также и очки в верхний карман пиджака, запахнул плащ и неторопливой походкой направился к стойке регистрации.

Ирина, ничего не поняв из мимической игры Дениса, удивилась его появлению. Но Турецкий объяснил, что с утра не успел созвониться, а билеты на рейс забрал сам из дежурной части на Петровке.

– Ты меня извини, Дениска, – сказал он скромно, – я с раннего утрa уже весь прямо какой-то затурканный…

– Затурканный Турецкий! – захохотала Нинка.

– Веди себя прилично! – улыбаясь, строго одернула ее Ирина.

– Ничего, дядь Сань, я ж понимаю, – усмехнулся Денис.

Они и не собирались посвящать женщин в причины его появления здесь. Однако, увидев Степана и оценив его внешние данные, Турецкий наконец успокоился. Дело ведь, в сущности, уже сделано, семья была, по его мнению, в безопасности, а все остальное – это уж как карта ляжет. Или камень. По выражению доминошников…

Женщины прошли регистрацию, чемоданы их уехали на тележке. Следом, помахивая сумкой, ушел и Степан.

– Ты на своей, дядь Сань? – спросил Денис.

– Да, – кивнул Турецкий. – Спасибо тебе, Дениска. Дай бог, чтобы все обошлось.

– А ты сомневаешься? – почему-то ухмыльнулся Денис. И по выражению его лица было видно, что он сам ни в чем не сомневается. Завидное качество… у этой молодежи.

Глава тринадцатая

СУЕТА СУЕТ

За всеми своими проблемами Турецкий как-то забыл, что у него есть, между прочим, и служебные обязанности, и даже практикант, которым необходимо руководить, иначе это будет никакая не практика, а черт-те что.

Но ничем руководить не хотелось, а вот на Большую Дмитровку заехать все-таки следовало бы. Но – предварительно – заскочить домой, основательно помыться, побриться, привести свой внешний вид в порядок. Кто бы ни были Славкины гости, как ты к ним в конечном счете ни относись, но хозяина же надо уважать! Уж если Ирка заметить успела, что никто за ним, Турецким, не следит, дело неважно. Он прежде не допускал, чтобы моральное состояние как-то отражалось на внешности. А у Славки наверняка будут все знакомые. И, главным образом, из высшего руководящего эшелона. Не министры, нет, с ними он якшаться не любит, да те и не поедут, уровень все же не тот, а их многочисленные замы, которые, в сущности, и решают все основные дела. Это правильно, у каждого должна быть своя компания…

А у тебя, Турецкий, – возник неожиданный вопрос – есть своя копания? А вот и нет! Потому что ты всю жизнь скитался по чужим. И везде бывал своим, так сказать. Не лишним, во всяком случае. Но и не центром притяжения. Славным парнем, гостем…

Интересное дело. Оказывается, в момент крутого поворота даже и поплакаться в жилетку некому! Один ты, получается, как перст на свете!

Нет, ну есть, конечно, люди, которые и тебе приятны, и ты – им. Но они – не твои закадычные. Костя вот разве? Так и у него, поди, есть более интересные и близкие ему по духу приятели. Не говоря уже о Вячеславе. «Саня! Ты чего? Какие вопросы?» Это все так. Но едешь ты, Александр Борисович, туда, куда тебя приглашают, а не куда приглашаешь сам.

Ну вот стукнет тебе когда-нибудь полтинник. Если, как говорится, доживем до победы. Дотопаем. И что, кого будешь приглашать? Иркиных подруг, которые конечно же явятся с удовольствием? Но тебе-то самому что от них? Интерес? Польза? Удовольствие, в конце концов? Это ее подруги. И им будет приятно поздравить мужа своей подруги, и не больше!

Тот же Славка остается. Дениска его. Ребята из «Глории», с которыми пуд соли слопать успел. Еще два-три человека. Кэтти из нью-йоркской полиции, но только она не приедет. Или старина Пит Реддвей, который примчится, стоит лишь клич издать. Хотя и не любит он покидать свое уютное огромное кресло в Гармише, в Германии. А дальше что? Тишина? Вот то-то и оно. Одинокий ты, в сущности, человек, Александр Борисович. Может, это в какой-то степени и хорошо, если что и случится, сильно жалеть некому. За исключением опять же двоих-троих…

Печальные какие-то мысли… Оборвал себя Турецкий. В чем дело? Разве вопрос уже решен окончательно? Да ведь еще пятница! Можно при желании весь мир перевернуть. Или сделать, на худой конец, так, чтоб всем им стало жарко!

Но в любом случае – сегодня уже пятница. Скоро день перевалит на вторую половину, а несделанного – до фига!… Но именно сегодняшний день и должен поставить точку. Завтра – суббота. Уже будет поздно что-либо изменять или принимать новое решение…

Он приехал домой, осмотрел квартиру глазами Ирины и остался очень недоволен собой. Чего это он вдруг так распустился? Немытая посуда в кухонной раковине. Она здесь, кажется, еще с той ночи, когда посещали с Максимом «Дохлого осла», а после ужинали здесь. Или уже завтракали?

Окурки в пепельнице – это совсем безобразие. От них в непроветриваемом помещении всегда появляется жуткий астматический какой-то смог, точнее, вонь, которую ничем не перебьешь, никаким дезодорантом.

Кстати вот, и дезодорант тоже кончился, а новый баллон купить не удосужился. А надо бы. Даже кратковременное пребывание Турецкого ранним утром в квартире оставило незабываемый и неистребимый запах перегоревшего «унбляхтера». Бедная Ирка! Каково ей было сегодня ощущать «мужской аромат» Турецкого. Да ведь кому рассказать, так тошно станет!…

И вообще, в чем дело? Пыль, запустение! В холодильнике – шаром покати. А если сегодня же, возвратившись от Славки, захочется вдруг сделать себе бутерброд на ночь, что прикажете делать? К метро бежать? Где пирожками с тухлой собачатиной торгуют? Все-таки жуткий ты мудила, господин Турецкий, прости господи!

И Александр Борисович решительно засучил рукава. Так, как мог это делать в решительную минуту лишь один он. Когда все буквально горело и плавилось в руках. Когда хлев на глазах превращался во вполне приличное жилье временно холостого человека. Когда, черт возьми, не стыдно красивую бабу позвать! Когда…

Перечислять можно было долго. Но Турецкий отлично знал: стоило ему лишь начать, как откроются бездны, именуемые «авгиевыми конюшнями», требующими немедленной чистки. Ну что ж, пахать не привыкать. И он шлепал мокрой тряпкой с какой-то отчаянной злостью, словно мстил и себе, и Эдьке Однокозову, живущему подобно зверю и гордящемуся своим бытом, и всему миру, заставлявшему – ничуть не меньше! – выполнять совершенно не мужскую работу.

В открытые окна лились свежий ветерок и дневное тепло. Уходила прочь табачная вонь. Остатками дезодоранта, найденного под унитазом, он постарался перебить ненавистный теперь дух «унбляхтера», представлявшего собой какую-то дикую смесь отрыгнутой чесночной вонищи и перепревшей солдатской кирзы. Жуть просто! Но, кажется, и это удалось.

После этого Турецкий, словно сбрасывая с себя старую шкуру, забрался под душ, где вылил на голову и плечи остатки всех гелей, какие еще имелись в ванной, и потом долго смывал пену, стекавшую с него мутными клочьями. Прямо как на пожаре, где все вокруг заливают специальной пенящейся жидкостью, а потом и сами продохнуть не могут.

Затем он достал чистое белье, хорошую сорочку, оделся со всей тщательностью и вышел во двор, в «красный магазин», который находился в доме напротив, через скверик.

Намеченный им ассортимент не отличался оригинальностью и вполне укладывался в сумму, имеющуюся в кармане. Коньяк, лимончик, рыбная нарезка, свежий батон, пачка масла и бутылка кефира – на утро. Ну и, естественно, домашняя химия, дабы изгнать напрочь остатки проклятого «унбляхтера».

Представил на миг, каково было бы изумление Славкиных «высоких гостей», если бы он предложил им попробовать варево из той бутылки из-под пива, что нацедила ему баба Глаша. Оно конечно по деревенским меркам, может, и сгодилось бы, но тут? А вполне могло статься, что как раз и наоборот: было бы воспринято как уникальный в своем роде сувенир из крестьянской российской глубинки.

Вспомнил одного своего приятеля-художника, еще из юности. Тот, когда ему приходилось встречать в своей мастерской иностранных гостей, особенно французов, немедленно шел в угловой магазин и покупал пару бутылок самой зверской «сивухи». Кажется, крепость ее равнялась пятидесяти градусам. А называлась она не «Московская», не «Особая», а просто «водка» – и все. Серая этикетка. И уверял, что иностранцам это – лучший подарок. А то привыкли, понимаешь, к своему «керосину»! А у нас как рванет стакан! Глаза – из орбит! Рот настежь! Дыхалку перехватило! Вот это – водка. Будет о чем вспомнить дома…

Вернувшись и убрав все в холодильник, сварил себе крепчайший кофе, выпил и отправился на службу.

…Максим трудился как пчелка. Груды наваленных дел основательно растаяли. Турецкий без всякого интереса раскрыл папку, куда тот складывал отобранные документы, сверил со списком, переданным ему Костей, и понял, что парень выполнял свою работу честно. И главное – ответственно. Это понравилось – не халтурщик и не филон. Такие Генеральной прокуратуре нужны. В смысле в ближайшем будущем. Поинтересовался, как жизнь? Максим ответил, что жизни никакой, поскольку все время занимает эта вот суета.

– А знаешь, откуда это? Ну про суету?

– Поговорка такая. У Даля, кажется.

– А первоисточник?

Максим неопределенно пожал плечами.

– Иди к Георгию Суреновичу и спроси у него, как называется книга проповедника, сына иерусалимского царя Давида? Всего десять букв.

Максим улыбнулся и пошел к Мирзояну. Но вернулись они вдвоем.

– А что, Александр Борисович, вас интересует Екклесиаст? Я угадал?

– Абсолютно точно! На досуге дайте молодому человеку, если у вас тут есть. Пусть прочитает. А то он думает, что вся человеческая мудрость родилась вместе с четырехтомником Владимира Ивановича.

– Я так никогда не говорил! – воскликнул Максим.

– А я разве утверждаю? Я говорю – «думает», а это не одно и то же.

– Да, – многозначительно заметил Мирзоян, – суета сует – все суета…

– Он вам помогает? – серьезно спросил Турецкий у старика.

– У него, знаете ли, отличная голова. Он много запоминает.

– Ну пусть и дальше старается. Вот что, Максим, – сказал Турецкий, когда Мирзоян засеменил к своему вечному стулу под лампой. – Я хочу, чтоб ты четко усвоил, что в нашем деле главное. Это именно то, чем ты сейчас занимаешься. Ты усваиваешь чужой опыт. Потом появится свой, понял? Явишься сюда в понедельник, тут тебе осталось немного, я смотрю. Сделаешь и зайдешь в приемную Константина Дмитриевича Меркулова. Я оставлю у него характеристику на тебя. По поводу твоей практики.

– Но у меня же ничего еще не было! – с обидой возразил Петлицын.

– Ошибаешься, друг мой. И было, и будет еще. Меркулов сам тебе найдет позже нужное применение. А характеристику я сейчас пойду и напишу. Я же знаю, что там надо указать. Старательность, так? Усидчивость. Умение работать с документами. Что-нибудь про характер – ответственность и прочее. Словом, это тебе на будущее. Потому что у меня могут так сложиться обстоятельства, что мы не встретимся. Ну то есть нескоро можем встретиться. А документ этот для тебя нужный.

– Вы так говорите, будто…

– А вот догадки строить – совсем лишнее дело. И неблагодарное. Продолжай работу, до встречи, Макс. Но только уже не в «Дохлом осле».

Он ушел к себе в кабинет, оставив практиканта в недоумении. Ничего, придет время – узнает правду. А вот характеристику ему написать надо. Турецкий уже слегка укорял себя за то, что похвалился: знаю, мол, что вам там, на юрфаке, надо. Оно, может, и знал, да позабыл давно. Но он уселся за стол, положил чистый лист бумаги, взял шариковую ручку…

Потом надо будет отнести той же Свете, пусть напечатает на компьютере, останется только подписать.

Так что же все-таки им надо? Стал вспоминать, о чем только что сам говорил Максиму. Вроде все верно, но слова как-то не ложились на бумагу. Казенщина получалась. А характеристика на такого парня должна быть яркой и образной.

Попробовал вспомнить о том, что писал в своей характеристике на него, Турецкого, в свое время Костя. Все-таки двадцать лет с той поры прошло…

Но что бы ни вспомнилось, никуда вообще не годилось. Морально устойчив… Скромен в быту. Общителен и терпим. Нет, терпимого там не было. Было – «охотно выполняет поручения руководства…». Или – партийные поручения? Да какая там партия! После смерти Брежнева в нее уже и палкой загнать было невозможно. Там все больше на быт напирали, на твердость убеждений и высокую профессиональную ответственность при решении задач, выдвинутых партией. Вот это и было…

Оно только кажется, что голова ничего не помнит. А если не о ней речь, то рука помнит точно. И через полчаса напряженного сопения Турецкий выдал «на-гора» такое, от чего и самому не было стыдно. А главное, все уложилось в пяток емких фраз.

Закончив «труд», позвонил в приемную, поинтересовался, кто у Меркулова. К нему приехали думцы, дьявол бы их всех побрал. Ведь час – не меньше – будут морочить голову. Жаль, настроение было таким, что поговорить с Костей по душам пришлось бы в самый раз. Ну что ж, будем ждать.

Чтобы не затягивать с важным делом, не поленился, сходил в приемную к Косте и попросил Свету напечатать характеристику на Петлицына Максима и так далее, практиканта, ну и все что положено в «шапке».

Но когда Света прочитала написанный им текст, она вскинула на Турецкого изумленные глаза.

– Что-нибудь не то? – насторожился он.

– Это что… – растерялась Света. – Он столько уже успел сделать?

– Так ведь профи! – ухмыльнулся Турецкий. – Ну и… маленько аванса. Без этого тоже ведь нельзя, верно? Так ты напечатай, пожалуйста, чтоб аккуратно, красиво вышло. Без ошибок. А я, когда пойду к Косте, сразу и подпишу. Ты же в понедельник положишь ему на стол вместе с другими бумагами и эту. Я еще подкину немного. Позже. И еще просьба, Света, день у нас сегодня знаешь какой – пятница. Поэтому как только те хлопцы стульями задвигают, чтобы уходить, ты мне тут же и звякни. Чтоб я успел проскочить к нему до прихода какой-нибудь следующей команды, хорошо?

И по глазам Светы понял, что лично она, например, всю жизнь мечтала именно о таком вот руководителе практики. И чего она напросилась на делопроизводство? Вот и сиди теперь…

– Я все сделаю! – тихо, но полностью сгорая в пламени собственной страсти, сказала она проникновенным голосом.

– Я верю тебе, – с нежностью произнес Турецкий и прижал ладонь к сердцу…

В своем кабинете он достал все блокноты и материалы, касавшиеся закрытого дела по банку «Атлант-универсал» и ЧОП «Центурион», разложил на столе и сел писать свое заключение. Специально для Кости. Которое тот тоже получит уже в понедельник.

Турецкий настаивал на возбуждении производства по делу по вновь открывшимся обстоятельствам. В соответствии со статьей 386 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. А «новых обстоятельств» хватало с избытком.

Снова, как в прошедший понедельник, когда Костя устраивал ему выволочку в своем кабинете в присутствии Славки Грязнова, Турецкий начал выстраивать логическую цепь событий. Но уже не устно, а на бумаге, создавая тем самым документ, от которого просто так отмахнуться уже не удастся. Как бы кому-то там, наверху, этого ни хотелось.

Он не писал о том, что устроил, по существу, провокацию, заставив противника явиться за спрятанными документами. Он назвал это оперативными мероприятиями, побудившими бандитов активизировать свои действия. Так что понимай как хочешь. А что дело закончилось стрельбой, так на то они и бандиты. Имеются акты криминалистической и судебно-медицинской экспертиз, акт опознания убитого Слесаря. Имеются также показания свидетелей. Много чего имеется.

Далее следовало подробное изложение беседы в «Фиалке» с прозвучавшими в адрес «важняка» угрозами и предложением крупной взятки. Написал и о дальнейших звонках и предостережениях, об угрозах похищений членов семьи. Об убийстве официанта Семенова, о проститутке Нонне, с которой он вступил в краткий контакт, чтобы выяснить, кто конкретно осуществляет операцию по устранению следователя. О попытке отравления.

Описывая те или иные события, Турецкий, если не имел в данном вопросе твердой фактуры, указывал, где можно было бы ее получить. Упомянул и о Владлене Богаткине, который, по его мнению, мог владеть необходимой информацией на сей счет.

Конечно, он понимал, что так раздеваться перед «лицом общественности» вообще-то негоже. Но Турецкий писал документ, причем такой, после которого в самом деле нельзя было бы больше никому заткнуть рот.

Выводы его были жесткими и однозначными. Материалы, указывающие на прямую связь руководства «Центуриона» с измайловской оргпреступной группировкой, наверняка можно получить в Главном управлении по борьбе с организованной преступностью, откуда изгнаны еще не все честные работники. А чего стесняться-то? Пора называть вещи своими именами. Вот Косте читать все это будет, конечно, нелегко. Однако ничего не поделаешь, придется и ему посмотреть правде в глаза.

О себе Турецкий уже не думал. Это был как бы его завет товарищам. А заветы, известно, пишутся от чистого сердца. Иначе это никакие не заветы, а служебные наставления. А вот наставлять Турецкий никого не любил. Хоть и числился наставником некоторых молодых сотрудников.

Перечитывая написанные страницы, Александр Борисович даже немного удивился: в очищенном от эмоций виде его версия выглядела весьма убедительной. Hе хватало лишь каких-то еще деталей, которые завершили бы картину. Но каких?

Догадки и предположения обретут вес, только опираясь на неопровержимую фактуру. Все указывало на то обстоятельство, что бывший генерал госбезопасности Остапенко до сих пор пользуется твердой поддержкой где-то на самом верху. Вспоминая собственные, давно уже ушедшие в архив, громкие «нефтяные», «банковские», «оружейные» и прочие дела, Турецкий все прикидывал, где и когда могли пересекаться пути всесильного почему-то ныне директора «Центуриона» и ловких магнатов нарождавшейся тогда «новой» России, благополучно ушедших от суда в силу ряда обстоятельств, а прежде всего нежелания высшего руководящего звена государства наказать коррупционеров по всей строгости закона. Нувориши, чувствуя собственную безнаказанность, наглели еще больше, откровенно уже плюя на закон. А все прошлые руководители Генеральной прокуратуры после команды сверху прекратить дело, отстранить следователя, найти «крайнего» и на него вылить гнев послушной Фемиды, вставали по стойке «смирно» и более чем торопливо исполняли указание.

Вот в чем дело: здесь, на Большой Дмитровке, давно стало незыблемой системой неуклонно выполнять указания. Те, кто этого не понимали, покидали «славные ряды». И становились либо юшмановыми, либо однокозовыми.

Не щадя своего самолюбия, Турецкий и этот «пассаж» вписал в свой последний отчет, как он мысленно уже назвал его. Это ничего, что текст ляжет на стол Кости с помарками, будет видно, что человек думал, когда писал его, а не торопился вылить на бумагу эмоции от своей обиды.

Ни на йоту не завидуя Юшманову в новом его статусе, Турецкий высказал предположение, что и фирма «Велда», созданная под патронажем все того же Остапенко, скорее всего, была предназначена сперва для «увода» известного чеченского транша на сумму восемьсот миллионов долларов. А не прекратила она своего существования в дальнейшем лишь по той причине, что никто, по сути, этими деньгами так и не заинтересовался всерьез.

Недаром же Серега Юшманов сказал, как сознался, что после встречи с пареньком, обладавшим большими деньгами и связями, они вмиг раскрутили свою фирму, и пошли огромные – он сам это подчеркнул – деньги. Может, они тогда и готовы были уже к немедленной самоликвидации, если бы возникла опасность. Но опасность не возникла. И участники аферы получили возможность спокойно существовать дальше, покупать себе «крутые» автомобили-"линкольны", строить персональное жилье рядом с такими людьми, что не всякий слушатель, вроде дурачка-Турецкого, даже и поверит в возможность подобного «соседства»…

Александр Борисович просто прикинул события во времени. Получалось, что все, в общем, совпадало, Вот где теперь и охранник пригодился, тот, юшмановский, из «Фиалки».

Но почему же все-таки тогда, в девяносто восьмом году, как-то ухитрились спустить дело о пропавших миллионах на тормозах? По чьей воле выполняла «указание» сперва Московская городская, а после – и Генеральная прокуратуры? Ну, впрочем, с Генеральной-то понятно. Свистопляска вокруг Большой Дмитровки, эхо бесконечных скандалов с голыми девками, непонятными взятками в виде шмоток и прочим переводили «государственные интересы» на совсем иные рельсы – личного неприятия, вражды, противостояния. При которых выигрывали в первую очередь именно те, кто старательно оставались «в тени», направляя государственную политику.

Что же делать?

А делать то, что Костя – со зла, естественно, как же иначе? – поручил Турецкому. А последний переложил на плечи практиканта. Надо поднять «те» дела и еще раз внимательно прочитать их. Вот тогда и всплывут не замеченные прежде факты, детали, которые и укажут, где, когда, кто и с кем пересекался. Ну а дальнейшее – дело техники.

Как всегда, именно в тот момент, когда у тебя оформляется более-менее четкая формулировка, когда надо особо сосредоточиться, размышления что-нибудь прерывает.

Раздался телефонный звонок.

Чертыхнувшись, Турецкий поднял трубку.

– Привет, Борисыч, узнал?

– А! Здорово. Ты чего по городскому? В наши-то времена?

– Перезвони сам. Я жду.

Звонил Влад Богаткин. Что-то ему срочно понадобилось. И, видно, не просто какая-то обычная информация. Турецкий тут же достал Денискин незасвеченный аппарат и набрал прямой номер Богаткина.

– Алло, это я.

– За спиной чисто?

– Как положено.

– Есть предложение. Я сейчас прокачусь в одно местечко, а минут через пятнадцать, максимум – двадцать, окажусь возле Долгорукова, соседа твоего, понял? Подойди, есть информация для тебя.

Звонок был хоть и нужный, но очень несвоевременный. Костя же должен был вот-вот освободиться. А то потом ищи его свищи… Впрочем, на самый, как говорится, худой конец, имелась еще и возможность уединиться с ним на торжестве у Славки. Ведь Костя там будет обязательно. Как же без «патриарха»?

Но на всякий случай Турецкий позвонил в приемную Свете и спросил, как дела на меркуловском фронте. Света обрадовала, сказала, что даже и конца не предвидится. Она только что носила им чай с конфетами и увидела, что на столе, за которым они там заседали – человек десять, – разложены какие-то документы и собирать их никто не спешит. Наоборот, похоже, они просто сделали минутный перерыв – чайку похлебать, покурить.

– Я отойду на полчасика, имей в виду.

– Понятно, Александр Борисович. Скажите, а можно и мне в будущем году попасть к вам на практику?

– Договоримся, Света, – коротко ответил Турецкий. И подумал: «Ишь ты, какие мы быстрые!»

Турецкий накинул на себя неприметную курточку, которую ему когда-то подарил Славка, его же «оперативную» кепочку и развязной походкой, совсем не характерной для «важняка», покинул здание на Большой Дмитровке, но не через главный вход, а через служебный, выводящий в переулок.

Неторопливо, останавливаясь и проверяясь, дошел до Тверской, после чего устроился на одной из лавочек недалеко от памятника Юрию Долгорукому.

Минут через десять ко входу в ресторан «Арагви» подъехала черная «Волга». Из нее вышел Владлен Петрович, но завернул не в ресторан, а в скверик – напротив. Огляделся, заметил Турецкого и, вытащив сигареты и похлопав себя по карманам, направился к нему. Вроде бы: нет ли у вас случайно огонька? А огонек был, поскольку Турецкий курил, держа сигарету как шпана, в закрытой ладони.

Влад подошел, плюхнулся на скамейку рядом, прикурил от сигареты Турецкого, хмыкнул:

– Ну и видик у тебя! – тихо так, будто сплюнул. – Нормально?

– Ты же знаешь, если они, бляди, слушают, так наверняка откуда-нибудь с крыши мэрии или из любой припаркованной машины. Накопал что-то нужное?

– Я тебе так скажу, Борисыч… – Влад помолчал и добавил: – Кончай ты это дело. В смысле забудь. Как не было. Не суетись.

– Вон даже как? Я смотрю, и вас можно испугать?

– Ну нас-то не шибко запугаешь… В другом дело. Знаешь, откуда родом твой фигурант?

– Имеет значение?

– Нынче все имеет. Есть такой городишко – Изобильный. Это на Ставропольщине.

– Ну и что, гениев рождает? – усмехнулся Турецкий.

– Возможно, не знаю. А вот другое – знаю. Этот твой друг и некто, – Влад наклонился к Турецкому почти вплотную, будто снова хотел прикурить от его сигареты, – Линяев – понял? – женаты на родных сестрах.

Влад отвалился на спинку скамейки и испытующе посмотрел на Турецкого.

Так вот, значит, в чем дело! Линяев – первый зам генерального прокурора, человек, которого Турецкий просто терпеть не мог и старался с ним нигде не пересекаться, – был, по утверждению того же Кости, по сути, «теневым» генеральным. Почему? Это уже другой вопрос. Какую власть он имел над нынешним – «официальным», – никто не знал. Но без него не решались никакие серьезные административные проблемы. Костя частенько возвращался с коллегий злой и бледный от ярости. Но – молчал. Его отчасти устраивало то, что Линяев редко вмешивался в вопросы следствия. Все-таки не зря же Меркулова считали здесь «патриархом». И собственные связи были, и авторитет – дай боже всякому! Его, в общем-то, и не трогали. Ему «внушали». И хотя он этого терпеть тоже не мог, приходилось слушаться. Иногда взрывался. Но все реже и реже. И эти вспышки, как мог догадаться Турецкий, случались лишь тогда, когда Меркулов оставался с генеральным наедине. О чем они там говорили, что обсуждалось – оставалось тайной для всех остальных. И правильно, наверно. Нечего сор выносить…

Значит, Линяев. Вот и наступил, как говорится, момент истины. Да кто ж позволит трогать руками… как его? Шурина? Нет, свояка! И к тому же – миллионера! Даже по западным понятиям.

Ясно стало, почему в том году, когда Линяев уже активно трудился на ниве защиты законности в доме на Большой Дмитровке, так и пропало дело о восьмистах миллионах. Сумма-то была и в самом деле не такой уж и впечатляющей. Воровали и поболе! И сходило…

Значит, и указания об отстранении в свое время Турецкого от дела о «Центурионе» исходило от него. А Костя темнил! Сверху указание! Ну да, страшней кошки, разумеется, зверя нет. Если сам ты – мышь. Но ведь и Костя мышью себя никогда не считал. Так почему же? Передали Ване Колосову, полагая, что он окажется послушней Турецкого? И закроет дело Баранова? А он не оказался. Не закрыл. И был тут же сбит машиной. Насмерть. И вот снова невесть откуда «зашевелился» Турецкий! Ну надо же! Ведь все уже так удачно сложилось! Этот Турецкий, конечно, не близорукий Ваня Колосов, его «случайной» машиной не задавишь. Подстрелить можно. Но – зачем? А не проще ли купить? Правду ведь говорят: то, что нельзя купить за большие деньги, можно запросто приобрести за очень большие. Вот они и начали «торговлю» сразу с сотни тысяч баксов. Дошли до трех сотен. Край, говорят. Но если поторговаться, привести соответствующие аргументы – ведь пойдут же на сделку, гады! Пойдут и никуда не денутся! Потому что у них этих баксов – как у дурака махорки. «Не поверишь, кто мои соседи!» Почему ж не поверить?

– Я тебе вскрыл ситуацию, Борисыч? – негромко спросил Богаткин.

– Увы, – кивнул Турецкий. – Но только номер не пройдет.

– Ты будешь большой дурак. Точнее – покойник. И никто из твоих знакомых ничем тебе не сможет помочь. Это же не верх, а скорее – серединка пирамиды. А что наверху? Кто знает. Я туда не заглядывал.

– Ну твоя позиция мне ясна. Спасибо. Я и не рассчитывал, честно говоря…

– Ты меня неверно понял.

– Да нет, понял-то я как раз все правильно. И предостережение – тоже. Думаешь, ты – первый? Эх, суета!…

– Тем более. Ну побегу. До вечера?

– Да. Как получится. Спасибо.

– Чем могу. – Влад развел руками, встал и, не прощаясь, направился к своей машине.

А Турецкий посидел еще недолго, выкурил очередную сигаретку, выпулил окурок в ближайшую урну, обрадовался, что попал, и тоже отправился к себе. Вниз по переулку.

Пару раз оглянулся, но никому до него не было никакого дела…

И тут вдруг в голове у него мелькнула и немедленно будто высветилась шальная мысль: «Ведь это именно то самое, чего мне не хватало для завершающего штриха!»

Вот теперь он ускорил шаг.

– Суета сует, говорите? – сказал он громко.

И засмеялся, потому что шедшая навстречу ему пожилая женщина от этого вопроса так и шарахнулась в сторону. Ну да, видок у него был, конечно, босяцкий. Но не сумасшедшего же? Он даже подмигнул женщине, чем-то отдаленно напомнившей ему бабу Глашу. Но та лишь испуганно перекрестилась: ходят тут, по улицам, всякие…

– Костя, я должен сообщить тебе печальную вещь…

– А ничего хорошего я от тебя в последнее время почему-то вообще не жду.

Меркулов был мрачным и усталым после почти двухчасовых прений с «упрямыми думцами». Готовили новые поправки к Закону об уголовном праве. Обсуждали новый УПК. И всем до зарезу необходим был заместитель генерального прокурора по следствию. Замучили поправками.

– Твой сарказм мне был бы понятен, если бы основывался на известных реалиях. А ты можешь мне, к примеру, просто по-товарищески, как бывало когда-то, объяснить, почему у нас больше нет времени поговорить по душам? Почему не тянет высказаться? Поспорить? Нет, мы перешли незаметно для себя на «указания», Костя. И это очень скверно. Извини, я не желаю вовсе обижать тебя, но появилось ощущение, что между нами однажды пробежала кошка. Черная, поганая и вонючая…

– Оттачиваешь перо? – с иронией заметил Меркулов.

– Ну вот видишь? Ты отвыкаешь принимать людей всерьез. То есть я выразился не совсем точно: ты не хочешь больше понимать никого. Кроме себя. Ну в трех лицах, разумеется.

– Это кого ж еще ты имеешь в виду? – нахмурился Меркулов.

– Тебе прекрасно известно. Но дело даже и не в том…

– А в чем? Ну говори же наконец! – почти вскипел Костя. – Ты что, считаешь, что у меня больше забот не осталось, кроме как выслушивать твои дурацкие прогнозы? Это ты, Саша, на мой взгляд, потерял ощущение реальности! Тоже извини. И проживаешь в каком-то непонятном, самим собой выдуманном мире! Где тебя окружают сомнительные личности, какие-то проститутки, пьянь и шваль! Семью разрушил! Какой ты пример показываешь единственной дочери?!

О– о! Меркулов становился грозен… Одно из трех его лиц все больше напоминало внешний облик Зевса-громовержца. Он обличал и не оставлял никаких надежд оправдаться…

Точно, что-то подобное недавно уже ощутил Александр Борисович. Но не сразу вспомнил, в какой ситуации. А когда вспомнил, чуть не рассмеялся в лицо Меркулову. И слава богу, что сдержался, иначе это был бы трагический момент в его жизни. Хотя как посмотреть. Имея в виду смысл трагедии, как таковой.

– Ты, конечно, прав, Костя, – собрав все силы, чтобы не сорваться и самому, вклинился Александр между двумя очередными восклицаниями Меркулова. – Я с тобой согласен, что и с семьей далеко не все в порядке… и дочку вот… воспитываю как могу. А где взять хороший-то пример, чтоб был перед глазами, а? – И он с вызовом посмотрел на Костю. У которого, кстати, у самого тоже были далеко не в порядке дела с дочерью Лидкой. Скоро уже тридцать лет девке, а не замужем. И похоже, не предвидится торжества. Правда, не родная Костина дочь, а приемная, но все же…

Костя намек, конечно, понял и сник маленько. Пыл, во всяком случае, как-то подрастерял. Но заведомой мрачности своей не изменил.

– И насчет окружения моего ты тоже прав. Отчасти. Поскольку по долгу службы порой приходится иметь дело с такими отбросами, что бывает и самому потом отмыться трудно. В бане, я имею в виду. И шлюхи есть, и алкашня. Бывшие, к слову, наши сотрудники. Но я о другом, Костя. Мы сами, что ли, перестали верить друг другу? Ответь честно.

– Честно, говоришь? А я тебе и не соврал ни разу. Тебе выгодно было так думать. Это оправдывало бы твои заскоки. Мол, как вы со мной, так и я – с вами. Но ты прав, суть не в этом. Хочешь правды? Изволь. Мы оба – служащие. В своем государстве. Не нравится, как говорится, не служи! Иди на все четыре стороны. Но если служишь, тогда подчиняйся законам этой службы. Не своевольничай! Не устраивай чудовищных спектаклей! Потому что ты подводишь этим не только себя, но в первую очередь своих товарищей… Уф-ф! – тяжко выдохнул он. – Нужны тебе эти мои нотации? Как ты мне надоел, кто бы знал…

И вот эта очень искренняя интонация почему-то повергла Турецкого буквально в шок.

Это означало, что вся жизнь, прожитая с Костей бок о бок, в которой тот, как старший и более опытный товарищ, друг наконец, учил никогда не сдаваться, не пасовать перед трудностями и опасностями, жестко стоять на своей точке зрения, если считаешь ее не делом случая, а собственным убеждением, – значит, все это коту под хвост? Ничего не было?! А то, что было, приснилось?

– Ну чего ты пришел? Пятница. Конец дня. Люди устали. Чего тебе одному все неймется? Есть что-то важное – говори, а нет… – Костя вдруг потянулся за очередной папкой с бумагами, до которой, как показалось Турецкому, ему решительно не было никакого дела. – Ты ничего не хочешь рассказать?

Он спросил это с необъяснимой, но ощутимой в то же время легкой брезгливостью. Вот спроси иначе, и не исключено, что Александр Борисович рискнул бы сейчас и все ему рассказал. Но эта интонация человека, по нечаянности ступившего… туда, куда ступать нет никакой необходимости, все вмиг разрушила. И сам Меркулов, видно, заметил это. Он смущенно кашлянул и неловко перевел разговор на сегодняшнее торжество у Грязнова.

– Звал вот… – сказал он. – А я, честно, и не знаю: ехать – не ехать? Как посоветуешь, Саша? Не поехать – обидится ведь, зараза. А с другой стороны, что я там буду делать? Изображать свадебного генерала? Так у Вячеслава там наверняка будут два десятка собственных. И о чем с ними говорить? О новых кодексах? А им они до фонаря. Как нарушали все законы, так и будут действовать дальше. Вот я и раздумываю: ехать – не ехать, а?

Турецкий пожал плечами.

– Вот и я говорю. Но ты хоть молодой. Выпить можешь. А мне и это нежелательно… Опять же Лидия нынче обещала со своим кавалером познакомить. Может, на этот раз что-то склеится!… Ох, Саша, тяжко бывает… тошно… И ты еще добавляешь. Как там парень наш?

– Ты кого имеешь в виду, практиканта?

– Его, – кивнул Костя.

– Молодец. Откапывается уже. Шурупит.

– Ты смотрел?

Турецкий кивнул.

– Я там набросал проект его характеристики, взгляни потом. И присмотри за парнем.

– А сам-то чего? – словно бы опешил Меркулов. – Тебе поручено, между прочим.

– Вот именно – между прочим, – пробормотал Турецкий. – Это я на всякий случай. На будущее. Устал я, Костя, кажется, не меньше твоего… Да и Ирина вот… тоже советует…

– Чего, послать все подальше?

– Ну в этом плане, да. Старая песня. «Кем бы ты был, Шурик, если бы… и так далее».

– А чего, переменить решение никогда не поздно. Было б на что. А то получится шило на мыло… Так что я, наверное, все-таки не поеду к Вячеславу. Ты уж найди слова, извинись там за меня, идет? Ну и лады, как говорится. Валяй, я еще малость поработаю.

Турецкий поднялся и, не прощаясь, пошел к двери.

– Саша, – позвал его уже от выхода Меркулов, – если у тебя в самом деле что-то очень серьезное ко мне, давай поговорим в понедельник, а? Оба остынем за выходные, встретимся с утречка пораньше, да? Не возражаешь? – И, не дождавшись ответа, махнул рукой, мол, иди…

«Остынем, – усмехнулся Турецкий, выходя в приемную. – Остроумно получилось… Бывает же так, не думаешь – не гадаешь, а решение само с потолка прыг тебе на плечи!… Господи, да что ж так погано-то на душе?!»

– Света, – сказал он, останавливаясь у стола секретарши, – вы тот материал, что я вам дал, ну, в прозрачной папочке, положите к нему в самый низ. А то он иногда имеет обыкновение заезжать сюда по субботам и просматривать последние документы. Так вот чтоб до понедельника не успел добраться, ладно?

– Как скажете, – зарделась Света, – Александр Борисович… А у вас сегодня какой-то сабантуйчик? – Она улыбнулась с простодушной хитростью.

– Откуда знаешь?

– Так ваш генерал сюда уже раз десять звонил, все просил напомнить Константину Дмитриевичу, что ждет его обязательно – сперва к трем. Но тут появились эти, из Думы, тогда он сказал: к пяти. А недавно перезванивал и сказал, что в любое время, хоть в полночь.

– Скажи пожалуйста! – хмыкнул Турецкий. – Значит, опоздавшим простится? Ну-ну… – И он ушел, кивнув девушке на прощание. И эта – туда же…

«Да, подумал он, возвращаясь к себе, чтобы окончательно покончить с делами, – скажи Костя это как-нибудь иначе, разговор мог бы состояться… Хотя зачем? Что бы могло измениться, если решение практически уже созрело? Да и не понял бы Костя…»

А вот Ирина, та бы поняла. Она вообще все понимает, беда в другом: Турецкий заранее знал и ее ответ. Вот ей бы он сейчас все рассказал, по-честному, откровенно, отбросил страшилки… Может, и пришли бы к решению.

Как она кричала на него тогда, в день «похищения» Нинки! Ты, орала, сам преступник, Турецкий! Ты хуже, ты хладнокровный убийца! У тебя семья гибнет, а ты не желаешь сделать даже самого маленького шага, чтобы прийти на помощь! На кой черт тебе все эти бандиты? Чем ты закончишь свою жизнь?! С кем?!"

Ну и привычный уже набор последних лет: эгоист, свинья, подонок, скотина… А ведь что-то в этом есть. Или вот – если б не любила, разве стала бы вспоминать про какую-то дурацкую мини-юбку?

Странно, что до сих пор еще не позвонила. Давно бы пора…

И тут запиликал Денискин «мобильник».

– Алло, Шура, это мы! У нас все в порядке! Мы хорошо устроились. Как ты знаешь, и проводили, и встретили прекрасно. Нинка побежала с дядей Степой к морю, а я пока боюсь, прохладно кажется… Как ты?

– Не бери в голову. Если что, вы будете в курсе.

– А что может быть? – забеспокоилась она.

– Думаю, ничего из ряда вон…

– Ты всегда был умницей, Шурик. Я уверена, что у тебя и на этот раз хватит ума и сил принять верное решение. Нинка просила передать, что она тебя очень любит.

– А жена?

– Турецкий, мне надоели твои провокационные вопросы! – более резко, чем следовало бы, ответила Ирина.

– Понял. Все.

– Да-да, пока.

И короткие гудки. Как там Биба поет? «Вот и весь, вот и весь разговор…»

Глава четырнадцатая

БОЛЬШОЙ ОБМЫВ

Только оказавшись в шумной и безалаберной компании, Турецкий действительно почувствовал свое одиночество.

Всем было отчего-то весело, ему – нет. Практически всех присутствующих мужчин он знал, большинство женщин – нет. В тысячу первый раз обсуждать с каждым вновь прибывающим гостем замечательные качества джипа «мерседес-бенц», стоящего во дворе, у подъезда, где сам хозяин встречал приезжавших, демонстрировал свой новый замечательный автомобиль, понуждая сделать хотя бы один круг по двору, чтобы почувствовать… что почувствовать – понятно, было уже неинтересно. И даже скучно. Больше того, тоскливо.

Сам Вячеслав находился уже в легком подпитии. Увидев приехавшего на служебной машине, которую он тут же и отпустил, Турецкого, Грязнов завопил так, будто не виделись по крайней мере полгода:

– Саня! Ну наконец-то! Умница! Самое время! А то мы с теми, кто прибыл пораньше, пропустили по маленькой, и я, как видишь, теперь демонстрирую тут! Ну как, а? Здорово?

Он почти силком заставил Турецкого забраться за руль, сам включил ему двигатель, нарочито внимательно послушал и приказал:

– Трогай! Можно! Давай по кругу!

Сам он сидел справа и рукой указывал, куда заворачивать, будто Александр в этом дворе, где Грязнов прожил едва ли не полжизни, был чужим.

Ну что говорить? Машина была, конечно, превосходной. Даже, можно сказать, редко превосходной. Грязнов раскачивался, будто танцевал вальс, и поглаживал любовно ладонью торпеду, приборный щиток, обивку салона. Он был влюблен в эту машину и всячески свои чувства демонстрировал.

Когда сделали круг, неожиданно и упрямо заявил:

– По-моему, ты ничего не понял, Саня. Я чувствую, что ты еще не ощутил ее… полностью. Поэтому выворачивай на новый круг!

– Да ощутил в полной мере, – улыбался Турецкий. – Опять же вон и народ подъезжает. – Он указал на троих выползающих из служебных «Волг» генералов, которые, по всей видимости, тоже были бы не прочь «ощутить».

– Обождут! – возразил Грязнов. – Приказываю: второй круг! Кажется, в авиации это называется «коробочкой»?

– Ну да, когда самолет идет на посадку и делает круг над аэродромом. Но мы-то?…

– А мы и пойдем на посадку! Столы давно накрыты и даже малость разбом…бля…ны! – Последнее слово он произнес с небольшим трудом. Понятное дело, перегруз чувствовался.

Завершив второй круг, то есть «коробочку», Турецкий в буквальном смысле вылетел из-за руля, пока Славке не пришла идея «полетать еще, чтобы слить лишний бензин». Так, кажется, говорили в каком-то кино.

Вновь прибывшие тут же окружили Славкину «игрушку», а затем по очереди были вынуждены также совершить по обязательному кругу.

Поскольку во двор, к явному неодобрению нескольких бабок, сидевших на лавочках у своих подъездов, стали заезжать новые машины с гостями – грязновскую команду прибыть от трех до пяти практически никто не выполнил, все стали подъезжать только теперь, в начале восьмого, все верно – служба же! – то, глядя на это дело, Турецкий потихоньку покинул «демонстрационное поле» и пешочком поднялся на Славкин этаж.

Дверь на площадку была распахнута настежь. Народ толпился и в самой квартире, и на лестничной площадке. Здесь в основном курили. Кивнув знакомым, пожав на ходу руки и перекинувшись несколькими словами, Турецкий вошел в квартиру и вот тут остолбенел. И было от чего.

Ну то, что Славка велел выкинуть всю мебель, это он знал и сам видел. Даже ночевал на раскладушке, чего не делал уже лет десять, не меньше. Но устроить этакое – надо было обладать фантазией! Причем довольно взбалмошного человека. Каковым Грязнов, насколько помнил Турецкий, никогда особенно не был.

Зигзагом из комнаты в комнату, выползая в коридор, тянулась змея, составленная из маленьких столиков, добытых неизвестно откуда, но явно где-то виденных. Все столы соединялись друг с другом под углом так, что за каждым из них было максимально удобно одному человеку, ну двоим, если они стоят друг против друга. И вот эта бесконечная вереница была заставлена разнокалиберными тарелками, бутылками, стаканами, какими-то мисками, вазочками и розетками, набитыми всевозможной пищей и сверкающими напитками. Среди последних в основном фигурировали круглые и квадратные бутылки с водкой. Кое-где столы были уже основательно потревожены. Стульев не было. Вячеслав решил устроить «фуршетик», чтобы не занимать ненужными вещами лишнее место.

А в малой комнате, где когда-то Александр Борисович с необычайным наслаждением проводил время с замечательной женщиной, которую звали Карина, теперь стоял огромный бильярдный стол. Зеленое сукно. Молочно-желтые костяные шары. Стойка для киев, словно щетина копьев. Здоровенный зеленый же квадратный абажур на полкомнаты. Да, впечатляло…

Игроки, стучавшие шарами, приветствовали вошедшего Турецкого, звали в свою компанию, предлагали кий, но Александр, продолжая благожелательно улыбаться, кланялся, отказывался, разводил руками, мол, все еще впереди, успеется.

Тут было уже основательно накурено. На подоконнике и полочках для шаров стояли открытые банки с пивом, початые бокалы и стаканы с жидкостями всех цветов радуги. Ну, словом, все, как в лучших домах Парижа там, Конотопа, Бердичева и… где еще? Ах, в старых бильярдных в том же парке Горького или в Сокольниках, куда в молодости бегали и Турецкий, да и Славка Грязнов наверняка, перебравшись в Москву окончательно. Видно, тоска по тем временам и подвигла его на такой подвиг.

Межцу тем хозяин все еще демонстрировал свой автомобиль, народу прибывало, и все хотели бы уже приступить. Но как без Грязнова? И к нему был немедленно отправлен замеченный среди гостей Денис.

Турецкий уже увидел его, поздоровался и задал сакраментальный вопрос, на который племянник Грязнова, похоже, устал отвечать: «Откуда все это?!» Денис лишь обреченно махнул рукой и сказал по секрету:

– Дядь Сань, вообще-то это мы его с моими парнями уговорили обойтись малой кровью. Он знаешь чего хотел? – И, расширив глаза, будто от ужаса, прошептал, правда довольно гулко, но все равно Турецкий едва расслышал за общим шумом: – Он хотел взять напрокат стойки в соседних барах и выстроить их, представляешь? Кошмар.

– А ты?

– А я и говорю, предложил малой кровью. Отправил машину в бывший районный «политпросвет», где этот хлам хранился еще с тех времен, когда туда молодой Ельцин приезжал выступать, дал им денег и вывез. А завтра отвезем обратно.

Вспомнил теперь Турецкий, откуда у него такие же ассоциации возникли. Подобные столы выставлялись в больших залах конференций, и присутствующие, как бы ни садились, всегда оказывались лицом к президиуму. В этом-то и был весь фокус, никто не сидел спиной к докладчику. Вот, значит, как! Молодцы, ребятки, сообразили…

Наконец Денис привел Грязнова, который нес в обеих руках по здоровенной бутыли виски, очевидно подарки. И потрясал ими. Турецкий подумал, что в принципе мог бы тоже что-нибудь прихватить Славке, но вспомнил, что это не день его рождения, а самостоятельный большой обмыв, и решил, что Грязнов обойдется. «Я сам тот еще подарок!…» Но все это были мысли какие-то пустячные, не стоящие того, чтобы на них зацикливаться. Он вспомнил о просьбе Кости. Подошел к Грязнову, взял его за рукав и сказал негромко:

– Я по поводу Кости. Он просил…

– Знаю уже, – закивал Славка. – Я ответил ему: твое дело, хочешь обидеть – валяй! И тогда он обещал подкатить где-нибудь к восьми. То есть с минуты на минуту… – И, тут же отвернувшись, громко закричал: – Прошу всех гостей оставить ненужные дела и присоединиться к основному заседанию. Я хочу слышать искренние славословия в свой адрес! Кто против? Против нет. Все – за… за столы!

И понеслось…

Тост за тостом, славословили, обыгрывая слово «Слава», как только могли. Питья было навалом, закусок – тем более, и все какое-то простенькое – грибочки, свежие ягодки: клюква, брусничка, много фруктов и овощей, обилие всяческих нарезок – словом, все то, что не требует длительного приготовления, а в качестве закусок проходит вполне.

Вот тут и ощутил Турецкий одиночество. Нет, и справа, и слева стояли, что называется, плечом к плечу знакомые лица, но он не заговаривал, а обходился кивками, похмыкиваниями, ухмылками и прочей мимикой, ни к чему не обязывающей.

Становилось все шумней. Кое-кто, оставив стол и прихватив стакан или бокал, вернулся в бильярдную. Грязнов увидел и стал требовать, чтоб теперь все высказались и по поводу очередного его приобретения. Снова стали изощряться по поводу того, к чему может быть легко применим огромный бильярдный стол. Но шутки в основном сводились к его сексуальному предназначению, поскольку никакой иной мебели в доме Грязнова замечено не было.

А тут вдруг и Меркулов объявился. Стал с виноватым видом объяснять, почему опоздал, но никого это не интересовало. Славка начал настаивать на большом «штрафе», «штрафилке», но Костя чего-то там мямлил, оглядываясь. Наконец увидел Турецкого – через открытую дверь другой комнаты. Кивнул, хотел, видимо, подойти, но увидел, что места вокруг Александра были плотно заняты, махнул ладонью и стал что-то жевать.

Ему предоставили слово, и он, на правах знающего Грязнова больше всех остальных, присутствующих здесь, начал долго рассказывать, явно не сообразуясь с обстановкой, кто такой был, а теперь есть Вячеслав Иванович, какие перспективы его ожидают и все прочее – в таком же заунывном духе. Слушать было скучновато, тем более издалека. Народ-то продолжал шуметь. Просто Костя не учел, что он тут «свежий», а народ успел взять дозу.

И вот наступил момент, когда «дорогие гости» забыли напрочь о причине торжества и вспомнили наконец о самих себе. Мол, достаточно уже наговорили хозяину лестных слов, пора отметить каким-нибудь образом и себя любимого. Компании в общем застолье в таких случаях составляются быстро и стихийно, то есть совсем необязательно, чтоб только одни знакомые.

Турецкий большинство гостей Грязнова знал достаточно хорошо, чтобы поддержать любой разговор. В смысле любую тему. Наискосок от него, к примеру, стоял Юрка Федоров. Нет, так, пожалуй, его называть уже неловко. Когда-то, бегая в заместителях у Шурочки Романовой, бравой начальницы МУРа, он и в самом деле мог именоваться Юркой. В своем кругу. Потом незаметно стал Юрием Александровичем. Полез, попер на самый верх. В замах министра внутренних дел ходил. Потом, по слухам, чем-то занимался в первом еще российском Совете безопасности. Оттуда, кажется, ушел начальником Академии МВД, А сейчас… О! Славка мельком бросил фразу, что господин Федоров обретается снова в верхах, чуть ли не руководя Академией государственной службы при самом президенте. Важная и самоуверенная птица. Но когда выпивает в компании своих, каковых на Славкиной вечеринке было, кстати, немало, забывает важничать и надувать щеки от осознания собственной значительности.

– Поговори с ним, – смеялся Славка на бегу, – почерпнешь массу интересного… Он недавно погоны генерал-полковника обмывал, между прочим, тебя тоже искал, но ты, как всегда, где-то «отлеживался».

Рядом с Федоровым стояла несколько полноватая, но очень даже привлекательная дама лет около сорока, которая кокетливо отвечала, вероятно, на комплименты Юрия, а сама между тем кидала быстрые и заинтересованные взгляды на Турецкого.

При встрече Александр Борисович приветливо поздоровался с Федоровым, но общая суматоха, возникающая, когда появляется одновременно много гостей, не дала возможности перекинуться даже обычными, стандартными вопросами: как дела, как живешь, что новенького? – и так далее. Можно было бы поговорить теперь, заодно узнать, с чего это «господин Федоров» вдруг приглашал к себе Турецкого, которого не встречал уже больше пяти лет. Но именно сейчас мешала дама. Юрка, несомненно, нашептывал еще что-то интимное, судя по его сладенькой улыбочке.

Наверное, Турецкий забылся, и слишком упорный его взгляд обеспокоил генерала. Оторвав взгляд от соседки, он тоже взглянул на Турецкого, улыбнулся и подмигнул. И, уже не обращая внимания на даму, нагнулся над столом, чтоб слышал один Турецкий, и спросил:

– Ты еще куришь?

– Исключительно с друзьями! – Александр Борисович поднял указательный палец.

– Выскочим на минутку? – снова, будто заговорщик, подмигнул Федоров.

– Давай, – хмыкнул Турецкий. Жестом извинился перед Грязновым за то, что покидает застолье, показав при этом на Федорова. Славка понимающе кивнул.

Вышли на балкон.

– У тебя чего? – спросил Юрий, доставая «Данхилл».

– Попроще, – отозвался Турецкий и вытащил сигарету из пачки Федорова. – Слушай, а ведь я тебя так еще и не поздравил с очередной звездой. Прими от чистого сердца.

– А! – небрежно отмахнулся Юрий. – Уже дело прошлое. Я тоже хотел тебя увидеть, Саня. Могу еще так называть? По старой-то памяти?

– Мы с тобой, Юра, в жизни столько дерьма накушались, что стали почти родственниками. А между своими – какой счет?

– Это верно… – Федоров картинно затянулся, выпустил дым тонкой струйкой и вдруг внимательно уставился на Турецкого.

– Что-нибудь не то? – усмехнулся Турецкий.

– Да нет… Смотрю, ты не меняешься. Значит, живешь стабильно. Не надоело еще?

– Что именно?

– Да Генеральная твоя. Скоро полтинник, ты все «важняк». И не больше.

– Каждому свое.

– Не надо, Саня. Свое – только дуракам. Или тем, у кого мозгов не хватает. Уходить не собираешься?

– А куда? Кому я нужен, Юра?

– Не скажи… Ты ведь знаешь, чем я сейчас занимаюсь?

– Примерно. Славка говорил.

– Это – академия при президенте. Высший комсостав, как говорили в старину. Если захочешь, дам тебе кафедру. Читай им что угодно – уголовное, административное, гражданское право, все в твоих руках. Приобщай их к нашим знаниям! Байки рассказывай. Плохо ли? Зарплата и прочие дивиденды – соответственно. Плюс… ну сам понимаешь!

– Заманчиво, – сказал Турецкий и подумал, что в последние дни его стали активно «сватать». Будто сговорились. А может, так оно и есть? И ответил: – Надо подумать… Вернее, придумать, что я Косте скажу! Ты вспомни, у нас же не было принято подводить друзей. – Последнее сказал больше для отвода глаз.

– Саня, – поморщился Федоров, – сделай одолжение, оставь ты эти свои сантименты… А потом, Костя тебе – начальник, а никакой не друг.

– Ну это ты брось, – буркнул Турецкий, жалея, что разговор пошел именно в эту сторону.

– Нужны доказательства? – удивился Федоров. – Да хоть навскидку! Ты сколько раз замещал этого вашего раздолбая Казанского? Вспомни, три или четыре раза. И что? Тот всякий раз возвращался, выпихивая тебя в следаки. А Костя как же? А никак! Хотя было достаточно одного его слова, и ты был бы начальником Следственного управления. Но он не хотел этого! Почему? А ты ему был нужен именно на своем месте. Ты разматывал дела, на которых ломали себе зубы другие асы, а он принимал славу. Это же просто, как, извини, обычная дуля. Фига! Да что там! Я помню, как после того, питерского дела… ну, когда ты вице-премьершу собой прикрыл… У нас, на Совете безопасности, встал вопрос конкретно о тебе. Уже решили забрать тебя к нам. Но твой Костя такой хай поднял! Что мы и оголяем, и не понимаем, и конъюнктуры не видим!… Единственное, что смогли тогда пробить, – это тебе широкий погон. А кто тормозил? Да все он же. И опять – никакой загадки. В полковниках, так сказать, ты всегда под ним, а генерал – тут уже извините! Вдруг у кого-нибудь еще появится мысль поставить тебя на Управление? Щедро ведь генералов, государственных советников, в обычных следаках держать! Пусть и особо важных, понял?

– Я ничего этого не знал…

– Естественно! А что ты думал? Он тебя позовет советоваться? Как ты, мол, считаешь, Саня, Саша, как вы там?… Я тебе честно и откровенно скажу: никто из нашего начальства никогда не желает повышения своих верных сотрудников – себе же накладно! Можно остаться ни с чем. Поэтому плюнь и приходи ко мне. Ей-богу, дам кафедру! Не веришь? Хочешь расписку? Я давно собирался тебе предложить, да все как-то не сходилось у нас. Подумай, старик, – добавил он нравоучительно, поворачиваясь, чтобы уйти в комнату. Но у раскрытой двери остановился. – А вообще, я тебе скажу, у твоего Кости были всегда особые виды на тебя…

– Не понял, – покачал головой Турецкий.

– А голова тебе зачем? А глаза? – усмехнулся Федоров. – Сколько нынче лет-то его красавице, помнишь? Под тридцатник! А в чем же дело? Почему до сих пор мужика своего не имеет? Брачок или что другое?

– Ну, Юра, – поморщился Турецкий. – Это же запрещенный прием!

– Перестань, – отмахнулся Федоров. – Обычные житейские дела. А вот если бы ты, друг мой, стал его зятьком, вот тут бы и пошла тебе «пруха»! Верь, я знаю. Но у тебя была своя семья, ты и по девкам не уставал бегать. А Костя – что? Он тебя бранил, стыдил, но… не очень. Голову-то не снимал! А почему? Сколько народу по аморалке вылетало аж со свистом! Так что был бы повод. А с тобой у него их было больше чем достаточно. И однако! Он был уверен, что подойдет момент, когда ты набегаешься наконец. Когда тебя твоя благоверная выгонит из дому. Вот тут ты и попадешься в его заботливые ручки! У вас же с его Лидией всего и делов-то – пятнадцать лет разницы. Это, Саша, не разговор. А вот потом бы он тебя в министры вытолкнул! И никто бы не возразил! «Патриарх», как же! Зять «патриарха»…

Федоров широко улыбнулся и, махнув рукой, мол, где наша не пропадала, повторил уже сказанное прежде:

– Подумай, старик!

Странно, все советуют думать. А он что делает?…

Попытался вот сопоставить кое-какие известные самому факты, и все выходило так, как и говорил Федоров. А если к фактам подключить еще и уязвленное Костино самолюбие, то получалось, что все его благодеяния были далеко не бескорыстны… Ох как неприятно разочаровываться!

Почему– то расхотелось возвращаться за стол. Турецкий перевесился через перила балкона и посмотрел во двор, где стоял новенький джип Славки Грязнова -мечта его жизни и заодно причина сегодняшнего сборища. Не очень понимал необходимость этого массового действа Александр Борисович. Ну купил – и купил. Дорогая машина. Даже очень дорогая. Славка говорил, что эта штука съела махом все его накопления, а заодно и премиальные, которые выплачивает время от времени агентство «Глория» своему основоположнику и, естественно, «крыше». А куда от этого денешься?!

Возле «мерседеса» Турецкий увидел нового гостя – Владлена Богаткина, который что-то бурно обсуждал с Денисом. Александр Борисович вложил два пальца в рот и по-разбойничьи свистнул им. Оба подняли головы, увидели Турецкого, а Владлен призывно махнул рукой: спускайся, мол, к нам. Чего ты там делаешь?

Турецкий спустился во двор. И снова началось.

– Привет, Борисыч? Сто лет не видались! Ты как?

Конспиратор хренов. Пару часов назад встречались у Юрия Долгорукова. На кого играет, на Дениску, что ли?

Турецкий неопределенно пожал плечами.

– Чего ты меня звал? Я думал, у тебя появилось что-нибудь новенькое.

– В смысле? Ах в этом? – сразу поскучнел Богаткин. – Ну ты больно быстрый… Есть немного.

– За этим и позвал? – с иронией спросил Турецкий.

– Да нет, дядь Сань, – вмешался Денис. – Вот Владлен Петрович не верит, что этот «мерин» дядьке обошелся всего в тридцать пять кусков. «Зеленых», разумеется.

– Ты мне лучше покажи место, где стоит такой вот конь и на нем написано: «Тридцать пять»! – с жаром возразил Богаткин. – Липа, Денис Андреич! И не морочь мне голову! Не полощи мои старые мозги!

Тридцать пять – это действительно что-то из области фантастики.

– А-а, – догадался вдруг Турецкий, – на таможне, что ли?

– Ну! – радостно воскликнул Денис.

Богаткин завистливым взглядом снова окинул джип и вздохнул:

– Да, ребята, уметь надо… Ну так ты продолжай сторожить, – он хлопнул Дениса по плечу, – а мы с Борисычем пойдем дернем по рюмашке. Там, наверху, нынче что подают?

– Чего желаете, – хмыкнул Денис, – от пива до виски.

– А родная есть?

– Выше крыши!

– О! То, чего душа просит! Стресс скинуть…

– Да брось ты, Влад, откуда у вас может быть стресс, у генералов-то?

– О-хо-хо! – словно обрадовался Богаткин. – У кого ж еще ему и быть?! Стресс – это, брат, понятие возвышенное.

– Ага, по понятиям, значит, живете?

– Поймал! – продолжал хохотать Богаткин. – Вот за что уважаю, Борисыч! А что, народу-то много?

– Не считал, но за полсотни наберется. И большинство при лампасах.

– Ишь ты… Неловко, опоздал…

– Да брось, там уже давно каждый в свою дуду… Ты лучше рот приготовь. Сейчас заставят тост говорить, а после «штрафилку» нальют.

– Чего, говоришь?

– Это среднее между страшилкой и штрафной. Кружка на пол-литра.

– Ну Вячеслав, ну молодец! – восхитился Богаткин. – Надо же так устроиться!

– Да ты, никак, завидуешь? – поддел его Турецкий.

– А ты – нет, что ль? Завидую, честно говорю. Молоток мужик, всех, поди, напряг, кого мог…

– Ты так про Славку? Влад, он же нормальный мужик. Ну зачем?

Они стояли внизу у лифта и ждали кабину, которая гуляла где-то наверху. А может, в ней уже устроился кто-нибудь из Славкиных гостей.

Уединился, к примеру, с дамой. Больше ж негде…

– Ладно тебе, «важняк», – продолжал свое Богаткин. – Все мы нормальные. Особо для своего кармана… Где ты видел исключение?

Ну вот, и этот тоже…

– Эй! – Богаткин поколотил кулаком в двери лифта. – Эй, наверху! Имейте совесть!

– Пойдем пешком? – предложил Турецкий. – Или генералу зазорно?

Думал уязвить, а получилось, что польстил. Как позже подтвердил и Славка, Владу, недавно получившему наконец широкий погон, чрезвычайно льстило, когда его называли вот так, запросто, генералом. Каста своя, иные и отношения.

– А пойдем! – обрадовался он тому, что такая, казалось бы, простая мысль не пришла ему самому в голову. – Вперед! На штурм!… Нет, ну надо же, чтоб так повезло…

– Ты про что?

– Да про джип этот, будь он неладен. Не усну теперь.

– Ну и характер у тебя! Сам-то, поди, тоже ведь не на «копейке» катаешься.

– Да ты чего, Борисыч? – Богаткин даже остановился. – Где ты в последний раз видел «копейку»? В музее, что ли? Нет, зачем, мне сразу «Волгу» дали. Со всеми положенными прибамбасами. Да ты ж ее видел. Обратил внимание? Там, как у того Фантомаса, все есть, разве что кроме крылышек, чтоб взлетать над нашей грешной. А к концу года обещали на «ауди» пересадить. Слышал анекдот? «Что за марка такая – О-О-О-О?» Ответ: «Ауди», козел!"

– Очень смешно, – серьезно ответил Турецкий. – Как раз на уровне. Так если у тебя порядок на всех направлениях, чего ж ты Славке-то завидуешь? Он же к тебе хорошо относится…

– Да знаю я все, Борисыч, – весело отмахнулся Богаткин. – И то знаю, что Вячеслав, если бы только захотел, мог бы три таких «мерина» в своем хлеву держать. А почему бы и нет, когда есть на что! Ты за него не огорчайся.

– Ну, блин… – Сарказм так и пер из Турецкого. – И что ж это у вас, ребята, за манера – деньги в чужом кармане считать?

– Борисыч, – проникновенно произнес Богаткин, доверительно наклоняясь к нему, – работа такая. А потом, ты не забывай, что социализм – это учет. Ну а капитализм – тем более. Высшая бухгалтерия. Сечешь?

Турецкий вздохнул и промолчал. Сперва показалось, что Богаткин уже немножечко где-то принял, ну так, на бегу. Нет, даже запашка не чувствовалось. Значит, он всерьез?

– Свое же прошлогоднее дело помнишь? – вдруг серьезно спросил Влад. – Ну братцев Багировых?

– Помню, – пожал плечами Турецкий. – И что?

– Среднего-то, если не забыл, я сам и допрашивал. Того, которого брал наш с тобой Вячеслав. Чистый цирк, скажу тебе. Но – строго между нами. Даешь слово?

– А ты поверишь? – хмыкнул Турецкий.

– Тебе, Борисыч, да, – убежденно сказал Влад.

– Ну тогда и ты мне скажи… пока не успел раскрыть жуткую свою гостайну… Ты нас со Славкой сколько лет знаешь? Мы тебя хоть раз, хоть по мелочи, где-нибудь подставили?… А знаешь, сколько было поводов? Да хоть и с тем же американским посланником. Ни-ко-гда, Влад. А чего ж ты против него? Есть что – так говори. Чего условия выдвигаешь? Как вы все на Лубянке обожаете своих же дерьмом мазать! Ну народ!…

– А вот тут ты, Борисыч, в самую точку. Насчет своих. Да, я тебя достаточно знаю, но и ты меня – тоже, и я тебя, если вспомнишь, тоже ни разу ни в чем не подставил. Так что не нужно ля-ля… тополя там всякие… А вот что твой дружок в свои игры играет, это – факт. Тебе, может, и неизвестно, а у меня досье есть. – Он поднялся ступенькой выше и наклонился к самому уху Турецкого: – И играет, и стучит, когда нужно… Я тут по одному старому делу удочку закинул – наверх. Знаешь, что мне посоветовали? Оставить генерала Грязнова в покое. А почему? Да потому, что он у нас наверху кое-кому сильно нужен. Вот тебе, Борисыч, и весь расклад… А ты сам вспомни, наверняка и тебя он не раз закладывал. Но я-то как раз ничего против не имею – раз служба такая…

– Ну ты, Владька, артист. Смешал человека с дерьмом и идешь с ним же чокнуться!

– А сам-то как? Пошурупь, как говорится, колесиками. Трезво надо смотреть на вещи, Борисыч, дорогой ты мой. А вот то, что я тебе уже сказал – там, на скверике, – могу только повторить. Слово в слово: не суетись. Знаешь анекдот?

– Если про султана и его гарем, то знаю.

– Ну вот. Чего добавлять?

– Насчет «Центуриона», – мягко подсказал Турецкий.

– Ты чего, в самом деле спятил? Я о чем говорил?

– Ты? – удивился Турецкий. – Про родственников. А я – про другое. Про фирмы разные, вроде «Велды». Про «Стрельцов». Про дружбанов из измайловской братвы.

– Ну раз ты такой умный и настырный, сходи в ГУБОП. Может, там что-нибудь еще осталось. Хотя и не уверен. По-моему, сама акция с этой конторой была в немалой степени связана и с твоей проблемой…

– Ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать, Борисыч, – перебил Влад. – Каждый волен по-своему относиться к «региональщикам». Одни считают, что парни окончательно скурвились и срослись с оргпреступностью, другим не нравится, что у них слишком подробное досье кое на кого, третьим… Словом, причин для разгона – великое множество, а подоплека может быть одна: заткнуть рты. Но я тебе сейчас даже и этого не говорил.

– А я, – улыбнулся Турецкий, – как раз именно это и хотел от тебя услышать.

– Подумай, Борисыч… – как-то уже рассеянно сказал Богаткин. – Я бы на твоем месте сто раз подумал… Слушай, – сменил он тему, – а ты там, – он кивнул наверх, – Федорова не видел? Юрия Александровича?

– А на фиг он тебе? Ты же Грязнова поздравлять приехал!

– Да Вячеслав – больше повод. Хотя и приятный! – Он захохотал. – Ну так ты не ответил?

– Даже разговаривал с Юрой. А что?

– А вы с ним… так, да?

Турецкий пожал плечами.

– Он был как? Еще способен? Адекватен?

– По-моему, абсолютно нормальный. Да ты не шибко волнуйся, он пить умеет, я знаю.

Дальше они поднимались молча.

Богаткина встретили криками. Больше всех, казалось, радовался Грязнов. Выскочил из-за своего «председательского» стола, схватил глиняную кружку, опрокинул туда полбутылки водки и кинулся к новому гостю с криком: «Штрафилку! Штрафилку!» И все стали дружно хлопать в ладоши, призывая, видимо, глотать ритмично.

Увидел Турецкий, как почти по-братски обнялись генералы – МВД и ФСБ, – и стало ему тошно. Ну ладно – Славка! Он в эйфории, у него сейчас любой гость – любезный друг. А Богаткин?…

«А сам ты, Турецкий? – из „ниоткуда“ возник вопрос. – Ты-то зачем участвуешь в этом дурном спектакле?…»

Увидел Меркулова – тот стоял в непосредственной близости от Славки, между двумя милицейскими генерал-полковниками – ну понятно, своя компания. Костя глазами показал Турецкому на балконную дверь, за которой недавно Александр разговаривал с Федоровым. Интимный уголок. Зовет, что ли?

Пока протиснулся через толпу гостей, уже не стоящих за столиками, а свободно составивших свои кружки, Костя успел выйти на свежий воздух. Начинало темнеть, но яркий свет из комнаты заливал неширокий балкон. И в этом освещении лицо Меркулова показалось Турецкому каким-то неестественно серым.

– Ты себя плохо чувствуешь? – спросил Александр, просто чтоб не молчать. Говорить-то вроде больше и не о чем.

– Нехорошо получилось, – негромко заговорил Меркулов о своем. – Тебе одно сказал, Вячеславу – другое. Домой позвонил – третье. А сам… даже и не знаю, чего сказать.

– Так и не говори, – неожиданно для себя хмыкнул Турецкий. Ему показалось странным, что Костю вдруг потянуло на исповедь, что ли. А зачем? И главное – перед кем? Все-таки никак не мог он отмахнуться от сказанного Федоровым.

Меркулов резко – слишком резко, отметил Турецкий, – обернулся к нему и посмотрел с недоумением.

– У тебя скверное настроение?

– А хорошему ему быть не с чего, – почти отрезал Турецкий.

Костя вопросительно уставился на него, но он промолчал.

– Ну смотри, как знаешь… – задумчиво проговорил Меркулов, отворачиваясь и, как недавно сам Турецкий, свешиваясь с балкона. Помахал кому-то рукой. Видно, прощаясь. Некоторые из ранних гостей, похоже, начали расходиться.

– А что это за женщины у Вячеслава? – неожиданно спросил Костя.

Турецкий чуть не поперхнулся. Спроси об этом кто-нибудь другой, да хоть и тот же Юрка Федоров, тот же Богаткин, было бы понятно. Но – Меркулов?!

– Давно тебя волнует этот вопрос? – не удержался от легкой издевочки Турецкий.

– Да нет, – не принял тона Меркулов. – Я смотрю, две-три очень даже привлекательные.

– Две-три – это его сотрудницы, остальные прибыли вместе с гостями, похожи на генеральских жен. Похожи… Может, и в самом деле.

– Да… – вздохнул Меркулов, глядя вниз. – А у меня снова проблемы.

Турецкий не ответил. Костя искоса взглянул на него. Отвернулся, не встретив интереса.

– Поеду, наверное, – сказал неуверенно. – Просто ума не приложу, что делать… И что за характер такой! Тот ей не нравится, этот… Взрослая девка, давно пора детей иметь… Внуков хочу, Саня… Так нет! Ох эти разборчивые невесты… Вот твоя подрастет, еще накушаешься…

«Сказал: поеду, а сам не уезжает… – подумал Турецкий. И опять вспомнил Федорова. – Неужели и тут Юрка прав?»

– А ты прикажи! – сказал вдруг, остро чувствуя, что не надо было этого делать, но – понесло… как вот недавно… – Вызови кого надо, аппарат у нас большой, старики далеко не все, а стать зятем «патриарха»? – Турецкий нарочно сказал это слово, зная, что Костя терпеть его не мог, хотя и терпел. – Я думаю, найдется немало толковых ребят.

– Обидеть хочешь? – спокойно спросил Костя, не поднимая головы.

– Да какие ж обиды? Жизнь…

– Ладно, поеду. Ну так смотри, если чего, в понедельник, с утра пораньше, как договорились. Отдыхайте, ребятки. – Он вздохнул и ушел с балкона.

…Турецкий курил. Обычную, простонародную «Яву» из мятой пачки. Размышлял об услышанном сегодня. Они все будто сговорились. Тех, кого Александр считал своими друзьями, спокойно и, главное, с полной уверенностью в собственной правоте поливали жидким дерьмом. И советовали… в основном думать… А у него уже и без их советов башка раскалывалась.

Славка – стукач! Это ж надо такое придумать?!

Но с другой стороны?… Он вспомнил первое крупное свое дело, которым занимался под руководством тогда еще «важняка» Кости. А сам бегал в стажерах в Московской городской прокуратуре. И Славка тогда был, кажется, еще капитаном. Ага, точно! А после они с Костей узнали, что Грязнов, вкалывая в их оперативно-следственной бригаде, стучал-таки! Оправдывался потом тем, что заставили. А КГБ с его помощью, оказывается, с них глаз не спускало. Вот тебе и вся правда…

Только когда ж это было? Два десятка лет назад! Фигня! Те, кто попадались на крючок гэбистов, так запросто с него не срывались. Вот и Влад утверждает, что где-то наверху у Славки имеется «волосатая лапа». Странно. Славка ни о чем таком никогда даже не намекал.

По правде говоря, и сам Александр Борисович, мягко выражаясь, тоже ведь был далеко не всегда щепетилен в отношении Грязнова. Девку вот у него увел, в которую Славка втрескался по-серьезному. Впрочем, тогда Грязнов был чрезмерно серьезен и в самом деле, а Таньке, так ее звали, не лекции нужны были, а совсем иное. Вот она, «замумуканная» благородными помыслами Славки, и кинулась во все тяжкие. А на Славкину беду, рядом оказался Александр Борисович, который немедленно предоставил распаленной желанием женщине буквально все, что она на данный момент желала. И уже после этого все душеспасительные лекции для заочницы-юрфаковки потеряли интерес. Славка переживал…

Где теперь Танька? Так и сгинула в безвестности. А ведь имела бы хорошие перспективы. Ну и что, разве Грязнов в этом виноват? А как же! Мы же привыкли обижаться и ссориться с людьми чаще всего не потому, что они в чем-то перед тобой виноваты, а исключительно по причине собственной вины перед ними. Я ему нос натянул, вот поэтому он и виноват передо мной… Железная логика!

Да, из– за баб у них с Грязновым случались стычки. А кстати, откуда он узнал про Мару? Славка уже несколько раз на протяжении вечера многозначительно подмигивал ему. А внизу, когда еще опробовали его «железного коня», кинул фразу: «Ну что, Саня, жену сплавил, а шмары-кошмары по ночам не снятся?» Мол, в том плане, что не пора ли тебе, друг, отпраздновать свое одиночество, как бывало? А позже снова вспомнил о каком-то сюрпризе. Ну, зная Славку, Турецкий мог предположить, что речь идет все о той же Илоне, которая умеет абсолютно все. Она, мол, хозяйка сногсшибательного злачного места и потому имеет в своем арсенале самые разнообразные средства, резко поднимающие тонус одинокого мужчины. Обмолвился как-то о ней Славка, да Турецкому тогда было не до них, не до умелых баб, его вполне устраивала Мара с ее собственным щедрым меню. И Турецкий, вообще не избегавший разнообразия в жизни, все больше склонялся к тому, что предложенного ему Марой хватило бы надолго и с лихвой. Так куда уж от добра другого добра искать? А оно вон как оборачивается! Неужели и Мара -такая же подставка, как и все остальное? На-ка, мол, «важнячок», откушай, а теперь мы у тебя отымем и вернем, когда будешь хороший и послушный! Или вce было гораздо проще и грубее… Турецкий уже ничему верить не хотел…

Илона… Он попробовал имя на язык – перекатывается, легкое, даже милое. А уж не та ли это бабенка, что с Юркой шушукалась? Чем-то она и в самом деле задела маленько. Поначалу. А после – забылась. Да и не видел ее больше Турецкий.

В комнате грянула музыка. Что-то венгерско-цыганское. Александр обернулся, но за спинами стоящих ничего не разглядел, зато бравый и ритмичный топот танцевавших «слонов» услышал. Отбивали подошвы старательно. В проране между головами мелькнула рыже-патлатая голова Славки, потом багровое лицо Богаткина. Чьи-то «лебединые» женские руки с платочком. Ну понятно, мужики плясать взялись!

Следующим этапом будет нестройная хоровая песня, как в лучших традициях. Что-нибудь про «эй, баргузин» или «ревела буря». Очень по-нашему.

Ну а после уже снова вольют по приличной дозе, облобызаются и… потекут к своим служебным машинам. У Славки ведь на ночь не устроишься. А у большинства присутствующих суббота – такой же, к сожалению, рабочий день, как и у самого высокого руководства, обретающегося в Кремле.

И в этой связи, подумал Турецкий, самое время потихоньку, чтоб ни с кем не пересекаться и не обижать хозяина, делать ноги.

Вызывать «служебку» он бы и не стал, а своя «шестерка» покорно стояла у Генеральной прокуратуры, на служебной стоянке. Оставалось такси. Тут, как говорится, были б деньги, а остальное – пустяки, довезут хоть до Питера. Но так далеко и не надо. Надо домой. Сесть в последний раз за стол и… посидеть. Подумать. Кое-что сочинить… Срок-то кончается!

– А нас так и не познакомили! – услышал он за спиной радостный голос.

Обернулся, узнал ту самую даму, что слушала шуточки Юрки Федорова, а сама с интересом поглядывала на него, Турецкого.

Турецкий облокотился на перила балкона и, шутейно шаркнув ногой, сделал изящный, с его точки зрения, поклон. Увидел себя словно со стороны и скептически хмыкнул.

– Меня зовут Илона. Я могу разделить ваше одиночество, Александр Борисович?

Голос у нее был низкий и бархатистый, каким во все времена говорили страстные соблазнительницы-профи.

Значит, большой обмыв еще не закончился. И что там у нас в дальнейшей программе?…

Глава пятнадцатая

ТАНЕЦ БЕЛОГО МОТЫЛЬКА

– Сейчас они устанут, а потом включат медленную музыку. Там же много женщин, они хотят потанцевать… верно?

– Возможно.

– Угостите меня, пожалуйста, сигареткой. А то мои – в сумочке, там. – Она махнула ладонью за спину и облокотилась, как и Турецкий, на перила, глядя вниз.

– Боюсь, что мои вам не понравятся, – сказал Турецкий. – Может, мне стоит принести все-таки ваши?

– Александр… – Она словно запнулась.

– Да зовите просто Сашей.

– Так вот, Саша, – хитро улыбнулась она, – я хочу сказать вам, но по большому секрету, что я – человек простых нравов. Я могу курить «Дымок» и пить с друзьями, где-нибудь в подворотне, портвейн. Из горла! Прошу иметь в виду.

– Тогда вы – наш человек, – улыбнулся он, протягивая ей «Яву». Дал прикурить.

Она глубоко, как профессиональный курильщик, затянулась, выпустила дым тонкой струйкой и с любопытством посмотрела на Турецкого.

– Вячеслав сказал мне, что вы – лучший его друг. Но я смотрю – у него праздник, все смеются, валяют дурака, а вы здесь – самый грустный. Почему? Я не лезу, куда мне не следует?

– Нет, я в самом деле рад за Славку… Просто свои проблемы. Но, видит Бог, у меня нет ни малейшего желания обсуждать их с такой милой и приятной женщиной, как вы. А вот портвешку в какой-нибудь подворотне я, честное слово, наверное, с вами бы дернул.

– Господи, – почти прошептала она с непонятным восторгом, – так в чем же дело? Или вы ждете танцев?

– Я плохой танцор, Илона… Я партнершам на ноги наступаю… Руками опять же… – Турецкий внимательно осмотрел свою ладонь с обеих сторон, будто видел впервые.

– Если вас волнует только эта проблема… – она мягко засмеялась, – то уверяю вас, у нас бы получилось просто отлично.

– Что вы имеете в виду?

– Медленный танец. Я когда-то, в молодости, мечтала стать профессиональной танцовщицей. Кое-что уже получалось просто очень хорошо Но… Как всегда, появляется некое «но», после чего все мечты летят к чертям. Я легко отнеслась к своей потере. А танцевать люблю по-прежнему. Так что вы не стесняйтесь, если есть желание, я готова соответствовать. Причем полностью. Схожу за сумочкой, хорошо?

– Это мог бы сделать и я.

– Лучше сама. А вы не убежите отсюда без меня? Как подлый трус Леопольд?

– Вы меня заинтриговали.

– Я знаю. Этого и добивалась. Так я пошла? – Она ловко плюнула на недокуренную сигарету и кинула ее в поллитровую банку с водой, которая здесь, на балконе, заменяла пепельницу.

Стройная, полноватая фигурка. Но полнота эта делала ее не «усадистой», как сказал бы тот же Славка, применявший в отношении женщин какие-то слишком специфические термины, а вкусной, как по-своему выразился бы Турецкий. Крепенькие ножки, подобранная талия, короткая модная стрижка, словно шлем пловчихи. Симпатичный такой абрис, ну а все остальное ведь познается по мере более тесного знакомства, разве не так?

И платье на ней сидит красиво – нечто среднее между туникой и модными в тридцатых годах платьями наших мам. Все как бы скрыто, но в то же время ищущий взгляд легко различит то же самое в первозданном, что называется, виде.

И разговор возник сразу доверительно-легкий, в котором подмена одних понятий другими почти неощутима. Умная женщина…

Обратно она шла, как заметил Турецкий, слегка расталкивая слишком настырных кавалеров. Ее останавливали за локоть, пробовали положить руки на талию, но она очень ловко уворачивалась, всем улыбалась и вообще чувствовала себя в родной стихии. После чего мужики невольно переключали свое внимание на собственных дам. И мило, и кокетливо, и никому не обидно. На сгибе локтя у нее болталась красная сумочка – под цвет туфель на высоком каблуке, а в руке, прижимая к груди, она несла завернутую в салфетку бутылку.

Сделав пальчиками прощальный жест, она выскользнула на балкон. Заглянувший следом мужик, из Славкиной епархии, увидел Турецкого и немедленно изобразил полное понимание сути момента. Даже дверь за собой слегка притворил. Вон ведь как! Ох и народ!…

Илона прямо от груди, не отнимая руки, передала Турецкому бутылку и сказала:

– Еле нашла. «Три семерки» – лучше не бывает.

– Откуда здесь оказался портвейн? – удивился Турецкий. – Вроде любителей-то особых нет.

– Вы не понимаете, Саша, – стала объяснять Илона. – В самом конце мужикам уже никакой коньяк и никакое виски в горло не лезут. Им нашего, родного, подай! Чтоб лакирнуть напоследок, верно?

– Просто поражаюсь вашему знанию мужской психологии.

– Это все – пустяки!

– А что же тогда не пустяки?

– Я нарочно не взяла стаканы. Подумала, что насчет подворотни, как всегда, ничего не известно, а вот дернуть из горла в компании с вами я бы не отказалась. Ну так что? Бутылка, между прочим, открыта. Валяйте первым.

Турецкий не стал заставлять себя уговаривать. Можно было бы, конечно, сказать что-нибудь в том смысле, что лучше первой – вы, тогда, после вас, я почувствую и вкус вина, и вкус ваших губ. Но не хотелось пошлости. А дальнейшая болтовня явно тянула на нее. Поэтому он поднес горлышко ко рту, сделал приличный глоток, салфеткой промокнул горло бутылки и протянул Илоне. Та, ничуть не смущаясь, сделала то же самое. Но когда отпивала, подняла руку с бутылкой, и платье на ней натянулось, открыв ноги выше колен. Турецкий отметил, что Господь в данном случае постарался. Тут же заметил ее хитрый глаз, устремленный на него. He стал скромничать, показал ей большой палец. Она хмыкнула и едва не захлебнулась.

Он протянул ей салфетку, но она вытерла ею выступившие слезы. Или просто сделала вид, что промокнула.

– Брр! – фыркнула. – Какая гадость! Не понимаю, за что мы эту штуку любим? Поставьте ее, Саша, туда, в угол. – Она показала под балконную дверь. – Кто-нибудь найдет, будет просто счастлив… А может, мы еще к ней вернемся… О! – Она торжественно подняла указательный палец. – Началось!

Из комнаты прилетели страстные стоны не то танго, не то блюза. Турецкий не очень-то разбирался «в жанрах». Жена смеялась над его «антимузыкальным» дарованием. Но что поделаешь? Не дано. Вот ей дано, а ему – нет. И чего о ней вспомнил?…

– Вы обещали хотя бы немного, пока мы вместе, не грустить! Забыли? Так я напоминаю. Идемте танцевать. Только не отпускайте меня. Я никого не хочу.

– Кроме?

– В таких случаях обычно отвечают: созвонимся…

Она оказалась права. В ее объятиях, точнее, держа ее в своих, но осознавая, что на самом-то деле все как раз наоборот, Турецкий почувствовал себя уверенно и успокоился. Народу было еще много. Танцуя, все разговаривали, на ходу обменивались партнершами, кто-то попробовал предложить то же самое и Турецкому, но он отрицательно качал головой, и от него отставали.

Откуда– то налетел Грязнов -растрепанный, в расстегнутой на груди белой сорочке, с закатанными по локоть рукавами, отчего его конечности напоминали грабки мясника. Мощные, заросшие рыжим волосом. Он с ходу обнял и Александра, и Илону, даже немного зависнув на их плечах, хитрющими глазами посмотрел на одного, на вторую, гоготнул удовлетворенно и наконец спросил:

– А вы, ваще, ребяты, чего еще тут делаете? Ваше место где?

– Ну, Вячеслав Иванович, – укоризненно начала Илона, но тот ее перебил:

– Не кипишись, подруга! Я тебе лучшую часть самого себя отдаю! Цени! Кто другой – во! – Он сложил ну просто громадную дулю и потряс ею над головой. – Саня, – добавил вдруг совершенно трезво, – я ведь обещал сюрприз?

– Угощаешь, значит, – как-то само вырвалось у Турецкого, и он тут же пожалел о сказанном.

Славка словно осел, стал ниже, но крупнее, шире в плечах.

– Думать так о друзьях, Саня, последнее дело.

– Да знаю я, прости, старик. Чего-то, правда, настроение не то. Так и прет… дерьмо всякое.

– Дам совет, – тут же засиял Грязнов. – На, только тихо, ключи от «мерина», отгоните его в соседний двор и уйдите с глаз моих долой! Ну не могу я вас видеть таких скучных! Тоскливых, мать вашу!

– Не ори, – остановил Турецкий. – А ключи давай. Мы сходим туда. Портвешку выпьем. Да? – спросил он у Илоны.

Она со странной улыбкой посмотрела ему в глаза и кивнула.

– Только не сожгите там… – неуверенно добавил Грязнов. О чем он думал? Почему «не сожгите»? А, ну, наверное, решил, что раз сели в машину, то сразу начали курить, а окурки бросать на пол. Ну конечно, иначе ж и не бывает.

– Славка, – громче, чем, возможно, следовало бы, спросил вдруг Турецкий, и к ним стали оборачиваться. – А ты не боишься, что у тебя твоего коня уведут? Вот пока мы тут все гуляем, обмываем, а его возьмут и сведут со двора?

Грязнов со странным ревом ринулся на балкон и под общий хохот свесился с перил. Вгляделся, вернулся, вытирая лоб рукавом.

– Ты так больше не шути! – сказал шутливо-сердито. – И вообще, там такая сигнализация! Мертвого из гроба вытащит. Шуточки, понимаешь…

– Так ведь я к чему, – стал уже «выступать» Турецкий. – Нынче знаешь какие мастера завелись? Им вскрыть, как два пальца. И без всякого звука. Я бы капканов понаставил вокруг. Ведь сведут! Лично, Славка, слышал, что именно на эти марки машин объявлена самая настоящая охота. Мужики, ну подтвердите, что не вру! – Все согласно загалдели, а Грязнов смотрел с опасливым недоверием: не розыгрыш ли? – А угоняют их сразу в Чечню. Откуда, Слава, возврата нет. Я на твоем месте в джипе так бы и поселился. Украдут, так хоть вместе с начальником МУРа. Представляете, мужики, вот сюрприз! Где-нибудь в Урус-Мартане открывают дверцу, а там Грязнов дрыхнет!

Народ веселился вовсю. Славка улыбался.

– Нет! – Он поднял кулак, призывая к вниманию. – Если кто-то рискнет только попробовать, я торжественно обещаю – вот при всех! Все слышат? Я напрягу свой седьмой отдел так, что они у меня вмиг отыщут все, – я подчеркиваю: все! – угнанные машины! Они меня еще не знают!

Вокруг уже стоял не хохот, а сплошной рев восторга.

Такого обещания еще ни один бывший опер или гаишник, что щеголяли нынче здесь в генеральских уже лампасах, от Грязнова не слышали. Да он, пожалуй, и сам не подозревал в себе столь отчаянной решительности.

Пока стоял хохот и начали наливать во что попало, чтобы немедленно отметить мужественное Славкино признание, Турецкий прихватил с балкона початую бутылку вместе с салфеткой, прижал Илону под локоть, и минуту спустя они уже подходили к черной громаде джипа.

Конечно, никуда мчаться сейчас он не собирался. Отъехать маленько в сторону – это правильно. Чтоб посторонним глаза не мозолить. Ходят же люди, каждый интересуется, пробует сквозь тонированные стекла разглядеть, что там внутри.

«Вякнула» сигнализация. Они влезли в салон. Машина мягко и почти неслышно покатилась…

Он подумал, что Славка все-таки прав, и завернул в соседний двор. Тот был перекопан, поэтому вглубь заезжать не стали. Под старыми липами было темно. Народ здесь не ходил, кому охота лазать по грязи. Самое, значит, то.

– Доставайте наш портвейн, – сказала Илона, устраиваясь на сиденье.

– Можно бы уже и на «ты», – заметил Турецкий.

– Рано. Только после первого поцелуя. Что-то вроде брудершафта.

– Брудершафт из одного горлышка?

– А вот на этот случай я и захватила посуду. – Она достала из сумочки две чайные чашки, простеньких таких, общепитовских. Оттуда же, откуда и вся остальная Славкина сервировка стола.

– Ну раз пошла такая пьянка, – назидательно сказал Турецкий, – я предлагаю немедленно перейти на заднее сиденье. Там и посвободнее, и вообще как-то…

Да, в задней части салона можно было просто жить. По-человечески. Высокий потолок, широкое сиденье. Мягко, удобно. Выдвижной столик из спинки переднего сиденья. Легкая подсветка изнутри пустого еще пока мини-бара. А сколько уюта!

Брудершафт удался. Как и последовавший за ним не менее терпкий, под вкус портвейна, поцелуй…

Илона не собиралась жеманиться, ломаться и тянуть, набивая себе цену. Она все твердо знала наперед. Потому предложила просто:

– Не будем терять времени.

Низкий и хрипловатый голос ее мягко вибрировал, словно колдовал.

Освобождение от условностей, называемых одеждой, произошло стремительно. А у Илоны еще и просто, поскольку она, чуть приподнявшись, подхватила подол своего платья, под которым, к изумлению Турецкого, ничего, кроме узорных чулок, не оказалось. И пока он, пыхтя, торопился со своими брюками, она локтями прижала складки платья под мышками, перешагнула через его вытянутые ноги и, ухватившись за спинку переднего сиденья, стала медленно опускаться на его колени…

Вспышка обоюдного желания была ослепительной и сокрушающей. Как мощный удар, от которого они сами будто взорвались. Резкий рывок, взлет, перехватывающий горло спазм и… надрывный вскрик. Как вопль отчаянного веселья…

Желание не отпускало, более того, оно становилось все острее. Он жесткими пальцами ухватил ее под мышками, и ее сильное и гибкое тело рвалось из его рук, словно взмывая все выше и выше – вот уже и над шикарным Славкиным джипом… над черными липами… над домами с их ярко освещенными окнами…

Проклятая башка! Сволочные мозги, которые даже в момент почти потери самого себя беспринципно и нахально подсовывают совершенно идиотские картинки! Ну да, конечно, рекламный же век! И молодая девка храбро загоняет в трубу своего пылесоса мчащийся на нее смерч, который засасывает в себя всю округу… И вот уже Илона – как тот смерч… Или рекламный пылесос? А кто же тогда он – Турецкий?…

Ее светлое в полутьме и будто обрубленное тою же тьмой на бедрах и у лопаток тело с круглыми скачущими ягодицами вдруг показалось крыльями бабочки-однодневки, исполняющей свой предсмертный танец.

Где ж это он слышал? Танец бабочки-мотылька… то ли у огонька свечи… то ли у горящего камелька… А что такое камелек? Ну черт знает чем голова занята, когда в руках такая женщина! Дурак ты все-таки, Турецкий!… А камелек – тут же подсунула память – это всего-навсего очаг. Домашний очаг. Но не твой, Турецкий…

Она хрипло и порывисто выдохнула, как-то сразу опала и привалилась спиной к его груди.

– О-ох… Саша… скажи правду, я тебе нравлюсь?

– Еще как! Ты ж видишь, я стараюсь доказать это.

– Тогда чем твоя башка занята? – Она резко обернулась к нему, изогнувшись при этом всем телом. Показалось, что сердится. Нотка появилась сварливая. Правильно, наверное.

– Это не объяснить…

– Может быть, поменяем позу? Попробуем другое? Сменим место?

– Вероятно, ты права, надо изменить условия. Давай уедем?

– Что, прямо на этом? – Вероятно, она имела в виду Славкин джип.

– Можно, но не стоит. Во-первых, Славку инфаркт хватит. А во-вторых, чего нам с ним потом-то делать?

– Вернем. Какие проблемы? Ты хочешь подальше отъехать?

– На другой конец Москвы. Только и всего.

– Ну-ка пусти меня.

– Ты обиделась?

– Нет, просто хочу привести себя в порядок. Да и тебе неплохо бы.

– Логично, Штирлиц ты мой! – засмеялся Турецкий.

…Ей надо было подняться в квартиру. Забрать с вешалки свой плащ.

– Не могу ж я ездить по Москве в таком откровенном наряде! – объяснила Илона.

– Ты считаешь его откровенным?

– Но я же вижу ваши глаза! Мужиков…

– Ты – храбрая женщина.

– Хочешь сказать, что своей жене не позволил бы появляться в малоизвестной компании в подобном платье? При отсутствии всего остального?

Турецкий вздохнул, мгновенно вспомнив «Дохлого осла». Что ответить? Что он вовсе не ханжа? Однако всему есть свои рамки! А в чем они, собственно, заключаются? Кому они необходимы, а кому нет? Илоне, значит, можно и даже нужно, а вот Ирине?…

Да ладно тебе, Турецкий, дурью маяться! Будто ты не знаешь, что каждому действительно – свое! Хоть Юрка Федоров считает, что свое – исключительно дуракам… А вот, к примеру, вдруг… женившись на Илоне, ты позволил бы ей ходить в таком виде? Как же, как же! Потому тебя и восхитило только что отсутствие всякого белья у Илоны, а слишком смелое платье Ирины едва не привело к смертоубийству. Ханжа и порядочная сволочь, вот ты кто. Но – молчи, об этом не должен знать никто, кроме… Господа Бога. А так разве бывает?…

Джип приехал на свое место. Турецкий включил в салоне полный свет, а Илона быстрыми движениями привела в полный порядок свой макияж. Чашки они так и оставили в мини-баре – на будущее. А бутылку с остатками портвейна и скомканную, перепачканную салфетку выкинули в мусорный бак.

В Славкиной квартире балаган уже практически закончился. Сам Грязнов, беспокойно вздрагивая, дрых на раскладушке, поставленной в непосредственной близости от бильярдного стола, так что Славкины ноги находились фактически под этим столом. Наверняка и во сне он все переживал за судьбу своего «мерина».

Денис с двумя парнями из своего агентства составлял столики в кучу, чтобы с утра оправить по обратному адресу. На кухне двое милых грязновских сотрудниц перемывали невероятную гору посуды. На Турецкого с его дамой посмотрели как на ненормальных.

– Дядь Сань? – изумился Денис. Но перевел взгляд на Илону и понимающе ухмыльнулся. Нет, все-таки у обоих этих рыжих поразительная манера догадываться быстрее, чем тебя просят!

– А мы проветрились маленько, – как ни в чем не бывало сказал Турецкий. – Что, разве уже все закончилось? Чего так быстро? Или хозяина подкосила поспешность? Вам помочь?

Денис захохотал:

– Вот ты – единственный, дядь Сань, кто совершенно точно определил ситуацию. Именно – поспешность! Но правильнее – подкосила. Рухнул дуб… и как там дальше? Ну вы рассказывали когда-то про абхазскую газету, а?

– Так это же некролог, нечестивец! – зарычал на него Турецкий. – Как жe ты можешь о родном-то дядьке?! Ну рухнул дуб, и осиротелые ветви громко скорбят. Двоеточие. Дядя Сандро, тетя, – он взглянул на свою спутницу, – тетя Илона, сосед Гиви, другой сосед Шалва и все остальные близкие и дальние родственники, о чем извещаем тех, кто пока не знает.

Глаза Илоны искрились от смеха.

– Неужели так и было написано?

– Сам читал! – со значением произнес Турецкий. – Ну ладно, шутки в сторону. Вот ключи, Денис. Джип на месте…

– Я его на всякий случай в мой гараж отгоню. А дядьке напишу записку.

– Ты так напиши, чтоб он сразу увидел, как сумеет глаза продрать. Его же кондрашка хватит, если он утром не обнаружит машину под балконом!

– Сделаю, – кивнул с улыбкой Денис. – А вы как же? Может, вас подбросить? Я смотрю, ты без колес.

– Хитер ты, Денис. Я, значит, без колес, а подбросить – нас? – подчеркнул Турецкий. – Это ты так за «нас» сразу все и решил?

– Дядь Сань, по-моему, ты все забываешь, сколько мне лет. Нет?

– Нет, дорогой, это я хорошо помню… – Он обернулся к Илоне. – Ну что ж, забирай свой плащ. Слышь, Дениска, у меня дома коньяк, а он, скорее всего, не пойдет. У вас тут что-нибудь приличное осталось?

– Хоть залейся, хоть утопись! Тебе чего? Виски, джины там какие-то, ликеров до фига. И, по-моему, даже пара больших водочных флаконов, которые с ручкой. На выбор. Я уж не говорю о закуси. Придется, наверное, завтра к себе в фирму забрать, иначе пропадет. А так хоть ребята слопают.

– Нет, закуси нам не надо, у меня у самого что-то есть. Дай виски, черт с ним, ты не против? – спросил он у Илоны.

– Ты знаешь… – Она пожала плечами.

– Наш человек, Денис. Запомни. Когда меня уже не будет.

– Ты чего это? – поднял брови Денис.

– Да так… к слову, что называется, – заторопился Турецкий, досадуя на собственную оплошность. – Ну тащи сюда свое виски, и прощайте, ребята.

– До свидания, дядь Сань, – лукаво подмигнул Денис, протягивая квадратную бутылку с черной этикеткой…

Такси поймали сразу, едва вышли на Енисейскую улицу. Машина как будто специально ожидала их. Стояла, приткнувшись к бордюрному камню, вдали от стоянки и светила зеленым огоньком.

Турецкий назвал адрес. Таксист кивнул.

– Сколько хочешь? – спросил Турецкий.

– Договоримся, командир. Без порток не оставлю, – улыбнулся веселый таксист.

– Тогда вперед.

Когда у Северянина выскочили на проспект Мира, водитель сказал:

– Чего это он прицепился за нами? Не торопится, не обходит. Как прилип, банный лист…

– Кто? – лениво поинтересовался Турецкий. Илона, положив голову ему на грудь, кажется, подремывала. И он держал ее, прижимая к себе правой рукой.

– Да вон, – не оборачиваясь, сказал таксист, – «мерин».

Турецкий осторожно повернул голову и увидел метрах в двадцати сзади темный «мерседес».

Неожиданно «хвост», словно заметив, что на него наконец обратили внимание, посигналил фарами и пошел на обгон. А рука, высунувшаяся из салона с правой стороны, показала, чтоб остановились.

– Приткнись, – сказал Турецкий. – Я выйду на минутку.

В груди стало холодно. Он словно подобрался.

«Мерседес» остановился впереди, но из него никто не появлялся. Значит, ожидали Турецкого.

– Это что? – очнулась Илона. – Мы уже приехали? – Она села прямо и стала поправлять свою прическу.

– Почти, – буркнул Турецкий. – Ты посиди спокойно, я сейчас.

Он вышел из машины и пошел вперед. Дверь у «мерса» не открылась, но заднее левое стекло опустилось. Из темноты салона он услышал:

– Александр Борисович, вам просили напомнить, что суббота – завтра. А вы, судя по вашим делам и заботам, все еще не пришли к окончательному решению.

Голос был спокойный, низкий, но непохож на голос Иван Иваныча. Другой человек сидел в машине. И он, во всяком случае, не казался хамом.

– А вы передайте тем, кто вас послал следить за мной, что, помимо их проблем, у меня есть некоторое количество собственных.

– У вас их может быть сколько угодно – и сейчас, и потом. Но при условии, что вы выполните наше указание… Извините, правильнее сказать, примете наше предложение. Ну а на нет – и суда, как говорится, нет. Сразу, как в старые времена, и приговор, и его исполнение. Вы – опытный юрист да и историю помните, вам не надо объяснять, о чем речь. Время, отпущенное вам, уходит, а мы пока не видим, чтобы вы приняли решение. В ту или иную сторону.

– Но ведь еще не суббота!

– Вам необходимы такие мелкие формальности? – вроде бы удивился собеседник. Показалось, что, несмотря на угрозы, у него было несколько игривое настроение. Или манера разговора такая.

– Не только. У нас ведь были и еще кое-какие условия.

– Вы о деньгах, что ли? – равнодушно спросил неизвестный.

– О них, кстати, тоже. И что-то я не слышу Иван Иваныча.

– Соскучились? Считайте, что сегодня я вместо него.

– Что так? Он кому-то не угодил? Отставка? В такое время?

– С вами интересно, Александр Борисович, – издав короткий смешок, сказал невидимый собеседник. – Ну что ж, мое дело – передать. Вы сами знаете, как вам следует поступить. А деньги будут со мной.

– Вы уверены, что я вас узнаю?

– Узнаю вас я, – жестко заговорил «невидимый».

Турецкий понял, что вежливость кончилась. Они желают знать определенно, к чему готовиться. Ну конечно, убивать им невыгодно. Слишком много шума. И они не уверены, что, будучи на службе, он не проинформировал своих, а те, в свою очередь, не пустили «гончих» и по их следам также. Значит, это такие люди, которым общественный резонанс вообще противопоказан. И они хотят покончить дело миром. То есть отставкой «важняка».

– Я вас завтра узнаю, – мягко повторил мужчина. – А кто к вам подойдет, пусть вас не волнует. Вас, Александр Борисович, другое должно волновать. Завтра до двенадцати ваше заявление об уходе должно лечь на стол Меркулова. А копия – ровно в час дня – должна оказаться в руках того, кто подойдет к вам в парке Сокольники на Первом Лучевом просеке, где вы должны оказаться без минуты опоздания. Ясно?

– Интересно, и с чем же связана такая пунктуальность?

– С тем, что в дневном телевизионном выпуске «Новостей» ваше заявление будет зачитано и продемонстрировано перед камерой телевидения.

– Это новое. Так мы не договаривались.

– Правильно. Но мы вынуждены пойти на такой шаг, поскольку должны быть абсолютно уверены, что вы не подсунете нам «куклу». Туфтель. Фальшивку. Я понятно излагаю?

– Более чем. Сразу видно профессионала.

– Ха-ха! Браво, Александр Борисович. Я доволен, что познакомился с вами. Конечно, это небольшое дополнение к нашим прежним условиям. Но уверяю вас, что вы ничего не потеряете. Напротив, на ваш счет лягут еще пятьдесят тысяч долларов. Банковский счет ваш нам прекрасно известен, не сомневайтесь.

– Hо Меркулов в субботу ничего не прочитает. Он будет на службе только в понедельник, – деланно вздохнул Турецкий.

– Пусть вас и это не волнует. Прочитает. Он появится на службе с утра. Завтра.

– А ну как не отпустит? Тянуть начнет? Уговаривать? Кричать?

– Перестаньте. Во-первых, думать надо было раньше. А во-вторых, это в ваших личных интересах. И еще, кстати, вот, возьмите, пожалуйста. – Из салона протянулась рука в белом манжете и протянула бумажный квадратик-визитку. – Это вам на тот случай, если вы все еще не избавились от сомнений.

– Что это?

– Адрес в Сочи, по которому остановились Ирина Генриховна с дочерью Ниной и охранником. У вас очень симпатичная и общительная девочка, Александр Борисович. Я желаю ей вырасти хорошей девушкой. И вашей супруге совсем не помешает хорошее здоровье.

– Слушайте, – медленно произнес Турецкий, чувствуя, как ледяная глыба в груди вдруг зашевелилась и стала разбухать, грозя взрывом.

– Нет уж, – спокойно возразил собеседник, – теперь придется слушать вам, Александр Борисович. Вы нам окончательно надоели. И боюсь, что шансов с каждой минутой у вас остается все меньше и меньше. Либо вы все еще не поняли, что с вами разговаривают серьезные люди, либо сами пытаетесь элементарно надуть нас. Обдурить. Облапошить, если угодно. Кинуть. Надеясь выйти на наш след прежде, чем мы покончим с вами окончательно. Не получится, господин «важняк». Вы давно в рамке. Понимаете, о чем я? – Двумя пальцами, большим и указательным, он показал нечто квадратное, вроде прицельной рамки.

– Так чего ж вы тянете? Решили бы разом, и – гора с плеч. Столько проблем – одним махом! Или поиграться тянет? В кошки-мышки?

– То, о чем вы говорите, – не проблема. И для нас сложности не представляет. Но мы вовсе не кровожадны. Ну уберем вас. Придется позаботиться и о шофере такси. И о вашей симпатичной бабенке. А зачем? Они-то чем виноваты, что случайно оказались втянуты в орбиту ваших собственных проблем? Пусть живут… Получается, что их жизни тоже в ваших руках, понимаете?

– Да уж несложная арифметика, – вздохнул Турецкий.

– И я о том же, – словно поддакнул собеседник. – Значит, надо полагать, мы поняли друг друга? И еще раз убедительно прошу: запомните, суббота – уже завтра. Сделайте так, чтоб потом никому не пришлось ни о чем жалеть – ни вам самому, ни родным и близким, ни тем же Меркулову с Грязновым. А по поводу… Слушайте, Турецкий, я вам как мужик мужику скажу, я постарше, да и видал в жизни побольше. Вот что. Все пройдет. И пьянки, и девки, и все остальные соблазны. А вот жена, дочь – они останутся. Ирина Генриховна так просто мечтает, чтоб вы поскорее приняли верное для себя решение. И все у вас сразу образуется, поверьте. И по поводу перспектив у вас, по-моему, тоже нет сомнений, как минимум парочку заманчивых предложений вы ведь уже получили, так?

– От вас ничего не утаишь! – холодно улыбнулся Турецкий.

– Само собой, – усмехнулся невидимый собеседник. – Ну что ж, надеюсь, мы отлично поняли друг друга. Тогда до встречи. Мы еще увидимся, и тогда безо всяких задних мыслей пожмем друг другу руки.

– Вы уверены?

– Абсолютно. С вашего разрешения…

Машина мягко и бесшумно тронулась с места, а стекло стало медленно подниматься.

Турецкий вернулся в такси. Сел, увидел расширенные от беспокойства глаза Илоны.

– Что это было? – почти шепотом спросила она.

– Приятеля встретил, – спокойно ответил Турецкий. – Поехали, шеф.

– А почему у тебя руки ледяные? – так же тихо спросила Илона.

– Потому что свое табельное оружие я оставил дома, – сказал первое, что пришло на ум, Турецкий…

«Вишь ты, – отстраненно размышлял он, – а они-то в самом деле все знают… Кругом свои люди! До чего ж мы дожили?! Власть и криминал срослись так, что не знаешь, где кончается одно и начинается другое… Криминальная власть или властный криминал? В том-то и беда, что различия между этими понятиями уже нет…»

– Ко второму подъезду, пожалуйста, – сказал он, увидев, что машина приближается к повороту во двор его дома. – За поворотом – направо.

– А этаж? – хохотнул водитель.

– Так уж тогда сразу в квартиру, – хмыкнул Турецкий. – Чем обязан, шеф? – И полез за бумажником.

– По ночному тарифу и за особое беспокойство пары сотен не жалко?

– Что-то ты мало, – усомнился Турецкий.

– На заправку, командир. Не до жиру.

Турецкий протянул ему двести рублей, прихлопнул по плечу и стал выбираться из машины, подавая руку Илоне.

Как та ни старалась выглядеть достойно, но, выбираясь из машины, невольно обнажилась почти до пояса. Сама же и заметила, что в таком наряде лучше в общественном транспорте не появляться. Интересно, а такси – тоже общественный транспорт?

Турецкий наклонился к открытому окну водителя:

– Извини, браток, а что это ты заметил про беспокойство-то? Я не понял.

– А-а, это ночная привычка. Заранее просчитывать ситуации. Я как глянул на того «мерина», на его поведение, подумал, что намечается разборка. Потом гляжу, базар вроде спокойный… Не люблю, когда много шума на трассе. На-ка вот, командир, вдруг понадобится. – Он протянул Турецкому листочек из маленького блокнота, что был прикреплен к его торпеде.

– Чего это?

– А номерок того «мерина». Вдруг понадобится, говорю. Ну пока.

Турецкий посмотрел на номер, записанный шариковой ручкой, хмыкнул и сунул в карман.

Такси ушло. Турецкий с дамой поднялись в квартиру. Илона повесила плащ на вешалку. С сумочкой в руках прошла в комнату, на кресло, потянулась так аппетитно, что Турецкий невольно усмехнулся.

– А где же виски? – спохватился он. – Мама родная, да я ж его в такси забыл! Ах, дьявол… То-то ж, смотрю, шеф был доволен…

– Да вот она, твоя бутылка, – засмеялась Илона и, открыв свою вместительную сумочку, достала оттуда виски с черной этикеткой. – Я сразу спрятала, чтоб не забыть. Видишь теперь, какая я предусмотрительная?

– Умница! – Турецкий чмокнул ее в макушку и с какой-то прямо яростной решимостью продекламировал:

Так весело,

Отчаянно

Шел к виселице он.

В последний час

В последний пляс

Пустился Макферсон.

– Что это? – удивилась Илона.

– А это, милая моя, из моего детства. Роберт Бернс.

– Да? – спросила недоверчиво. – А к чему ты?…

– А к тому, – продолжая улыбаться и сжав ладонями ее щеки, почти нос в нос, сказал Турецкий, – что…

И перед смертью об одном

Душа моя грустит,

Что за меня в краю родном

Никто не отомстит!

– Тоже Роберт Бернс? – наивно спросила она, и Турецкий расхохотался, а Илона обиделась. – Ну чего смешного, если я не читала твоего Бернса? Подумаешь? У меня были другие заботы, пока ты стихи читал. В детстве…

– Прости, и не думал тебя обидеть. Все, с поэзией покончили. Ты ведь хотела под душ? Правильно я тебя понял?

– Правильно. Надеюсь, хоть полотенце ты мне дашь?

– Идем, все дам. А вот здесь, – он показал на свой широкий раскладной диван, – устрою нам легкую выпивку.

Пока Илона стояла под душем, Турецкий разложил на придвинутом к разложенному дивану журнальном столике свои легкие закуски, открыл бутылку виски, в чашку кинул десяток кубиков льда из морозилки. Взял сумочку Илоны, чтобы переложить ее из кресла, которое также подвинул к столику. Удивился ее тяжести.

Не удержался от соблазна. Оглянулся на дверь, услышал плеск воды в ванной и открыл сумочку.

Брови его, если бы он увидел себя в зеркале, изобразили ту самую крышу, про которую обычно говорят, что она «поехала». Среди косметики и каких-то бумажек он увидел рифленую рукоятку пистолета. Осторожно, двумя пальцами, извлек – самый доподлинный «макаров». Ну и ну!

Кинул оружие обратно, защелкнул сумочку и бросил в кресло. Оставил все, как было. Вопрос вставал, как говорится, интересный. Вот тебе и Бернс в переводе Маршака…

Она вернулась, закутанная в длиннополый халат Турецкого, который волочился за ней по полу. Дама со шлейфом. Посмотрела на него, покачала головой и с укоризной сказала:

– Лазил все-таки… Ну что это у вас, у мужиков, за манера шарить по чужим карманам и сумочкам!

– С чего ты взяла? – встрепенулся Турецкий.

– На роже твоей, дорогой мой, все написано!

– Ну раз написано, отвечай…

– Ты ведь сам сказал, что табельное оружие свое дома забыл. А Вячеслав мне его кинул в сумочку и сказал: вдруг чего. Отдашь, говорит, Сане. Мало ли. Не веришь, позвони ему и сам спроси. А я этими штуками отродясь не интересовалась. Мне они – ни на фиг!

– Не врешь?

– Позвони и спроси.

– Ты прекрасно знаешь, что Славку сейчас из пушки не поднимешь!

– А вот уже это – ваши дела. Допрос окончен? Сам в душ не собираешься?

– Правильно. Матросы перед последним боем всегда надевали чистое белье…

– Не нравится мне что-то твоя тема… – поморщилась Илона. – Скажи, у тебя проблемы? Что ты заладил одно и то же? Виселицы какие-то! У тебя, между прочим, в гостях женщина! О чем ты должен думать в первую очередь? Этому тебя в школе не учили?

– Ничего более логичного, более трезвого, так сказать, я в жизни не слышал… Все, баста! Больше ни слова.

Он где-то читал, что в древние времена осужденному на смерть человеку «сердобольные» судьи в последнюю ночь давали вина и приводили к нему женщину. И вот эта последняя плотская утеха как бы скрашивала идущему на казнь последние минуты жизни на белом свете и облегчала уход в мир иной. Но, в общем-то, так считали писатели. А что думал тот, кому «облегчали» уход, вероятно, не знал никто. Да, впрочем, этот вопрос никого особо и не интересовал.

Александр Борисович лежал на спине, глядя в потолок, по которому время от времени пробегали светлые полосы – отражения лучей фар проезжающих по набережной машин, затаив дыхание, слушал тихое и ровное сопение усталой, спящей рядом женщины и думал о том, что, наверное, уйти не так уж и страшно. Если ты не предрасположен к истерикам. Если разумно смотришь на вещи. Если ты действительно способен размышлять трезво… несмотря на выпитое. Да, выпито было, кажется, довольно прилично, но Турецкий чувствовал себя абсолютно трезвым. Ну, скажем, адекватным. Способным к спокойному размышлению – анализу и выводам.

Сейчас у него было все, что необходимо тому древнему его сородичу, который уже выслушал свой приговор. Нынешний разговор с человеком из «мерседеса» лишний раз убедил его в том, что он попал в железные клещи, из которых, пожалуй, не вырваться. А вся эта антимония, другими словами, рвотная болтовня, насчет того, что за отречение свое, так сказать, он получит большой гонорар, – это чистой воды провокация. Липа это. Не верил Турецкий ни одному сказанному слову этих мерзавцев – в каком бы тоне они ни разговаривали с ним и чего бы ни обещали взамен.

Деньги в таких суммах для передачи отступного в кейсах не носят. Легкая провокация, и ты – в Бутырках. Уж как это делается, кому и знать! Значит, в любом случае и в любых ситуациях они не теряли ничего, он же – все. От чести до свободы. «А тебе это надо?» – в тысячный раз спрашивал себя Александр Борисович. И так же твердо отвечал: «Тебе, „важняк“, этого не надо…»

Ну то, что Ирка мечтает об его уходе на волю, и говорить не приходится: сто раз сказано, и – вслух. Тайны ни для кого нет. Как и об их отношениях – тоже. Но, ставя перед ним практически невыполнимые условия «соглашения», эти гады прекрасно знают, что и он тоже знает все. Или держат его за идиота? За доверчивого кретина? За кого? У нас не Америка, где действуют различные системы защиты свидетелей там и прочих. У нас если сказали – достанем, значит, можно не сомневаться: достанут. Ну ладно тебя! А при чем же здесь Нинка?! И что же их теперь, прощать? Слушаться? Бежать сломя голову? Но ведь все равно догонят…

Главная отличительная черта российского бандитизма, в отличие, вероятно, от прочих криминальных организаций по всему миру, в том, что он не просто безжалостен, он аморален даже в бандитском понимании смысла этого слова. Говорил же незабвенный товарищ Сухов насчет того, как бы он хотел помереть: сразу или помучиться? – в истинно российском ключе: хотелось бы помучиться…

Тебе мешает человек – убей его, презри Божьи заветы. Там – воздастся. Нет, хотелось бы все же помучиться… глядя на то, что делают с твоей дочкой… с женой…

Вежливые люди… Этот тип из «мерседеса», конечно, интересен. Им бы заняться поближе. Да времени уже практически нет. И они сами рассчитали все очень точно. Удар нанесен классно. Профи! Стоп, а не может ли это быть?…

Турецкого вдруг словно обожгло!

Как эта фраза прозвучала?… Заявление будет зачитано и продемонстрировано в телевизионном выпуске «Новостей»? А кто ж это такой шустрый, что может все организовать заранее и, главное, ни секунды не сомневаться в успехе? Тот, кто сидит недосягаемо высоко. И расчетный счет в Сбербанке им известен, хотя на нем со времен советской власти, кажется, десятка завалялась… И Сочи для них – не проблема. И уверения в отсутствии кровожадных намерений. Да, и вот, главное! «Я постарше, да и в жизни повидал побольше…» Это насчет того, что все перемелется.

– А я знаю, кто он! – сказал Турецкий вслух.

Рядом завозилась Илона, сонно пошарила рядом с собой рукой и, наткнувшись на руку Турецкого, привалилась к ней всем телом. Не проснулась. Слава богу. Женщина сегодня потрудилась выше всякой похвалы. Но зачем Славка дал ей пистолет? Если этот пистолет действительно его?

Господи, как все запутано!

Так как же зовут тебя, незнакомец из «мерседеса»? Ты скрывался в тени салона? А я все равно вычислил тебя, Георгий Дмитриевич! Сам приехал посмотреть, кто копает под тебя? Плохи, значит, твои дела, господин бывший генерал госбезопасности! Довериться некому? А Иван Иваныч, получается, твой человек. Ну номерок твоего «мерина» мы с утречка успеем «пробить».

«А зачем тебе это нужно, Саня?» – спросил себя Турецкий голосом Грязнова.

Действительно, а зачем? Теперь, когда решение уже принято?…

Илона вдруг открыла глаза, приподняла голову и посмотрела на Турецкого совсем не сонным взглядом.

– Почему не спишь? – Голос ее прозвучал с мягкой сонной хрипотцой.

– Думаю…

– О чем? Обо мне?

– И это – тоже, – улыбнулся он.

Наивный мир! Наивные, самоуверенные и самовлюбленные люди! Ну конечно, все может и должно крутиться только вокруг них, как же иначе?

– А еще о чем? – продолжала допытываться Илона.

– Эх, где мой черный пистолет? А на Большом Каретном… – прогундосил Турецкий.

– Дался тебе этот пистолет! – рассердилась она. – Я сказала: не веришь, звони своему дружку, черт возьми! Нужны мне твои подозрения!

– Правильно, – поглаживая ее по горячей спине ладонью, сказал Турецкий, – я – честная девушка и не по этой части.

– Ты иронизируешь, – сухо констатировала она.

– Именно это я и делаю. А ты сегодня, если вдруг по какой-то причине увидишь Славку… Пистолет-то все равно надо будет отдать ему, верно? Так вот скажи, что вчера, когда мы возвращались, Саня, то есть я, – сечешь? – беседовал с генералом Остапенко, который находился в «мерседесе» и все про всех знал. Включая даже то, что ты – симпатичная бабенка. И даже то, что Юрка Федоров, который, как я заметил, активно пудрил тебе мозги до моего прихода, сделал мне заманчивое предложение уйти в его академию, кафедру обещал…

– Возьми да сам и скажи.

– Взял бы… да боюсь не успеть.

– Слушай, Саша, мне очень не нравится твое кислое настроение! Ну что я еще, скажи, должна сделать, чтоб ты вышел из этой своей… писсимиссии?

– Ты можешь только продолжить, дорогая. А насчет «не успеть», так это потому, что у меня с раннего утра будет слишком много чрезвычайно важных дел. И я все должен успеть.

– Ты что, меня уже гонишь? – нахмурилась она.

– А сама подумай, – засмеялся он, – зачем мне женщина, которая, вместо того чтобы активно заниматься делом, в котором она чувствует себя мастером, богиней, морочит мне… эти штуки?

– Ка-акие штуки?! – хищно зарычала она и навалилась на его грудь.

«Действительно, женщина и вино! Что еще нужно приговоренному?!» И уже совсем отстраненно, взмывая и проваливаясь на океанских волнах, услышал откуда-то издалека свой собственный голос:

– Танец белого мотылька, говоришь?… А сам-то мотылек – кто? Ты, что ли?… Ну танцуй… тогда…

Глава шестнадцатая

ПРИТЧА О ПЛОХОМ МАЛЬЧИКЕ

Не спалось…

Времени до полного рассвета оставалось все меньше. За окном стало светлеть. Прекратился шум машин. Где-то с трех до пяти утра на набережной словно наступает перерыв. И в открытое окно слышно, как плещется в гранитном своем ложе Москва-река.

Он потихоньку поднялся, накинул брошенный на пол халат. Босиком вышел на кухню. Огляделся, подумал и свет зажигать не стал.

Потом вошел в комнату Нинки. Беспорядок, который сохранялся со дня переезда семьи на квартиру Иркиной подруги, показался даже милым. Стопки книжек, сваленные в кресло старые куклы, неаккуратно застланная кровать…

Турецкий удивился, что такие незначительные мелочи могут, оказывается, заставлять вибрировать какие-то струны в душе. Одновременно вспомнилась вчерашняя мысль: надо будет обязательно сказать Славке или лучше Денису, что сочинский адрес известен. Но почему-то не думалось, что Остапенко со своей шпаной предпримет немедленные действия, нет, они еще подождут, а вот если не случится так, как они замыслили, вот тогда… Тогда может случиться все, что угодно. И охранник, которого зовут Степан, об этом должен знать, чтобы быть готовым… К чему?… Да ни к чему, поскольку им нельзя дать возможности диктовать свои правила…

Он открыл нижний ящик Нинкиного письменного стола, где у дочери хранились бесчисленные наборы уже исписанных фломастеров, и вынул из-под нижних кассет со стержнями свой «макаров». Он сунул его сюда, возвратившись из Твери, рано утром. Подумал, что если в квартиру кто и залезет, то в ящиках, где школьница хранит свой хлам, никому и в голову не придет искать оружие. Старый закон: клади на видное место, и все пройдут мимо, не заметив.

Был и сейф, вмурованный в стену стараниями еще Семена Семеновича Моисеева, замечательного криминалиста, который помог Турецкому оборудовать тайное хранилище для документов и оружия, полагающегося следователю-"важняку". Однако Турецкий пользовался им редко. На кухне, за полкой с дымковской игрушкой и федоскинскими «деревяшками». Но это – целая проблема: снимать, открывать, закрывать… Здесь, у Нинки, надежнее.

Забрав пистолет, вернулся на кухню. Заглянул в большую комнату: Илона спала как убитая. Турецкий усмехнулся точности сравнения. А все он, великий Швейк. С детства засели в голове строчки из затертой, расхристанной книжки, читанной сотни раз. И всякий раз поражали грубоватой сочностью изображенных писателем картинок.

Поручик Лукаш поинтересовался, много ли желаний было у дамы его сердца, на что Швейк отрапортовал: так что около шести, а теперь она спит как убитая от этой езды…

Особенно восхищало это – «около»! Придумать же! Ну пусть спит.

На кухне Турецкий уселся у стола, кинул перед собой старую газету, выщелкнул из пистолета обойму и проверил ствол, оттянув затвор. Отложил пушку в сторону. По одному выдавил из магазина все восемь патронов, которые выстроил на столе в ряд. Вот они – желтоголовые, самодостаточные и самоуверенные. Бывают грибочки такие – молоденькие, крепенькие, лучшая закуска…

«Что– то тебя, Александр Борисович, все в одну сторону тянет», -усмехнулся мысленно, без улыбки.

Он обернулся и, взяв с крючка посудное полотенце, начал зачем-то вытирать каждый патрон. И по одному вставлять обратно в магазин. Вот провалился и последний. Самый главный. Турецкий еще раз внимательно посмотрел на него, а потом решительным движением вставил обойму в рукоятку и коротким шлепком ладони отправил на место. Передернул затвор и поставил пистолет на предохранитель.

Машинально, почувствовав словно дуновение ветерка, поднял глаза. В дверях, закутанная в простыню, стояла Илона.

– Чего тебе не спится? – не очень, прямо надо сказать, приветливо спросил Турецкий.

– А ты чем занимаешься? – вопросом на вопрос ответила она.

– Грибы вот собираю, – так же безотносительно ответил он.

– На завтрак? – понимающе качнула она головой. – А кому?

– Желающие закусить всегда имеются… Так чего не спишь?

– По тебе соскучилась. Глаза открыла – пусто. И халата тоже нет. Вот пришлось… пуститься на поиски. Ты куда-то собираешься? Мне тоже пора?

– Нет, зачем же так рано? Это просто мне не спится…

– А ты постоянно его таскаешь? – Она кивнула на пистолет.

– Положено. По службе. Но я вообще-то не очень люблю. Ощущение опасности не исчезает, а вот с куражом – все наоборот. Славка частенько повторяет, особенно молодым, что пушка смелости не прибавляет, зато проблем создает – выше крыши.

– Интересно, – странно отреагировала Илона и устроилась напротив. – Вот уж не думала…

– А зачем тебе думать? – хмыкнул Турецкий. – Это же мужские игрушки. А они хорошими не бывают.

– Только потому, что мужские? – Она поставила локти на стол и положила подбородок на сжатые кулачки. Простыня соскользнула, открыв розовые, прямо-таки девчоночьи плечи.

– Я сейчас что-нибудь накину, а тебе, если хочешь, отдам свой халат, да? – сказал Турецкий, поднимаясь и уходя вместе с пистолетом в большую комнату.

– Не возражаю, – ответила она ему вслед. – Но тогда, если уж мы все равно больше спать не будем, давай я что-нибудь приготовлю на завтрак? Или тебе еще рано?

Турецкий не ответил. Он скинул халат, натянул на себя пижаму. Достал с полки из шкафа кожаную «сбрую» с кобурой и сунул туда свой «макаров». «Сбрую» повесил на спинку стула, поверх пиджака. А халат вынес на кухню.

Илона, словно ей вдруг стало неудобно перед незнакомым мужчиной, сперва накинула на плечи халат, а только потом вытащила из-под него свою простыню, которая оборачивала ее подобно римской тоге.

– Глаза у тебя… однако… – улыбнулась она, чуть подмигнув Турецкому.

– Что-то не так?

– Наоборот, больше, чем нужно.

– Слушай, что это ты с утра – и загадками? То тебе не так, это теперь…

– Да мне все – так, успокойся. Я увидела сейчас твой взгляд, которым ты окинул меня, и подумала…

– О чем?

– Да ни о чем, ты вряд ли поймешь…

– Ну вот опять…

– Сегодня – суббота. У тебя есть дела, или?…

– Вот именно. Или, – нахмурился он. – Так что особенно засиживаться не выйдет. Мне надо еще на службу заехать. Потом… да, Василь Васильич заждался, поди…

– Кто это?

– Товарищ мой. Ранен он. В больнице.

– Это вот когда и ты? – Она кивнула на его залепленную пластырем руку.

– Когда и я. Но у него ранение тяжелое. А у меня просто обыкновенная дырка.

– Батюшки! Какие мы скромные и терпеливые! Просто дырка! Ты меня поражаешь, Саша, своим мужеством.

– Все сказала?

– А я с тобой вообще не разговаривала толком. Ты же не давал мне такой возможности!

– Но и ты, кажется, не сильно возражала?

– А я разве похожа на сумасшедшую, чтобы возражать? – Она наивно так улыбнулась.

– Нет, непохожа. И в этом твоя прелесть.

– Ты – отличный мужик, Саша… Но можешь быть просто идеальным. Ну… в моем понимании, что ли. Однако не хочешь. Я даже думаю, что тебе нравится изображать из себя этакого нехорошего мальчика. Иногда развязного и грубого. А то – нежного-нежного, что прямо плакать хочется. Тебя, наверное, очень любит твоя жена и… ненавидит, да?

– Дикий какой-то вопрос… – Турецкий вернулся на свой стул и тоже, почти как Илона, уперся лбом в сомкнутые кулаки.

– Не такой уж и дикий, как ты думаешь, – словно бы обиделась она.

– Я про «дикий» – не в отношении тебя, я – по самой сути… Никогда не ставил в такой плоскости.

– А тебя ж никто и не заставляет. Это моя собственная фантазия. Это потому что я подумала… Вот мы с тобой могли бы стать прямо замечательными любовниками. А любви ну, в высшем понимании, у нас бы не получилось.

– Да? И почему?

– Не знаю. Страсть, наверное, это одно, а семья – нечто большее. На всякие «страсти» тебя хватает с избытком, а на семью… нет, не знаю.

– А почему ты считаешь, что мне нравится изображать из себя плохого парня?

– Не парня, а мальчика. Который любит всякие игрушки. Фантазировать – тоже. Разыгрывать рубаху-парня, у которого нет твердых принципов, и одновременно комплексовать по этому поводу… Не так?

– С тобой интересно… Жаль…

– Чего? Слишком поздно? Или болтовня возникла слишком рано? Ты не переживай, Саша, ты меня гони, если тебе мешаю. Я ведь не обидчивая.

– Зря.

– Я знаю. Но от этого знания мне не легче. Как и тебе, наверное, от своих «знаний» тоже.

– Выпить не хочешь?

– А мы вчера все выдули. Ты еще чего-то хотел, но я отговорила, а ты легко согласился. Зато был способным… я бы даже сказала: очень способным! – Илона сладко потянулась, даже застонала от удовольствия – так ей было приятно.

– Ну не все… – почти мурлыкнул Турецкий, поглаживая ее выставленную грудь. – Мы ж про коньяк и не вспомнили?

– Вспомнили, вспомнили, – закивала Илона, – и если б не я…

– Значит, он есть, – уверенно сказал Турецкий и поднялся.

Он перетащил из комнаты остатки вчерашней закуски, достал из холодильника новую. Открыл бутылку коньяку. Илоне налил рюмку, а себе, отодвинув свою, поставил граненый стакан.

– Ты, надеюсь, не будешь возражать? – спросил как бы мимоходом. – Мне так надо.

– Ты сам прекрасно знаешь, что тебе следует делать.

– Вот бы мне такую жену! – сказал и осекся. Потому что увидел ее метнувшийся взгляд. И добавил: – Шутка.

– Я так и поняла, – кивнула она, опуская глаза.

– Знаешь, что я хочу тебе сказать? – Турецкий чокнулся с ее рюмкой и сел наконец. – Я где-то читал… Или слышал, не помню… Да и не важно. Суть в том, что если, как говорится, в природе не бывает пустоты, то в человеке – тем более. Скажем, в данный момент кто-то безмерно счастлив. А рядом другой человек – ему плохо. Так вот, если счастливый, фигурально выражаясь, перельет из себя, из своей души, собственное счастье в несчастного, тот воспрянет. И, вероятно, испытает неведомое ему счастье. Но тот, кто отдаст, больше его себе уже не вернет. Такова логика жизни. Отдал – и все! Жалеешь? Тогда не отдавай. А если ты такой щедрый, то не хрена и жалеть! Умел жить в счастье, сумей и без него. Понимаешь, о чем я?

– Так ты что? Уже отдал? Или только собираешься? – серьезно спросила она. Настолько серьезно, что ему вдруг стало страшновато: уж не читает ли она его самые потаенные мысли?

– Я не о себе, – неохотно буркнул он. – Или вот тоже… Не помню, где и от кого слышал… Давняя история… Представь себе, жил да был один, как ты говоришь, мальчик. Нормально жил. Без особых претензий, но всего ему хватало. И того, и другого, и третьего… Однако была у него… даже не страсть и не потребность – вот, то самое слово! – которой следует стыдиться, нет. Ну просто, скажем так, он был более легкомыслен, чем следовало бы при его-то жизни. Он любил наслаждения. И старался получить их везде, где мог, ничего не пропуская. И даже не думая, что этим самым он может кому-то причинить неприятности, боль. Эгоист? Да, пожалуй, и не очень. Скорее, как все нынешние, думающие, вопреки тому, чему учили в школе, не о Родине, а о себе. Так оно и спокойнее, и удобнее, и правильнее, в конечном счете – новая система отношений между людьми частенько напрочь исключает альтруизм… Я понятно говорю?

Она с юмором посмотрела и ответила:

– Я скажу, когда станет понятно.

– Только не забудь, – серьезно подсказал Турецкий. – Короче, жил, брал от жизни то, что нужно было лично ему. Если требовалось кого-то отодвинуть, отодвигал без смущения. Он, понимаешь ли, не то чтобы предавал – близких, друзей, знакомых, посторонних ему людей, нет. Он им всем недодавал! Тут ведь как? Щедрый – так он щедрым и остается. А быть щедрым наполовину – это уже называется иначе. И при чем здесь слово «предательство», верно?

– Согласна.

– Отлично. Так мы в конце концов и поймем друг друга. Я – в смысле той байки, которую рассказываю. Или притчи, как угодно… Словом, однажды настал момент, когда этому человеку… мальчику, было сказано: вот что, парень, жил ты до сих пор весело, избегая думать, как делают все, тебе подобные. Но – пришло время, давай решать. Он испугался: а чего решать? Я что, мешаю кому? А ему отвечают: получается так, что мешаешь, надо или – или. Либо ты больше не будешь плавать таким вот симпатичненьким говнецом, извини, в привычной тебе проруби, либо ты сделаешь наконец решительный шаг! Что у тебя все наполовину? Потихоньку предавать – это еще не настоящее предательство. Так давай уж, мол… Но! Твой решительный шаг будет хорошо оценен. С той минуты, как ты совершишь последнее – и настоящее – свое предательство, то есть, другими словами, крупный поступок, ты станешь баснословно богатым человеком. И сможешь удовлетворить любое свое желание. Любое! Ты еще не так стар, чтобы перестать желать чего-нибудь недоступного. У тебя немедленно появятся совершенно иные, более интересные перспективы. Ты вновь познаешь любовь – какую, другой вопрос. Все будет зависеть исключительно от тебя самого. А может, тебе больше и не захочется семейных привязанностей, у тебя будет масса других удовольствий… Ну хорошо, говорит он, это все – мне, а что же вам? Правильный вопрос, усмехнулся его собеседник. А нас очень устроит, что от тебя откажутся все твои былые привязанности – друзья-приятели и прочие. Ты будешь одинок. Внутренне. А внешне – тебя немедленно окружат толпы новых приятелей. Для пьянок, для походов по борделям. Для сна и отдыха. Для всего. Но ты, повторяю, останешься один. Ну как?… И дали ему немного времени – на размышления.

– Что же? – спокойно спросила Илона.

– Не поверишь. Он не смог выбрать для себя одиночества.

– То есть?

– Понятия не имею, что с ним случилось. Давно было. Я ж говорю, уже и не помню, от кого слышал. Может, от Славки. Хотя вряд ли, он не любит всякие заморочки, он сторонник полной ясности во всем. Любопытная история, да?

– Ты сказал: притча. Кажется, это не одно и то же.

– Ты права.

– Знаешь, пока ты рассказывал, у меня появилось ощущение, что мы с тобой как двое пассажиров в вагонном купе. Случайные попутчики. Поезд скоро остановится, и мы отправимся каждый в свою сторону и никогда больше не встретимся.

– Ты хочешь сказать, что только таким вот нечаянным соседям и доверяют всякие душевные истории?

– Ты угадал. Жаль, что ты рассказал эту притчу. Без нее у нас могло бы, мне казалось, что-то получиться, пусть даже несерьезное, а так, для сна и отдыха, как ты выразился. Очень, кстати, точно. Но теперь ты должен ненавидеть ту случайную пассажирку в твоем ночном купе, для которой так старательно сочинял печальную сказку про своего нехорошего мальчика.

– Я знал, – после паузы сказал Турецкий, – что большинство женщин не понимают иносказания, они все воспринимают буквально. Может, так оно и задумано природой. Но от этого не легче. Ты просто не выспалась. Допивай свой коньяк и иди поспи еще. Я разбужу тебя, когда придет время. А мне надо кое-что написать.

– А как же поедешь на работу? После этого? – Она кивнула на его стакан, полный коньяку.

– Мы – люди привычные, – ответил Турецкий и опрокинул стакан в горло.

Илона молча выпила, поднялась и ушла, волоча за собой по полу полы распахнувшегося халата.

А Турецкий, убедившись, что она улеглась и с головой накрылась простыней, прикрыл дверь в комнату, принес на кухню от Нинки несколько чистых листов бумаги, шариковую ручку, сдвинул в сторону закуски и приготовился писать. Ему было сказано, что он должен написать. И он знал, что напишет. Но надо было найти удачную форму. Все-таки в душе Александр Борисович оставался журналистом. А это – обязывало…

Грязнова он разбудил в шесть утра, когда «заявление» было написано и вложено в желтый конверт, который Турецкий вытащил из кармана своего пиджака. Это тот самый, в котором были билеты на самолет. Но, принеся его на кухню, Турецкий вспомнил о пистолете, что лежал в сумочке Илоны. Что-то ему не давало покоя. Вот он и позвонил. Нечего, мол, валяться, нормальные люди по субботам пашут.

Славка долго «кхекал», будто отплевывался, потом, узнав Турецкого, раздраженно спросил, какой черт его подвиг в такую рань.

– Это твой пистолет у нее? – прямо спросил Александр.

– Какой?… – снова начал было Грязнов, но, помолчав, хрипло сказал: – Ну а чей же еще? Ты много видел баб, которые в сумочках пушки таскают?

– А зачем?

– Во дурья башка! Да чтоб на тебя кто-нибудь не наехал! Ты вчера хо-орош был!

– Не ври, сам спал под бильярдом.

– А я и сейчас там… тут… Мировой инструмент, верно?

– Я про пушку.

– Сдалась она тебе! Скажи дамочке, пусть сегодня обязательно подвезет ко мне, на Петровку. Нечего, понимаешь… А что у тебя за манера поднимать людей ни свет ни заря? Ну у самого хоть повод есть, а мне – зачем?

– Какой повод?

– А ты что, куда-нибудь Илону уже задевал?

– Здесь она.

– Ну и хорошо, – сразу будто успокоился Грязнов. – Захочешь опохмелиться, заезжай. Во второй половине дня. Пока.

– Мне бы ваши заботы, господин учитель… – вздохнул Турецкий и отложил трубку в сторону. Посидел, подумал. Было рано. Для любых дел. Ни то ни се…

Тогда он забрал конверт с «заявлением», вернулся в комнату, засунул его, сложив пополам, в карман пиджака, поставил будильник на восемь и привалился под бок Илоны.

Она сонно засопела, завозилась, перевернулась на другой бок и обняла его…

А позже, когда он успокоился, уткнувшись лицом в ее грудь, она погладила его макушку и удивленно сказала:

– Просто поразительно… Ты прямо как в последний раз…

И эта фраза снова будто обожгла его.

…До Каретного Ряда он довез ее на такси.

Перед тем как вылезти из машины, Илона наклонилась к Турецкому и сказала в самое ухо:

– Как ты полагаешь, мы еще встретимся?

Он неопределенно пожал плечами. Увидел ее серьезный взгляд и несколько смешался.

Непонятно, о чем было еще говорить, если все слова, поцелуи и объятия сказаны и проделаны еще дома? Кстати, приводя себя и квартиру в порядок, Илона проявила неожиданную сноровку: все было исполнено вмиг и на высшем уровне. Турецкий, глядя на ее «хозяйскую» раскованность, опять подумал: вот бы жену такую! Но тут же одернул себя: о чем ты думаешь, мудила грешный?…

И вот теперь, после ее вопроса, он в самом деле не знал, что ей ответить. Пообещать? Но ведь это бессовестно!

«А о какой совести ты вообще заговорил, Турецкий?» – услышал он чей-то потусторонний голос. Он помолчал, раздумывая, затем помог Илоне выбраться из машины в ее «непростом», мягко говоря, наряде, вышел следом и, прижав ее к себе – на виду у дежурного, вылупившего на них глаза из своей будки, – негромко сказал:

– В любом случае… я еще не знаю, что будет… но мне с тобой, маленькая моя, было очень хорошо. Ты поэтому не огорчайся и прости, если что не так…

– Дурак ты, Сашка… – видимо, проглотив комок в горле, потому что голос у нее был странный, будто придушенный, прошептала она. – Ну надо же, встретиться тогда, когда все поезда уже ушли!…

– Ты о чем? – насторожился он, потому что всякий намек вмиг заставлял его напрягаться.

– Я о своих поездах, Сашка… Случайная пассажирка… Дорогое купе… госпожа генеральша…

– Тебе не кажется, что попахивает ахинеей? – справившись со своим горлом, в котором тоже подозрительно першило, спросил Турецкий.

– Садись-ка лучше в машину, – устало ответила она, осторожно освобождаясь из его рук, – плохой мальчишка…

Он пересек Страстной бульвар и попросил водителя, индифферентно перемалывающего жвачку, остановиться. Кинул ему две сотни вместо договоренной одной и вышел из машины. Перешел Петровку и медленно отправился в обратном направлении.

Илона в ее коротком белом плащике, в красных туфельках и с красной же сумочкой на длинном ремешке была видна издали.

Она вошла не в проходную с дежурным, а отправилась вдоль длинной ограды. Ну понятно, решил Турецкий, через служебный… Но Илона спокойно прошла и мимо служебного въезда, а потом по Колобовским переулкам отправилась к Трубной площади. Это уже стало интересным само по себе. Турецкий медленно следовал за ней. Но далее она пошла на Неглинку и вскоре, к немалому удивлению Александра Борисовича, углубилась в Сандуновский переулок. А там у нее мог быть лишь один адрес: частное охранное предприятие «Глория».

– Ну, засранцы… – не зная, радоваться ему или печалиться, сказал себе Александр Борисович, а потом, увидев, как за женщиной закрылись стеклянные двери агентства, многозначительно развел руками и… отправился к себе, на Большую Дмитровку, благо рядом. Потому что гиенам следовало в любом случае показать, что ты четко выполняешь условия договора. Иногда такая точность значит гораздо больше любого здравого смысла…

Делать ему в своем кабинете было практически нечего – так, вынужденный шаг, не более. Но, ни на что особо не надеясь, он, просто на всякий случай, набрал номер приемной Меркулова. К его удивлению, на месте оказалась Света.

– А ты чего тут делаешь по субботам? – спросил, может быть, излишне грубовато. – А мой что, тоже пашет?

– Александр Борисович? – точно так же удивилась и Света. – Вы знаете, все бумаги Константин Дмитриевич забрал к себе еще вчера. Он должен скоро подъехать. Ему доложить, что вы здесь?

– Не надо. Я сейчас уеду. По делам. А когда вернусь, не знаю.

Хотел добавить – «и вернусь ли», но промолчал.

– А Макс, вы меня извините, он тоже прочитал ваше… ну, вашу характеристику. Я неправильно сделала?

– Ну почему же? Надеюсь, ты не забыла добавить, что это – аванс? Все-все… – заторопился он, услышав, как девушка набирает полную грудь воздуха, чтобы ответить. – Я уже уехал. Пока.

И он уехал. В Склиф, где лежал в палате Василий Васильевич Сукромкин, переведенный из реанимации.

Глава семнадцатая

ЖЕЛТЫЙ КОНВЕРТ

– А меня, Саша, обрадовать успели, – хохотнул Сукромкин, когда абхазские мандарины с мягкой кожицей были уложены в тумбочку, а один из них, источающий чудный аромат, больной отправил целиком в рот. – Ща… – И он добавил что-то невнятное.

– Не понял.

– Дай, говорю, прожевать… Ну обрадовали, Саша. Бегичев. Знаешь такого?

– Не-а. А кто он?

– И не надо. Из кадров. Я только глаза разинул, понимаешь, после реанимации, а он сообщает, что вы, мол, Василь Вaсильич Сукромкин, выздоравливайте и с ходу оформляйте себе пенсию. Не нужны вы нам боле. Ну как?…

– Что, прямо так и сказал? – возмутился Турецкий.

– Ну, может, и не так, но я правильно его понял. И возраст мой их не устраивает, и опять же ранение… На хрен кому такой майор нужен? Верно понимаю?

– Чушь, Василь Васильич. Я с Грязновым поговорю…

А сам подумал, что ни о чем он больше с Вячеславом говорить не будет, да и нужды в этом нет. А сделает он лучше. Он оторвал клочок от пакета, в котором принес мандарины, и написал на нем несколько слов и цифр. Положил рядом с подушкой Сукромкина.

– Вот что, Василь Васильич, когда выберешься отсюда, не потеряй, позвони вот по этому номеру. Я записал. Мужика зовут Сергей Сергеич Здоровцев. Скажешь ему, что ты – от меня. А еще добавь Сереже, что я его лично просил… прошу взять тебя к себе на службу.

– А делать-то чего у него?

– То же самое, чем ты всю жизнь занимался. Это крупная фирма, связанная с перекачкой нефти. Туда, понимаешь? – Он махнул рукой в сторону окна. – И у них там есть постоянная нужда в опытных оперативниках. Перевозки, охрана и прочее. И все – на законных основаниях, так что можешь не волноваться. Ну поездишь малость. От этого еще никто не умирал. А деньги – хорошие.

– А сам-то чего же?

– Он давно звал. Просто не по мне.

– Это бывает, – подтвердил Сукромкин. – Веришь, Саша, хоть и фигня все это, я же понимаю, всему свой срок, а в душе обидно.

– Плюнь, Василь Васильич.

– А в кого плевать-то? Ну возьми того же Бегичева. Ты в самом деле его не знаешь?

– Не знаю.

– И не надо. А с ним мы еще месяц назад говорили… Я ему: вот, мол, срок подходит. А он: ты чего, говорит, Василь Васильич?! Да я тебя клятвенно заверяю, что никуда мы тебя не отпустим. Даже если сам на пенсию проситься станешь! Не так много у нас, говорит, хороших оперативников, чтоб кадрами разбрасываться. Будешь нашу молодежь учить! А это, говорит, вообще мало кто умеет. Вот сука, а? И что обидно, не сам приехал, а бабу заместо себя прислал, которая учетом занимается. Симпатяжка такая, бабенка-то. Будь я не в этой койке, я б ей точно вдул, Саша. Ты заедь при случае, взгляни, во!

Турецкий засмеялся.

– Чего, не веришь? – насторожился Сукромкин.

– Да верю. Я по другому поводу.

– А чего?

– На поправку ты пошел, Василь Васильич. Раз мысли о бабе появились, значит, все будет в порядке.

– Дай-то бог… Я тебе честно сознаюсь, Саша, – печально вдруг заговорил Сукромкин. – Невезучий я по жизни человек. Вечно со мной всякие неприятности случаются. А на оперативке, сам же знаешь, ребята суеверные. Невезучий – значит, крест на тебе. А для меня тот же апрель… Я рассказывал?

– Про Атаги-то? Да.

– Сам видишь… А этот твой Здоровцев, он как? Не суеверный?

– Ну ты скажешь! – засмеялся Турецкий. – Почем я знаю? Только ты уж ему сам про свои семь бед не рассказывай! Тут и не захочешь, так поверишь.

– Не, не буду… А это хорошо, что ты посетил, скучно тут. Поговорить по душам не с кем. А там-то чем тогда кончилось? Я про подвал.

– Шлепнули мы одного бандита. Опознали, измайловский он. Слесарем звали, не слыхал?

– Слесарь, говоришь? Не-а. А польза хоть была?

– Еще какая! Мне так врезали, что до сих пор задница болит.

– Ишь ты… Тоже, выходит, не повезло? Но я так скажу тебе, Саша, ты еще молодой. У тебя образуется. Это мне…

– Не бери в голову, Василь Васильич, Сереге позвонишь, он поможет.

– Ты б, может, сам? Для начала, а?

– Могу просто не успеть. Уезжаю я.

– А, командировка… Ладно. Позвоню, как прижмет… А ты Тольку Бобареку знаешь? Замом был во втором отделе.

– Помню. А что с ним случилось?

– Ничего. Вышел срок, поперли, как вот меня. Так он устроился. Не могу, говорит, без работы. Троих пацанов надо на ноги ставить. А еще сказал, что американцы высчитали, будто тот, кто не работает, проживает на шесть лет меньше своего работающего сверстника. Вот я и задумался: почему?

– А чего ж непонятного? Пока пашешь, бегаешь высунув язык, некогда про болезни всякие думать. А тут – на тебе, вот они, целый букет! А другой просто спивается от нечего делать.

– Может, ты прав. Но я думаю, что причина тут другая, Саша. Просто человеку становится грустно. А грусть – это нехорошее дело. От нее и болезни твои, и та же водка… Тебе как, еще пока не грустно?

– В самую точку ты попал, Василь Васильич. Поеду я. Дел много. Перед командировкой-то.

– Это я могу понять, Саша… Ты вообще-то уж извини меня, старика. Я ведь все понимаю.

– Ты про что?

– Да подвал тот все покою не дает. Видишь, и дальше не сделали путем… Опять же и тебя ругали. Зря ты меня тогда взял, невезучий я.

– Сплюнь три раза. Еще какой везучий! Другой бы так и загнулся, а ты вон молодцом выглядишь.

– Ну спасибо, – заулыбался Сукромкин. – Обрадовал ты меня, Саша.

«Слава богу, – подумал Турецкий, выходя, – хоть одному сделал хорошее…»

Турецкий сел в свою «шестерку» и посмотрел на часы. Одиннадцать. Конверт в кармане. «Макаров» в кобуре под мышкой. До Сокольников отсюда рукой подать, минут пятнадцать езды, не больше. А времени – навалом.

Странное дело, его всегда не хватало. Ни на что…

Он полез в карман за сигаретами и наткнулся на что-то твердое. Достал. Это были две визитные карточки. Точнее, глянцевые картонки, на одной из которых было написано красным фломастером: «Сочи, Курортная,17». И скользнувший росчерк в конце – вместо точки – показался похожим на тонкую струйку крови. Сволочь…

Турецкий смял картонку и швырнул под ноги. Они, конечно, знали, чем его можно взять. Да тут и особого ума не надо. Какой отец станет рисковать собственным ребенком! Беспроигрышный вариант.

Значит, следили. Причем постоянно, от начала и до самого конца. Но как же он, битый и стреляный «следак», так ничего, кроме их совсем уже наглых вылазок, не заметил?

Ответ напрашивался сам: ты – профессионал, но и они ведь – тоже профи.

Ребята, что ж вы творите?! Кому служите?! Неужели за деньги так просто купить вашу совесть? Вы ж не себя продали, вы, бляди, продали собственных детей, которые, глядя на вас, пойдут по вашим же стопам… И, значит, без всяких сомнений будут – им прикажут, и они будут! – стрелять в собственных же матерей… В вас, папаши-мерзавцы! Выполняя новую, высшую миссию очистки общества от лишних. Тех, кто ест, а работать, пахать по три смены в сутки, вроде Сукромкина, уж не сможет. Ох, страшненькая перспектива… Но вам воздастся!

Турецкий вспомнил, что почти у самого входа в Сокольники есть довольно красивая, высокая такая церковь. Кажется, называется Воскресенская… Воскресенье. Оно – завтра. Может, стоит?

Взглянул на вторую визитку.

«Соколовская Илона Владимировна». И телефон. Нет, не «Глории». Видимо, домашний. И еще интересно – никаких указаний, кто, что… Просто: Илона Соколовская. Звучит красиво.

Он несколько раз произнес вслух, наслаждаясь звучанием. Иронически хмыкнув, подумал, что, к примеру, Илона Турецкая звучало бы гораздо, на порядок, хуже. Ирка тоже ведь была когда-то Фроловской. А стала Турецкой без всякого сомнения. Не считая, что лучше, а что хуже.

Но это уже прошлое. И если ты – нормальный, здоровый мужик, который сумел-таки наконец принять единственное для себя верное решение, то какого дьявола ты занимаешься теперь тем, что в приличном обществе называется «мудизмом»? Самокопанием, самоедством, само… само… Как в том анекдоте про нерадивого рядового по фамилии Разымбаев. Сколько ни учили, каким был, таким и остался… Разымбаевым. Полковник удивлялся: «Что хоть они тебе говорили?» А рядовой, ничтоже сумняшеся, что называется, отвечал: «Тавариш сыржант гаварил – разымбай ты, вот какой! Тавариш литинант тоже гаварил „разымбай“. А тавариш каптан, он уважал, гаварил – тавариш разымбай!»

Вот и ты. Турецкий – тавариш разымбай…

Но визитку не выбросил, а кинул в бардачок. Не надо обижать хорошего человека. Особенно если этот человек – красивая женщина…

Церковь Вознесения Христова была открыта.

Турецкий оставил машину возле бровки тротуара, решив потом идти отсюда пешочком: два шага. А от церкви, есть надежда, машину не уведут. Впрочем, какая теперь разница? Ирка за руль не садится, значит, продадут, и дело с концом.

Едва поднялся по ступеням и вошел в прохладное, пропахшее ладаном высокое и гулкое от его шагов помещение, к нему подошла сгорбленная старушка в черном. Протянула тонюсенькую свечку. И стояла, выжидаючи глядя снизу вверх.

Он понял смысл ее взгляда и ожидания. Достал из бумажника пятидесятирублевую купюру и протянул ей. Старушка проворно спрятала деньги в черном своем рукаве и быстрой мышкой словно растворилась в полутьме церкви. Глаза еще не привыкли после яркого света на улице, и потому все казалось сумрачным.

Турецкий только и успел махнуть ей рукой, чтоб не торопилась.

Она обернулась.

– Bы меня простите, а куда ее надо ставить, чтоб… – Он запнулся, не зная, как объяснить свою нужду.

– Во здраве, сынок, вон туда. – Она показала черной рукой в сторону весело прыгающих огоньков на золотистом подсвечнике – Турецкий не знал его правильного названия.

– А если мне надо за упокой?

– Тады туда. – Старуха ткнула рукой в сторону другого такого же подсвечника, поскромнее. – Спасителя распятого видишь? Вон туды и поставь.

Турецкий подошел к золоченому кресту, на котором мучился Христос. Горели пяток свечек. Негусто, видать, поминают. Зажег от одной из них и утвердил ее в гнезде. Постоял. Вспомнил, что надо бы и лоб перекрестить. Эх ты, божий человек…

Трижды перекрестился и поклонился Спасителю. А кому свечка? Так самому же себе, других быть не может. День нынче такой.

Постоял еще, вспомнил, как однажды вместе с Иркой они пошли в храм, что на Комсомольском проспекте, почти у самого метро «Парк культуры». Кто-то сказал, что там то ли крестился, то ли венчался Володя Высоцкий. Но пошли не по этой причине, а потому, что уж больно красива она была, эта церковь. И он, помнится, еще удивился преображению Ирины. Только что была веселая, хохочущая девчонка, которую хотелось схватить нa руки и немедленно утащить домой. А тут вдруг она как-то враз сникла, словно под строгим взглядом Николая Чудотворца, именем которого и названа была церковь, стала маленькой, беззащитной и уже никаких не то что сексуальных чувств, вообще ничего, кроме боязливого смирения, не вызывала. Наверное, потому она и церковь, что держит человека в безотчетной железной узде. Где-то ж должен он перестать подчиняться самому себе!

Точно так же сами собой пришли на ум слова, которых Турецкий никогда не произносил: «Господи, прости мне вольные и невольные грехи мои… Впрочем, насчет невольных ты не обращай внимания. Это все – лукавство. В чем и каюсь…»

Он еще раз поклонился и пошел к выходу. На солнце его оглушил птичий гомон. Орали вороны в парке напротив, чирикали воробьи в кустах распустившейся сирени. Все вокруг было розовато-голубым от обилия сиреневых зарослей. Когда-то, а в общем-то совсем еще недавно, дачки, которых здесь было изобилие, пока не стали строить казенные двенадцатиэтажки, утопали в сиреневых садах. Ничего почти не осталось. Снесли старые дачи, бульдозерами выкорчевали сады, сделав площадки с песочницами, а сирень разве что и осталась вот тут, у храма.

Ничего больше не смущаясь, Турецкий обернулся ко входу в церковь и в последний раз перекрестился на икону Христа над аркой дверей…

Конверт был в кармане. Турецкий вынул его, посмотрел, словно хотел убедиться в его наличии, сунул обратно и неторопливо пошел к главному входу в парк. Времени было достаточно. Он не смотрел по сторонам, хотя понимал, что его уже давно «ведут». А иначе и нельзя было. Как говорится, во избежание… Мало ли какой фортель мог в последнюю минуту выкинуть старший следователь по особо важным!…

Чувствовал он себя спокойно. На душе стояла этакая прохладная тишина. Никаких желаний тоже не было. Впрочем?…

Проходя мимо стекляшки-забегаловки с однозначным названием «Сирень», он подумал: а почему бы, в сущности, не выпить кружечку пивка? Вот просто взять и выпить. Кому от этого вред? И потом, сегодня же суббота как-никак.

Но за стойкой в кафе разливного пива не оказалось, пришлось довольствоваться бутылочным. Но он не стал цедить из горлышка, как это делает желторотая молодежь, ловя какой-то особый кайф. Он велел налить ему в бокал. И с этим бокалом подошел к столику у стеклянной стены и сел.

Отпивал медленно и со вкусом, поглядывая наружу.

По аллейке шло множество народу. Больше всего было стариков и детей. Подумал, что если бы пришлось проводить операцию, лично он бы отказался. Слишком опасно. Риск неоправданный.

Вспомнился давний рассказ одного знакомого опера, которому где-то в конце пятидесятых пришлось здесь вот, на одной из просек, вместе с коллегами из группы захвата брать особо опасного. Муровцы долго его выслеживали и наконец засекли…

Да, звали того опера Колей. Николай Иванычем. Он потом из сыщиков в писатели подался. Коллеги, встречая его, напевали с шутливой издевочкой: «А у него костюмчик цвета серой стали. Николай Иваныч, ах, какой вы стали!…»

Ну да, а его история чуть не кончилась трагически. У того отморозка, хотя в ту пору подобных терминов еще не было, манера имелась стрелять от пуза. И без рассуждения. Но ведь пушку в открытую таскать не будешь! Вот он для этой цели, падла, приспособил толстую книжку. Держит в руке пухлый том, читатель, бля, а внутри страницы вырезаны и между переплетами пистолет. И палец всегда на курке.

Коля рассказывал, что прокололся тогда один из молодых оперков. А суть в том, что с тем, кого ты собираешься брать по-тихому, ни в коем случае нельзя встречаться взглядами. Вмиг расколет. Как ты ни старайся казаться посторонним. Психика такая. Все напряжено, все – в ожидании, ну вот и… Короче, когда уже обложили того отморозка и «вели» его в сторону от людных аллей, паренек неопытный взглянул бандиту в глаза и… испугался. Уже через секунду бандит кувыркался по газону, отстреливаясь от паливших в него со всех сторон оперативников. Самое удивительное, что ни бандит, ни его преследователи не получили даже царапины. А преступника потом всем скопом повязали, когда у того кончились патроны. И такое бывает…

Кстати, не пострадал и никто из посторонних, из случайных зрителей. Которым иной раз достается так, что не позавидуешь.

Где-то здесь, поблизости, его и брали.

Сокольники…

Самое первое дело Сашки Турецкого, тогда еще стажера Московской городской прокуратуры, началось именно здесь. Здесь же, похоже, и закончится дорожка государственного советника юстиции… Надо идти. То есть уходить.

Он никогда бы не подумал, что будет так спокоен и собран. Письмо в кармане. Они его хотели, они его получат.

Круг выводил на Первый Лучевой…

Здесь было менее людно, чем ближе к центру парка. На лавочках сидели пожилые люди. Мальчишка кружил на трехколесном велосипеде.

С одной из лавочек впереди поднялся человек плотного телосложения, пожилой, хорошо одетый, чем-то отдаленно похожий на того Иван Иваныча. Пошел навстречу Турецкому.

Они встретились как бы случайно, посреди аллеи.

– Турецкий? – грубовато спросил пожилой мужик.

– Я.

– Где? – снова спросил пожилой.

– Тот же вопрос: где?

– Ты че, не понял?

– Деньги где? – спокойно продолжил Турецкий.

– А… «капуста»? Ща пойдем к выходу, там.

– Такого договора не было. И потом, я тебя не знаю.

– А тебе и не надо знать. Заява где?

– В кармане. Но отдам только после того, как подучу обещанное.

– Ну обещанное ты всегда получишь! – вдруг ощерился пожилой, и Турецкий увидел, что у того нет двух передних зубов. Значит, из недавних. Опытный давно бы вставил.

– Слушай, братан, иди к своему пахану и скажи: Турецкий слово держит. Того же требует и от вас.

– Требует? – изумился пожилой.

– Как сказал, так и передашь. А я здесь подожду. Иди.

– Тебе сказано – иди, значит, иди, Хмырь.

Голос раздался сбоку. Турецкий резко обернулся и увидел приближающегося к ним Иван Иваныча. Тот нес в руке кейс. Турецкий успел даже подивиться точности кликана – ну да, как этого ни прибарахли, все равно был хмырем, им же и сдохнет.

– Рад нашей встрече, Александр Борисович. Вот. Можете даже и не считать, – улыбнулся тот. – Все как в аптеке. Чудаки! – ухмыльнулся он вслед уходящему Хмырю.

Он протянул руку к Турецкому, ожидая обещанную бумагу.

Александр Борисович сунул правую руку за отворот пиджака…

– Я вас прошу… – недовольно скривился Иван Иваныч. – Тут же наши люди кругом. Оставьте эти шутки, Александр Борисович. Зачем это вам? Что за глупые эмоции!

Турецкий молча вынул из кобуры пистолет, секунду подержал перед собой и быстрым движением поднес его к своему виску.

Он и представить себе не мог, что смерть приходит так тихо…

Слабо щелкнул боек…

И тут же словно раскололось небо над головой.

Подкосились ноги, и он, подобно тряпичной кукле, сложился и рухнул на утоптанный гравий аллеи…

Эпилог

СТЫД – НЕ ДЫМ…

Сперва он услышал птиц.

Но это были явно не райские какие-нибудь гурии, приветствовавшие его появление в заоблачных высях. Крики скорее напоминали вопли испуганных ворон. Почему?…

Потом появился запах…

Точно так же пахла большая площадка в пионерском лагере, где он был в третьей смене, когда учился в седьмом классе. Мама его отправила в Хлебниково, по Савеловской дороге, где на берегу канала «Москва – Волга» стояли деревянные домики, в каждом из которых размещался один отряд. Физрук – здоровенный грузин Вано Ильич – заставлял мальчишек передвигаться по плацу по-пластунски. Воинов воспитывал! И плац этот ненавистный пах креозотом, которым пропитывают железнодорожные шпалы, едкой пылью и нагретым камнем…

Он не забыл этот противный запах подчинения…

Потом он увидел…

Небо над головой. Господь Бог в бездонной глубине… Облако, «наехавшее» на солнце, отчего стало сразу зябко и неуютно.

И в конце концов в возвращавшееся толчками сознание ворвались почему-то треск и крики. Трещало так, будто вокруг ломали кусты и валили деревья. А орали, как во время облавы на бомжей. «Стой, сучара!» И это было, пожалуй, самое вежливое…

Теперь он поднял голову. Даже сел, чувствуя слабость во всем теле, которое мотало из стороны в сторону. Зажмурился, снова открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд.

Развалистой походкой, с пистолетом в опущенной руке, к нему, будто Спаситель на том, Генисаретском озере, где он только что утихомирил бурю, приближался Вячеслав Иванович Грязнов. Вот ведь какая задница! Он и в раю – не в аду же, естественно! – не оставляет «своими заботами»…

Новый пророк увидел открытые, но, вероятно, еще бессмысленные глаза покинувшего бренную, земную юдоль Турецкого и закричал как на мальчишку:

– Ты чего творишь, засранец?!

Святость момента словно сдуло. А Грязнов все шел по аллее, почему-то хромая и неразборчиво матерясь. То, что он ругался, было видно по выражению его лица и той особой, раскованной решительности, с которой бывший простой опер позволял себе, не снимая генеральских погон, первым входить в помещение, где засел отморозок-убийца…

Спазм перехватил горло. Турецкий смотрел, как шел к нему… друг. С того света, что ли? А какой тот, какой этот, как понять?…

Крепкие руки встряхнули и подняли Александра Борисовича на ноги.

– Живой? – был первый вопрос, прилетевший из ниоткуда… Улетевший в никуда…

– Не знаю, – пробормотал Турецкий, и сам ничего еще толком не соображая.

– Да вроде целый, – озабоченно сказал Грязнов, оглядывая его.

– А это… что? – Турецкий наконец увидел корчащегося в судорогах Иван Иваныча, над которым, направив автоматы вниз, глыбами возвышались двое парней в защитной «сбруе» ОМОНа.

– А это? – повторил Грязнов, будто о какой-то козявке. – Это господин Арбатовский. Член. В смысле коллегии адвокатов. Работает исключительно с братвой. Срока им скашивает. Тот еще говнюк. Но – попался наконец.

Чуть дальше, с откинутой в сторону рукой, в которой был зажат пистолет, лежал лицом вниз Хмырь.

А еще дальше, в кустах пышно цветущей сирени, все трещало, кричало и вопило от боли.

– Их тут оказалось, как вшей у бомжа, – сказал, сплюнув на песок, Грязнов. – Слышь, мудила, как же ты посмел?

– Славка, уйди, – выдавил наконец из себя Турецкий.

– Что, стыдно?

– Да, – честно ответил Турецкий.

– Молодец, прощаю, – сказал Славка, сунул ненужный пистолет в карман брюк и, хлопнув Турецкого по плечу, добавил: – А стыд, Саня, не дым, глаза не выест. Пошли, там разговор есть…

– Куда? – глупо спросил Турецкий.

Грязнов посмотрел на него, как на идиота, и, подумав, сказал:

– Обратно, старик. В жизнь, твою мать… Вот так бы и дал!

Грязнов поднял с земли пистолет, которым так бездарно пробовал застрелиться Турецкий, зачем-то понюхал дуло и спрятал в карман.

– Ничего не понимаю, – сказал Турецкий.

– А где тебе? – сердито ответил Грязнов.

И в этот момент из-за поворота аллеи показался длинный и рыжий Денис.

– В порядке? – закричал он.

– А то, – ответил Грязнов-старший.

– Это мой пистолет? – вдруг спросил Турецкий.

– Да ты чего? В самом деле застрелиться, что ли, захотел? – Грязнов даже руки развел в стороны от искреннего изумления. – Дениска, иди объясни этому… – Грязнов не сказал кому. – Что его «макарыч» у тебя, а у него был твой.

– Но каким образом? – спросить-то Турецкий спросил, хотя уже догадался. – Илона?

– А к тебе на другой козе и не подъедешь! – захохотал Грязнов. – Верно, племяш?

– Так точно, дядь Сань, – козырнул тот.

– Твой кадр? – спросил Турецкий.

– Ты ей здорово понравился, дядь Сань, – ухмыльнулся самой наглой из всех своих ухмылок Денис. – Так что я отныне ничего не могу исключить.

– Ты что имеешь в виду? – почти зарычал Грязнов-старший.

– Я – ничего, – продолжая наглеть, заявил Денис, – это уж теперь пусть они сами решают…введу – не введу…

– Понял, кого воспитали? – возмутился Славка. – Все, этих – убрать! – Он показал на труп и бьющегося в истерике с завернутыми за спину руками Иван Иваныча.

– Слава, у них имеется адрес Курортной, – сказал Турецкий.

– Да знаю. Пусть стараются, там все равно никого уже давно нет.

– А как же вы?…

– А так, едрена феня! Они тебя «слушали», а мы – их. Ты прямо как неродной! Удивляюсь! Или не протрезвел еще? Вообще-то пиво на коньяк – это круто.

– Все, блин, знаете!

– А то! Пошли…

– Слушай, я вчера на такси ехал…

– Знаю, Витек его зовут. Он у Дениски недавно…

У центральных ворот парка стояла черная «Волга» с открытой дверцей. На заднем сиденье, высунув ногу наружу, устроился Костя Меркулов. Он увидел выходящих из-за турникета Грязнова и Турецкого. Внимательно, будто в первый раз видел, уставился на Александра Борисовича и, когда те подошли поближе, поднес указательный палец к виску и известным жестом изобразил, что он думает по поводу поведения своего уважаемого сотрудника.

И этот тоже…

– Стыдно? – повторил он Грязнова.

И Турецкий, опустив голову, ответил:

– Да.

– Все, – как бы подвел черту Меркулов, – извинился, и поехали дальше. Забыли, да, Вячеслав?

– А ты, собственно, о чем? – удивился тот.

Меркулов засмеялся:

– Опять сговорились, черти… Садись, поговорим, – сказал он Турецкому. И когда они втроем уселись в машине, продолжил: – Я вчера прочитал твое послание… ну в смысле версию. Отдал перепечатать, а сегодня положил в папку генерального. Для экстренного решения. Тот позвал, когда я уже собирался сюда. Поэтому задержался. – Это он сказал Славке. – Так вот. Остапенко в понедельник вызван для дачи свидетельских показаний. Ты не забудь, Вячеслав, что сбежать он не должен.

– Хрен ему, – сказал Грязнов.

– Вот именно, – подтвердил Меркулов серьезно и повернулся к Турецкому: – А ты, если, конечно, не собираешься подать заявление об уходе… Нет? – Но так как Турецкий промолчал, продолжил: – Значит, возбуждай дело. По Баранову, Колосову и Потапчуку. А по угрозам в адрес Турецкого дело возбудит Гена Левин. Он уже в курсе. Ты ему помоги с недостающими материалами. Ты ж у нас все-таки лицо заинтересованное, пойдешь свидетелем. Кстати, чуть не забыл… Саня, я вчера разговаривал с Ириной Генриховной. Ты уж извини мне такое вмешательство в твою личную жизнь. Но ведь надо же было объяснить… гм, необъяснимую «логику» твоих поступков! Так вот, она хочет узнать, когда может вернуться?

– Вернуться? – растерялся Турецкий.

– Вот именно, разве я неясно сказал? – сердито ответил Меркулов. – Во всяком случае, я обещал ей, что ты сам позвонишь, когда окончится… это… Вячеслав, да объясни ж ты ему!… Ну совершенно тупой какой-то! Все, ребята. Суббота нынче. Свободны, покиньте машину. А я поеду в присутствие. Еще раз почитаю откровения одного «важняка».

Меркулов подмигнул Турецкому и показал водителю, чтоб тот трогал.

– Так чей был пистолет? – спросил Турецкий, провожая взглядом меркуловскую «Волгу».

– Я ж тебе говорил, что будет сюрприз, – как-то неохотно ответил Грязнов. – Толковая девка. Дать телефончик?

– Есть, – ответил Турецкий.

– А твои вернутся в следующее воскресенье. Они не в Сочи, Степа их в Гагру увез. Это все вранье, что там кругом стреляют. И люди – наши, и море, говорят, уже потеплело… Как насчет пивка?

– Я бы с удовольствием.

– Тогда едем ко мне. И вот что еще, Саня, все равное я тебя обыграю, но даю фору!… Да, слушай, а что ты им написал-то? Покажи-ка свой конверт!

Грязнов забрал у Турецкого желтый конверт, открыл его, вынул листок бумаги, сложенный пополам, развернул и… захохотал.

На листе черной шариковой ручкой была довольно искусно изображена большая дуля. Фига, другими словами. Вероятно, Турецкому пришлось основательно потрудиться, чтобы его «ответ» был действительно похож на оригинал…

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Возвращение в Сокольники

Пролог ПРИГЛАШЕНИЕ В СОКОЛЬНИКИ

Глава первая В ТЕМНОМ ПОДВАЛЕ

Глава вторая РАЗГОН

Глава третья «НАБЛЮДАТЕЛИ»

Глава четвертая ДОХЛОГО ОСЛА УШИ…

Глава пятая ЗВОНОК

Глава шестая ШЛЮХА И…

Глава седьмая …И ПСИХИАТР

Глава восьмая «ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, „ВАЖНЯК“?»

Глава девятая ВТОРОЙ ЗВОНОК

Глава десятая ПОЕЗДКА В ПРОШЛОЕ

Глава одиннадцатая ПАГУБНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ «УНБЛЯХТЕРА»

Глава двенадцатая ПРОВОДЫ

Глава тринадцатая СУЕТА СУЕТ

Глава четырнадцатая БОЛЬШОЙ ОБМЫВ

Глава пятнадцатая ТАНЕЦ БЕЛОГО МОТЫЛЬКА

Глава шестнадцатая ПРИТЧА О ПЛОХОМ МАЛЬЧИКЕ

Глава семнадцатая ЖЕЛТЫЙ КОНВЕРТ

Эпилог СТЫД – НЕ ДЫМ…