Фридрих Евсеевич Незнанский

Выбор оружия

Вместо пролога

«ВАЖНЯК» В ОПАЛЕ

В начале июля 1996 года, вскоре после того, как переизбранный на второй срок Президент России Б. Н. Ельцин был приведен к присяге, в небольшом южнобаварском городке Гармиш-Партенкирхен, расположенном в живописном предгорье Альп и известном тем, что в нем дважды проходили зимние Олимпийские игры, начал свою работу международный симпозиум на тему «Научно-технический прогресс и сфера обитания человека». В работе симпозиума, как явствовало из пресс-релиза, участвовали эксперты из Германии, России, США и Великобритании, основным докладчиком был профессор Мичиганского университета господин Дэвид Н. Биггерс, известный своим активным участием в деятельности движения «Гринпис».

Взгляды Биггерса на проблему были широко известны по его многочисленным выступлениям в мировой печати, сама проблема защиты окружающей среды при всей ее важности также не содержала ничего сенсационного, поэтому внимание прессы к симпозиуму в Гармише было не слишком значительным. В «Мюнхен беобахтер» в разделе хроники появилось всего несколько строк, а в местных гармишских газетах – чуть больше, при этом упор делался не на значительность международного симпозиума, а на те удобства, которые Гармиш-Партенкирхен может предоставить будущим устроителям всевозможных конференций и симпозиумов любого уровня.

На этом интерес прессы к симпозиуму был полностью исчерпан, на что, собственно, его устроители и рассчитывали. Более того, даже если бы кто-нибудь из журналистской братии решил из праздного любопытства поприсутствовать на продолжении симпозиума, ему бы это не удалось: все входы в «Президент-отель», в конференц-зале которого проходили заседания, были надежно блокированы двумя десятками молодых людей. На лацканы их корректных костюмов были прикреплены визитные карточки с названием страны, которую они представляют, и с надписью «Консультант». Они были безукоризненно предупредительны, их пиджаки не топорщились от оружия, но не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы догадаться, что это охрана, причем такого высокого класса, что ей и оружия никакого не нужно, чтобы обеспечить безопасность вверенного ее попечению объекта.

Этим объектом были участники международного симпозиума «Научно-технический прогресс и сфера обитания человека». На самом же деле тема симпозиума звучала иначе: «Актуальные проблемы международного сотрудничества по борьбе с транснациональными мафиозными структурами, терроризмом и организованной преступностью». Целью обсуждения была выработка конкретных рекомендаций по созданию международного центра, который координировал бы действия правоохранительных органов стран-участниц в борьбе с этим новым глобальным злом: сращиванием международных преступных группировок, захватом ими не только подпольных (торговля наркотиками или оружием), но и вполне легальных сфер бизнеса, проникновением мафии и ее агентов влияния не только в экономику, но и в политику.

Делегации США, России, Германии и Англии возглавляли высокопоставленные руководители служб безопасности, в состав делегаций на правах экспертов входили по три-четыре человека от каждой из стран, лучшие из лучших: американские полицейские и агенты ФБР, инспекторы Скотленд-Ярда, германские оперативники, сотрудники ФСБ и Генеральной прокуратуры России. Среди членов российской делегации был и старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России А. Б. Турецкий.

Секретность, с которой была обставлена подготовка к этому симпозиуму, была столь велика, что лишь руководители делегаций знали, что толчок к этой работе был дан не кем иными, как лично президентами США и России Б. Клинтоном, Б. Ельциным, премьер-министрами Германии и Великобритании Г. Колем и Д. Мейджором, во время конфиденциальной встречи на юбилейной конференции Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. США, более других обеспокоенные внедрением «русской мафии» в жизнь своей страны, настаивали на ускорении этой работы, российская сторона медлила в ожидании исхода президентских выборов и лишь после победы Б. Ельцина во втором туре дала согласие на встречу в Гармише.

Второй день симпозиума начался с доклада руководителя американской делегации, начальника разведшколы в Вашингтоне Питера Реддвея. Он длился более двух часов и был выслушан участниками симпозиума с напряженным вниманием. Факты, содержащиеся в докладе, были всем слушателям более или менее известны, но вашингтонские аналитики проделали весьма объемную и глубокую работу по их обобщению, выявили связь между событиями в разных местах планеты от Боснии и Герцеговины до Чечни и Таджикистана, от турецкого Курдистана до оккупированной части Палестины и Ливии, в итоге картина угрозы всему цивилизованному миру предстала более чем убедительной. Основная мысль Реддвея заключалась в необходимости сделать борьбу с этой новой и страшной угрозой миру приоритетной для всех правительств. И не только в плане организационном. Не меньшую роль он отводил и человеческому фактору: к этой работе должны быть привлечены самые талантливые, опытные и бесстрашные люди. Питер Реддвей был умелым оратором и позволил себе заключить свой доклад шуткой: «Нам нужны Джеймсы Бонды – и не один, не десять, а столько, сколько сможет дать каждая из стран. Только в этом случае мы можем рассчитывать на успех». Шутка имела успех – по лицам сидящих в конференц-зале пробежали улыбки.

Содоклады других руководителей делегаций дополнили картину, нарисованную Реддвеем, но не прибавили ничего принципиально нового. Обсуждение организационных вопросов и вовсе охладило интерес зала. В начале третьего дня слово для выступления было предоставлено – по его просьбе – члену российской делегации эксперту Турецкому.

Он довольно сносно говорил по-английски, но справедливо решил, что его знания языка, которого вполне хватало для общения с коллегами за стойками уютных баров отеля, все же недостаточно для выступления с трибуны симпозиума и лучше положиться на профессиональных лингвистов, ведущих синхронный перевод всего, что происходило в конференц-зале. Поэтому он говорил по-русски. Тезисы его выступления таковы.

Доклад господина Реддвея и содоклады руководителей делегаций вполне согласуются с задачами, которые от имени Б. Н. Ельцина поставил перед всеми силовыми структурами и правоохранительными органами России секретарь Совета Безопасности Российской Федерации.

Ход обсуждения организационных вопросов свидетельствует о том, что осуществляется попытка создать еще одну международную бюрократическую структуру, которая вместо реальной борьбы с трансконтинентальной мафией и терроризмом будет заниматься вопросами согласования и утряски между ведомствами разных стран. Если же идти по правильному пути, то нужно думать не о новой структуре, а о совершенствовании структур уже действующих – в частности, Интерпола и Европола, которые не справляются или плохо справляются со своими задачами именно в силу бюрократичности их организационных схем.

Господин Реддвей в шутку уподобил сотрудников нашей новой структуры Джеймсу Бонду – конечно, без придуманного романистом Иэном Флемингом права на убийство, действующему в согласии с законами той страны, в которой он в данный момент работает. Вынужден напомнить всем присутствующим, говорил Турецкий, что у легендарного супершпиона Джеймса Бонда всегда было только одно задание: найти и нейтрализовать злоумышленника – как правило, преступника примерно такого же масштаба, с какими придется иметь дело всем нам. По правилам игры, заданным романистом Иэном Ланкастером Флемингом и его киноинтерпретаторами, Джеймсу Бонду не нужно собирать доказательства для суда, выполнять несметное количество процессуальных действий, обязательных для каждого работника правоохранительных органов, ограничивать себя в личной инициативе, когда она требуется обстоятельствами, но расходится с законодательными нормами. И так далее. Каждый из вас может продолжить этот список ограничений. Я согласен с господином Реддвеем: в наших странах при соответствующей работе мы сможем найти и подготовить к активной деятельности десятки Джеймсов Бондов. Но если, как к тому ведет ход суждения, мы поставим их в положение чиновников, эффект от их работы будет минимальным, а если говорить откровенно – просто нулевым.

Из всего вышеизложенного вытекает мое главное предложение: мы должны думать и работать не над созданием еще одной межправительственной структуры, а над созданием совершенно самостоятельной организации, руководитель которой будет подотчетен единственному человеку – Генеральному секретарю ООН или одному из его уполномоченных заместителей. Вопросы финансирования, подбора и подготовки кадров, распределение стратегических, тактических и оперативных заданий должен решать единолично руководитель этой структуры, сотрудникам ее должна быть предоставлена полная свобода действий – опять же, повторил Турецкий, в рамках законов той страны, в которой они вынуждены будут работать. Внедрять своих агентов в мафиозные образования, вести агентурное наблюдение, производить все иные мероприятия, призванные в конечном счете вывести преступников на чистую воду, – все эти вопросы должен решать каждый из наших сотрудников самостоятельно, возможно, согласовывая свои решения с руководителем группы, а иногда и без этого, потому что, как показывает практика, часы, а иногда даже и минуты решают успех всего дела. «И вы все это знаете не хуже меня», – закончил Турецкий свое выступление.

Он вернулся на свое место в четвертом ряду. Рядом с ним сидел руководитель российской делегации, высокий чин из ФСБ. По всему было видно, что он недоволен выступлением соотечественника. Не то чтобы отвернулся, а как-то сжался и отпрянул от него, из чего Турецкий заключил, что его ждут неприятности – и немалые.

«Да и плевать!» – неожиданно разозлившись, подумал он.

Симпозиум был рассчитан на четыре дня, но после выступления Турецкого и выступлений горячо поддержавших его экспертов из Англии, США и Германии Питер Реддвей закрыл конференцию, сославшись на то, что в свете принципиально нового подхода, предложенного господином Турецким, руководителям делегаций необходимо проконсультироваться со своими правительствами.

На следующее утро после возвращения в Москву Турецкий был вызван к Генеральному прокурору России. В его кабинете был и заместитель прокурора по следствию, старый друг и учитель Турецкого Константин Дмитриевич Меркулов. Весь минувший вечер Турецкий пытался найти Меркулова, но безуспешно: Константин Дмитриевич, как сказали его домашние, уехал к кому-то на дачу отмечать юбилей и обещал приехать лишь утром – и сразу на работу. Так что к разговору с генеральным, который – как небезосновательно предполагал Турецкий – будет совсем нелегким, ему пришлось готовиться в одиночку.

За неполный год работы нового генерального прокурора у Турецкого сложились с ним ровные, сугубо деловые отношения. Но сейчас генеральный с трудом сдерживал раздражение. Начал он без предисловий:

– Своим выступлением на симпозиуме в Гармише вы фактически сорвали мероприятие, санкционированное высшими руководителями четырех стран, в том числе и лично Президентом России.

– Вот как? – удивился Турецкий. – Я этого не знал.

– А если бы знали? Придержали бы свой язык?

Турецкий подумал и твердо ответил:

– Нет.

– Ваша безответственность поразительна!

– Вас неправильно информировали, – возразил Турецкий. – Я всего лишь высказал свои соображения о том, что работа симпозиума пошла по принципиально неправильному пути.

– Вы были обязаны согласовать свое выступление с руководителем российской делегации.

– Регламент симпозиума предусматривал свободный обмен мнениями. Я просто воспользовался своим правом.

– Тем не менее после вашего выступления симпозиум был прерван на день раньше намеченного срока.

– Это говорит лишь о том, что мои доводы многим показались убедительными. В том числе и мистеру Реддвею. По его просьбе я изложил тезисы своего выступления письменно. Они были размножены и вручены всем руководителям делегаций.

– Почему я ничего не знаю о ваших тезисах?

– Вопрос не ко мне, – ответил Турецкий. – Но вот они.

Он положил перед генеральным прокурором три машинописные страницы, над которыми просидел почти всю минувшую ночь, стараясь сделать текст как можно более кратким и убедительным. Это была докладная записка, адресованная Президенту России и секретарю Совета Безопасности.

Генеральный прокурор внимательно проглядел и не без иронии поинтересовался:

– Вы уверены, что они будут это читать?

– Не очень на это рассчитываю, – признался Турецкий. – Для меня важно было это написать. Могу только надеяться, что мою докладную записку прочитает кто-нибудь из людей, полномочных принимать ответственные государственные решения.

– До выяснения всех обстоятельств дела я буду вынужден отстранить вас от работы.

– В этом нет необходимости. – Турецкий положил на стол генерального прокурора заявление об увольнении по собственному желанию, загодя приготовленное на случай, если разговор примет именно такой крутой оборот.

Генеральный прокурор нахмурился.

– Вы в самом деле хотите уволиться из прокуратуры?

– Нет. Но этого, как я понимаю, хотите вы.

Генеральный надолго задумался. Наконец сказал:

– Я дам вам знать о своем решении. А сейчас не смею вас больше задерживать.

Турецкий встал.

– Подожди меня в моем кабинете, – обратился к нему Меркулов. Они уже лет пятнадцать, если не больше, были друг с другом на «ты», но сейчас, в напряженной атмосфере кабинета генерального прокурора, нескрываемо дружелюбное меркуловское «подожди» могло означать лишь одно: если для Турецкого этот тяжелый разговор закончен, то для генерального вторая половина его еще впереди – и она вряд ли будет намного легче.

Ждать Турецкому пришлось не меньше часа. Когда Меркулов вернулся наконец в свой кабинет и водрузился за необъятным письменным столом, он будто не заметил вопроса, сквозившего в напряженном взгляде Турецкого. Благодушно поинтересовался:

– Ну и как, проветрился в Гармише? Как там Альпы?

Турецкий лишь пожал плечами.

– Альпы как Альпы.

– Пивка баварского попил? На лыжах покатался?

– Какие лыжи? – удивился Турецкий. – Лето в Альпах – мертвый сезон.

– Люди-то хоть интересные были?

– Были и интересные. Ханс Юнге был из Франкфурта-на-Майне – помнишь, с которым мы дело об убийстве банкира Алмазова разматывали? – См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел» (М., 1996).» Франц Шмидт из гамбургской криминальной полиции. Боб Портер из Лондона. Совершенно потрясающий малый. Семь языков. И все – на «Файф левел». На «Пятом уровне» – на уровне носителей. По-русски говорит, как коренной петербуржец из хорошей семьи. Кто еще? Кэт Вильсон из нью-йоркской полиции. Тоже – три языка, включая русский, хоть и не на «Файф левел». Афро-американка, как сама сказала. Негритянка или мулатка. В двадцать четыре года уже лейтенант, начальник отдела по расследованию убийств. Это как Володя Яковлев из МУРа. На наши деньги получается – подполковник. Чертовски красивая. Но нрав как у дикой кошки.

– Приручить не пытался? – поинтересовался Меркулов. – Или побоялся, что исцарапает?

– Слушай, Костя, кончай ты мне душу мотать! – взмолился Турецкий. – Что ты обо всем этом думаешь?

Меркулов помедлил с ответом.

– Заварил ты кашу. Ну что я могу сказать? Все правильно, Саша. Хорошо просчитано. Кроме одного. Вот твое заявление. И вот что я с ним делаю…

Он разорвал листок на четыре части и бросил обрывки в корзину для бумаг.

– Что это значит? – спросил Турецкий.

– Это значит, что с сегодняшнего дня ты находишься в отпуске. Приказ подписан генеральным прокурором. Сколько у тебя осталось неиспользованного из очередного отпуска?

– Недели три.

– Вот эти три недели ты будешь в обычном отпуске. А затем – в отпуске без содержания, по семейным обстоятельствам. Табельное оружие сдай.

– Удостоверение тоже сдать?

– Зачем? Ты же не уволен. И даже не выведен за штат. Просто находишься в отпуске. Правда, в старину такой отпуск называли опалой.

– И сколько продлится моя опала? – хмуро спросил Турецкий.

Меркулов покачал головой.

– Этого тебе сейчас не скажет никто. И чем она закончится – тоже…

Глава первая. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ТУНДРЫ

Они подходили к Норильску с северо-востока, двое, он и она, оставляя по правую руку огромные плоские пространства тундры, обманчиво-мирные, поблескивающие в малокровном сентябрьском солнце, словно стерня. Слева разворачивались и нехотя отставали мелкие лесистые сопки Талнаха с далекими пыльными копрами над изломами рудного тела. Мощно, полукругом в треть неба, вспухшие впереди бурые горы также медленно расслаивались на увалы и кряжи, из сизодымных, грозового тона подножий обособлялись заводские строения, вначале крупные, соразмерные контуру гор, – прямоугольные блоки плавильных цехов с короткими жерлами труб, потом все более и более мелкие.

Вспыхнула дымным столбом и застыла над городом, справа от гор, ажурная телевышка.

Он вышагивал впереди, с механической размеренностью, не медленно и не быстро, заложив грязные цепкие пальцы за лямки тяжелого рюкзака, словно в проймы жилета, привычно спрямляя путь между круглыми черными озерцами. При поворотах солнце золотило щетину на его молодом, обветренном, смуглом безучастном лице.

Она держалась позади, не приближаясь и не отставая, шагах в шести за ним и на шаг в сторону, словно ей мешали смотреть вперед тусклые стволы мелкокалиберной винтовки и карабина у него за спиной. Девушка шла налегке, но подавалась вперед, как если бы ломила ей плечи тяжесть поклажи. Обвисли и не в такт шагам покачивались руки с напущенными на пальцы рукавами темно-красного свитера, выбившимися из-под черного рабочего ватника. Лицо ее, маленькое, смуглое, изможденное, казалось еще меньше между высоким воротом свитера и надвинутым глубоко на глаза козырьком такой же темно-красной вязаной кепки.

Все отчетливее прорисовывались впереди городские кварталы, плотной каменной стеной вытянутые на равнине – дом к дому, торец к торцу, океанским пирсом на кромке тундры. У шагавшей друг за другом пары закладывало уши. Шум города, еще неявный, неясный, постепенно скрадывал привычные для них звуки, оглушительно громкие, единственные звуки в пустой тундре: стук литой резины их сапог о камни и землю, хлюпанье на болотинах, хруст подмерзшего мха. И это ощущение глухоты, на первых порах беспокоившее их и заставившее несколько раз оглянуться, говорило о близости цели, о конце их пути явственней, чем различимые уже тени между домами и солнечные просветы улиц.

Стоял сентябрь, предзимье. Был чистый, ясный, холодный день. Людно было на тротуарах и оттого празднично на сходах в тундру. В просторный пролет поперечного сквозного проезда они вошли, завершая широкую дугу своего маршрута, и каждый, кому попадались они на пути, невольно глядел в ту сторону, откуда они появились, как бы пытаясь найти исток их движения и тем самым понять, кто они, какой печатью отмечены их лица, в стертости которых сквозило что-то большее, чем просто усталость.

Оттуда, с северо-востока, подкрадывались к городу режущие ледяные циклоны, оттуда наползала полярная ночь, вымораживая дороги, оттесняя к югу последние караваны судов.

Словно бы острую знобкость близкой зимы принесли с собой в мирный осенний город эти двое, размеренно прошагавшие обочиной тротуара и скрывшиеся в дверях гостиницы, развернутой тяжелым фасадом на солнечный людный проспект.

Кого только не видывали в этом уютном холле, тесном от аспарагусов и высоких китайских роз. С достоинством метрдотелей, с корректностью таможенников и с проницательностью, завидной для социологов, здесь каждый день быстро и безошибочно распределялись по шести этажам громоздкого, старой постройки здания пассажиры двух постоянных авиарейсов, из Красноярска и Москвы, и всех дополнительных, включая теплоходные в короткие месяцы навигации: проектировщики, монтажники, подрядчики, заместители министров и сопровождающие их лица, поставщики, ученые, фотокорреспонденты – весь разнокалиберный командированный люд, обычный для молодых, бурно развивающихся городов. И для каждого, кто бы ни подходил к черному пластиковому барьеру дежурного администратора, находилось – в полном соответствии с его значимостью – место в люксе, полулюксе, в номерах на двоих, на троих, на четверых и в общежитии на шестом этаже.

Лишь однажды затянутая в черный костюмчик, пожилая дежурная допустила оплошность, приняв за известного полярного исследователя, приезда которого ждали со дня на день, облаченного в кожано-меховые одежды доцента Московской академии коммунального хозяйства, и поселила его в одноместном люксе, хотя для него вполне хватило бы обычного двухместного номера, даже без телефона. И в этот погожий предзимний день именно ей довелось, услышав тройной стук дубовых дверей в тамбуре, а затем близкое звяканье железа о железо, поднять от рапортичек голову и увидеть этих двоих, от которых словно бы сквозняком полоснуло по открытому телу.

Им нужен был номер с ванной. Нужен! Да в таком виде вообще не заходят в гостиницу! С открытым оружием вообще запрещается появляться в городе! Да…

У этих все было против правил. Не было никаких командировочных удостоверений. В паспорте молодого человека стоял штамп о прописке в одном из мужских общежитий города – значит, ни о какой гостинице вообще не могло быть и речи. И наконец – у них были разные фамилии.

Документ, предъявленный со злорадной, как показалось дежурной усмешкой, был чем-то невообразимым по своей наивной наглости.

На листе рыхлой зеленоватой бумаги, вырванном из какой-то амбарной или бухгалтерской книги, даже не на машинке, а от руки, четким почерком человека, привыкшего иметь дело с цифровыми таблицами и чертежами, значилось:

ВРЕМЕННОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ

Настоящим удостоверяется, что гр-н Никитин Игорь Константинович, инженер-геолог Гидрогеохимического отряда Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции, и гр-ка Новикова Ольга Николаевна, студентка-практикантка Ленинградского государственного университета, 23 апреля с. г. вступили в брак, о чем в журнале радиограмм отряда сделана соответствующая запись.

Настоящее свидетельство, выданное мной на основании 26, часть IV «Инструкции по проведению геологоразведочных работ в отдаленных и труднодоступных районах», подлежит при первой возможности обмену на соответствующий документ ЗАГСа, а до того момента является официальным актом, подтверждающим факт заключения брака со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Начальник Гидрогеохимического отряда Щукин А. П.

Свидетели: завхоз отряда, радист I класса Чесноков И. М.,

рабочий-коллектор Задонский И. П.

И вся эта филькина грамота, обладавшая вместе с тем какой-то жутковатой убедительностью, была скреплена жирным фиолетовым штампом.

Пока дежурная, уставясь в треугольник штампа, тщетно пыталась найти хоть какую-нибудь опору в своем богатейшем жизненном опыте, молодой человек, будто вспомнив что-то неприятное, но необходимое, потянулся к телефону (дежурная содрогнулась, увидев его руку с намертво въевшейся грязью на белой пластмассе трубки), набрал номер.

– Это Никитин. Соедините меня с начальником экспедиции. – Подождал, неприязненно морщась. В трубке щелкнуло – повторил: – Это Никитин. Мы в городе… – Помолчал. – Да, закончили… Нет, на велосипеде. Конечно, пешком. – Еще помолчал. – Может, вы и правы, но я в этом еще не уверен. Скажите в бухгалтерии, пусть нам привезут денег. В счет зарплаты и полевых. Сколько-нибудь, все равно. Мы в гостинице. Номер? Секунду!… – Он требовательно посмотрел на дежурную.

– Триста двадцать первый, – застигнутая врасплох его взглядом, поспешно откликнулась та, хотя номер этот, двухместный, с ванной и телефоном, был оставлен для каких-то писателей из Москвы и дежурная не собиралась предлагать его этой паре.

– Триста двадцать первый, – произнес он и положил трубку.

За все это время девушка не проронила ни слова, лишь коротко досадливо повела головой, освобождая из горловины свитера подбородок.

И как это часто бывает с людьми, попавшими в затруднительное положение, дежурная думала уже не о том, правильно ли ее решение, а о том, как его реализовать. Но ведь в самом-то деле – не в мужское же общежитие им идти. Оформляя документы, она прикинула, что писателей для начала подселит в трехместный номер на втором этаже, из которого с утренним самолетом на Красноярск убыли два снабженца, а потом переведет в двухместный на четвертом этаже, когда выедут специалисты ленинградского «Гипроникеля». Ничего, перебьются. Неизвестно еще, что это за писатели, а эти…

Что"эти", дежурная тоже не знала, но они были, это бесспорно, свои, причастные к городу, которому и она служила на своем ответственном и нелегком посту. И она даже проводила «этих» на этаж, а через полчаса, когда прикатил геологический «уазик», вновь поднялась к ним с молоденькой девчонкой-курьером, сонной и бестолковой, не знающей ничего, кроме того, что ей было велено в бухгалтерии.

А эти двое, похоже, как вошли, так и с места не сдвинулись. Девушка приткнулась в кресле. Прекрасные черные волосы, давно не мытые, тусклые, рассыпались по его спине. Молодой человек прямо, как старик, сидел на стуле, расстегнув ватник и по-стариковски положив на колени руки.

Выпроводив девчонку-курьера, дежурная замешкалась в коридоре у двери и услышала какое-то движение в номере и голос девушки – напряженный, с хрипотцой:

– Вот мы и вернулись… Игорь…

Внизу дежурная еще раз внимательно перечитала заполненные ими анкеты.

Ему было двадцать пять лет. Ей – двадцать три.

В графе «Цель прибытия в город» в обоих листках стояло «Жить».

Дата вселения в гостиницу: 12 сентября 1971 года.

* * *

Через двадцать пять лет, во второй половине июля 1996 года, недели через две после того, как старший следователь по особо важным делам при Генпрокуроре России А. Б. Турецкий был отправлен в отпуск, в Шереметьево-2 рейсом из Франкфурта-на-Майне прилетел гражданин США русского происхождения господин Никитин Игорь Константинович (в американском варианте – Гарри К. Никитин), пятидесяти лет, уроженец Ленинграда, инженер-геолог, шеф-менеджер крупнейшей в Южно-Африканской Республике геологоразведочной экспедиции, ведущей поиски меди, никеля и других цветных металлов на обширных площадях к северу от Претории.

Немного выше среднего роста, сухощавый, подтянутый, с жесткими чертами сильно загорелого лица, с платиново-седыми, коротко подстриженными волосами, оттенявшими глубину загара, в легком сером костюме с серебристым галстуком от Кардена или Сен-Лорана, он являл собой примелькавшийся уже на международных линиях Москвы тип преуспевающего и уверенного в себе бизнесмена, кем, по-видимому, и был.

Невозмутимый, холодно-безучастный к царившей в залах прилета суете, он терпеливо дождался запаздывавшего, как почти всегда, багажа, снял с конвейерной ленты объемистый черный чемодан с закругленными углами, «бомбовоз», открыл его и, убедившись, что ничего не украдено (а такое нередко случалось в Шереметьеве-2), направился к стойкам таможенного контроля. Здесь он вновь открыл чемодан, в нем был еще один костюм, темный, несколько рубашек и серый атташе-кейс. В кейсе лежала пачка документов на английском и немецком языках, портативный компьютер, диктофон, наушники и черная плоская коробочка с фирменным знаком «Сони». Предъявленные Никитиным пять тысяч американских долларов, кредитная карточка «Виза», а из драгоценностей – золотое обручальное кольцо с алмазной гранью и швейцарские часы «Мозер» в золотом корпусе и с золотым браслетом – соответствовали записи в таможенной декларации. Убедившись в этом, дежурный вернул приезжему документы.

– Все в порядке. Удачного бизнеса, мистер Никитин.

– Спасибо. У меня бизнес всегда удачный.

Пробравшись сквозь плотную толпу встречающих, Никитин двинулся со своим «бомбовозом» к длинному ряду застекленных клетушек, в которых сидели агенты фирм, предлагающих машины напрокат, но объявление по внутренней трансляции аэровокзала заставило его изменить направление.

«Господина Никитина, прибывшего рейсом из Франкфурта, просят подойти к справочному бюро».

Но возле справочного его никто не ждал.

– Объявление дал какой-то молодой человек минут десять назад, – объяснила ему дежурная в окошечке справочного бюро. – Может быть, он скоро появится. Подождите немного.

Минуты четыре он стоял возле справочного, с недоумением поглядывая по сторонам, затем подхватил чемодан и вернулся к стекляшкам «Рента кар». Ему нужна была машина примерно на месяц, иномарка, новая или почти новая, без водителя, немедленно. Тут ему повезло не сразу. «Москау – Рента кар» могла предложить только «Жигули» и «Волги», в соседней клетушке пообещали иномарку, но лишь завтра утром, только в третьем агентстве – «Рост» – смогли выполнить все его условия.

– Что бы вы хотели: «мерседес», «вольво», «форд-сиера», «джип гранд-чероки»? – уточнил молодой человек, агент фирмы.

– Пожалуй, «форд», – немного подумав, сказал Никитин. – Вы сможете подогнать его сейчас же?

– Как только закончим оформление документов, машина уже будет вас ждать. Ваш паспорт и права, пожалуйста. Будете платить наличными, чеком или кредитной карточкой?

– «Виза» устроит?

– Вполне.

Через четверть часа с формальностями было покончено, агент «Роста» вышел из своей стекляшки и проводил клиента к выходу, предупредительно взяв его чемодан. Но не успел Никитин сделать и двух шагов к поджидающему его темносинему седану «форд-сиера», как на него налетел, едва не сбив с ног, какой-то белобрысый очкарик с дорожной сумкой, опаздывавший, видимо, на самолет, сконфузился и принялся извиняться, прикладывая руку то к своей груди, то к плечу Никитина.

– Ничего страшного, со всяким бывает, – прервал поток его извинений Никитин. Очкарик еще раз попросил прощения и ринулся дальше, в глубь зала.

– Ну чудак! По шее бы ему! Он вас не ушиб? – сочувственно спросил агент «Роста», укладывая чемодан клиента в багажник.

– Все в порядке, – отмахнулся Никитин.

Он молча выслушал объяснения водителя, подогнавшего «форд», который показал, как включается охранная сигнализация, но, когда тот хотел рассказать о назначении кнопок на приборной панели, прервал его:

– Я знаю эту модель.

«Форд» уверенно тронулся с места, однако метров через пятьдесят, на съезде с пандуса аэровокзала, его остановил жезл гаишника. Никитин прижался к бровке, опустил стекло и полез за документами.

– Не нужно документов, – предупредил его движение инспектор ГАИ. – Тут один товарищ хочет с вами поговорить.

Он отошел в сторону, а его место возле водительской двери «форда» занял какой-то человек в штатском.

– У вас ничего не пропало – документы, деньги, что-нибудь из карманов? Я из уголовного розыска, – объяснил он и показал удостоверение.

Никитин похлопал себя по груди и карманам: бумажник был на месте, из карманов вообще пропасть ничего не могло – там были только сигареты, зажигалка и носовой платок.

– Вроде бы все цело. А в чем дело?

– Проверьте еще раз.

Никитин вытащил бумажник, заглянул в него. Подтвердил:

– Все на месте.

– Видите ли, человек, который с вами столкнулся…

– Бывает. Спешил на самолет.

– Из зала прилета не улетают. Нет, этот очкарик – карманный вор, очень ловкий. Мы давно за ним следим. Сегодня вели скрытую видеосъемку. И если бы у вас что-нибудь пропало, мы бы его взяли. Ну ничего. Возьмем. Извините, что задержал. Счастливого пути.

Через час Никитин уже входил в здание старинного особняка на Бульварном кольце, капитально отремонтированное и обустроенное по высшим меркам евростандарта, в нем размещались службы одной из наиболее солидных и влиятельных финансовых структур России – Народного банка. Он назвал свое имя администратору и был незамедлительно принят генеральным директором Народного банка господином Дорофеевым. И хотя в плотном расписании генерального директора эта встреча не была запланирована, а сам господин Дорофеев редко тратил на разрешение самых сложных проблем больше восьми-десяти минут, его конфиденциальная, с глазу на глаз, беседа с Никитиным продолжалась беспрецедентно долго – сорок четыре минуты.

Когда посетитель ушел, Дорофеев вызвал начальника аналитического отдела Бориса Глузмана и начальника службы безопасности Анатолия Андреевича Пономарева, а сам в ожидании их поднялся из-за старинного, тщательно отреставрированного письменного стола с резными панелями и ножками в виде львиных лап, стал ходить по необъятному кабинету. Кроме письменного здесь был и стол для совещаний, за которым могло разместиться не меньше тридцати человек.

Дорофееву около сорока лет, он был невысок, явно склонен к полноте, чего не могли скрыть костюмы от самых лучших портных, сквозь светлые редкие волосы просвечивала близкая уже лысина, добродушное круглое с едва заметными веснушками лицо в минуты глубокой задумчивости становилось безмятежно-рассеянным, и лишь цепкий взгляд и слегка подрагивающие ноздри выдавали напряженную работу мысли.

Когда Глузман и Пономарев появились на пороге его кабинета, Дорофеев вернулся в свое кресло, тоже старинное, с дубовыми резными подлокотниками, и кивнул вошедшим: садитесь. Немного помолчав, обратился к Глузману:

– Тебе, Борис, – все, что есть о никеле. За последние пять-семь лет. Уровень производства, динамика цен, биржевые котировки, основные тенденции на сегодня.

– По России?

– Не только. По всему миру. ЮАР, Канада. Какие там еще страны-производители? Картина должна быть максимально полной.

– Раньше мы никогда не занимались никелем, – напомнил Глузман. – Теперь займемся?

– Может быть. Дело сверхсрочное. Свободен.

Глузман вышел.

– Теперь вам, Анатолий Андреевич. – Дорофеев положил перед начальником службы безопасности визитную карточку недавнего гостя. – В самые ближайшие дни мы должны знать об этом человеке все. Абсолютно все.

– Интересное предложение? – позволил себе полюбопытствовать Пономарев, хотя подобная любознательность в Народном банке не поощрялась.

– Интересное? – переспросил Дорофеев. – Не то слово. Фантастика. Если, конечно, не афера. Но даже если и афера – все равно фантастика.

* * *

Дорофеев. Рад познакомиться с вами, господин Никитин. Директор франкфуртского филиала Дойче-банка господин Шпиллер предупредил меня о вашем приезде. Он назвал сумму, которую вы намерены инвестировать в нашу промышленность, и сказал, что эти деньги уже поступили на ваш счет в Дойче-банке. Как я понял, он это сделал по вашей просьбе.

Никитин. Совершенно верно.

Дорофеев. Проходите, пожалуйста. Устраивайтесь поудобней. Что-нибудь выпьете?

Никитин. Спасибо, нет. Я за рулем.

Дорофеев. Может быть, кофе?

Никитин. Ничего не нужно, спасибо. И за то, что послали своих людей встретить меня – тоже спасибо. Правда, мы каким-то образом разминулись.

Дорофеев. Я никого не посылал встречать вас. Непременно послал бы, но я не знал, каким рейсом вы прилетите.

Никитин. А тогда какой же молодой человек… Впрочем, это не важно.

Дорофеев. Итак, слушаю вас. Только, ради Бога, господин Никитин, не курите, если это вас не очень затруднит. У меня больное горло, совершенно не переношу табачного дыма. Как видите, у меня даже пепельницы нет.

Никитин. Извините, не знал. Разумеется, я не буду курить.

Дорофеев. Итак…

Пауза.

Дорофеев. Как прошел перелет? Вы прилетели во Франкфурт из Претории?

Пауза.

Никитин. Нет, на несколько дней залетал в Нью-Йорк, там у меня были кое-какие дела. А оттуда уже – во Франкфурт и в Москву.

Пауза.

Дорофеев. Утомительное путешествие.

Никитин. Не без того.

Пауза.

Дорофеев. Сколько вы не были в России?

Пауза.

Никитин. Около двадцати лет.

Пауза.

Дорофеев. Тогда вы не узнаете свою родину. У нас очень многое изменилось.

Никитин. Но не все.

Долгая пауза.

Дорофеев. Вы сильно загорели. У вас там, в ЮАР, сейчас, наверное, жарко.

Пауза.

Никитин. У нас всегда жарко. Кроме зимы, когда просто тепло.

Очень долгая пауза.

Дорофеев. Сколько лет вы уже в ЮАР?

Никитин. Восемь.

Очень долгая пауза.

Дорофеев. А до этого где работали?

Очень долгая пауза.

Никитин. В Канаде. Пять лет. И пять лет жил в Штатах, в Нью-Йорке. Был безработным, жил на «вэлфэр» – это такое социальное пособие.

Очень долгая пауза.

Дорофеев. Может, все-таки выпьем что-нибудь? Есть прекрасный шотландский виски.

Пауза.

Никитин. Не стоит. Не хочу осложнений с ГАИ.

Пауза.

Дорофеев. У вас какая машина?

Пауза.

Никитин. «Форд-сиера», я взял ее напрокат.

Пауза.

Дорофеев. Лучше бы взяли «БМВ», гаишники такие машины редко останавливают.

Никитин. По-прежнему не любят связываться с иностранцами?

Дорофеев. Скорее – с бандитами. Их сейчас в Москве больше, чем иностранцев. И они почему-то предпочитают именно «БМВ».

Очень долгая пауза.

Никитин. Не знал. А то бы взял «БМВ».

Очень долгая пауза.

Дорофеев. Не буду больше утомлять вас светскими разговорами. Вам нужно отдохнуть с дороги. У нас еще будет время поговорить о делах. Где вы остановились?

Никитин. Пока нигде. Из Шереметьева я приехал сразу сюда. Остановлюсь в «России» или в «Москве».

Дорофеев. Сообщите мне свои координаты, и мы условимся о новой встрече. Вот моя визитная карточка, здесь телефон моего секретариата. А тут вот я пишу мой прямой телефон.

Никитин. Благодарю вас, господин Дорофеев, за то, что приняли меня. Мне было чрезвычайно интересно познакомиться с вами. Всего хорошего.

Дорофеев. До свиданья, господин Никитин.

Стук передвигаемых кресел.

* * *

Начальник службы безопасности Народного банка Анатолий Андреевич Пономарев выключил магнитофон и взглянул на часы. Ровно сорок четыре минуты. А текста не больше чем на двадцать минут. Он нахмурился. Что-то тут было не так. Еще раз внимательно прослушал запись, проматывая на скорости паузы. Потом вынул кассету, спрятал ее в карман своей кожаной куртки и вышел из узкого, как пенал, кабинета, находившегося на том же втором этаже, что и приемная генерального директора. Проходя мимо приемной, подергал ручку двери. Заперто. Все правильно, рабочий день кончился час назад. Правда, Дорофеев обычно засиживался часов до десяти, а то и до полуночи, если ему не нужно было присутствовать на какой-нибудь презентации или артистическо-политической тусовке. Но обычно он об этом предупреждал Пономарева, а сегодня уехал, ничего не сказав. Очень странно.

По широкой мраморной лестнице с красной ковровой дорожкой Пономарев спустился вниз, в комнату охраны. На одной из стен находились мониторы видеокамер наружного и внутреннего наблюдения. В креслах, положив ноги на низкий журнальный столик, сидели два молодых охранника, одетые так же, как и все служащие Народного банка – черный костюм, галстук. Они курили и пили пиво из жестяных импортных банок. Обернувшись на легкий стук двери и увидев кряжистую фигуру Пономарева, парни поспешно спрятали банки и сняли ноги с журнального столика.

Начальник службы безопасности молча извлек банки из-под кресел, выбросил их в открытую форточку, предупредив:

– Замечу еще раз: будете на помойках пустые бутылки собирать. И курить «Приму», а не «Мальборо». Что тут у вас?

– Все в порядке, шеф, – заверил один из них. – Все разошлись, только у Глузмана работают. В «Звездные войны», наверное, на своих компьютерах режутся.

Он показал на экран, связанный с камерой, установленной в аналитическом отделе.

– Почему камера в кабинете генерального не работает?

– Наверное, забыл включить, когда уходил. Он же сам ее включает и выключает.

– Он ушел?

– Больше часа назад. Вызвал телохранителя и уехал.

– Куда?

– Ничего не сказал.

– Ладно, пойду гляну, что там. И камеру включу. А насчет предупреждения – повторяться не буду…

Пономарев снял со стены увесистую связку ключей и вновь поднялся на второй этаж. Без труда выбрав из связки нужные ключи, открыл двери приемной и кабинета Дорофеева. За окнами сгущались сумерки, отсвет уходящего дня скрадывали кроны тополей и лип Бульварного кольца, на которое выходили забранные пуленепробиваемыми стеклами окна кабинета генерального директора Народного банка. Пономарев задернул тяжелые гобеленовые гардины и только после этого включил свет.

Внимательно осмотрелся. Стол Дорофеева пуст, ни одной лишней бумажки, лишь большой перекидной блокнот в сафьяновом переплете, на листах которого генеральный директор делал обычно свои заметки. Блокнот был раскрыт на чистой странице, несколько листов из него было вырвано. Пономарев достал из внутреннего кармана ключик, отпер ящики стола, начал просматривать документы, укладывая их на место в том же порядке, в каком они лежали. Ничего похожего на вырванные из блокнота листы не нашел. Запер письменный стол, подошел к книжному стеллажу и нажал скрытую книгами кнопку. Одна из секций стеллажа повернулась, открыв небольшой, вмурованный в стену сейф. Это был личный сейф генерального директора Народного банка, в нем хранились самые конфиденциальные документы о коммерческих операциях банка и контролируемых им акционерных обществ и холдинговых компаний.

Отключил сигнализацию. Набрал шифр. Два поворота ключа. Сейф открылся.

Бразильский револьвер «росси» в кожаной кобуре – личное оружие Дорофеева, которым он никогда не пользовался.

Стопки документов.

Пономарев перебрал их. Листов, вырванных из блокнота, не было и здесь. Закрыв сейф и вернув секцию стеллажа на место, Пономарев задумался. Потом подошел к письменному столу Дорофеева, взял из-под стола плетеную корзину и высыпал ее содержимое на полированную поверхность стола для совещаний. Среди небрежно смятых черновиков лежали мелкие клочки плотной веленовой бумаги. Это было то, что нужно.

Погасив свет в кабинете Дорофеева, включив видеокамеру и заперев двери кабинета и приемной, начальник службы безопасности Народного банка вернул ключи охранникам и заперся в своем кабинете-пенале. Не меньше часа понадобилось ему, чтобы сложить клочки листков один к другому. Это было посложней любого пасьянса, но в конце концов Пономарев с этой работой справился. И хотя некоторые клочки так и не нашли своего места, текст можно было уже прочитать.

Размашистый почерк Дорофеева Пономарев знал хорошо. Другой почерк, убористый, четкий, с чуть отстоящими друг от друга буквами, принадлежал, несомненно, гостю Дорофеева – этому русскому американцу Никитину. Его почерком и была сделана первая запись:

Ни слова о деле. Нас слушают.

Дорофеев. Кто?

Никитин. Не знаю. Говорите что-нибудь.

Дорофеев. Вы уверены?

Никитин. Да.

Записи в блокноте были сделаны не вдоль строк, а наискось, с наклоном в разные стороны, как если бы собеседники по очереди подсовывали блокнот друг другу. Да так оно, видимо, и было.

Дорофеев. Суть вашего дела?

Никитин. Лицензия на разработку Имангды. Месторождение никеля. 120 км от Норильска. Получите для меня.

Дорофеев. Правительство объявит тендер. Конкурс.

Никитин. Конкурентов не будет. Имангда считается бесперспективной.

Дорофеев. А на самом деле?

Никитин. Потом объясню.

Дорофеев. Ваша стартовая цена?

Никитин. 24 млн. долл. Стартовая и конечная.

Дорофеев. Это все?

Никитин. Нет. Акции концерна «Норильский никель». Купите.

Дорофеев. На всю остальную сумму?

Никитин. Да.

Дорофеев. Смысл?

Никитин. Потом продадите. Акции подскочат на два порядка.

Дорофеев. В сто раз?

Никитин. Да.

Дорофеев. Почему?

Никитин. У меня есть информация. Только у меня одного. Во всем мире.

Дорофеев. Какая?

Никитин. Потом объясню.

Дорофеев. Много вопросов.

Никитин. Приезжайте через час в гост. «Космос», отвечу.

Дорофеев. В каком вы номере?

Никитин. Узнаете у портье. Эти записи сожгите.

Пономарев откинулся на спинку черного офисного кресла. Все стало понятно. Если сложить время на эту переписку и разговор – вот они и будут, все сорок четыре минуты. Он нашел и перечитал самое важное место: «Акции подскочат на два порядка». В сто раз. Пономарев уже около пяти лет работал в Народном банке, всех тонкостей финансового бизнеса он, конечно, не знал, но тут и экономистом не нужно быть, чтобы понять, в чем дело. Вкладываешь миллион – получаешь сто миллионов. Вкладываешь сто миллионов – получаешь десять миллиардов. А если это не рубли, а доллары? Десять миллиардов долларов. Ничего себе! Это уже не экономика – астрономия! Дорофеев прав: фантастика. Даже если и афера.

Пономарев вынул из кармана кассету, вставил в магнитофон и наговорил на вторую сторону весь текст – медленно, четко, чтобы не пропало ни одного слова. Потом сгреб в кучку плотные обрывки листков и задумался: что с ними делать? Вернуть на место, в корзину для бумаг? Но для этого нужно снова идти в кабинет Дорофеева, брать в охране ключи, отключать видеокамеру. А если охранники забеспокоятся и прибегут – как объяснить им, что еще ему понадобилось в кабинете генерального директора банка? Да и смысла не было: все равно рано утром придет уборщица и вывалит содержимое корзины в общий мусор. Сжечь? Но бумага плотная, плохо будет гореть, да и запах гари останется. Пономарев нашел оптимальный выход: выбросил клочки в унитаз туалета, находящегося в конце коридора, и спускал воду до тех пор, пока все обрывки не унесло в канализацию. После этого вызвал свою машину, «Вольво-940», и уехал домой.

Только одно не давало ему покоя: как мог Никитин узнать, что кабинет прослушивается? Никаких объяснений Пономарев найти не мог. Он бы еще больше встревожился, если бы узнал, что через полчаса после того, как шофер открыл перед ним заднюю дверцу его служебной «вольво», к подъезду Народного банка подкатил серебристый представительский «мерседес», Дорофеев вышел из него и поспешно, с необычной для его тучной фигуры резвостью поднялся на второй этаж и вошел в свой кабинет. Он забыл выключить видеокамеру, и охранники, привлеченные ярко осветившимся монитором, с недоумением наблюдали за странными действиями генерального директора: не снимая плаща, Дорофеев вывалил содержимое корзины для бумаг на свой стол, какое-то время перебирал бумажный мусор, затем нажал кнопку селектора.

Один из охранников взял трубку:

– Слушаю вас, Илья Наумович.

– Откуда вы знаете, что звоню я?

– Я вижу вас на мониторе.

– После того как я уехал, кто-нибудь заходил ко мне в кабинет?

– Никто не заходил. Только Анатолий Андреевич. Вы забыли включить камеру. Он включил. Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего. Все в порядке.

Экран монитора потемнел – Дорофеев выключил видеокамеру. Он опустился в свое кресло и долго сидел, прикрыв глаза. Лицо у него было безмятежно-рассеянным, лишь слегка подрагивали крылья ноздрей.

Не все было в порядке. Далеко не все.

Все было очень даже не в порядке.

Все.

* * *

В первые недели своего вынужденного отпуска Турецкий развил кипучую деятельность: подвешивал кухонные и книжные полки, подгонял оконные рамы, перестилал линолеум в прихожей, шпаклевал щели, красил, подкрашивал, доводил до ума квартиру, недоделок в которой после капитального ремонта было пруд пруди. Обычное дело. Спасибо, что хоть ремонт провели довольно быстро, а то бы мыкаться Турецкому с Ириной и Нинкой по чужим углам неизвестно сколько. Быстрота же ремонта объяснялась очень просто: весь нижний этаж их старого московского дома на Фрунзенской набережной отходил какому-то совместному русско-басурманскому предприятию под офис, их-то деньги и подогрели не слишком поворотливых столичных ремонтников.

Ирина только ахала, когда муж демонстрировал ей, вернувшейся с работы, переложенную кафельную плитку в ванной, перевешенные в удобные места бра, прибитые вешалки и крючочки. Об этом она не могла допроситься его годами.

– Сашка, ты гнусный обманщик! – возмущалась она. – Сколько лет прикидывался неумехой! А ты же, оказывается, все умеешь. Когда захочешь…

– Не все, – вполне серьезно и даже с какой-то тронувшей Ирину грустью ответил он.

– Чего же ты не умеешь?

– Любить тебя. Так, как, наверное, должен.

– Перестань, – смутилась она. – Никому ты ничего не должен. И это ты умеешь… Когда захочешь.

Никогда за все годы семейной жизни Турецкий не проводил столько времени дома. Нинка липла к нему, таскала за ним по квартире щетки и молотки, путалась под ногами, повизгивала от восторга, когда Турецкий устраивал с ней веселую кутерьму. Они вдвоем побывали в старом цирке на Цветном бульваре, в новом – на проспекте Вернадского, в Детском музыкальном театре. Но когда Ирина спрашивала, что они смотрели, Нинка только хлопала ресницами и отвечала:

– А я не помню.

Она, наверное, в самом деле не помнила, ей важно было не то, что происходит на сцене, а совсем другое – что рядом с ней он, отец, папка, и до него в любой момент можно дотронуться, приласкаться, и порыв ее не будет остужен его усталым, равнодушным или раздраженным голосом.

Турецкого потрясло, когда она вдруг, ни с того ни с сего, на скамейке в зоопарке, где они ели мороженое, горько, по-взрослому, разрыдалась, уткнувшись лицом в его колени, и долго не могла успокоиться. Когда же наконец судороги в горле отпустили ее, она подняла к нему мокрое от слез лицо и спросила:

– Почему ты всегда не можешь быть таким?

Этот же вопрос Турецкий угадывал во взгляде Ирины и сам себя спрашивал: в самом деле – почему? А кто его знает. «Если мы милосердны к тем, кого любим, и не теряем привязанности к тем, кого обманываем, зачем нам высчитывать, чего в нас больше – хорошего или плохого?» Турецкий часто вспоминал эти слова Грина, не того, который написал «Алые паруса», а другого, Грэма, который прославился «Комедиантами» и «Тихим американцем». Бывший разведчик, шпион, ставший писателем, он, наверное, тоже мучился тем же вопросом: «Почему ты всегда не можешь быть таким?» И нашел ответ, который утешил его и много лет утешал Турецкого, примиряя его с собственной совестью. А теперь вот перестал примирять. Вопрос остался. И ответ на него нужно было искать не в чужих книгах, а в своей жизни.

– Я постараюсь, я буду очень, очень стараться, – искренне пообещал он Нинке тогда, в зоопарке. И он верил в то, что говорил.

А действительно, убеждал он себя, какое мне дело до того, что Костя Меркулов не звонит, а если звонит, то наспех, на ходу, какое мне дело до того, в каких таинственных дебрях новейшей российской государственности увязла моя докладная и что они там, наверху, соизволят решить. Я что, работы себе не найду? Да в ту же «Новую Россию» вернусь. Или в какую-нибудь фирму консультантом. В конце концов, в «Глорию» к Славке Грязнову пойду, давно звал. Звал, остановил себя Турецкий, а сам от такой хорошей жизни в МУР вернулся. Заместитель начальника МУРа, полковник милиции Грязнов. А выпестованное им частное детективное агентство «Глория» на Дениса, племянника, оставил. И выпал из жизни своих друзей. Будто пересел на другой поезд.

Что же за странное расписание у этих поездов жизни? Чем предопределен их маршрут – прямолинейностью стальных рельсов? Или капризами судьбоносных ветров? Если бы знать…

За первые две недели отпуска Турецкий не выпил ни рюмки водки, ни стакана вина – так, пару раз по бутылке «Жигулевского» в знойные дни, опылившие Москву тополиным пухом. Он приспособился по утрам, накормив Ирину завтраком и проводив ее на работу, бегать трусцой вместе с Нинкой по набережной, изнурял себя зарядкой, про которую не вспоминал уже лет пятнадцать, если не все двадцать. Попробовал даже бросить курить, но, промаявшись полдня, понял: это уже слишком. Он мотался по магазинам, носил белье в прачечную, мелочишку стирал сам, готовил завтраки, обеды и ужины, изнурял себя домашней работой, которой, оказывается, даже в самом ухоженном доме не бывает конца, и все чаще ловил себя на том, что вдруг останавливается посреди какого-нибудь дела и смотрит, смотрит… в никуда.

И Ирина, живая душа, это почувствовала. В какой-то из вечеров, уложив Нинку спать, она выставила на стол бутылку молдавского коньяка и предложила:

– Давай-ка дернем по маленькой.

Ну дернули, отчего же не дернуть. С отвычки вроде и не пошло. Выпили еще.

Ирина спросила:

– Что с тобой происходит?

Все– таки третья рюмка дошла до сердца. Турецкий признался:

– Знаешь, Иришка, я себя чувствую так, как пассажир, который сошел ночью на маленькой пристани с парохода. Пароход уходит все дальше и дальше, там музыка, люди, огни, а я стою один на раскисшем косогоре, вокруг тьма, дождь, грязь, стою и смотрю ему вслед. А он уходит и уносит с собой праздник.

– Все не так, – помолчав, отозвалась она. – Все совсем не так. Ты не на косогоре. Ты и есть пароход. Для меня, для Нинки. Ты и есть для нас праздник.

Вот так. Пароход «Турецкий». Греми музыкой, сверкай огнями, гуди! Господи, да почему же Костя-то не звонит?

И тут раздался звонок. Но звонил не Меркулов. Звонил Денис Грязнов, новоиспеченный директор агентства «Глория».

– Дядя Саша, не хотите заработать пару баксов честным трудом?

– Честным – не хочу.

– А нечестным?

– Не умею.

– А получестным?

– Это как? – заинтересовался Турецкий.

– Ну примерно так: труд честный, а оплачивается как нечестный.

– Соблазнительно. В чем дело?

– Завтра в час дня я встречаюсь с Дорофеевым. Это генеральный директор Народного банка. Слышали о таком?

– Кто же о нем не слышал. «Хороший банк – это устойчивый банк». Он?

– Не совсем. Но того же калибра. А может, и покрупней. Я хотел бы, чтобы вы присутствовали при нашем разговоре. Дядя Слава тоже обещал подойти, если сумеет вырваться.

– Зачем мы тебе?

– Ну как. Подстрахуете. У меня первая встреча с таким клиентом. Будете оказывать мне моральную поддержку. А если будет нужно – вмешаетесь.

– И сколько я за это получу?

– Это будет зависеть от результатов переговоров.

– Уболтал. Буду. Народный банк – это где-то на Бульварном кольце?

– Да. Но встреча – в нашем офисе на Неглинке.

– Вот как? – удивился Турецкий. – Ты назначил ему встречу у себя?

– Ну да. Не царское это, как говорится, дело – ошиваться нам в приемных банкиров. И в конце концов, позвонил мне он, а не я ему.

– Ну ты наглец, Денис. Мы со Славкой не из скромняг, но ты нам уже пару очков форы дашь.

– Совсем не наглец, – запротестовал Денис. – В душе я очень застенчивый человек. Но, сами понимаете, положение обязывает.

– И он согласился к тебе приехать?

– Не сразу, но согласился.

– Значит, ты ему действительно очень нужен, – заключил Турецкий. – До завтра.

– Денис просит проконсультировать его по какому-то делу, – объяснил Турецкий Ирине, повесив трубку.

Она только и сказала:

– Началось…

* * *

Частное детективное агентство «Глория» занимало несколько комнат в цоколе шестиэтажного, дореволюционной постройки доходного дома на Неглинке, неподалеку от Сандуновских бань. На табличке у стеклянных дверей значилось только название агентства и номер лицензии. И без всяких там пояснений – «конфиденциальные услуги, охрана, розыск пропавших». И прочего, чем занимаются наши доморощенные «секьюрити».

Ехать к Грязнову Турецкий хотел сначала на своем «жигуленке», но потом раздумал: центр, пробки, да еще заглохнет эта зараза в каком-нибудь самом неподходящем месте. И угадал: вместо сорока минут на машине он доехал на метро за четверть часа и подошел к «Глории» свежим, не измочаленным в уличных заторах, ощущая полузабытое удовольствие от того, что так хорошо сидит на нем белый полотняный костюм, что так удобны саламандровские туфли (единственная покупка, которую он сделал во время злосчастного симпозиума в Гармише) и что вообще все хорошо. А что нехорошо, так на это наплевать, бывало и хуже и еще не раз, наверное, будет.

Пришел он минут за десять до назначенного срока. Денис ждал его у входа в агентство. Ну копия Славки Грязнова, если сбросить с того два десятка лет и килограммов пятнадцать лишнего веса. Такой же высокий, рыжий, с такой же хитрованской физиономией. Денис был заметно взволнован. Оно и понятно: не каждый день встречаешься с такими воротилами, как Дорофеев. Но в одежде не проявил никакого пиетета к высокому статусу гостя: был в обычной джинсе и кроссовках, лишь волосы пострижены и уложены у хорошего мастера.

– Что же у вас рекламы никакой нет? – поинтересовался Турецкий. – Что значит «Глория»? Агентство по воспеванию? Или фирма, торгующая окорочками? Поди пойми. Написал бы уж: охрана, розыск.

– Охраной мы перестали заниматься, – объяснил Денис. – Хлопотно, да и не всегда контролируешь ситуацию. Держим троих – для приезжих ВИП, особо важных персон. Постепенно переориентируемся на услуги финансовым структурам.

– Какие же услуги вы можете им предложить?

– Самые дорогие. Информацию. Хотите посмотреть наше хозяйство?

– Ну покажи, – согласился Турецкий. – Только пора тебе говорить не «наше», а «мое».

– Трудно привыкнуть. Пойдемте…

Внутреннее обустройство «Глории» не било в глаза показушной роскошью, но и бедным его назвать было нельзя: полы в ковролине, черные и белые офисные столы и кресла, фирменная оргтехника. Небольшой холл, он же приемная. Кабинет директора, отделенный от холла высоким, во всю стену, стеклом, украшенным кашпо с какой-то развесистой зеленью. В глубине – комната, набитая спецсредствами: связь, прослушка, лазеры-мазеры и прочие электронные прибамбасы, о них Денис распространяться не стал, а Турецкий не спрашивал. Самая большая комната была отведена группе компьютерного обеспечения. Компьютеры здесь были суперклассные. За одним из них сидел молодой, лет двадцати, толстый парень в красной футболке и гонял по экрану танки и самолеты с такой скоростью, что у Турецкого зарябило в глазах.

– Хорошее развлечение, – заметил Турецкий.

– Тренировка пальцев и мозгов, – поправил его Денис. – Это Максим. Весной закончил Бауманский. В компьютерах – бог. Для него взломать любой код – как орех разбить. Ну что, Макс, – обратился он к парню. – Есть что-нибудь по Народному банку?

– Кроме того, что я вам уже дал, – вот! – Макс кивком указал на компьютерную распечатку, лежавшую на столе возле принтера. – Они закрылись ДЭЗом с драйвером «Дискрет систем» в файле «Конфиг сис» с ключом от шести до сорока байтов. И думали, что могут спать спокойно. – Он засмеялся, не отрывая взгляда от экрана.

– Ты понял, что он сказал? – спросил Турецкий.

– Почти ничего, – ответил Денис, просматривая распечатку. – Знаете, дядя Саша, какие у этих ребят анекдоты? «Открываю схему, а там вместо пятнадцатого транзистора стоит семнадцатый». И хохочут.

– Это действительно смешно, – не очень уверенно произнес Турецкий.

– Пойдемте покурим, – предложил Денис. Референт Дорофеева попросил при нем не курить – у него идиосинкразия к табачному дыму. Через пять минут приедет.

Без трех минут час к «Глории» подъехал на новом милицейском «форде» полковник Грязнов. Не успели они с Турецким как следует поздороваться и обменяться новостями, как рядом с муровским «фордом» мягко осел на тормозах серебристый тяжелый лимузин с затемненными стеклами и мерседесовской звездой на радиаторе. Шофер открыл перед Дорофеевым заднюю дверь и двинулся было в директорский кабинет «Глории» вслед за хозяином, но Денис остановил его:

– Побудьте в холле. Здесь безопасность вашего шефа гарантируется. Заходите, Илья Наумович. Разрешите представиться: Денис Андреевич Грязнов. Можно просто Денис.

Дорофеев в некоторой нерешительности остановился на пороге кабинета.

– Я полагал, что буду иметь дело с Вячеславом Ивановичем Грязновым. Мне его рекомендовали как серьезного партнера.

– Познакомьтесь, Вячеслав Иванович Грязнов, заместитель начальника МУРа, основатель нашего агентства. Последние полгода все дела веду я, но на его советы всегда рассчитываю.

Дорофеев и Грязнов-старший обменялись рукопожатием.

– Александр Борисович Турецкий, старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России, – по полной форме представил Денис Турецкого. – Сейчас Александр Борисович в отпуске и выступает в роли нашего консультанта.

Турецкий привстал со своего кресла в углу кабинета и слегка поклонился. Таким же полупоклоном ответил ему и Дорофеев. По-видимому, присутствие Грязнова-старшего и Турецкого развеяло его сомнения, он опустился в предложенное ему Денисом кресло.

– Прежде чем мы перейдем к делу, один вопрос, – продолжал Денис, занимая место за директорским столом. – Ваш телохранитель и шофер – всегда одно и то же лицо?

– Как правило, да.

– Разрешите дать вам бесплатный совет. Вы совершаете довольно типичную ошибку. Телохранитель должен заниматься только своим делом: контролировать обстановку и оценивать всю поступающую к нему информацию. Если он сидит за рулем, от него мало проку, все его внимание занимает дорога.

– Спасибо, – кивнул Дорофеев. – Я это учту.

– Итак, что привело вас в наше агентство?

«Хорошо держится, нахалюга! – отметил Турецкий. – Скромненько, но с достоинством. Знай наших!»

– Видите ли, я оказался в затруднительной ситуации… – начал Дорофеев.

Денис его прервал:

– Извините, но я должен предупредить, что наш разговор записывается на магнитофон. Потом будет сделана расшифровка.

– С какой целью?

– Чтобы в дальнейшем, если возникнет необходимость, мы могли проанализировать. Практика показывает, что участники разговора воспринимают не больше половины из сказанного. Изучение стенограммы позволяет восполнить этот пробел.

– Интересное наблюдение. Важные переговоры я тоже веду под стенограмму. А остальные…

– Кто может заранее сказать, что окажется важным, а что нет.

– Возможно, вы правы. Я, пожалуй, тоже введу у себя эту практику. Так вот, пять дней назад ко мне обратился человек с перспективным коммерческим предложением, – продолжал Дорофеев, тщательно подбирая слова. – Он хотел, чтобы Народный банк через одну из наших холдинговых компаний купил для него лицензию на разработку одного месторождения и акции крупного горно-рудного предприятия.

– Какого? – уточнил Денис.

– Я предпочел бы об этом не говорить. Этот господин – гражданин США, его фамилия Никитин. Игорь Константинович. Вот его визитная карточка… Он сказал, что располагает информацией о том, что акции этого предприятия в ближайший месяц поднимутся в цене не меньше, чем в сто раз.

– Какова общая сумма контракта?

– Мы не могли бы обойтись без этого уточнения? – спросил Дорофеев.

– Вполне, – кивнул Денис. – Но в таком случае вам, Илья Наумович, придется обратиться в другое агентство. Мы можем работать с клиентом лишь при условии, что он полностью нам доверяет.

«Хороший ход», – отметил Турецкий.

– Наверное, с вашей стороны это правильный подход к делу, – подумав, сказал банкир. – Надеюсь, что и я, в свою очередь, могу рассчитывать, что эти сугубо конфиденциальные сведения не станут достоянием третьих лиц?

– Вам придется положиться на мое слово. Были случаи, довольно редкие, когда нам не удавалось справиться с задачей, но ни один из наших клиентов не может пожаловаться на утечку от нас какой-либо информации.

– Мне придется удовлетвориться вашими гарантиями. Месторождение, о котором шла речь, – Имангда. Имангдинское месторождение медно-никелевых руд, в ста двадцати километрах к северу от Норильска. Оно хорошо изучено и считается бесперспективным. Горнорудное предприятие – концерн «Норильский никель». А сумма контракта, предложенного господином Никитиным, сто двадцать четыре миллиона долларов.

Денис чуть не ойкнул.

– И котировка акций концерна поднимется в сто раз? Масштабный проект. Даже очень. В чем привлекательность этого проекта для Народного банка?

– Во-первых, сам контракт, – стал объяснять Дорофеев. – Мы получаем определенный процент за банковские услуги. Но главное не это. Какое-то время эта сумма будет находиться на нашем счету без движения. Мы пустим ее в оборот, будем давать кредиты на очень небольшие сроки под пятьдесят-шестьдесят процентов. Это называется «короткие» деньги. И самое главное – мы сможем принять участие в биржевой игре, предложенной господином Никитиным, вложив в нее и свои средства.

– Сколько?

– Порядка ста миллионов.

– Рублей?

Дорофеев усмехнулся.

– Нет. Долларов, разумеется.

– Что дает Никитину основания полагать, что курс акций «Норильского никеля» сделает такой резкий скачок? – продолжал Денис.

– Он весьма информированный человек. Основные страны – производители никеля Россия, Канада и Южно-Африканская Республика. На первом месте – Россия. И девяносто процентов российского никеля дает норильский концерн. Господин Никитин возглавляет в ЮАР самую крупную геологоразведочную экспедицию. До этого он работал в Канаде, пять лет. Значит, знает там обстановку. А еще раньше, с семидесятого года по семьдесят четвертый, работал в Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции – на этой самой Имангде. Его информированность не вызывает сомнений. Конкретизировать свои сведения он отказался. Сослался на то, что сумма, которую он вкладывает в проект, лучшая гарантия достоверности его прогнозов.

– Вас удовлетворило это объяснение?

– В общем, да. Хотя, конечно, я предпочел бы более детальную информацию. Он произвел на меня впечатление серьезного и чрезвычайно осторожного бизнесмена, который не будет без веских причин рисковать такими деньгами.

– Если операция с акциями окажется успешной, как намерен господин Никитин распорядиться полученной прибылью? Перевести ее обратным трансфертом на его счет в Дойче-банке?

– Нет. Я спросил его об этом. Он хочет, чтобы было создано совместное предприятие для доразведки и разработки Имангдинского месторождения. Вся прибыль должна быть вложена в закупку горнодобывающего оборудования, в строительство шоссе и железной дороги от Имангды до Норильска, в создание инфраструктуры. Он даже назвал фирму, с которой уже вел переговоры о поставке оборудования. Это нью-йоркская компания «ЭКСПО, импорт – экспорт».

– Но вы сказали, что Имангда хорошо изучена и считается бесперспективной. Какой смысл вкладывать деньги в разработку бесперспективного месторождения?

– Я спросил его и об этом. Он ответил, что на этот вопрос у него есть свои соображения. Я не стал настаивать на более определенном ответе. В конце концов, это его деньги и его дело.

– У вас вопрос, Александр Борисович? – заметив нетерпеливое движение Турецкого, обернулся к нему Денис.

– Да. Банальный, но необходимый. Господин Дорофеев, сколько может зарабатывать руководитель крупной экспедиции в ЮАР?

– Около двухсот тысяч долларов.

– В месяц?

– В год. Это примерно столько, сколько зарабатывает президент Соединенных Штатов.

– Сто двадцать четыре миллиона даже с такого заработка не накопишь. Для этого понадобилось бы… Сколько же? – Турецкий прикинул на бумажке. – Шестьдесят четыре года. Если ничего не тратить на жизнь.

– Я понял смысл вашего вопроса. Не «грязные» ли это деньги, которые нужно «отмыть» в России? Нет. Они перечислены на наш счет из франкфуртского отделения Дойче-банка…

– Они уже перечислены? – уточнил Турецкий.

– Да, вчера мы получили подтверждение по факсу. А в Дойче-банк они переведены из Чейз-Манхэттен банка. Это очень солидные банки с широкой информационной сетью. Они никогда не связались бы с «грязными» деньгами. Что же касается их происхождения… Я задал господину Никитину этот вопрос. Он ответил, что много лет играет на бирже и назвал имя своего маклера. Рэй Мафферти с Нью-Йоркской фондовой биржи.

– Вы не связывались с ним?

– На следующее же утро после нашего разговора. Он подтвердил, что среди его клиентов есть господин Никитин. Я предугадываю следующий ваш вопрос: насколько удачны биржевые операции господина Никитина? А вот этого я не могу вам сказать. Я даже не рискнул задать господину Мафферти этот вопрос. Коммерческая тайна – святая святых. Вы удовлетворены моими ответами, господин Турецкий?

– Вполне.

– Что вам известно о господине Никитине? – вновь вступил в разговор Денис.

– В основном это сведения о его жизни в России. – Дорофеев достал из кожаной папки с золотой монограммой листок. – Родился в сорок шестом году в Ленинграде. Отец – бухгалтер, мать – учительница. Отец умер в сорок восьмом году от ран, он был тяжело ранен в конце войны. Мать умерла много позже, в семидесятом, как раз в тот год, когда Никитин закончил Ленинградский университет. Получил распределение в Норильск, работал в норильской экспедиции. В семьдесят четвертом был уволен в связи с возбуждением против него уголовного дела по статье семидесятой, часть первая…

– Знаменитая семидесятая! – заметил Грязнов-старший. – Антисоветская агитация и пропаганда. И сколько он получил?

– Нисколько. Тогдашний норильский прокурор, его фамилия Ганшин, отказался поддержать обвинение против него. Никитин мог потребовать восстановления на работе, но предпочел вернуться в Ленинград. Работал кочегаром в котельной, сторожем на барже. Свою диссидентскую деятельность не прекратил. В конце семьдесят пятого года вновь попал под суд по той же статье. Решением суда был отправлен в психиатрическую клинику в Чистополе для принудительного лечения. Диагноз: вялотекущая шизофрения.

– Тоже знакомо, – снова заметил Слава Грязнов.

– Через полгода был выпущен, – продолжал Дорофеев, держа перед глазами листок. – Написал и распространил по каналам самиздата книгу «Карательная психиатрия». В семьдесят шестом году был осужден по той же статье на три года лишения свободы и последующую ссылку на пять лет. В связи с пропагандистской шумихой, поднятой вокруг него на Западе, через два года был выдворен из страны и лишен советского гражданства. Одновременно с правозащитниками Кузнецовым, Гинзбургом и другими известными диссидентами. США дали ему статус политического беженца и впустили в страну. Через пять лет получил американское гражданство. Что еще? Женат, женился в Норильске в семьдесят первом году на Новиковой Ольге Николаевне, студентке Ленинградского университета, она была в Норильске на преддипломной практике. В семьдесят третьем родилась дочь, Екатерина. В семьдесят шестом, незадолго до последнего ареста, развелся по инициативе жены. Поддерживал ли он связь со своей бывшей женой все эти годы и поддерживает ли сейчас, неизвестно. Возьмите. Может быть, пригодится. – Дорофеев отдал Денису листок.

– Каким образом вы получили эту информацию? – спросил Турецкий.

– Ее собрал по моему распоряжению начальник службы безопасности нашего банка. Анатолий Андреевич Пономарев. Полагаю, воспользовался своими старыми связями. Он в прошлом генерал-майор КГБ.

Турецкий и Грязнов-старший переглянулись. Дорофеев это заметил и счел нужным добавить:

– Служил в «девятке». Правительственная охрана. Когда КГБ начали расформировывать, ему предложили должность с сильным понижением в ФСБ. Он отказался и вышел на пенсию. Мне его рекомендовали как в высшей степени порядочного и опытного человека.

– Сколько человек в вашей службе безопасности? – поинтересовался Денис.

– Около тридцати. Вполне профессиональная команда.

– Почему вы обратились к нам, а не поручили своей службе просветить, как мы говорим, клиента?

– Меня интересуют все подробности жизни Никитина в Штатах, Канаде и ЮАР. Не выезжая из Москвы, такую информацию не получишь. Возможно, вам или вашим сотрудникам придется туда лететь. Пономарева я послать не могу, он не говорит по-английски. И тут есть еще одна очень серьезная проблема…

– Если не возражаете, мы вернемся к этой проблеме чуть позже, – перевел разговор в другое русло Денис. – Скажите, Илья Наумович, если бы Никитин обратился со своим предложением не к вам, а в «Московскую недвижимость» или в Мост-банк, там бы заинтересовались его проектом?

– Несомненно.

– Почему он пришел именно к вам?

– Вероятно, потому, что у Народного банка безупречная репутация.

– Если бы ваш банк вследствие каких-то чрезвычайных причин, форс-мажора, понес убытки, скажем, в восемьдесят четыре миллиона долларов, это привело бы его к краху? – спросил Денис.

«Откуда эта цифра – восемьдесят четыре миллиона долларов?» – не понял Турецкий. Но Дорофеев, похоже, понял. И нахмурился.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Я объясню чуть позже. А сейчас я хотел бы услышать ответ на этот вопрос.

– Нет, не привело бы. Это был бы ощутимый удар, и только. К краху это могло бы привести, если бы дело получило огласку. Все вкладчики потребовали бы немедленно вернуть деньги, а они в обороте. И это был бы крах не только Народного банка, но и всей финансовой системы России. Наш банк – одна из ее опор.

– Расскажите, пожалуйста, о вашем контракте с франкфуртской фирмой «Трейдинг интернэшнл».

Дорофеев даже подался вперед.

– Откуда вам известно об этом контракте?

– Вы позволите мне не отвечать на этот вопрос? У нас есть свои профессиональные тайны. Скажу только одно: вход в вашу компьютерную сеть защищен системой ДЭЗ с драйвером «Дискрет систем». Это уровень Б-2. Вскрыть ваш код может даже средней руки хакер. И если до этого никто таких попыток не предпринимал, в чем я совершенно не уверен, то лишь потому, что никого это не интересовало.

– А вас, как я понимаю, заинтересовало?

– Прежде чем встретиться с клиентом, мы наводим о нем справки. Так же как вы наводили справки о нашем агентстве, – уклонился Денис от прямого ответа.

– Но я для этого не проникал в ваши компьютеры.

– Вам бы это не удалось. У нас уровень защиты А-1. Рекомендую и вам перейти на него. В мире на существует абсолютно надежных кодов, но наш могут взломать только три-четыре суперхакера. В Москве таких всего один. И он работает на нас. Как видите, Илья Наумович, я с вами откровенен. Надеюсь, что и вы будете откровенны со мной.

«Похоже, он его достал!» – подумал Турецкий, заметив, как потяжелело и будто бы слегка обрюзгло круглое добродушное лицо банкира.

– Что именно вы хотите узнать? – спросил Дорофеев.

– Детали. Как им удалось вас провести?

– Это не лучшее из моих воспоминаний. Переговоры с «Трейдинг интернэшнл» мы вели почти год. Затем в Москве подписали договор о намерениях. Речь шла о поставке нефтяного оборудования, так называемых установок «газ-лифт», они позволяют выбирать из нефтеносных пластов не двадцать – двадцать пять процентов, как наши, а до девяноста процентов нефти. Надеюсь, не нужно объяснять, как важно было получить такое оборудование для Тюмени и Самотлора? И не только для них. Через три месяца я прилетел во Франкфурт для подписания контракта. Предварительно мы, разумеется, выяснили, что такая фирма действительно существует, у нее свой счет в Дойче-банке. Меня немного смутило, что господин Шпиллер не знаком с президентом компании Райнером, но когда я увидел его офис, мои сомнения рассеялись. Это был весьма солидный офис в деловом центре Франкфурта. Первую часть переговоров с Райнером мы провели в его служебном кабинете, а для подписания контракта он пригласил меня к себе домой. Старинный замок километрах в двадцати от города. Огромный каминный зал. Прислуга, ужин при свечах. «Роллс-ройс» к трапу самолета. В общем, я подписал контракт.

– Замком и «роллс-ройсом» он вас добил? – спросил Денис, слушавший рассказ банкира с нескрываемым интересом. Так же как Грязнов-старший и Турецкий.

– Можно сказать и так, – согласился Дорофеев. – Мы перевели деньги на счет фирмы, стали ждать поставку оборудования. Оно не шло. Райнер в разговорах со мной по телефону ссылался на непредвиденные задержки. А потом его телефон перестал отвечать. Я позвонил в замок. Там сказали, что никакого Райнера не знают, а замок арендовал у хозяев на три недели некий Фогельштейн. Офис тоже был арендован – незадолго до того, как мы с Райнером начали переговоры. Вот, собственно, и все.

Денис покачал головой.

– Стоимость полного просвечивания партнера составляет всего один процент от суммы контракта. Почему вы не обратились к профессионалам?

Банкир лишь слегка пожал плечами.

– Я полагал, что достаточно хорошо разбираюсь в людях.

– Не допускаете ли вы мысли, что господин Никитин тоже знал об этих восьмидесяти четырех миллионах и пришел именно к вам потому, что был уверен: в вашем положении вы двумя руками ухватитесь за его проект?

– Сейчас я уже ни в чем не уверен.

– И поэтому обратились к нам?

– В том числе.

– Вернемся к вашей проблеме. В чем она?

– Сразу из Шереметьева господин Никитин приехал в банк. Но после первых фраз предупредил, что кабинет прослушивается.

– Кем?

– Он не знал.

– Почему он так решил?

– Он не сказал. Сказал только, что уверен в этом.

– Он так и сказал: «кабинет прослушивается»? – вмешался в разговор Турецкий.

– Нет. Он не сказал, а написал в моем настольном блокноте.

– Что именно написал?

– «Нас слушают». Поэтому мы вслух говорили о пустяках, а вопросы о деле я писал в блокноте, и он таким же образом давал ответы. Но это было довольно трудно, поэтому он предложил продолжить разговор в гостинице «Космос», где намерен был остановиться. Я приехал в «Космос» через час, как мы и договаривались, узнал у портье, в каком номере Никитин остановился, и поднялся к нему.

– Здесь, пожалуйста, подробнее, – попросил Турецкий. – Что за номер? Что он делал, когда вы вошли?

– Одноместный люкс на шестом этаже. Он распаковывал багаж. Попросил меня подождать три минуты, вызвал горничную и отдал ей свой пиджак – чтобы она отнесла его в химчистку, он случайно испачкал его, когда выходил с автостоянки. После того как она ушла, сказал: «Вот теперь можно спокойно поговорить». Мы продолжили обсуждение. Суть вы знаете, речь шла о деталях: когда будут переведены деньги на наш счет, когда нужно будет приступить к скупке акций…

– Когда? – спросил Турецкий. – Как только получите деньги из Дойче-банка?

– Нет. Он сказал, что известит меня о начале реализации проекта. И произойдет это примерно в течение месяца. Он высказал уверенность, что за этот месяц акции «Норильского никеля» еще больше упадут в цене.

– Почему он так решил?

– На основании своей информации. Эта тенденция легко прослеживается. Сотрудники моего аналитического отдела проанализировали ситуацию с никелем на мировых рынках. Вот подробный анализ, со схемами и всеми выкладками. – Дорофеев достал из папки и положил перед Денисом еще несколько листков, соединенных скрепкой. – В общих чертах положение такое. В течение последних трех-четырех лет производство никеля постепенно снижается, цены на фондовых биржах также постепенно растут, акции же норильского концерна теряют, как мы говорим, в весе. При номинале двести пятьдесят рублей и котировке примерно сто четырнадцать тысяч систематическое падение курса за неделю составляет от полутора до двух тысяч рублей.

– Не совсем понятно, – заметил Турецкий. – Цена никеля растет, акции же крупнейшего производителя падают. Почему?

– Себестоимость норильского никеля очень высокая и все время повышается. Дело в том, что рудные жилы там очень глубокого залегания. Рудники уже ушли на глубину более двух километров. Влияют и забастовки горняков, требующих повышения оплаты труда и улучшения условий работы. Последнее время, правда, забастовки прекратились.

– Продолжай, – кивнул Турецкий Денису.

– Так в чем, собственно, ваша проблема? – спросил Денис.

– Когда господин Никитин уходил из моего кабинета, в блокноте он написал: «Эти записи сожгите». В конце разговора в гостинице он спросил, сделал ли я это. Я ответил, что порвал записи на мелкие клочки и бросил в корзину для бумаг. Пепельницы у меня нет, зажигалки тоже, а просить у сотрудников не хотелось, это могло вызвать ненужное любопытство. Никитин выразил крайнюю озабоченность и настоятельно посоветовал мне вернуться в банк и сжечь записи. Я сначала не придал этому значения и уехал домой. Но дома вспомнил его слова и ощутил беспокойство. Вызвал машину, вернулся в банк. И…

– Клочков бумаги в корзине не оказалось, – подсказал Турецкий.

– Да, – подтвердил банкир. – Охранник сообщил, что после моего отъезда в кабинет заходил только начальник службы безопасности Пономарев.

– Понятно, – проговорил Денис. – Вы не спросили его, зачем он заходил?

– Нет. Я решил обратиться к профессионалам. К вам. И кажется, не ошибся.

– Почему вы не сделали этого сразу, а ждали целых пять дней?

– Мне хотелось узнать, какую информацию о Никитине достанет Пономарев.

– Подведем итоги. Ваш заказ состоит из двух частей: окончательно просветить вашего партнера и выяснить, на кого из ваших конкурентов работает Пономарев. Кто ваши конкуренты?

Банкир был предельно краток:

– Все.

– Что ж, мы выполним для вас эту работу. Наши условия вы знаете, они у всех агентств одинаковы: один процент от суммы контракта плюс расходы, связанные с выполнением вашего заказа. Пятьдесят процентов – предоплата, остальные пятьдесят – после окончания работы. Я подготовлю договор и завтра пришлю вам на подпись.

«Неслабо! – подумал Турецкий. – Один процент от ста двадцати четырех „лимонов“ – „лимон“ с четвертью баксов! Ай да „Глория“! Понятно, откуда у них все эти компьютеры и спецсредства».

– Договорились. – Дорофеев поднялся.

– Еще полминуты, – остановил его Денис. – Какое впечатление произвел на вас мистер Никитин?

– Хорошее. Весьма респектабелен. Невозмутим. Выглядит моложе своих пятидесяти, хотя совершенно седой.

– Седой? – неожиданно заинтересовался Грязнов-старший, начавший уже нетерпеливо посматривать на часы.

– Да, – подтвердил банкир. – Как Клинтон. Или как наш Президент. Седина, загар, серые глаза – все это довольно эффектно. Можете сами убедиться, наши люди сделали несколько снимков. Скрытно, разумеется.

Дорофеев положил на стол три крупных цветных снимка: Никитин садится в машину, Никитин в «форде», Никитин на какой-то московской улице.

– Ваши люди за ним следили? – спросил Турецкий.

– Да, но никаких контактов не зафиксировали. А вчера они его потеряли. И в «Космосе» он не ночевал, хотя номер по-прежнему за ним. Если у вас нет ко мне больше вопросов, позвольте откланяться.

Денис пошел проводить гостя, а Турецкий и Грязнов принялись рассматривать снимки.

– Ну как? – спросил Денис, вернувшись.

– Грамотно, – одобрил Турецкий.

– Моя школа! – не без самодовольства добавил полковник Грязнов.

– Ну что, дядя Саша, беретесь за это дело? Мои кадры сидят на зарплате плюс премия, а вам мы будем платить по сто баксов.

– В месяц? – спросил Турецкий.

– В день.

– Первый, кажется, раз в жизни мне предлагают дело, в котором нет трупов. Даже странно: такие бешеные бабки – сотни «лимонов» «зеленых» – и ни одного трупа.

– Один, похоже, уже есть, – возразил Грязнов-старший. – А может, и не один. Пять дней назад наши оперативники вели скрытую видеосъемку одного типа в Шереметьеве-2. Карманник. Кличка Очкарик. Я видел пленку, там зафиксирован контакт Очкарика с этим седым. Ну будто Очкарик случайно налетел. Но нашему оперу Никитин сказал, что у него ничего не пропало. Я вот сейчас и думаю: может, Очкарик не обчистить его хотел, а совсем наоборот?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Турецкий.

– А ты подумай. Вспомни: Никитин написал в блокноте не «кабинет прослушивается», а «нас слушают». Есть разница?

– Есть. Хоть и небольшая.

– Большая. Для того, кто понимает.

– «Кабинет прослушивается». «Нас слушают»… Значит, ты предполагаешь, что Очкарик сунул ему «жучка»? И Никитин его нашел?

– «Нас слушают», – повторил Грязнов-старший.

– Как?

– Хороший вопрос.

– Знаешь, Славка, про меня Костя Меркулов говорит, что я выпекаю версии, как автомат пончики. Но сейчас ты меня обскакал.

– Просто тебе не все известно. Той же ночью, примерно в два десять, Очкарик погиб. Его «восьмерка» столкнулась с «КамАЗом». На пустой дороге. В четырех километрах от аэровокзала. Судя по следам, «КамАЗ» резко вывернул на встречную полосу и столкнулся лоб в лоб с «восьмеркой» Очкарика. «КамАЗ» с места происшествия скрылся, утром его нашли брошенным на Ленинградском шоссе. Сильно помятый бампер, следы краски от «восьмерки». Выяснили, что накануне вечером его угнали от автобазы, пока водитель ходил подписывать путевки. В сводках это прошло как дорожно-транспортное происшествие, ДТП. Но это было не ДТП.

– Уверен?

– На все сто. Удалось снять отпечатки пальцев с руля «КамАЗа». Были стерты, но наспех, не все. Идентифицировали. За рулем был некий Гусак, подручный Бурбона, лидера химкинской группировки. Вор в законе. Они держат все Шереметьево. Уже с год Гусак числится в федеральном розыске – за бандитизм. Есть еще вопросы?

– Зацепка, – подумав, согласился Турецкий. – А второй труп?

– В этом я еще не уверен. Хотя соображения есть. Проверю – скажу. Ну, побежал, а то меня, наверное, уже обыскались.

– Ну и что вы, дядя Саша, обо всем этом думаете? – спросил Денис, когда за Грязновым-старшим закрылась дверь.

Турецкий ответил не сразу.

– Не нравится мне все это.

– Кагэбэшник?

– И он. Как это – три дня следили и не выявили ни одного контакта? Значит, плохо следили. Или Пономарев о контактах Никитина банкиру не рассказал. Не мог же этот красавчик три дня ни с кем не общаться. А что он тогда делал в Москве? И даже не в этом главное. Слишком все просто. Доверчивый банкир. Отставной генерал КГБ, работающий на конкурентов. Как в детской картинке: обведи и раскрась. И нам эту картинку словно подсовывают. А заодно и набор фломастеров. Именно этими цветами раскрашивай. А больше всего мне не нравится сам Дорофеев. Не тот он человек, которого можно обвести вокруг пальца старинным замком или «роллс-ройсом». Не верю. И в то, что он не знал, что будет иметь дело не только с тобой, но и со Славкой, тоже не верю. И даже в то, что присутствие Славки и мое было для него неожиданностью, – не верю. Не знаю почему, но разрази меня гром – не могу поверить.

Денис, похоже, восхитился:

– Ну и интуиция у вас, дядя Саша!

– Спасибо за комплимент. Но с чего ты это взял?

Денис вынул из папки фирменный бланк «Глории» с компьютерной распечаткой и передал Турецкому. Объяснил:

– Из Народного банка.

На листке было:

"Файл «Глория». Индивидуальное частное предприятие. Детективно-охранное агентство. Лицензия No 01934 от 15 авг. 1994 г. Учредитель и первый владелец – бывший старший оперуполномоченный МУРа, полковник милиции Грязнов Вячеслав Иванович. С января 1996 г. – владелец Грязнов Денис Андреевич, племянник Грязнова В. И., 1968 г. рождения, ранее проживал в г. Барнауле.

Специализация: охрана ВИП, информационные услуги, розыск пропавших, консультационные услуги, системы охранной сигнализации и видеонаблюдения, средства радиосвязи и звукозаписи, обеспечение информационной безопасности, досмотровая и поисковая техника, выявление технических каналов утечки информации.

Связи: зам начальника МУРа полковник Грязнов В. И., начальник 2-го отдела МУРа (расследование убийств) подполковник Яковлев Владимир Николаевич, старший следователь по особо важным делам при Генпрокуроре РФ старший советник юстиции Турецкий Александр Борисович, заместитель Генерального прокурора РФ по следствию государственный советник юстиции 2-го класса Меркулов Константин Дмитриевич, бывший начальник МУРа, ныне ведущий специалист Совета Безопасности РФ генерал-майор милиции Федоров Юрий Иванович и др.

Справку подготовил Пономарев А. А."

Турецкий вернул распечатку Денису.

– Значит, я был прав.

– А то, что у нас есть информация о контракте с «Трейдинг интернэшнл», он, по-вашему, тоже знал? – спросил Денис.

– Пожалуй, нет. Похоже, это было для него сюрпризом. И крайне неприятным.

– Зачем же он к нам пришел?

– Возможно, нам отводится какая-то роль в его комбинации.

– Агентству «Глория»?

– Скорей – МУРу и Генеральной прокуратуре. Сколько человек ты можешь задействовать в этом деле?

– Сколько нужно.

– Давай прикинем. Двоих в «наружку» – вести Пономарева. Еще двое – Дорофеева. Если обнаружится Никитин – к нему тоже двоих. Завтра же проверить кабинет Дорофеева, есть ли там «жучок». Если есть – не трогать. И в любом случае поставить свой. То же – в «Космосе», в номере Никитина. И домашние телефоны Пономарева и Дорофеева – тоже на прослушку…

– Так вы беретесь за это дело? – повторил свой вопрос Денис.

– Как это – берусь или не берусь? – удивился Турецкий. – По-моему, я за него уже взялся.

* * *

Значит, Гусак. И Бурбон, вор в законе.

Вор в законе. От одних этих слов веяло чем-то пещерным, первобытно-свирепым, временами «черных кошек», «попрыгунчиков», наводивших ужас на обывателей послереволюционной России, какой-то архаикой, никак не сочетавшейся с новым лексиконом, укоренившимся в быту новой России, – всеми этими лизингами, шопингами, маркетингами и трансфертами. А между тем архаика этих слов соответствовала действительности с точностью до наоборот. И об этом убедительнее и красноречивее самых глубоких и тонких исследований ученых-криминологов свидетельствовали сухие, как протокол, строки документов, в изучение которых Турецкий погрузился в архиве Зонального информационного центра ГУВД.

Из информационно-аналитических материалов МВД РФ:

"В период с 1926 по 1940 год НКВД СССР принял ряд закрытых документов, регламентирующих работу правоохранительных органов по ведению наружной и внутренней разведки в преступных организациях, бандоформированиях, воровских шайках, на притонах и малинах, порядок работы с негласным аппаратом. В тот период взаимоконтактов между бандформированиями не было зафиксировано. Элементы организованности просматривались лишь среди профессиональных картежных шулеров и воров-карманников: обмен опытом, распределение сфер деятельности и др. Именно в этой среде зародилось т. н. «воровское братство», а позже появились первые т. н. «воры в законе». Объединившись, они не только решали проблемы самозащиты, но постепенно подчиняли себе все преступные образования. Взаимовыручка, материальная поддержка из общей кассы («общак»), совместная конспирация помогали им эффективно противостоять давлению государства как в условиях свободы, так и в местах заключения…

«Воры в законе» (в своей среде именующие себя просто Воры) обязаны придерживаться жестких норм поведения, безоговорочно поддерживать т. н. «воровскую идею». Предательство, совершенное даже под пытками, в состоянии наркотического опьянения или расстройства психики, не считается оправданием. Вору предписывается быть честным по отношению к равным себе по положению в преступной иерархии, он не имеет права оскорбить или ударить другого Вора или приближенного к «законнику» уголовного «авторитета». По отношению к людям, не принадлежащим к клану Воров или «авторитетов», Вор обязан делать все, что содействовало бы укреплению власти Воров, вплоть до насилия и убийства.

Вор обязан следить за порядком в местах заключения, устанавливать там свою полную власть. В противном случае он несет ответственность перед воровской сходкой («сходняком»). Существует ритуал проведения «сходняков», на которых Воры и «авторитеты» должны присутствовать без женщин и без оружия. На сходках принимаются в Воры новые члены, проводится суд над виновными. Основные наказания: лишить звания Вора («дать по ушам»), перевести в низшую категорию («опустить»), в большинстве же случаев виновный в нарушении «воровского закона» или отступлении от него приговаривается к смерти.

По данным МВД РФ в 1988 г. число «воров в законе» в России составляло 512 человек, в 1990 г. – 660, в 1996 г. – 740. 65 процентов из них – выходцы с Кавказа и из Закавказья, около 33 процентов – русские, 2 процента – узбеки, татары, украинцы, казахи, евреи. До 120 «воров в законе» проживают в Москве и в Московском регионе. Более половины из них – уроженцы Кавказа, т. н. «лавровая масть». Между ними и Ворами славянской ориентации в последние годы резко усилился антагонизм, борьба за передел сфер влияния, сопровождающаяся кровавыми «разборками». Серьезно подрывают традиционное влияние «воров в законе» и «авторитетов» и лидеры новых преступных группировок, сформированных, как правило, из бывших спортсменов Москвы и Московской области, а также военнослужащих после Афганистана и Чечни. Совершаемые ими преступления отличаются особой жестокостью, в уголовной среде их называют «беспредельщиками»…

По оперативным данным, наиболее сильные позиции в столичном регионе имеет т. н. чеченская община. Среди других организованных преступных группировок – солнцевской, бауманской, подольской, измайловской и др. – в последнее время заметно выросло влияние химкинской группировки, которую возглавляет «вор в законе» Н. И. Ермолаев по кличке Бурбон…"

Из литерного дела Б. Справка-меморандум:

"Ермолаев Николай Иванович, 1941 г. р., уроженец г. Химки Моск. обл., кличка Бурбон (происхождение клички не выяснено). Отец погиб в годы ВОВ, мать умерла во время эвакуации. Воспитывался в детских домах г. Казани и г. Долгопрудного Моск. обл. В спортивной школе ЦСКА занимался боксом. Отличался физической выносливостью, бесстрашием и жестокостью к противникам на ринге.

Первая судимость – в 1961 г. по ст. 145 УК РСФСР (грабеж). Осужден на 3 года лишения свободы. В ИТК попал под влияние вора в законе Хохлова по кличке Хохол. Хохол освободился на год раньше Ермолаева, сколотил банду из 32 человек, ранее судимых. Банда действовала на северо-западе Москвы и области, имела осведомителей среди валютчиков, фарцовщиков, проституток. Жертвы выбирались из числа подпольных миллионеров, работников торговли, собирателей антиквариата и богатых цеховиков. Таким образом обеспечивалась беззаявочность преступлений. Подвергнутые ограблению и вымогательствам, нередко с помощью пыток, они, как правило, не обращались в милицию, так как не могли объяснить у них наличие крупных сумм денег, валюты и ювелирных изделий.

После отбытия срока заключения Ермолаев-Бурбон примкнул к Хохлову и стал одним из его доверенных лиц.

В 1970 г. банда Хохлова была разгромлена МУРом. Сам Хохлов был приговорен к высшей мере, остальные члены банды получили максимальные сроки. Ермолаев-Бурбон, снабжавший Хохлова оружием и принимавший непосредственное участие в преступлениях, избежал ареста, скрывшись от следствия. Материалы в отношении его в отдельное производство выделены не были, это помогло ему избежать наказания, а в дальнейшем заставило действовать с повышенной осторожностью.

Из оставшихся на свободе членов банды Хохлова Бурбон создает собственную группировку. Действия его отличаются особой дерзостью. Под видом сотрудников правоохранительных органов он вместе с членами своей банды производит обыски у миллионеров-теневиков, гастролирует по стране, совершает разбои в Риге, Свердловске, Казани и др. Разбои сопровождаются убийствами. К 1980 г. ОПГ (организованная преступная группировка) Ермолаева-Бурбона насчитывала до 200 боевиков. Специализацией банды были грабежи, вымогательства, заказные убийства, а впоследствии рэкет, охранные услуги коммерческим структурам («крыша»), выбивание долгов и пр. Сферы влияния распространялись на аэропорты Шереметьево-2 и Шереметьево-1, вещевой рынок и вернисаж в Измайлове, торговлю в начале Ленинского проспекта, Перово, Выхино, Зеленодольск, а также художественные промыслы Сергиева Посада.

В последующий период деятельность ОПГ Бурбона принимает такой размах, что к разработке банды подключается КГБ СССР. Оперативно-розыскными мероприятиями были установлены нелегальные квартиры и дачи, где жили члены ОПГ, более 90 автомобилей, которыми они пользовались, выявлены склады оружия и наркотиков. Несмотря на то что документирование преступлений было не завершено, руководство МВД и КГБ принимает решение об аресте Ермолаева-Бурбона и членов его банды. 14 мая 1984 г. силами МУРа и спецподразделений КГБ был произведен арест Ермолаева и 120 его сообщников. Ермолаев и другие руководители ОПГ были помещены в следственный изолятор Бутырской тюрьмы и содержались под усиленной охраной. Во время следствия воры в законе, также находившиеся в это время в Бутырке, возвели Ермолаева-Бурбона в ранг Вора, тем самым еще больше укрепив его авторитет в преступном мире.

Во время суда сообщниками Ермолаева, оставшимися на свободе, была предпринята беспрецедентная по дерзости попытка освободить его. Нападением на конвой, по агентурным данным, руководил молодой член химкинской ОПГ Гусаков по кличке Гусак. Попытка оказалась неудачной. В перестрелке был убит начальник конвоя, Гусаку и его сообщникам удалось скрыться.

Вследствие давления на свидетелей и физического устранения четверых из них доказательная база обвинения была разрушена, из 32 эпизодов уголовного дела в судебном заседании был бесспорно подтвержден только один (вымогательство под угрозой оружия). Ермолаев был признан виновным и приговорен к 14 годам лишения свободы в ИТК строгого режима.

6 марта 1985 г. он прибыл этапом в Магадан, но уже 30 июня за злостные нарушения внутрилагерного распорядка этапируется в зону тюремного режима СТ-2 г. Тулуна Иркутской области, где и остается до конца заключения.

За время пребывания в СТ-2 Ермолаев-Бурбон 58 раз нарушал режим, 35 раз водворялся в штрафной изолятор, на 2 месяца переводился в помещение камерного типа. Несмотря на это, администрация СТ-2 в 1990 г. в ответ на запрос секретариата Верховного Совета РСФСР характеризует его вставшим на путь исправления, осознавшим свою вину и раскаявшимся в своих преступлениях. Рассмотрев прошение Ермолаева о смягчении наказания, заместитель председателя Верховного Суда РФ К. ходатайствует о снижении срока Ермолаеву. В конце 1991 г., пробыв в заключении 7 лет вместо 14, он возвращается в Москву. Агентурные источники сообщают, что главную роль в досрочном освобождении Бурбона сыграл один из самых крупных уголовных авторитетов Москвы, вор в законе Иванов по кличке Кореец. Он задействовал очень крупные суммы из московского «общака» для взяток, однако документированных подтверждений этого получить не удалось.

Ермолаев– Бурбон вновь становится во главе химкинской ОПГ, доводит ее численность до 300 человек. Но сам, оставаясь руководителем ОПГ, непосредственного участия в преступлениях не принимает. После отъезда в США Иванова-Корейца он становится его преемником в роли «смотрящего» и держателем московского «общака». Представляется неслучайным, что именно в этот период обостряется борьба ОПГ славянской ориентации с т. н. «лавровой мастью», и чеченская община начинает заметно уступать свои позиции. В столкновениях с применением автоматического оружия и даже гранатометов принимает участие до 100, 150 и даже до 200 человек.

Сохраняя все прежние способы преступного обогащения, химкинская ОПГ активно вторгается в сферы бизнеса. Ермолаев-Бурбон, продолжая традиции своего партнера и учителя Иванова-Корейца, привлекает к сотрудничеству выпускников экономических вузов, переманивает наиболее перспективных работников из Минфина, Центробанка и других госорганизаций. Интересы химкинской ОПГ прослеживаются в деятельности банковских и коммерческих структур, специализирующихся на сделках с нефтепродуктами, лесом, стратегическим сырьем.

В 1994 г. Ермолаев-Бурбон посещает США, где встречается с проживавшим там Ивановым-Корейцем (в настоящее время осужден американским судом на 5 лет лишения свободы за нарушение иммиграционных законов и отбывает наказание в тюрьме г. Атланты). Есть сведения, что в получении загранпаспорта и въездной визы в США Ермолаеву, как в свое время и Иванову-Корейцу, способствовали спецслужбы как России, так и США. Что послужило этому причиной, выяснить не удалось.

В настоящее время Ермолаев-Бурбон, имеющий возможность практически бесконтрольно распоряжаться огромными суммами в рублях и валюте, размещенными в российских и иностранных банках (средства московского «общака»), является одним из самых богатых людей России. Несмотря на это, он ведет скромный образ жизни, редко бывает в ресторанах, не курит, почти не пьет, не употребляет наркотики. За ним прочно укрепилась репутация «правильного» вора, ни в чем не отступающего от «воровского закона». Близко знающие его люди утверждают, что «воровской идеей» он болен с молодости и глубоко ей привержен. Это может быть объяснено интеллектуальной малоразвитостью Ермолаева-Бурбона и условиями сформировавшей его характер среды. Занимается самообразованием. Широко, хоть и поверхностно, начитан.

Официально Ермолаев-Бурбон числится консультантом московской внешнеторговой ассоциации «Восход». Из ее офиса, расположенного по адресу ул. Лесная, 12, строение 6, он осуществляет руководство деятельностью своей ОПГ. При этом принимаются все меры предосторожности, разговоры по телефону ведутся условными фразами, в местах встреч с партнерами выставляется контрнаблюдение, устраивается на автомобилях «карусель», чтобы обнаружить и отсечь хвост. Не реже чем раз в год меняет квартиры. В настоящее время проживает в Строгине по адресу: ул. Маршала Катукова, 15, кв. 136. Имеется запасная законспирированная квартира в Мневниках и хорошо охраняемая, также законспирированная дача в пос. Ивантеевка…"

Вот такая получается архаика.

Турецкий выписал в записную книжку адреса офиса и квартиры Бурбона и завязал тесемки на папке литерного дела Б.

Теперь можно было ехать в Шереметьево-2.

Глава вторая. ИГРА НА ПОНИЖЕНИЕ

«Ситуация на финансовом рынке, провоцирующая рост спроса на государственные краткосрочные облигации (ГКО), вызывает соответствующее падение их доходности. Хотя ГКО по-прежнему остаются одним из самых высокодоходных активов, снижение прибыльности операций с ними на прошлой неделе было весьма заметным. Темпы снижения котировок рубля по отношению как к доллару, так и к немецкой марке остаются стабильными. В этих условиях очень короткие форвардные позиции приносят значительную прибыль…»

«Что такое короткие форвардные позиции? – попытался понять Турецкий. – „Короткие“ деньги, о которых говорил Дорофеев? Непонятно. Но интересно…»

Он стоял под навесом центрального аэровокзала и ждал рейсовый автобус в Шереметьево-2. В очереди было человек сорок, в большинстве – с детьми и вещами. Мужчины и женщины в годах, взмыленные от беготни по жаркой, летней Москве. Отъезжающие на постоянное место жительства: крепкие, как боровички, мужики с загорелыми лицами – явно русские немцы из Казахстана, бледные мальчики и большеглазые девушки в окружении трещавших, как сороки, теток и матерей – эти в Израиль, в землю обетованную. Несколько наших бизнесменов и «челноков» средней руки. Группа вьетнамцев в одинаковых синих хабэ – как сиротки из детского дома.

Поодаль от автобусной остановки жарились на солнце с десяток желтых «Волг» с шашечками. Время от времени какой-нибудь из водил подходил к очереди и предлагал:

– Кому на такси до Шереметьева? Всего полтинник!

– Чего? – поначалу спрашивали из очереди.

– Баксов, а то чего? – удивлялись таксисты.

Желающих не находилось. Те, кто мог позволить себе выбросить пятьдесят долларов за двадцатиминутную поездку, уже уехали, а у остальных с баксами было, видно, туго. Как и у самого Турецкого. А верней, баксов у него вообще не было, всего и было-то несколько десятитысячных бумажек, отстегнутых от тощей пачечки отпускных. И хотя Денис Грязнов разрешил ему не стесняться в расходах, Турецкий, как и все люди, собственным трудом зарабатывающие на жизнь, не любил без особой нужды швыряться деньгами. Слишком дорого они доставались. Он и на своей машине в Шереметьево-2 не поехал, потому что бензин да платная стоянка там по пять, а то и по десять тысяч в час – в копеечку выльется.

Не найдя отклика в очереди, таксисты возвращались к своим «Волгам», лениво покручивая на пальцах ключи, курили, переговаривались, точно ждали своего часа и не сомневались, что он придет.

Подрулил «Икарус», осел под грузом пассажиров и вещей, со вздохом закрылись двери, и автобус двинулся по площади к выезду на Ленинградский проспект. Пристроившийся у окна, Турецкий увидел, как таксисты проворно разбежались по своим машинам, и «Волги» с шашечками потянулись одна за другой, вслед за автобусом. «Странно», – подумал он, но тут же забыл об этом, вновь углубившись в случайно попавшийся на лотке журнал «Коммерсантъ».

Была у него такая привычка: когда попадалось дело, связанное с той или иной профессией, читать узкоспециализированные газеты и журналы внимательно, от корки до корки. Далеко не все в них было понятно, но чтение это создавало ощущение причастности к проблемам, которыми живут люди, попавшие в круг расследования. «Коммерсантъ» был, конечно, попроще, чем «Проблемы математического анализа» и уж куда проще, чем «Советская музыка» с кочующими из статьи в статью «проведением главной темы» и «трактовкой традиционной трехчасовой формы». Многие термины были незнакомы, но общий смысл все же улавливался.

"На фоне общего снижения котировок (в некоторых случаях падение курса стоимости ценных бумаг составляло до 50 процентов) наибольшие потери понесли акции «Иркутскэнерго», «Томскнефти» и «КамАЗа». Правда, после появления на рынке информации о том, что в ближайшее время Камский автозавод переходит на нормальный режим работы, падение котировок его акций тут же остановилось. Чуть менее существенным, но также значительным оказалось снижение цен покупки акций концерна «Норильский никель». Котировки опустились на 2500 – 2600 рублей за акцию. Эксперты "Ъ" связывают это с просочившимися в мировую прессу слухами об открытии в Южно-Африканской Республике крупного месторождения богатых медно-никелевых руд…"

«Так вот почему Никитин предсказывал падение акций „Норильского никеля“! – понял Турецкий. – Он же шеф-менеджер геологоразведочной службы в ЮАР. И наверняка знал об открытии. И может быть, сам позволил слухам о нем просочиться в печать. Ай да Гарри К. Никитин! Но почему… Два „почему“, – поправил себя Турецкий. – Почему он не дает Дорофееву сигнала начать скупку акций? Ждет дальнейшего падения курса? За счет чего? Второе – главное – „почему“: на чем базируется его убеждение, что к концу месяца курс норильских акций подскочит в сто раз? Что должно произойти, чтобы это случилось – и обвально, всего за месяц?…»

Автобус неожиданно заглох, прокатился несколько десятков метров по инерции и остановился. Шофер спрыгнул на асфальт, загремел сзади крышкой моторного отсека и, вернувшись за руль, включил стартер. «Икарус» завелся, но через пару километров, доехав до Химок, заглох уже окончательно. Беззвучно матерясь, водитель покопался в двигателе, открыл дверцы автобуса и объявил:

– Приехали! Выгружайтесь! С вещами! Подойдет следующий рейсовый, подберет всех. Если поместитесь. Билеты действительны.

– Когда ж он подойдет? – спросила грузная пожилая женщина, глядя на водителя по-куриному, сбоку.

– Минут через сорок. Или через полчаса.

– Ой, лишенько! А у нас посадка на самолет через сорок минут!

– Да я-то при чем?! – неожиданно взъярился водитель. – Я, что ли, эту колымагу на линию выпустил? Ей в металлолом давно пора, ан нет: ездий! Вот я и ездию! – И он с грохотом, срывая злобу, распахнул крышку моторного отсека.

И тут к толпе пассажиров, растерянно сгрудившихся на обочине, подкатили те самые желтые «Волги» с шашечками. Таксист из передней машины объявил:

– По тридцать баксов с носа. Через десять минут будем в порту!

Чертыхаясь, народ принялся грузиться в такси, впихивал чемоданы и сумки, засовывал орущих детей. А что было делать? Посадка через сорок минут.

Турецкий лишь головой покачал. Точно рассчитано. Вот сволота!

Водитель «Икаруса» продолжал копаться в двигателе, мял какие-то шланги, дергал трубки.

Позади Турецкого, с хмурым интересом наблюдавшего за действиями водителя, остановился один из крепеньких казахстанских немцев и негромко сказал:

– Он топливный кран перекрыл. Вон там, сбоку. Точно говорю. Я работал на «Икарусах», знаю.

Турецкий молча отодвинул водителя в сторону, протянул руку, стараясь не испачкать белый пиджак, повернул кран. Кивнул:

– Заводи.

– Да не заведется эта холера… – начал было водила, но Турецкий лишь дружелюбно похлопал его по плечу и повторил:

– Заводи, браток, заводи.

И было, видимо, в его тоне нечто такое, чего водитель не посмел ослушаться. На третьем или четвертом обороте автобусный дизель выпустил густую струю дыма и удовлетворенно заурчал.

Турецкий повернулся к пассажирам, облепившим желтые «Волги»:

– Дамы и господа! Все в порядке. Прошу!

«Икарус», вновь осевший от тяжести груза, тронулся с места, его обогнала вереница пустых такси.

«На потребительском рынке за прошедшую неделю цены на продукты выросли в среднем на 0,8 процента. Резко подскочили оптовые цены на сливочное масло. Если на прошлой неделе килограмм крестьянского масла стоил…»

Турецкий отложил журнал. Не шло. Все-таки эти паскуды вывели его из себя.

Рейсовый «Икарус» причалил к тротуару зала вылетов с опозданием десять минут. Таксисты, побросав свои «Волги» под знаком «Остановка запрещена», окружили кабину, вытащили из нее водителя и взяли его за грудки. Он горячо оправдывался, показывая рукой на Турецкого. Под их волчьими взглядами Турецкий вошел в здание аэровокзала.

Ну что, можно начинать. С чего? Можно с начала, можно с главного, а можно и с конца. Но что главное в этом темном, как затянутое плотным туманом ночное болото, деле, Турецкий понятия не имел. Конец и вовсе не просматривался. Так что пришлось начинать с начала.

Вот я, Никитин Игорь Константинович, Гарри К. Никитин, бывший политзаключенный, а ныне преуспевающий бизнесмен, через двадцать лет возвращаюсь на родину. Вот я выхожу на не очень замусоренный окурками и жестянками из-под пива и кока-колы перрон… Стоп. С начала так с начала. Пограничный контроль. Ну тут нечего ловить: паспорт, визы, штампом – шлеп: «Велком, мистер Никитин». Таможенный контроль… А вот здесь можно и принюхаться.

Турецкий отыскал комнату начальника смены таможенной службы и предъявил удостоверение Генеральной прокуратуры. Конечно, это было не по правилам и очень попахивало тем, что называется злоупотреблением служебным положением: он был в отпуске, добывал информацию не для прокуратуры, а для «Глории». Но показать удостоверение обозревателя «Новой России» означало ввязаться в долгие и, скорее всего, безрезультатные объяснения с таможенным начальством, а корочки «Глории» и вовсе ничего бы не дали. Тем более что в варианте, выбранном Турецким, «Глория» значилась просто как информационное агентство, а сам Турецкий числился его консультантом. В конце концов, правила и существуют для того, чтобы их нарушать, а наличие в этом деле трупа Очкарика не исключало, что добытая Турецким информация сгодится, возможно, и для Генпрокуратуры. Тем он и утешил свою покладистую совесть.

В сопровождении начальника смены Турецкий вошел в зал таможенного контроля, и уже второй дежурный, взглянув на цветной снимок Никитина, уверенно подтвердил:

– Да, помню этого господина. Какая-то простая русская фамилия…

– Никитин? – подсказал Турецкий.

– Совершенно верно, Никитин. Еще по радио объявили: «Господина Никитина просят подойти к справочному бюро».

– Вы досматривали его багаж?

– Да. Все в порядке. Деньги, золотые часы, кольцо – все декларировано. Багаж у него был – большой черный чемодан. В нем – одежда, рубашки. И небольшой «дипломат». Мини-компьютер, радиотехника. Все как обычно. Только на одно я обратил внимание: черная пластмассовая коробочка размером в две пачки сигарет, кнопки какие-то, светодиод. Фирмы «Сони». Я спросил, что это такое. Он объяснил: детектор для обнаружения подслушивающих устройств.

– Вот как? – заинтересовался Турецкий.

– Да, так. Он еще сказал: «Надеюсь, это не запрещено ввозить в Россию?» Я ответил, что ничего на этот счет в наших инструкциях нет. А что не запрещено, то разрешено. И добавил: «Вы хорошо оснащены, мистер Никитин».

– А он что?

– Ничего. Усмехнулся и сказал: «Я знал, куда еду». Вот, собственно, и все.

– Раз его вызывали по радио, значит, кто-то встречал?

– А вот этого я не знаю. Не видел. Вы у Веры спросите, у дежурной в справочном. У нее в тот день тоже смена была. Может, она помнит.

Дежурная по справочному бюро действительно помнила. Едва Турецкий показал ей снимок Никитина, она тут же подтвердила:

– Он. Точно – он. Интересный такой мужчина. Настоящий полковник.

– Почему полковник? – удивился Турецкий.

– Ну это я так. Пугачева поет: «Ах, какой был мужчина, настоящий полковник».

– А что еще в этой песне?

– Неужели не слышали? – поразилась Вера. – Вы радио хоть иногда включаете? Или телевизор?

– Иногда. Когда последние известия.

– Странный какой. Если бы вы не показали мне свое удостоверение, я решила бы, что вы шпион. У вас в Генеральной прокуратуре все такие?

– Вера, вы тоже полны неожиданностей. Почему вы решили, что я шпион?

– Ну как. Жить в России и не знать песен Пугачевой?

– Промашка вышла, – вынужден был согласиться Турецкий. – В разведшколе, где меня готовили к заброске в Россию, этого не учли.

– Где же эта разведшкола?

– В Гармиш-Партенкирхене. Сто километров от Мюнхена, в Альпах. Прелестный городок, зимний курорт.

– Нет, на шпиона вы все-таки не похожи, – подумав, сказала она.

– Почему?

– «Почему, почему»! Болтать любите в рабочее время, вот почему!

– Сдаюсь, – сказал Турецкий. – Последний вопрос. Кто заказал объявление, не припомните? Мужчина, женщина?

– Парень. Какой-то… ну никакой.

– Не полковник?

– Куда ему! Белобрысый, в очках, в какой-то спортивной халабуде.

– Очки какие? Темные? В роговой оправе?

– Нет, обыкновенные. Круглые. Какие-то стариковские.

Турецкий показал ей черно-белый снимок, отпечатанный по его просьбе в МУРе с видеопленки, которую Турецкий накануне несколько раз внимательно просмотрел. На снимке был карманный вор по кличке Очкарик.

– Этот?

Вера взяла снимок и уверенно сказала:

– Да. Но он почему-то к справочному не подошел. Не знаю почему…

«А я, кажется, знаю, – подумал Турецкий. – Если Славка Грязнов прав, а он, похоже, прав, Очкарик и не собирался встречаться с Никитиным. Ему было нужно его увидеть. Значит, он знал только фамилию… Пойдем дальше».

Агент фирмы «Рост». Ничего нового: взял напрокат «форд», заплатил за месяц вперед, в дверях столкнулся с каким-то опаздывающим на самолет пассажиром.

Инспектор ГАИ: «Опер попросил меня тормознуть „форд“ на выезде. Я тормознул».

Оперуполномоченный МУРа старший лейтенант Михаил Володин: «Я видел, как Очкарик сделал к седому подход. Поэтому спросил седого, не пропало ли у него чего. Он два раза проверил карманы, сказал: нет. Спросил, в чем дело. Я объяснил, что Очкарик опытный карманник, мы ведем скрытую съемку, и если бы у седого пропал бумажник, мы бы взяли Очкарика с поличным».

– Как отреагировал на это седой? – спросил Турецкий. – Удивился, возмутился, нахмурился?

– Никак, – ответил Володин. – Задумался. Потом сказал: «Желаю успеха». И уехал…

– Сколько времени вы вели съемку Очкарика?

– Еще часа полтора. Никаких подходов. Болтался по залам, разговаривал со знакомыми. Встретился с бригадиром химкинских, есть тут такой, кличка Качок, собирает с палаточников, проституток, таксистов. Здесь все химкинским платят. Зашли в служебный туалет, через пять минут вышли. Очкарик пошел в ресторан ужинать. Мы знали: после ресторана он никогда не работает, поэтому съемку прекратили.

– Очкарик уехал из Шереметьева в два часа ночи. Что он делал все это время?

– В карты играл. Там, в служебке. В покер, со своими. Играл по-крупному, хотя обычно не зарывается. Выставили его примерно на штуку. Пятьсот баксов отдал сразу, а остальное обещал привезти утром.

– Откуда это известно?

– Из достоверных источников…

Обычно в ходе расследования Турецкий тяготился необходимостью не расспрашивать людей, а допрашивать их в качестве свидетелей, обвиняемых или потерпевших, исписывать десятки листов протоколов, давать собеседнику подписывать каждую страницу, а в конце: «С моих слов записано верно и мною прочитано». И эти рассказы становились доказательством для суда. Теперь же, избавленный от этой формальной обязанности, он чувствовал себя как-то неловко, словно не совсем одетым. Привычная работа без этой раздражавшей бюрократии становилась как бы бесплотной, эфемерной, бесследной.

А кое– какой след уже был.

Так что же мы имеем?

Вот я, Гарри К. Никитин, приезжаю в Москву. В кейсе у меня среди всего прочего японский детектор для обнаружения «жучков». «Вы хорошо оснащены, мистер Никитин». «Я знал, куда еду». Почему я это сказал? Я знал, что в Москве будут за мной следить. Или могут следить. А если бы я летел в Лондон или в Париж? Запасся бы детектором? Может, нет. А может, все-таки да. Скорее да. Потому что я обладаю информацией, которая стоит миллиарды долларов. Не миллионы, а миллиарды! И любая утечка обесценит эту информацию как минимум в сто раз.

Что дальше… Меня вызывают к справочному, но никто не подходит. Настораживает это меня? Вряд ли. Возможно, Дорофеев послал какого-нибудь лопуха встретить меня. Хотя и не знал номера моего рейса. Но день прилета знал, а из Франкфурта-на-Майне в Москву всего один рейс в сутки.

Случайное столкновение в дверях. Вопрос опера: не пропало ли у меня что-нибудь? Ничего не пропало. «А в чем дело?» «Очкарик – опытный карманный вор». Я задумался. Потом сказал: «Желаю успеха». И уехал. А через час в кабинете Дорофеева написал: «Нас слушают». Что я сделал за этот час? Очевидно: обнаружил «жучок». Как? Тоже очевидно: взял детектор и ощупал себя с головы до ног. А заодно и машину. И пожалуй, я не стал бы с этим медлить…

Турецкий подошел к гаишнику, который прохаживался по кромке пандуса на выезде из-под навеса аэровокзала.

– Скажите, инспектор, этот синий «форд» с седым, который вы тормознули по просьбе опера, он не останавливался потом? Не заметили?

– Останавливался. Вон там, возле гостиницы Аэрофлота.

– Почему вы обратили на это внимание?

– Случайно… Я подумал: «Вот, суки, живут – „форд“ напрокат, а это сотни две баксов в сутки». И посмотрел ему вслед. И он как раз в этот момент остановился, сверху хорошо было видно.

– Что делал водитель?

– Да ничего. Вылез из машины, снял пиджак. Потом открыл багажник, из чемодана что-то достал. Я думал: переодеться хочет, жарко. Потом передумал, наверное: надел пиджак, закрыл багажник и уехал.

Значит, так: я снял пиджак, включил детектор, нашел «жучок». Но выбрасывать не стал, чтобы не насторожить тех, кто его мне поставил. Разумно. В блокноте Дорофеева написал: «Нас слушают». Но избавиться от «жучка» мне все-таки нужно, причем каким-нибудь естественным образом. Как? Ну правильно: при выходе с автостоянки я трусь плечом о стену, потом вызываю горничную и отдаю ей пиджак в химчистку. Говорю Дорофееву: «Вот теперь можно спокойно поговорить». Точка. Интересно, щелочь, горячий пар, утюг – или чем там еще обрабатывают ткань в химчистке – может повредить «жучок»?

Турецкий нашарил в кармане жетон для автомата и набрал номер «Глории». Денис был на месте.

– У тебя какой-нибудь детектор для обнаружения прослушки есть?

– Обижаете, дядя Саша.

– Пошли кого-нибудь в «Космос»… Кстати, Никитин не обнаружился?

– Нет. Номер оплатил на месяц вперед. Предупредил, что ненадолго уедет.

– Номер проверили?

– Да. Чисто. Поставили свой «жучок».

– Сними. У него в кейсе детектор «Сони». Найдет.

– Точно есть детектор?

– Да.

– Тогда мы по-другому сделаем. Так, что никаким детектором не обнаружить.

– А в кабинете Дорофеева?

– Нашли. Даже два.

– Чьи?

– Один, видимо, Пономарева. Простенький, с радиусом действия в полкилометра. А второй – в прямом телефоне Дорофеева – серьезный. Километров на десять может сигнал подавать. Или даже больше. Намного больше. А чей – как тут скажешь? Так чтоеще нужно сделать в «Космосе»?

– Спросить у горничной или дежурной по этажу, вернули или нет Никитину пиджак, он его отдавал в химчистку. Если вернули – осмотреть все швы, все складки. Если ничего нет, расспросить в химчистке, не было ли в пиджаке какой-нибудь булавки.

– Тоже «жук»? – догадался Денис.

– Да. Есть еще новости?

– Пока нет. А у вас, как я понимаю, навалом.

– Кое-что есть. Буду примерно через час, обсудим.

Турецкий вышел из будки таксофона и сразу понял, что насчет «буду примерно через час» он, пожалуй, погорячился: возле стекляшки автомата стояло человек пять таксистов с угрюмыми лицами, а в центре полукольца – невысокий плотный малый с золотой цепью на шее. Из-за пояса джинсов у него торчала рукоять пистолета Макарова.

«Это и есть Качок», – понял Турецкий.

– Слышь, мужик, ты, говорят, хорошо в дизелях разбираешься?

– Это лучший комплимент, который я когда-нибудь слышал, – любезно ответил Турецкий и швырнул вверх журнал «Коммерсантъ».

Таксисты и Качок от неожиданности задрали головы. Этой секунды Турецкому хватило, чтобы выдернуть из-за пояса Качка пистолет, передернуть затвор и уткнуть ствол в живот химкинского бригадира.

«Коммерсантъ», растрепав страницы, шлепнулся на пыльный асфальт. Хороший журнал. Содержательный. Полезный во всех отношениях.

– Ты чего?! – ошалело спросил Качок.

– Шевельнешься – дырку в пупе получишь, – предупредил Турецкий. – Улыбайся, а то люди подумают, что мы тут чего-то не поделили. – И сам с улыбкой обратился к оторопевшим таксистам: – Валите отсюда. А ты, – кивнул он одному, – подгони свою тачку. – Заметив, что водила медлит, добавил: – Попроси его, Качок, а то меня он не слушается.

– Подгони, – хрипло приказал Качок.

– Что у тебя с голосом? Простудился? – поинтересовался Турецкий. – Пиво слишком холодное пьешь? В такую жару пиво со льда – верная простуда, по себе знаю. Повернись! А теперь садись в машину, на переднее сиденье. Спокойно садись, не торопясь, без лишних движений. А я сзади сяду. Вот так, молодец. – Турецкий захлопнул дверцу и приказал водителю: – Поехали!

– Куда?

– В Москву.

При выезде с пандуса Турецкий приветливо помахал гаишнику.

– Эй, ты, куда мы едем? – спросил пришедший в себя Качок.

– Я привык, чтобы ко мне обращались на «вы», – заметил Турецкий. – Повтори свой вопрос. Только начни так: «скажите, пожалуйста»… Ну?

– Куда мы едем? – повторил Качок.

– А дальше?

– Это… скажите, пожалуйста.

– На такой вежливый вопрос грех не ответить. Куда надо, туда и едем.

– Ты что?…

– «Вы».

– Вы что – отмороженный?

– Прекрасно звучит, – одобрил Турецкий. – Вот именно, отмороженный. Прямо из холодильника. Как твое пиво. Остановись! – кивнул Турецкий водителю, когда «Волга» поравнялась с тем местом, где «КамАЗ» столкнулся с «восьмеркой» Очкарика. Изуродованная машина была давно увезена, но на асфальте остались россыпь лобового стекла и ржавые пятна крови. – А теперь пойди погуляй, нам с Качком кое о чем потолковать надо. Далеко не уходи, скоро дальше поедем.

Таксист вышел.

– Ну что, Качок, узнаёшь это место?

– Чего я должен узнавать?

– Семь дней назад, в два десять ночи, на этом месте Гусак на «КамАЗе» убил Очкарика.

– А я при чем? Эй, ты… вы… вы что, не знаете, кто я?

– Это ты не знаешь, кто я, – поправил Турецкий. – И может быть, никогда не узнаешь. Сколько баксов ты передал Очкарику в тот день вечером в служебном туалете?

– Не знаю я никакого Очкарика.

– Давай договоримся, Качок… Как тебя звать-то? А-то как-то неудобно – Качок.

– Ну Иван.

– Давай договоримся, Ваня. Либо ты утолишь мою любознательность и мы вместе поедем дальше, либо дальше я поеду один. А ты больше никуда не поедешь. Нет, все-таки поедешь. В последний раз – на кладбище.

– Ладно дуру-то гнать. Не замочишь. Водила свидетель. И нас мент видел, когда мы уезжали, сам же… сами же ему помахали.

– Правильно. Инспектор ГАИ видел, как ты меня увез. Ты меня, а не я тебя, понял? А водила… Видишь ли, похитители – ты и водила – допустили оплошность, мне удалось завладеть твоим пистолетом, и я вынужден был пристрелить вас обоих. Действуя в пределах необходимой обороны.

– Таксисты видели, как ты забрал мою пушку.

– И по-твоему, они тут же побегут заявлять? А теперь быстро: сколько баксов ты передал Очкарику?

Качок молчал.

Турецкий поднес к его уху пистолет и выстрелил в открытое окно. И тут же ткнул стволом в нос Качка.

– Ну?

– Пятьсот.

– Когда ты должен был передать остальные пятьсот?

– Ночью. В два тридцать.

– Где?

– На пересечении Ленинградки и кольцевой.

– За что?

Таксист, услышав выстрел, кинулся со всех ног в сторону Москвы, как вспугнутый заяц.

– Вот и свидетеля у нас нет, – прокомментировал Турецкий. – За что? Молчишь? Что ж, ты сделал свой выбор.

Он шевельнул пальцем, лежащим на спусковом крючке.

– Стой! Скажу! Он должен был сунуть какую-то булавку одному фраеру.

– Кому?

– Не знаю. Никитину. Больше ничего не знаю. Он должен был прилететь из Франкфурта.

– Кто передал ему булавку.

– Я.

– От кого ты ее получил?

– Мочи! Что так мне хана, что так. Лучше так.

– Снимаю вопрос. Кто тебе приказал вторую половину баксов отдать не сразу, а ночью?

– Мочи, падла! Хватит меня колоть! Не расколюсь, понял?

– Значит, один и тот же человек, – заключил Турецкий. – И этот человек – Бурбон. Правильно?

– Сука! – взвыл Качок. – Мочи! Что ты мне душу выворачиваешь?!

– Успокойся, Ваня. Молодец. Тебе в партизаны – цены бы не было. А теперь садись за руль и догони водилу. Чего ты ждешь? Поехали.

Таксиста они догнали километра через два, почти у поворота на Ленинградское шоссе. Он уже не бежал, а из последних сил трюхал по обочине, обливаясь потом.

– Финиш! – объявил Турецкий, когда Качок преградил таксисту путь его же «Волгой». – Третье место в первом заезде. А первое и второе поделили мы с Ваней. Отдышись, рысак! И берись за баранку. Едем на Лесную, двенадцать, строение шесть.

Качок помертвел.

– Откуда ты… вы… знаешь этот адрес?

– А разве не ты мне его сказал? – удивился Турецкий.

– Гад! Ну ты гад! Откуда ты на мою шею взялся?

– Я взялся? Ну и память у тебя. Ведь это не я к тебе, а ты ко мне подошел. Ладно, расслабься. Будем считать, что адрес я узнал по ноль девять. Тормозни у автомата! – приказал Турецкий шоферу. И когда «Волга» подрулила к будкам таксофонов, кивнул Качку: – Иди позвони Бурбону. Скажи, что мы сейчас приедем.

– Не знаю я никакого Бурбона. Понял?

– Что ж, приедем без предупреждения. Только мне почему-то кажется, что это ему не очень понравится. И я, Ваня, буду вынужден сказать ему, что это ты не захотел предупредить его и таким образом помешал подготовиться к встрече. Только не вздумай свалить. Ловить я тебя не буду. Но, думаю, этим займутся люди Бурбона.

– Влип ты, Качок! – неожиданно встрял в разговор таксист, и Турецкому показалось, что в его голосе прозвучало злорадство.

Качок двинулся к телефонным будкам, с полдороги вернулся:

– Как мне сказать, кто… вы?

– Скажи просто: Турецкий, старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России. Можешь добавить: старший советник юстиции. В переводе на воинское звание – полковник. Слышал, как Пугачева поет? «Ах, какой был мужчина, настоящий полковник». Так вот это про меня.

Но он чувствовал, что скоро ему будет не до шуток.

И не ошибся.

* * *

Они свернули с Лесной в арку старого, поставленного на капитальный ремонт дома, покрутились в проездах внутреннего двора. Качок командовал: «Направо… Еще направо. В эту арку. Теперь налево… Здесь. К воротам подъезжай. Стой».

«Волга» медленно проехала мимо сверкающего зеркальными стеклами фасада девятиэтажного дома с двумя охранниками возле подъезда с вывеской золотом на черном: "Внешнеторговая ассоциация «Восход», свернула за угол и уткнулась в стальной щит ворот, замыкавших периметр глухого забора из бетонных плит. Здесь тоже стояли два охранника в высоких шнурованных ботинках и в серых, как у омоновцев, только без нашивок, куртках и брюках. Один из них заглянул в салон, увидел Качка и махнул кому-то в проходную:

– Открывай!

Ворота сдвинулись в сторону, такси въехало в небольшой внутренний двор, ворота закрылись, и тут же к «Волге» придвинулись четверо в сером с короткими десантными автоматами Калашникова.

Турецкий выбросил из открытого окна машины пистолет Макарова, вышел сам и, не дожидаясь особого приглашения, поднял руки. Его тут же обыскали, выдернули из кармана бумажник с документами и деньгами, рванули руки за спину и защелкнули на запястьях наручники. Выскочивший из такси Качок кинулся было к своему «макарову», но один из серых остановил его и увел в глубь двора. Другой поднял пистолет, осмотрел и сунул в карман. Кивнул тому, кто надел на Турецкого браслетки:

– Часы сними, они ему теперь ни к чему.

Тот вывернул руку Турецкого, глянул на часы и сказал:

– «Слава». Дешевка, – и подтолкнул Турецкого. – Двигай!

– Куда?

– Заткнись. Куда скажут.

Они тычками прогнали Турецкого в угол двора, через тяжелую дверь ввели в здание. От двери к лифту шел низкий коридор, у шахты лифта он поворачивал и заканчивался глухим аппендиксом. В пол аппендикса был вмонтирован квадратный металлический люк.

– Бронированная дверь. Рядом с лифтом люк. Вход в подвал? – поинтересовался Турецкий, пока они стояли в ожидании лифта. – А оттуда, наверное, в коммуникационный или канализационный коллектор? Запасной выход. Неплохо придумано.

– Заткнись! – повторил тот, что забраковал его часы.

– Я просто говорю: неплохо придумано. Но если коллектор перекроют, выход превратится в ловушку.

– Врезать ему?

– Не велено, – буркнул второй.

Подошел лифт. Они втиснулись вместе с Турецким в кабину, первый ткнул в верхнюю из двух кнопок. Лифт был такой же, как во всех старых московских домах, но взлетел так, что Турецкого вжало в пол. Через несколько секунд кабина остановилась.

– Ух ты, какой скоростной! – не удержался от замечания Турецкий, хотя понимал, что вполне может схлопотать по морде. – Прямо как в американских небоскребах. Мы уже на девятом этаже?

– Дай я ему все-таки врежу! – взмолился первый.

– Не велено, – повторил напарник.

Картина, открывшаяся взгляду Турецкого, ничем не напоминала мрачное подземелье внизу. Просторный, светлых тонов коридор со светло-серым ковровым покрытием заканчивался стеклянными дверями, выходящими на яркий солнечный свет. Возле этих дверей были другие, тоже стеклянные, с травленым рисунком, ведущие куда-то внутрь. А рядом с лифтом – еще одна дверь, с застекленным окном. Комната охраны, понял Турецкий.

Возле лифта их встретил еще один серый, тоже с «калашниковым», кивнул на дверь:

– Посидите. Когда идти, скажу.

Охранники втолкнули Турецкого в комнату возле лифта, с пультом связи и экранами мониторов.

– Ну люкс! – восхитился Турецкий. – Видеокамер – как в Народном банке. Если не больше. Все под контролем – и внутри и снаружи.

Первый даже зубами скрипнул – так ему чесалось заткнуть пасть этому болтливому придурку.

– Молчу, молчу, – успокоил его Турецкий.

Ждать ему пришлось минут пятнадцать. Потом за стеклом комнаты охраны мелькнуло несколько голов, склоненных друг к другу так, словно бы люди тащили что-то тяжелое. Взвыл лифт. Третий охранник открыл дверь, показал автоматным дулом:

– Ведите!

Возле дверей с матовыми пальмами на стекле стражи Турецкого одернули куртки, поправили ремни «калашниковых». Один из них заглянул: «Можно?» – и открыл перед Турецким створки дверей. Но прежде чем войти, Турецкий мазнул светлым рантом своей саламандровой туфли по темному пятнышку на ковровом покрытии. Это была кровь.

Свежая. Не успевшая свернуться.

Помещение, в котором они оказались, было обширным, метров сто залом с низким потолком. Просторные окна в дальнем конце вделаны в скат кровли. В стене слева – широкий дверной проем, за ним – залитая солнцем площадка, частью затененная сине-белым тентом, как уличное кафе. «Значит, это не девятый этаж, а десятый. Крыша», – подумал Турецкий, продолжая осматриваться.

Несколько дверей говорили о других комнатах. И возможно, одна из дверей была выходом к еще одному лифту и лестнице, ведущей вниз, в офис внешнеторговой ассоциации «Восход». Камин, три кресла перед ним. Заполненный книгами стеллаж во всю торцевую стену. Простой письменный стол в углу, возле стеллажа. Обычное кабинетное кресло. И в нем худой, сутулый, широкой кости человек в светлой рубашке с короткими рукавами, с темными, тронутыми сединой волосами, с тяжелым, малоподвижным лицом с небольшим шрамом на левой щеке. Малоподвижным не оттого, что оно не способно было выражать чувства, а скорее потому, что человек находился мыслями где-то очень далеко, в чем-то своем.

Это был Бурбон.

На столе перед ним лежал раскрытый бумажник Турецкого и рядом – фотографии Никитина. На ковре у стола поблескивали маленькими злыми глазами два поджарых иссиня-черных добермана в ошейниках, увешанных медалями.

– Неплохо устроились, – отметил Турецкий. – На Западе такие мансарды называют пентхаусами. А там – наверное, еще один ход – вниз – в офис?

Не ответив, Бурбон коротким жестом приказал серым снять наручники с Турецкого и удалиться. Когда за ними закрылась дверь, показал на кресло возле письменного стола:

– Проходите, Александр Борисович. Садитесь.

– А ваши бульдожки не укусят? – спросил Турецкий, растирая запястья.

– Они не кусаются. Они сразу перегрызут горло. При первом резком движении, – объяснил Бурбон, по-прежнему словно бы находясь мыслями в далеких далях.

– Постараюсь быть плавным…

Мокрое пятно у стола. Еле уловимый, но все же уловимый запах пороховой гари.

– Как я понимаю, Качок отправился в свой последний путь, – продолжал Турецкий, опускаясь в кресло под сверлящими взглядами доберманов. – А что, нельзя было поручить это кому-нибудь другому? И в другом месте?

– Да, Качок… Правильный был пацан. Старательный. Но тупой… Нет, нельзя было. Из воспитательных соображений.

– А он, между прочим, вас даже под дулом пистолета не продал.

– Но вас привел.

– Я бы и сам приехал. Может быть, не сегодня. Но я все равно собирался вас навестить.

Бурбон словно его не слышал. Взял в руки снимки Никитина, довольно долго рассматривал их, коротко спросил:

– Кто это?

– Один мой знакомый. Возможно, и ваш. Геолог из ЮАР. Никитин.

Не откликнувшись на его слова, Бурбон отложил снимки в сторону, рассеянным движением худой руки вытащил из бумажника документы Турецкого и, будто увидел их впервые, начал рассматривать.

– «Редакция газеты „Новая Россия“. Нештатный обозреватель. Псевдоним Б. Александров…» Читал ваши статьи. Содержательно. Но суховато… «Генеральная прокуратура России, старший следователь по особо важным делам…» Слышал, неприятности у вас?

– А у кого их нет?

– «Информационное агентство „Глория“, консультант…» Крепко вы ксивами обложились. Невооружен, но очень опасен. Что это за агентство?

– «Глория» по-латыни – слава, – объяснил Турецкий. – Зик транзит глория мунди – так проходит слава мира. Агентство по восславлению. Оды, кантаты, эпиталамы. Не хотите заказать серенаду в честь своей дамы сердца? Лучшие поэты, лучшие композиторы, лучшие исполнители.

– И что вы там делаете как консультант?

– Слежу, чтобы поэты ставили запятые перед «как», «что» и «если». Совершенно распустились без цензуры. Я, разумеется, шучу. Это частное детективное агентство.

– Вы были веселым человеком, Александр Борисович? – все так же рассеянно-отвлеченно спросил Бурбон.

– Особенно впечатляет в вашем вопросе слово «были». Да, я стараюсь быть веселым человеком. А вы – нет?

– Нет.

– А между тем некоторые серьезные ученые считают, что чувство юмора – единственное, что отличает человека от животного.

– Они ошибаются.

– Чем же, по-вашему, человек отличается от животного?

– Ничем.

– Это уже философия. Правда, какая-то людоедская, пещерного периода.

– Нет, – возразил Бурбон. – Это Макс Штирнер.

– Вот как? – искренне поразился Турецкий. – Штирнер? По философии у меня всегда был высокий балл. Младогегельянец, предтеча Бакунина. «Я – критерий истины». «Мораль – призрак». «Кто сильный – тот прав». Он?

– Да.

– Значит, вы читали Штирнера? А самого Гегеля? Или Бакунина, Ницше, Шпенглера?

– Пробовал. Параша.

– Потрясающе. Человек только что убил другого человека и говорит, что Ницше – параша. Впрочем, правильно. Конечно, параша. Тут только Штирнер и подходит. Скажите, Николай Иванович, откуда у вас такие познания в философии? Насколько я знаю, вы закончили только школу.

– Я всегда любил читать. И сейчас люблю.

– Достоевского читали?

– Слишком много рассуждений.

– Вы правы. Какая-то старуха-процентщица, что тут рассуждать… А сейчас что читаете?

– Шестой том Бальзака, – ответил Бурбон с ударением на последнем слоге. – Не читали?

– Нет, – сказал Турецкий. – Я читал «Шагреневую кожу», «Человеческую комедию». А шестой том Бальзака – нет, не читал.

– Напрасно. Интересные романы.

Турецкий напряженно всмотрелся в его лицо. Издевается? Да нет, вполне серьезен и по-прежнему словно бы углублен в себя.

– Ладно, – кивнул Турецкий. – Чтобы закончить с философией, скажу, что в понятие «человек» я вкладываю совсем другой смысл.

– Какой?

– Человек – это тот, кто не животное.

– Вы были идеалистом?

Турецкий почувствовал раздражение.

– Второй раз за десять минут вы намекаете, что я труп. Почему бы вам не вызвать своих серых и не отдать им меня? Или самому пристрелить? Что там у вас в столе – браунинг с глушителем или кольт? Какой интерес разговаривать с трупом?

– А вы что, не боитесь смерти?

– Нет, – ответил Турецкий. – Моя философия – не Штирнер, а ранние пифагорейцы. Я бессмертен.

Бурбон потянулся к стеллажу, одна из полок была заставлена радиоаппаратурой, нажал какую-то кнопку.

«Не перегнул ли я насчет бессмертия?» – спросил себя Турецкий.

Но вместо серых с «калашниковыми» из двери в глубине зала появилась длинноногая блондинка в черном облегающем платье и крахмальном фартучке.

– Принеси нам выпить. Что будете, Александр Борисович?

– Пива, пожалуй. Только не слишком холодного.

– И мне пива, – Бурбон поднялся из-за стола. – Пойдемте на свежий воздух.

Турецкий тоже встал. Доберманы предупреждающе зарычали.

– Ша! – прикрикнул на них Бурбон.

Турецкий вошел вслед за ним в широкий, ярко освещенный солнцем дверной проем и ахнул: открытая площадка на крыше, в обычных пентхаусах огороженная балюстрадкой с цветами, здесь была обнесена двухметровой глухой стеной и поверху затянута тугой стальной сеткой.

– Ничего себе пентхаус! Это же тюремный двор для прогулок! Ностальгические чувства? Воспоминания о тюрьме?

– Вор о тюрьме никогда не забывает. Защита.

– От чего?

– Десант. Граната.

– Сетка от гранаты не защитит.

– Отбросит. Располагайтесь.

Под сине– белым тентом стояли, как в уличных кафе, несколько белых пластмассовых столиков с креслами. Доберманы следили за каждым движением Турецкого и, лишь когда он опустился в одно из кресел, улеглись на пол у ног хозяина.

– Я вот о чем хотел с вами поговорить… Что творится, Александр Борисович! Что ни день: стрельба среди бела дня, взрывы, поджоги, захват в заложники детей, беременных женщин. Трупы без глаз, со следами ожогов утюга. Младенцу разбивают голову о стену на глазах у матери. Полный беспредел. Это же ужас.

Появилась блондинка с подносом, поставила перед ними высокие стаканы богемского стекла с опадающими шапками пены. Турецкий залпом выпил свое пиво и с наслаждением закурил. Бурбон лишь сделал глоток и поставил стакан на стол.

– Да, ужас, – повторил он, когда блондинка ушла. – И не только для законопослушных граждан, но и для нас, воровского народа. Было как. Попалась такая мразь, беспредельщик – его тут же поставит на место вор. Как вы говорите – вор в законе. Загонит в стойло. Каждый должен иметь право на свое место в жизни, на защиту и кусок хлеба. На этом стоял и стоит воровской закон. Если преступник – бык, тупой, он возьмет пистолет и убьет. Но если будет знать, что с него за это спросится, остережется. У нас спрос конкретный. А сейчас? Воров отстреливают. Другие, видя такое дело, уезжают на Запад. И скоро вообще некому будет дать укорот беспредельным рожам, всем этим шерстяным, у которых в руках гранатомет, в башке наркота, а в душе ни понятия, ни чести. И если так и дальше пойдет, что будет? Воровской уклад рухнет. Но рухнет и ваш мир. Все захлестнет беспредельщина. Неужели власти этого не понимают?

– Что именно должны понимать власти? – спросил Турецкий, отметив, что отвлеченность покинула хмурое лицо Бурбона. Судя по всему, то, о чем он говорил, было для него действительно важным.

– Реальность. Выньте из дома несущие балки – дом развалится. А есть ли сейчас в России хоть что-нибудь, что держится не на криминальных связях? Промышленность? Энергетика? Про финансы и торговлю не говорю. Уберите эти связи, что останется? Развалины. Под ними будут и медицина, и образование, и культура. Реальность в том, что мы, воры, помогаем государству стоять. И нас не отстреливать надо, а признать как реальность. Идти с нами на компромисс.

– А как насчет места в Государственной Думе? – поинтересовался Турецкий. – "Слово предоставляется руководителю фракции «Воры России» господину Ермолаеву по кличке Бурбон. Подготовиться лидеру ЛДПР Жириновскому. За ним выступит представитель фракции «Наш дом Россия». Неплохо? Кстати, откуда у вас это погоняло – Бурбон? От сорта кукурузного виски или от французской королевской династии?

– Не знаю. Как-то в спортшколе тренер после моего боя сказал: «Ну ты и бурбон!» Так и пошло… Несерьезный вы, Александр Борисович, человек.

– Этим я отличаюсь от вас.

– А вы ведь не уважаете меня.

– Разумеется. За что мне вас уважать?

– Считаете, не за что?

– В лучшем случае я могу отдавать вам должное. За твердость характера, скажем. Или за вашу верность идеям «воровского братства». Но отдавать должное – это одно. А уважать – совсем другое. Кстати, о каком отстреле вы говорите? Кто вас отстреливает?

– «Белая стрела». Только не делайте вид, что вы ничего о ней не слышали.

– Слышал. Больше того, мы занимались этим делом – См. роман Ф. Незнанского «Синдикат киллеров» (М., 1995). Миф. Никакой «Белой стрелы» нет и никогда не было. Вы сами себя и отстреливаете. Если бы это было поручено спецподразделению МВД или ФСБ, вас бы давно уже не было. Ни одного. Все ваши базы и явки известны. Почти все ваши дела – тоже. Досье ломятся от оперативной информации.

– Что ж не вяжете?

– Закон есть закон. Оперативные и агентурные сведения в суд не представишь. А веских доказательств, как правило, бывает мало. Поэтому мы и разговариваем сейчас с вами здесь, а не в следственном корпусе Бутырки или «Матросской тишины». И еще – о каком компромиссе вы упомянули? Компромисс кого с кем? Властей с ворами?

– Да, – подтвердил Бурбон. – В современном бизнесе есть проблемы, которые власть принципиально не может решить. Решаем мы. Или беспредельщики. Как они решают – знаете. А мы считаем, что любую самую сложную проблему можно изучить, договориться и избежать крови, избежать насилия. Мы посылали об этом сигналы наверх. Ответа не получили. Я хотел бы понять почему.

– Попробую объяснить, – сказал Турецкий. – Избежать крови – чьей? Насилия – над кем? Вы считаете нас недоумками, которые поверят, что воровской сходняк волнует кровь от пуль и ножей ваших же боевиков и «шестерок»? Насилие, которому ваши же бандиты подвергают всех подряд – от бизнесмена до одинокого старика, владельца приватизированной хрущобы? Полноте, Николай Иванович! Вас волнует только собственная кровь, собственная безопасность, вас ввергает в ужас беспредел, который распространился на вас самих. Вы предлагаете компромисс? Нет. Ваши сигналы – всего лишь вопль о помощи, о защите законом, нашим законом, который вы всю жизнь попирали. И я вам вот что скажу: закон защитит вас. Как любого гражданина. И не больше. Но и не меньше. И это мнение разделяют все мои коллеги. Поэтому вы не получили никакого ответа. И не получите.

Бурбон задумался. Потом спросил:

– Хотите еще пива?

– Нет, спасибо.

– Есть еще какие-нибудь желания?

«Вон даже как!» – подумал Турецкий, и на мгновение его охватило бешенство от наглой уверенности в своем праве распоряжаться чужой жизнью, прозвучавшей в словах этого выродка. Но он сдержался.

– Если это последнее мое желание перед смертью, вы не можете его не исполнить. Кто вам заказал Очкарика?

– Никто.

– Значит, вы сами? Почему?

– Он засветился.

– Кто вам дал «жучок», который Очкарик должен был сунуть Никитину?

– Один человек.

– Вы его не знаете?

– Он передал мне привет от моего друга из Штатов.

– От Корейца? Но он же сидит в Атланте.

– У меня там много друзей.

– Откуда вы знаете, что Очкарик засветился?

– «Жучок».

– «Жучки» с таким радиусом действия сбрасывают информацию импульсами. Даже если вы нашли частоту, вы не смогли ничего расшифровать. Значит, вы дали Никитину свой «жучок»? А что сделали с тем?

– Вы быстро соображаете. Разбил.

– А заказчику сказали, что Очкарик засыпался и его пришлось убрать?

– Да.

– Для чего вы подменили «жучок»?

– Чтобы знать, что происходит.

– Для чего вам это было нужно знать?

Бурбон не ответил, поднялся и ушел в зал, оставив Турецкого под присмотром доберманов. Через минуту вернулся, положил на стол магнитофон и нажал кнопку с надписью «Плей»:

"– Господин Дорофеев? Здесь Шпиллер. Доброе утро.

– Рад слышать вас, господин Шпиллер.

– У меня только что был господин Никитин, американец. Завтра он вылетает в Москву. Просил рекомендовать его вам. Что я и делаю. У него какое-то серьезное предложение.

– Какое?

– Я не стал спрашивать. Он хочет вложить в ваш банк сто двадцать четыре миллиона долларов. Эти деньги уже поступили на его счет в нашем банке. Переведены из Чейз-Манхэттен-банк.

– Это действительно серьезное предложение.

– Я рад, что могу рекомендовать вам такого солидного клиента. Вы найдете для него время?

– Как только он прилетит в Москву…"

Бурбон остановил запись. Объяснил:

– Сто двадцать четыре миллиона «зеленых». Мы не можем допускать, чтобы такие сделки шли мимо нас.

– Вы узнали, что за сделка? – спросил Турецкий.

– Нет.

– А «жучок»?

Бурбон поставил другую пленку и включил воспроизведение:

" – Рад познакомиться с вами, господин Никитин. Директор франкфуртского филиала Дойче-банка господин Шпиллер предупредил меня о вашем приезде. Он назвал сумму, которую вы хотите инвестировать в нашу промышленность, и сказал, что эти деньги уже поступили на ваш счет в Дойче-банке. Как я понял, он это сделал по вашей просьбе.

– Совершенно верно.

– Проходите, пожалуйста. Устраивайтесь поудобней. Что-нибудь выпьете?

– Спасибо, нет. Я за рулем.

– Может быть, кофе?

– Ничего не нужно, спасибо. И за то, что послали своих людей встретить меня, – тоже спасибо. Правда, мы каким-то образом разминулись.

– Я никого не посылал встретить вас. Непременно послал бы, но я не знал, каким рейсом вы прилетаете.

– А тогда какой же молодой человек… Впрочем, это не важно.

– Итак, слушаю вас… Только, ради Бога, господин Никитин, не курите, если это вас не очень затруднит. У меня больное горло, совершенно не переношу табачного дыма. Как видите, у меня даже пепельницы нет.

– Извините, не знал. Разумеется, я не буду курить.

– Итак…

Пауза".

"Здесь он, наверное, и написал: «Нас слушают», – подумал Турецкий.

Когда разговор Дорофеева с Никитиным закончился, Бурбон хотел остановить запись, но Турецкий спросил:

– А дальше что?

Бурбон только пожал плечами.

– Да ничего. – Но магнитофон не выключил.

Судя по всему, «жучок» включался только при звуках голоса, перерывы между разговорами отбивались короткими металлическими щелчками.

" – Чем могу быть полезна, сэр? Вам нужен номер?

– Да. Одноместный. Люкс. На месяц.

– Нет проблем. Ваш паспорт.

– У вас есть охраняемая стоянка? Я хотел бы поставить свою машину.

– Спуститесь вниз. А я пока оформлю документы. Скажите, что вы из шестьсот тридцать четвертого номера. Для наших клиентов стоянка бесплатная".

Щелчок.

" – Вот сюда заезжайте, мистер… А выход – там. Лучше через двор, ближе.

– Ключи оставить?

– Нет-нет. И заприте машину".

Щелчок.

" – Эй, мужик, глянь-ка сюда! Слышь, чего говорю? Купи одну вещь, по дешевке отдам. Всего двадцатник, делов-то!

– Это же кирпич. Даже половинка.

– Зато какая! Огнеупор, износу нет. Ну не жмись. Двадцатник, было бы о чем говорить. Выручи, браток!

– У меня деньги только по пятьдесят тысяч.

– А это ничего. Я сдачи дам. Давай твой полтинник, сдача сейчас будет…

– Товар-то давай.

– Какой товар? Так это ж кирпич. Даже половинка.

– Я его купил.

– А? А! На, держи. Шутник ты. А сдачу сейчас дам…

Пауза. Шум падающего тела.

– Сдачи не надо…"

Щелчок.

– А это еще что? – спросил Турецкий.

– Местный ханыга. Вася-Бугай.

– Он убил этого Бугая?

– Нет. Но с месяц в больнице проваляется.

«Ай да Гарри К. Никитин! – снова, уже во второй раз за этот день подумал Турецкий. – Настоящий полковник!»

– А что дальше?

– Почти ничего. Снял номер, сдал пиджак в химчистку. – Бурбон выключил магнитофон. – Выполнил я твое желание?

– Да, спасибо.

– Тогда пошли.

– Прямо так? Без капеллана? Без барабанного боя?

– Кончай базар. Отсмеялся ты свое, ментяра!

– Да? – насмешливо спросил Турецкий. – Ты бы лучше сказал своим серым, чтобы они не в карты играли, а на мониторы смотрели.

Бурбона как подменили. Куда только подевался поклонник Штирнера и любитель Бальзака! Он угрожающе поднялся из-за стола, еще больше ссутулился, в обвисших, как у гориллы, руках не хватало только финки. Но не успел он сделать и шага к двери, как из зала выбежал охранник, дежуривший у лифта.

– Менты!

– Где?

– Везде! Спецназ! Все выходы обложили!

– Коллектор тоже перекрыт, – подсказал Турецкий.

– Прячутся? – спросил у охранника Бурбон.

– Нет! Внаглую стоят! Ждут.

– Чего?

– Меня, – снова вступил в разговор Турецкий. – Если через пять минут я не выйду, начнется штурм. И тебе, Бурбон, конец.

– На мне ничего нет!

– А Качок?

– Где Качок? Какой Качок? Нет трупа – нет дела.

– Стволы.

– А я при чем? Охрана офиса. Я здесь только консультант.

– Ну, при штурме чего не бывает. Могут подстрелить случайно. Народ в спецназе молодой, горячий. Ну, вник в ситуацию? А теперь передай всем серым, чтобы ни одна сволочь мне на глаза не попадалась. И шавок своих придержи. Пока, Бурбон!

Турецкий, не оглядываясь, вошел в зал, сгреб с письменного стола свой бумажник, фотографии и документы и направился к лифту по пустому, будто вымершему коридору. Двор тоже был пуст. Турецкий миновал проходную и оказался в крепких объятиях полковника Грязнова.

– Ну, Сашка! Ты даешь! С тобой запросто инфаркт схватить можно. Весь МУР на уши поставил. Ты в порядке?

– В полном. Только будто в дерьмо по уши угодил.

Тут же крутился Денис:

– Знаете, дядя Саша, когда тот бык сказал: сними с него часы, я прямо обмер. Все, думаю, конец связи. Информацию вы передавали как Штирлиц. «Бронированная дверь. Лифт. Люк. Коллектор».

Турецкий снял с руки металлический браслет с часами «Слава» и отдал Денису.

– Держи свою радиостанцию.

Денис никак не мог успокоиться:

– А как этот сказал: «Слава» – дешевка!" Знал бы он, что эта дешевка восемь тысяч баксов стоит.

Подошел старший спецназа.

– Ну что, товарищ полковник, отбой?

– Отбой. Сворачивайтесь. Спасибо.

– А может, взяли бы?

– Дай срок, возьмем.

Спецназовцы разбежались по машинам, их «Жигули» и «рафик» втянулись в арку внутреннего двора под взглядами сотрудников внешнеторговой ассоциации «Восход», лица которых белели за стеклами окон.

– Домой поедешь? Или ко мне заскочим? – спросил Грязнов-старший. – Я велел своим прогнать все происшествия за неделю через компьютер. Отобрать те, которые хоть каким-нибудь боком связаны с Норильском.

– Есть что-нибудь?

– Есть.

– Обязательно заскочу, – пообещал Турецкий. – Попозже. А сейчас нам нужно в Народный банк, к Дорофееву.

– Зачем? – поинтересовался Денис.

– Отчитаться. Он же наш клиент. Нужно предупредить, что его сделка с Никитиным привлекает нездоровый интерес по крайней мере двух сторон.

– Одна – Бурбон. А вторая?

– Тот, кто передал Бурбону привет от Корейца и чей «жучок» Бурбон подменил своим.

– Кто это может быть?

– Вопрос. Может быть, самый главный. Обозначим его пока – мистер Икс.

– Ладно, разбирайтесь. – Грязнов-старший втиснул свое грузное тело на сиденье муровского «форда» и уехал. Турецкий и Денис прошли за угол, где Денис – на случай штурма офиса ассоциации «Восход» и вполне возможной при этом перестрелки – оставил свою малолитражку «фиат-уно».

– Съездили наши в «Космос», – рассказывал он, выводя машину на Лесную. – Выяснили у горничной. Она сама решила почистить пиджак Никитина, не отдавать в химчистку, испачкано было совсем немного. Начала чистить – укололась. Булавка была воткнута с изнанки лацкана, в самый изгиб. Выбросила в мусор. Так что теперь Бурбон слушает разговоры бомжей на свалке. Если, конечно, булавку не закатали бульдозерами слишком глубоко… Но самое главное – нашли «форд» Никитина. На платной автостоянке во Внукове…

– Случайно наткнулись?

– Почему случайно? Специально искали. Я так рассуждал: если он не на машине уехал, а на поезде или улетел – значит, «форд» где-то оставил. Объехали все вокзалы, аэропорты. И нашли. Оставил два дня назад, в пятнадцать тридцать. Это по копии квитанции выяснили. А в восемнадцать из Внукова – рейс на Норильск. Рейс тысяча двести сорок седьмой. Но среди пассажиров Никитина не было.

– Точно? – спросил Турецкий.

– Да. Два раза список проверили. Даже переписали на всякий случай. Никакого Никитина… Что вы на это скажете?

Турецкий не ответил. Денис взглянул в его хмурое лицо и не стал повторять вопроса. Чтобы не мешать ему думать. Но думал Турецкий совсем о другом.

За окошками «фиата» проплывали людные тротуары, ряды палаток, набитых импортной дребеденью, торговцы книгами, газетами, фруктами, цветами, туалетной бумагой, сигаретами и всем, что только можно было продать. Призывно сияла реклама ресторанов и баров, солидно отблескивали на солнце бронзой и позолотой вывески банков и крупных торговых фирм. Москва ожила, будто очнулась. Кончилась мертвечина ее улиц, неприятно поражавшая всякого, кто приезжал из-за границы – не важно, после вымытых щеткой тротуаров европейских городов или после по щиколотку заваленного мусором, задымленного, но живого в любое время суток Каира. Но как архитектор видит за пышным фасадом конструкцию здания, так и Турецкий угадывал за уличным оживлением зловещую тень Бурбона.

Да, все было куплено, схвачено, поделено и подчинено, туго завязано между собой наглой коррупцией и уголовщиной. От продавца газет и лоточника, отстегивающих Качку, до бывшего и. о. Генерального прокурора России, кукующего сейчас в Лефортове, и крупного политического деятеля Станкевича, объявленного в федеральный розыск. И если вдруг в одночасье исчезнут эти криминальные стяжки, пронизавшие всю конструкцию жизни обновленной России, может, и в самом деле все рухнет и погребет под обломками робкую надежду на лучшие времена? Но это вряд ли, подумал Турецкий. Даст на секунду сбой, ахнет, возможно, как человек, у которого рвут гнилой зуб, и все покатится дальше. И перестанет опасливо оглядываться саксофонист в подземном переходе. И банкир бросит в чулан ненужный бронежилет.

Да и невозможно такое вдруг, враз. Чтобы это произошло – пахать и пахать. Годы. Десятилетия. И только одно утешение тому, кто идет за плугом: глаза боятся, а руки делают.

«Господи, дай мне мудрости и сил, чтобы сделать то, что я могу сделать, не браться за то, чего не могу, и всегда отличать одно от другого…»

Денис остановил машину возле чугунной литой ограды Народного банка и сказал:

– Приехали.

* * *

Из оперативной сводки МВД РФ:

"19 июля с. г. в 5 часов 30 минут утра произошел взрыв в машинном отделении грузового судна полуледокольного типа «Восток-5», стоявшего на внешнем рейде Мурманского морского порта. Груз – продовольствие для г. Дудинки и г. Норильска Красноярского края. Судно должно было выйти в рейс утром 20 июля с. г. и обеспечить проводку по Севморпути девяти крупнотоннажных рефрижераторов и контейнеровозов, также груженных продовольствием для г. Норильска.

По заключению экспертов из экспертно-криминалистического отдела Мурманского УВД, в машинное отделение полуледокола «Восток-5» было заложено безоболочковое взрывное устройство, эквивалентное примерно 400 граммам тротила, снабженное часовым механизмом. Человеческих жертв нет. Силовая установка судна практически уничтожена. При взрыве в кормовом отсеке судна образовалась пробоина, однако благодаря действиям команды течь удалось устранить, судно осталось на плаву. В настоящее время оно отбуксировано в доки Мурманского порта и поставлено на ремонт…

Анализ материалов оперативно-следственной группы дает основания предположить, что взрывное устройство было доставлено на борт судна во время его погрузки кем-либо из членов бригады грузчиков или посторонним человеком, который проник на борт, воспользовавшись тем, что территория морского порта не снабжена надлежащей охраной. В настоящее время эта версия прорабатывается…"

Из оперативной сводки ГУВД г. Москвы:

"20 июля с. г. в дежурную часть ГУВД поступило сообщение по телефону от капитана самоходной баржи СТ-34, перевозящей песок из Южного речного порта в г. Химки, о том, что матросами его команды в 14. 20 из Москвы-реки в районе Краснопресненской набережной выловлен труп неизвестного мужчины с глубокой раной в затылочной части головы. Прибывшей на баржу оперативно-следственной группой было установлено, что в карманах убитого отсутствуют документы и деньги, но в брючном кармане был обнаружен ключ с биркой гостиницы «Россия» от номера 1166.

Как пояснила администратор гостиницы «Россия», в этот номер 19 июля с. г. вселился гражданин Кузнецов Олег Яковлевич, прибывший в командировку из г. Норильска Красноярского края. Дежурная по этажу и горничная опознали в убитом гр-на Кузнецова О. Я. Дежурная по этажу показала, что накануне, около 23 часов, гр-н Кузнецов вышел из своего номера в сопровождении неизвестного ей человека, не проживающего в гостинице, и сказал, что он проводит товарища и через пятнадцать минут вернется, поэтому не оставляет ключа. Но до конца смены дежурной по этажу гр-н Кузнецов не вернулся.

По заключению судмедэкспертизы, смерть Кузнецова О. Я. наступила в результате сильного удара тупым предметом, предположительно – рукоятью пистолета, в затылочную часть головы. Время смерти – между 23 и 24 часами 19 июля.

На запрос, отправленный по факсу в УВД г. Норильска, поступил ответ: Кузнецов О. Я., 1954 г. р., инженер-шахтостроитель, женат, двое детей, постоянно проживает в г. Норильске, является председателем забастовочного комитета горняков. 18 июля с. г. вечерним рейсом вылетел в Москву по вызову председателя объединенного комитета свободных профсоюзов России. В секретариате объединенного комитета копии телеграммы с вызовом не оказалось, сам председатель и его заместители утверждают, что никто из них Кузнецова в Москву не вызывал.

В объединенном комитете Кузнецова О. Я. характеризовали как талантливого организатора, человека волевого, пользующегося большим авторитетом среди горняков и металлургов концерна «Норильский никель». Он занимал умеренную позицию. Благодаря его влиянию в период перед первым туром президентских выборов и между первым и вторым турами удалось избежать забастовок норильских горняков, на чем настаивала часть наиболее экстремистски настроенных членов забастовочного комитета.

По показаниям дежурной по этажу и горничной гостиницы «Россия» был составлен композиционный портрет (фоторобот) неизвестного мужчины, с которым Кузнецов О. Я. вышел из своего номера. Идентифицировать его личность пока не удалось…"

Из телеграммы агентства «Интерфакс»:

«Будут ли бастовать в Норильске? Состоялось совместное заседание забастовочных комитетов норильских горняков, металлургов и строителей. Большинством было принято решение объявить предзабастовочное положение на всех рудниках, стройках и предприятиях Норильского горно-металлургического комбината им. А. П. Завенягина, входящих в концерн „Норильский никель“. Требования трудящихся заполярного города: немедленно погасить задолженность по зарплате, обеспечить снабжение Норильска продуктами питания, решительно усилить борьбу с преступностью. Внесение в резолюцию последнего пункта вызвано известием об убийстве в Москве председателя забастовочного комитета горняков О. Я. Кузнецова. Руководители забастовочных комитетов не исключают, что в случае объявления всеобщей забастовки, помимо экономических требований, в числе лозунгов забастовщиков будет и требование отставки правительства Черномырдина как не сумевшего противостоять падению производства, снижению жизненного уровня трудящихся и оказавшегося не в состоянии навести порядок в стране…»

Из газеты «Коммерсантъ дейли»:

«За последние три дня котировка акций концерна „Норильский никель“ снизилась в 2,2 раза. Если предзабастовочное состояние, решение о котором принято в Норильске, перерастет во всеобщую забастовку, обвальное падение стоимости акций „Норильского никеля“ неизбежно продолжится…»

Из еженедельника «Экономический вестник»:

"Странный тендер. 23 июля с. г. Госкомимуществом РФ были объявлены конкурсные торги на право приобретения лицензии на разработку Имангдинского месторождения медно-никелевых руд, находящегося в 120 км к северу от Норильска. Единственная заявка на участие в тендере была подана одной из дочерних компаний Народного банка. Предложенная ею стартовая цена 24 миллиона а. д. останется, видимо, неизменной, так как других претендентов на приобретение лицензии нет и они вряд ли появятся в течение месяца, отведенного для подачи заявок. Традиционные конкуренты Народно-го банка, такие, как «Менатеп», Инкомбанк, Мост-банк и др., не проявили практического интереса к тендеру, хоть и прислали своих наблюдателей.

Как заявил генеральный директор Народного банка господин Дорофеев, лицензия на разработку Имангды приобретается им для одного из иностранных инвесторов, имя которого будет обнародовано после официального объявления результатов конкурса.

Наша справка. Геологоразведочные работы на Имангде были начаты в 1958 году и значительно расширены к 1960 году, когда Норильский горно-металлургический комбинат (ныне входящий в состав концерна «Норильский никель») переживал острейший кризис рудной базы, связанный с истощением старых месторождений «Норильск-1» и «Норильск-2». Об остроте кризиса говорит тот факт, что в 1960 году было подготовлено постановление Совмина СССР о замораживании производства на прежнем уровне, что, как известно, является первой стадией консервации предприятия. Положение усугублялось тем, что Норильский горно-металлургический комбинат – единственное предприятие Норильска, и тем самым на повестку дня ставился вопрос о существовании всего города с населением более 120 тысяч человек.

Разведочным бурением, проведенным на Имангде Норильской комплексной геологоразведочной экспедицией, была вскрыта интрузия с вкрапленными медно-никелевыми рудами, аналогичными по содержанию металла в породе бедным рудам месторождений «Норильск-1» и «Норильск-2». В 1961 году, после сенсационного открытия на Талнахе, в непосредственной близости от Норильска, богатейших залежей медно-никелевых сульфидных руд, разведочные работы на Имангде были прекращены.

В этой связи интерес анонимного иностранного инвестора к Имангдинскому месторождению представляется весьма странным. Эксперты «Экономического вестника» сходятся во мнении, что он может быть оправдан лишь в том случае, если будущий обладатель лицензии имеет в своем распоряжении какую-то принципиально новую технологию переработки и обогащения бедной медно-никелевой руды, при помощи которой может быть произведена конкурентоспособная продукция. Как показал опрос ведущих специалистов в области цветной металлургии, о такой технологии им ничего неизвестно. Либо этой технологии вообще не существует, либо она держится в глубочайшем секрете…"

Глава третья. КРУГ РАССЛЕДОВАНИЯ

– Алло, Нью-Йорк? Могу я попросить к телефону мисс Кэт Вильсон?

– Кэт Вильсон слушает.

– Хай, Кэт! Это Александр Турецкий.

– Алекс? Ты в Нью-Йорке?

– Нет, в Москве.

– Почему же так хорошо слышно? Говорили, что у вас проще докричаться, чем дозвониться по телефону!

– Это в прошлом.

– Хай, ковбой! Я рада тебя слышать. Как поживаешь?

– Почему ковбой?

– Нет? Рейнджер? Мы о тебе вспоминаем. Джеймс Бонд без лицензии на убийство! Нарушитель спокойствия. Говорят у тебя проблемы?

– О Господи! А ты-то откуда знаешь? Это что, по Си-Эн-Эн передавали?

– У нас свое радио. Какие дела, Алекс?

– Тут у нас выросло несколько сот баксов. Не хочешь наклониться и сорвать их? Чему ты смеешься?

– Ты смешно сказал. Бакс – это уже много. Один бакс – это все равно что сказать один ножницы.

– Как же у вас говорят «один доллар»?

– Так и говорят. А если наличные – «кэш». Ты хочешь дать мне работу?

– Вроде того. Примерно на неделю.

– Но у меня есть работа.

– А немного лишних «кэш» – помешают?

– Это никому еще не мешало. Ты стал такой богатый, что можешь нанять лейтенанта нью-йоркской полиции?

– Сколько ты зарабатываешь?

– Фи, Алекс! У нас в Штатах спрашивать об этом считается неприличным.

– Но я живу не в Штатах. В России.

– Тебе скажу: пять тысяч в месяц. А ты?

– Можно я промолчу?

– Ага, значит, и у вас этот вопрос считается неприличным?

– Вопрос? Нет. Боюсь, что неприличным тебе покажется ответ.

– И все-таки?

– Чуть больше двухсот.

– В день?

– В месяц.

– Ты шутишь?

– Если бы! Но тебе мы будем платить по триста в день. Плюс расходы.

– Ты разоришься.

– Платит мой клиент. Его это не разорит.

– Двести в месяц. Ты меня огорчил. А расплачивался за меня в барах в Гармише как внук Генри Форда. Почему бы тебе самому не сделать эту работу и не получить по триста в день?

– У меня нет времени. Дела тут у нас разворачиваются слишком быстро.

– Тебе важно, чтобы я за это взялась?

– Очень, Кэт. Мне больше не к кому обратиться. Может, и я когда-нибудь смогу оказать тебе услугу.

– Надеюсь, у меня не возникнет необходимости в ней.

– Как знать. Связи между нашими странами расширяются не по дням, а по часам.

– Мафиозные?

– Я об этом и говорю.

– Что за работа?

– Возьми ручку, пиши.

– Я включила запись. Диктуй.

– Гарри К. Никитин. Игорь Константинович. Натурализованный гражданин США. Адрес: Южно-Африканская Республика, Претория, Парк-лейн, двести двадцать четыре. Шеф-менеджер Северной геологоразведочной экспедиции. Пятьдесят лет. Вопросы. Семейное положение: есть ли жена, дети. Кто жена, сколько детей, возраст. Отношение к жене и детям. Пристрастия: алкоголь, наркотики, женщины, азартные игры. Этапы карьеры. Положение на работе сейчас, отношения с коллегами. Прошла информация об открытии в ЮАР крупного месторождения медно-никелевых руд. В каком состоянии работы по доразведке и подсчету запасов. В начале июля Никитин вылетел в Нью-Йорк, оттуда во Франкфурт-на-Майне, сейчас в России. Делился ли перед отъездом своими планами. Материальное положение. На его счет в московский Народный банк поступило сто двадцать четыре миллиона долларов…

– Сто двадцать четыре миллиона?!

– Вот именно. Объяснил: много лет играл на бирже. Его маклер на Нью-Йоркской фондовой бирже Рэй Мафферти. Вопросы. Клиентура Мафферти. Нет ли связей с русской мафией. В частности – с окружением Иванова-Корейца. Насколько удачной была биржевая игра Никитина.

– Это трудно. Коммерческая тайна. Тебе нужны документированные данные?

– Нет. Просто информация.

– Это легче.

– И последнее. С семьдесят восьмого года по конец восемьдесят третьего Никитин жил в Нью-Йорке. Он автор книги «Карательная психиатрия». Возможно, сотрудничал с «Голосом Америки» или радио «Свобода». После этого пять лет работал в геологоразведке в Канаде.

– Где? Канада большая.

– Неизвестно. Об этом ты сможешь узнать в Претории. Вопросы те же: что делал, связи, образ жизни, карьера. Нагрузил я тебя?

– По ватерлинию. Когда тебе нужна информация?

– Вчера. Аванс мы тебе высылаем сейчас же. Диктуй реквизиты твоего банка.

– Заплатишь все сразу, когда получишь отчет. Передам по факсу. У меня есть твой домашний телефон.

– Но у меня нет факса.

– Тогда по «Интернет».

– У меня нет компьютера.

– Как же ты живешь?

– Так и живу. Как все. У нас говорят: как в сказке – чем дальше, тем страшней.

– Я всегда говорила: русские – великий народ.

– Приятно слышать. Но почему ты так решила?

– Ну как – почему? Нет факса, нет компьютера, нет денег. А вы смеетесь.

– Нам больше ничего не остается. Даю факс агентства «Глория», я сейчас работаю на них. Удачи, Кэт. Будь осторожна.

– Встретимся в Гармише?

– Не очень уверен. Встретимся, когда встретимся. Пока.

– Бай, мистер Бонд!

Турецкий выключил громкую связь и передал трубку Денису Грязнову:

– Звони во Франкфурт Хансу Юнге.

– И что сказать? Попросить поработать для нас за такие же бабки?

Турецкий пожал плечами.

– С ним, пожалуй, не пройдет.

– С Кэт Вильсон прошло.

– Американцы – народ авантюрный. А немцы – это немцы. Для них порядок – превыше всего.

– Орднунг ист орднунг.

– Вот именно…

Без стука открылась дверь кабинета директора агентства «Глория», на пороге появился толстяк в красной футболке, юный компьютерный бог Максим.

– Ну это… Ну вошел я сегодня в Народный банк – глянуть, нет ли чего нового. И это… В общем, вся информация по «Трейдинг интернэшнл» из компьютеров вынута.

– Как – вынута? – не понял Турецкий.

– Да так. Стерта.

– Это становится интересным, – прокомментировал Грязнов-младший.

– Нет, опасным, – возразил Турецкий. – Очень опасным. Послушай, Макс, ты не смог бы выяснить, входил ли кто-нибудь, кроме тебя, в компьютеры Народного банка? Кто-то из посторонних?

– Шарился там какой-то придурок. Я два раза на него натыкался.

– Как ты это вычислил?

– Вы имеете представление о том, что такое «юнирейс» или «анделайт»?

– Ни малейшего, – признался Турецкий.

– Тогда мои объяснения вам ни к чему. Но кто-то там шарил – факт.

– А ты не мог бы узнать кто? Или хотя бы откуда он работает?

– Задачка, – заметил Макс. – Где угодно он может быть. Вон Левин, питерский хакер, который кинул Сити-банк на полтора лимона «зеленых». Банк – в Штатах, сам – в Питере, сеть коммуникаций была финской, арестовали же его в Великобритании.

– Все-таки арестовали. Значит, нашли? Выходит, в принципе можно вычислить?

– Ну попробую. Может, что и получится.

– Если что-нибудь выяснишь – сразу мне или Денису.

– О'кей, – кивнул Максим и вернулся к своему компьютеру.

– Ребята, которых ты держишь для охраны особо важных персон, сейчас свободны? – обернулся Турецкий к Денису.

– Да.

– Немедленно приставь их к Дорофееву. Пусть страхуют. И лучше, чтобы он их не замечал. Ни он, ни его охрана.

– Думаете, его попытаются убить?

– Не исключено. Для нас сейчас самое важное – определить объект угрозы. Если контракт Народного банка с «Трейдинг интернэшнл» – афера… Впрочем, в этом сомнений нет. Весь вопрос: участвовал в ней Дорофеев или его использовали. Так вот, как только он приказал изъять из компьютеров всю информацию о контракте, он стал единственным носителем данных о сделке. Как говорят в определенных кругах – «кабанчиком». И его – тоже мафиозный жаргон – «уложат крайним на рельсы». Убьют. И никакое следствие не сможет найти концов этих восьмидесяти четырех миллионов перекачанных на Запад через «Трейдинг интернэшнл».

– А если покушения не будет? – спросил Денис.

– Значит, объект угрозы не среди сообщников или партнеров Дорофеева, а где-то на стороне. И значит, Дорофеев – участник аферы. А если так, зачем его убирать? С таким человеком еще много дел можно сделать. Не миллионных – миллиардных.

– «Норильский никель»?

– Все может быть. У нас слишком мало информации. Гадаем. Тем более нужно звонить Хансу Юнге. Будешь говорить ты. Он русского не знает, я немецкого. А его английский не годится для таких разговоров. Да и мой тоже. Разговор построишь примерно так… Записывай тезисы. Первое. У нас есть все основания полагать, что «Трейдинг интернэшнл», зарегистрированная во Франкфурте, является подставной фирмой. Здесь расскажешь все, о чем нам поведал Дорофеев: условия контракта, замок с камином, «роллс-ройс». Второе. Деятельность таких фирм наносит огромный ущерб германо-российскому торговому сотрудничеству и таким образом ущемляет национальные интересы как Германии, так и России. Третье. В борьбе с такого рода деятельностью интересы правоохранительных органов наших стран полностью совпадают. Четвертое. И поэтому мы просим предоставить в наше распоряжение всю имеющуюся у них информацию о фирме «Трейдинг интернэшнл»: о ее президенте Райнере и его сообщнике Фогельштейне, о финансовом положении фирмы и передвижении средств на ее счетах, а если такой информации нет, то предпринять меры к ее получению. В случае необходимости в их адрес будет отправлен официальный запрос Генеральной прокуратуры России или Управления по борьбе с экономическими преступлениями МВД РФ.

– А если он скажет: давайте сначала запрос?

– Отвечаем: подготовка официального запроса может потребовать определенного времени, а за это время преступники успеют замести следы. Точка.

– Ну вы дипломат, дядя Саша.

– Звони!

* * *

«Московская контора Норильскснаба»…

От неожиданности Турецкий остановился как вкопанный, и тут же сзади на него налетел какой-то мужик, обдал перегаром и обложил почем зря. В другое время Турецкий нашел бы, что ему ответить, за ним бы не заржавело, но сейчас он лишь отмахнулся и продолжал стоять на людном тротуаре, уставясь на мутную от пыли стеклянную вывеску. Сколько раз он ходил по этой улочке, бывшей Жданова – а теперь Бог знает какой, – сто, тысячу? И ни разу не видел этой таблички. Может, недавно повесили? Да нет, какое недавно, от времени краска под стеклом потрескалась. Почему же раньше не видел, а увидел только теперь? Вот почему, понял Турецкий: потому что там есть слово «Норильск». А на это слово в последние дни он делал стойку, как охотничий пес.

Ну надо же. Здесь – «Детский мир», там – Кузнецкий мост. А тут, в обшарпанном угловом доме, – Норильск.

Турецкий поднялся по истертым до лунок ступенькам, вошел в контору и сразу словно бы перенесся лет на пятнадцать – двадцать назад. Это была настоящая, кондовая контора, без всяких там новомодных офисных штучек: коридор с обшитыми пластиком под дуб стенами, шмыгающие из двери в дверь пожилые девушки с бумагами. Из кабинетов-клетушек доносились телефонные трели и сорванные от натуги голоса:

– Мурманск! Алло… Доложите ледовую обстановку! Так какого лешего вы маринуете караван?! А без ледокола нельзя? Хреново… Хреново, говорю!

– Хатанга! Слышите меня? Алло, Хатанга! Когда выпустите наш борт с яйцами? Когда? Оборзели! Там сто семьдесят тысяч штук яиц диетических! Срок реализации кончится – мы вам иск впарим! Да, вам, а не Господу Богу! Два дня погода летная, а о керосине должны были думать вы, а не Господь Бог!

На площадке у поворота коридора – титан, только что без прикованной к нему цепью алюминиевой кружки. На столе подшивки газет: «Красноярский рабочий», «Заполярная правда». Газеты были свежие. Турецкий остановился, полистал. Внутренний разворот последней «Заполярной правды» был отдан отчету о заседании забастовочных комитетов горняков, шахтостроителей и металлургов. Разухабистая «шапка» на обе полосы: «Ну что, мужики? Будем бастовать? Или как?»

Турецкий усмехнулся: прямо «Московский комсомолец»!

В конце коридора он открыл дверь с табличкой «Начальник Норильскснаба Никольский Б. С.» Спросил у секретарши, сидевшей за компьютером и старательно тыкавшей пальцем в клавиатуру.

– Борис Семенович у себя?

– Борух Соломонович. Борисом Семеновичем он был до перестройки. Он у себя.

– Я из газеты «Новая Россия». Спросите, не уделит ли он мне минут десять? Моя фамилия Турецкий.

– Так у него сами и спросите. Уделит, наверное. Он любит с корреспондентами разговаривать.

– Может быть, вы меня все-таки представите?

Она пожала плечами, ткнула пальцем в кнопку селектора.

– Здесь какой-то Турецкий из газеты «Новая Россия». Примете?

– Запускайте, – раздалось из динамика.

– Входите, – сказала секретарша. – Или вам еще и дверь открыть?

«Вот стерва!» – подумал Турецкий.

За столом в небольшом кабинете сидел плотный лысый мужчина лет шестидесяти, с красным, будто бы обожженным лицом, в крахмальной рубашке с распущенным галстуком и завернутыми рукавами. Пиджак его висел на спинке кресла. На стене у двери были укреплены развесистые оленьи рога, служившие вешалкой. На них висел черный нагольный полушубок, на полу – меховые унты. «На случай срочной командировки в Норильск», – подумал Турецкий. На другой стене красовался огромный цветной снимок, сделанный зимой: створ проспекта в проране громоздких зданий с колоннами, балюстрадой балконов и лепниной. На одном из зданий светились кровавым рубином двухметровые буквы «Слава», на другом, через проспект, окончание: «КПСС».

– Это и есть Норильск? – поинтересовался Турецкий.

– Да. Въезд в город со стороны комбината. Проходите, садитесь.

– Похоже на Ленинград. То есть на Петербург.

– Ленинградские архитекторы строили. В конце сороковых. Тогда половину «Ленпроекта» туда загнали. По пятьдесят восьмой. Они и спроектировали маленький Ленинград. Не приводилось бывать в Норильске?

– Не случалось. Много потерял?

– Раньше бы я так сказал. А сейчас – даже не знаю.

– Почему?

– Говорят, на земле есть семь выходов ада. А если есть и восьмой, то это там, где стоит Норильск. Жемчужина Заполярья. Богом проклятый город.

– Почему? – повторил Турецкий.

– Я прожил там сорок лет. Он дал мне счастье, он же и отобрал. Двадцать пять лет мы прожили с женой душа в душу. Потом – рак. Самый северный город в мире. Самый высокий в мире уровень онкологических заболеваний. На втором месте – Запорожье. Был такой Николай Николаевич Урванцев. Слышали?

– Полярный исследователь?

– Да. Всю жизнь отдал Таймыру. Последний раз он был в Норильске незадолго до смерти. Когда уезжал, попросил отвезти его в аэропорт не на машине, а по железной дороге – на дрезине. Я его провожал. Он почти всю дорогу молчал, а потом сказал: «Чтобы все это построить, нужно было затратить два миллиарда человеко-часов». Два миллиарда! Это сорок миллионов человеко-жизней. Даже если вдвое меньше, все равно больше всех Освенцимов и Бухенвальдов, вместе взятых. Вот такой это город. Что вас привело ко мне?

– Редакция «Новой России» поручила мне написать обзорную статью о концерне «Норильский никель», – начал Турецкий, но что-то помешало ему врать и дальше. – Нет, – сказал он. – Норильск интересует меня совсем по другой причине. Мне необходимо понять, что там сейчас происходит.

– Для чего?

– У меня есть информация, что норильский концерн – главная карта в какой-то очень крупной международной комбинации. Может быть, афере. Не знаю. Это я и хочу выяснить.

– Так вы не журналист? Я так и подумал.

– Я следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Но сейчас работаю для одного детективного агентства. А с «Новой Россией» иногда сотрудничаю. Показать документы?

– Не нужно. Я вам верю. У старого еврея – глаз-ватерпас… Ну что там происходит. Черт знает что. Как началось все с этой ваучеризации и акционирования, так и продолжает валиться. Нам все должны, мы всем должны. А куда валюта за наш никель идет – кто бы сказал! А сейчас вообще посыпалось, как из ящика Пандоры. Перед выборами подбросили денег, а выборы прошли – дулю с маком. По полтора месяца люди зарплату не получают. А ведь самый сезон отпусков. Минфин говорит: все деньги перевели. Красноярск руками разводит: не получили. Кто врет? Зачем? В Мурманске полуледокол «Восток-5» взорвался. На три месяца ремонт – не меньше. Значит, завоз продовольствия на зиму, считай, сорван.

– Почему? – вставил Турецкий.

– «Восток-5» – один из трех подобных ему, задействован на проводке судов с нашими грузами по Севморпути. А в городе уже сейчас нет ни сахара, ни муки, ни водки.

– Что же народ пьет?

– «Ликер розовый». Из запасов десятилетней давности. Гадость ужасная. После двух бутылок от одного запаха розы выворачивает. Ну с водкой проще – пару самолетов зафрахтовали, по Енисею подбросим. А с остальным? Базы снабжения-то в Красноярске. А на самолетах – сахар золотым станет. И еще беда – Олега Кузнецова убили. Тут, в Москве. Председатель забастовочного комитета горняков. Когда в Норильске узнали, народ прямо взбеленился. Если бы я был подвержен шпиономании, сказал бы, что это происки каких-то спецслужб.

– А вы не допускаете такой возможности?

– Ерунда все это. Никакие спецслужбы не могут наворотить такого, как мы сами с нашим российским разгильдяйством. На спецслужбы легко все сваливать. Очень удобно. А там и до охоты за ведьмами полшага. И снова пойдут этапы в Норильск по какой-нибудь новой пятьдесят восьмой.

– Вы сидели?

– Бог миловал. Отец сгинул под Магаданом. После плена. Летчиком был. Герой Советского Союза. Посмертно реабилитирован. Спасибо, дорогие товарищи, будьте вы прокляты… Разволновался я чего-то. Не задвинуть ли нам по стопарю?

– «Ликера розового»?

– Нет, с этим в Москве проще… – Никольский достал из тумбы письменного стола початую бутылку «Белого орла» и два хрустальных стакана. Плеснул Турецкому и себе, кивнул: будем! – опрокинул водку в свой широкий рот, полный металлических коронок. Тут же налил еще.

– Спасибо, мне хватит, – остановил его Турецкий. – Мне еще кое о чем подумать надо.

– А я, с вашего позволения… – Он выпил и вытер рукавом губы. – Вы, наверное, думаете, что морда у меня красная от этого дела? Нет, обморозился, еще в молодости, в январе пятьдесят седьмого. «Черная пурга» в Норильске была. Мороз под тридцать и ветер сорок пять метров в секунду. Двенадцатибалльный шторм по шкале Бофорта. Три недели свирепствовало. Страшное дело. Автобусы переворачивало. А мы пожары тушили. Тогда я и шевелюру свою потерял…

Турецкий положил перед ним «Экономический вестник» с заметкой «Странный тендер» и со справкой об Имангдинском месторождении.

– Взгляните на это. Мне хотелось бы знать, что вы об этом думаете.

Никольский внимательно прочитал и пренебрежительно хмыкнул:

– Полная ерунда. Что значит принципиально новая технология и как она может держаться в секрете? Я сорок лет в цветной металлургии, прошел от помощника мастера до заместителя главного инженера всего комбината. Новые технологии создаются десятилетиями. И если бы над такой технологией работали – об этом бы знали металлурги во всем мире. Эти разработки никогда не были засекреченными.

– Чем же объяснить интерес этого анонимного иностранного инвестора к бесперспективной Имангде?

– Ну, с Имангдой все не так просто. После открытия на Талнахе разведку там прекратили, верно. Но насчет бесперспективности – это еще вопрос. Теоретически там должна быть руда. Богатая, жильная. Как на Талнахе, но с выходом на поверхность. Где-то в начале семидесятых работал в Норильске один молодой геолог, из Ленинграда. Доказывал, что Талнах и Имангда – это одно рудное тело. Требовал возобновить разведочное бурение, вроде бы даже выход рудной жилы нашел. Всех достал, в ЦК писал, даже самому Брежневу.

– И что?

– Да ничего. Не до того было. Руды хватало. Нужны были нефть и газ. Туда все силы и бросили.

– Нашли?

– Нефть – нет. А газ нашли. Обо всем этом вам лучше с Владимиром Семеновичем Смирновым поговорить. Он как раз бурил на Имангде, а потом стал начальником экспедиции. Сейчас на пенсии.

– Где он живет?

– Да там же в Норильске и живет.

– Не уехал на материк?

– Куда? Чисто северная проблема: человек работает, копит деньги, покупает кооператив на родине. А потом дети взрослеют, обзаводятся семьями и своими детьми и вселяются в этот кооператив. А он так и остается в Норильске. Это мне повезло – дали вот эту контору. И жилье.

– А другую квартиру купить? Сейчас это просто.

Никольский усмехнулся.

– На какие шиши? Длинный северный рубль – миф. Есть, конечно, полярки, районный коэффициент. Но… Москва считается самым дорогим городом в Европе и третьим в мире после Токио и Осаки. Нет, самый дорогой город – Норильск. Зимняя одежда, обувь, питание. На макаронах зиму не проживешь. А отпуск? Один билет до Москвы больше миллиона стоит. А на семью? И не поехать в отпуск нельзя: детям солнце нужно, море, фрукты.

– Еще один вопрос, – сказал Турецкий. – Котировка акций «Норильского никеля» все время снижается…

– Ничего удивительного.

– Что должно произойти, чтобы курс этих акций сделал резкий скачок вверх – примерно в сто раз?

– Только чудо.

– Какого рода должно быть это чудо?

– Ну, скажем, если бы вдруг тот молодой геолог оказался прав: Имангда стала бы вторым Талнахом. Причем с жилой не на двухкилометровой глубине, а на поверхности. Чтобы можно было добывать руду открытым способом.

– Вы считаете это невероятным?

– Почему? Чудо непредсказуемо. На то оно и чудо… Если надумаете лететь в Норильск, зайдите ко мне. Помогу быстро оформить пропуск. Там же пограничная зона.

– С кем же это граничит Норильск? – удивился Турецкий. – С белыми медведями в Арктике?

– Лет двадцать назад закрыли город, ввели пограничный режим.

– От шпионов?

– Скорее – от бродяг. После окончания сезонных работ они там оседали – все коллекторы теплоцентралей обжили.

– Значит, иностранец не может попасть в Норильск?

– Раньше – нет. Сейчас, конечно, проще. Несколько лет там финны работали, завод строили – по новой, кстати сказать, технологии. Фирмачи приезжают – немцы, канадцы, американцы. Но им пропуска через МИД оформляют. Небыстрое дело.

* * *

«Пропуска через МИД. Небыстрое дело».

«Форд» Никитина во Внукове. Оставлен в 15.30. А в 18.00 рейс 1247 в Норильск.

Никитина в списках пассажиров нет.

Полетел по чужим документам? Откуда у него эти документы. И вообще – полетел ли? А если да, то зачем?

Было над чем подумать.

А если зайти с другой стороны?

Молодой геолог из Ленинграда. Доказывал, что Имангда и Талнах – одно рудное тело. Требовал возобновить разведочное бурение. Даже Брежневу писал.

Значит, я, Никитин, предполагаю, что Имангда – это и есть второй Талнах? Не просто предполагаю. Совершенно в этом уверен. Потому что я там работал. И даже вроде бы выход рудной жилы нашел.

А потом? Потом меня вышвырнули из страны. Что за странный излом карьеры? И не просто карьеры – всей жизни.

Турецкий пристроил сигарету на краю пепельницы и осторожно, стараясь не стукнуть дверью, прошел из кухни в гостиную, где на диван-кровати спала Ирина. Дверь в детскую – комнату Нинки – была приоткрыта, оттуда пахнуло каким-то особенным уютом, словно бы запахами теплого хлеба и парного молока. Нинка посапывала, обняв облезлую плюшевую обезьяну. Турецкий поправил съехавшее на пол одеяло, попытался взять обезьяну, но Нинка, не просыпаясь, вцепилась в нее обеими руками. Он вернулся в гостиную, нащупал на письменном столе пластмассовую папку с бумагами и двинулся к кухне, стараясь не скрипеть паркетинами. Почему-то вспомнилось, что у Никитина тоже дочь, ей было три или четыре года, когда его лишили гражданства. Интересно, знаком ли ему этот запах теплого хлеба и парного молока, говорил ли ему кто-нибудь: «Ты и есть пароход. Ты и есть для нас праздник»?

Турецкий взял лево руля, отработал «малый вперед», прошел шлюзы и бросил якорь у кухонного стола, на котором в пепельнице тлела недокуренная сигарета. Открыл, чтобы кухня проветрилась, дверь на балкон. Вдалеке слева огни вычерчивали контур Крымского моста, мерцали редкие фонари в Центральном парке культуры и отдыха. Маслянисто поблескивала внизу Москва-река, по которой такой же мирной летней ночью четыре дня назад проплыл от Котельнической к Краснопресненской набережной труп норильского горняка О. Я. Кузнецова.

Турецкий раскрыл папку с оттиснутой на обложке фирменной маркой агентства «Глория», перебрал собранные в ней документы. Наиболее важные места в них были выделены ярко-желтым фломастером.

Донесение «наружки»:

«23 июля. 14.20. Объект (Пономарев) вошел в 4-й подъезд здания ФСБ (б. КГБ) на Лубянке. Вышел в 16.10. С кем встречался, не установлено…»

Из расшифровки разговора Турецкого и Ермолаева-Бурбона 23 июля:

Турецкий. Откуда вы знаете, что Очкарик засветился?

Ермолаев. «Жучок».

Турецкий. «Жучки» с таким радиусом действия сбрасывают информацию импульсами. Даже если вы нашли частоту, вы не смогли бы ничего расшифровать. Значит, вы дали Никитину свой «жучок»? А что сделали с тем?

Ермолаев. Вы быстро соображаете. Разбил…"

На полях – почерком Дениса Грязнова: «Дорофеев информирован».

Донесение службы прослушивания:

"24 июля. 11.15. Звонок неустановленного мужчины по прямому телефону Дорофеева.

Неуст. мужч. Какие дела, Илья Наумович?

Дорофеев. Есть новости. Перезвоню через двадцать минут…

Из отчета «наружки»:

«24 июля. 11.35. Объект (Дорофеев) вышел в сопровождении телохранителя из Народного банка, в 11.38 позвонил из телефона-автомата. Говорил 4 минуты. Абонент и содержание разговора не зафиксированы…»

Из "информации об И. К. Никитине (собрана начальником службы безопасности Народного банка А. А. Пономаревым):

"В 1974 г. был уволен из штата Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции (НКГРЭ) в связи с возбуждением против него уголовного дела по ст. 70, ч. 1 УК РСФСР… В конце 1975 г. вновь был привлечен к суду по той же статье. Направлен для обследования в институт им. Сербского. Установлен диагноз: вялотекущая шизофрения. Решением народного суда Октябрьского р-на г. Ленинграда отправлен для принудительного лечения в психиатрическую больницу г. Чистополя. Освобожден из больницы 30 мая 1976 г. 4 декабря 1976 г. за написание и распространение книги «Карающая психиатрия» осужден по ст. 70, ч. 2 УК РСФСР на 3 года лишения свободы и последующей ссылке на 5 лет. Срок наказания отбывал в Пермской области…

15 января 1978 г. решением Президиума Верховного Совета СССР был лишен советского гражданства и выдворен за пределы страны… По прибытии в Нью-Йорк дал интервью антисоветской газете «Новое русское слово». (Ксерокопия статьи прилагается)…"

Из интервью И. К. Никитина корреспонденту газеты «Новое русское слово» Анатолию Лимбергеру:

Вопрос. Вы знали, что в западных средствах массовой информации развернута кампания в защиту вас и ваших товарищей-диссидентов?

Ответ. Доходили очень смутные слухи.

Вопрос. Вы верили, что эта кампания приведет к вашему освобождению?

Ответ. Нет.

Вопрос. При каких обстоятельствах проходила ваша высылка из страны?

Ответ. Меня дернули из промзоны и, не завозя в лагерь, в чем был, привезли в «воронке» в аэропорт Перми. Посадили в грузовой самолет. Через два часа самолет приземлился на каком-то военном аэродроме. Меня перевели в другой самолет, тоже транспортный. Еще часа через три или чуть больше приземлились во Франкфурте-на-Майне. Здесь какой-то хмырь из консульства зачитал указ о лишении меня советского гражданства и выдворении из СССР и меня передали представителям американских властей.

Вопрос. Когда вас везли, вы чувствовали, что происходит что-то необычное?

Ответ. Сначала решил, что меня везут в Ленинград, чтобы припаять новый срок.

Вопрос. За что вам могли увеличить срок заключения?

Ответ. В лагере я не считал нужным скрывать свои взгляды на существующий в стране режим.

Вопрос. Когда вы поняли, что вас везут не на пересмотр дела и не на новый суд?

Ответ. Когда вылетели из Москвы. Я почувствовал это по тому, как изменялось отношение ко мне сопровождающих меня кагэбэшников. В их глазах из доходяги-зека я превращался в иностранца. Перед посадкой во Франкфурте они уже обращались ко мне на «вы».

Вопрос. Намерены ли вы и сейчас продолжать свою правозащитную деятельность?

Ответ. Нет.

Вопрос. Почему?

Ответ. Я не вижу в ней смысла.

Вопрос. Вы не верите, что движение за права человека в СССР и усилия мировой общественности способны ускорить падение коммунистического режима?

Ответ. Нет. Он рухнет, только когда сожрет сам себя…

А он мне нравится, подумал Турецкий. Да, нравится. Так и заявил: я сделал все, что мог, а теперь жрите сами себя. А я займусь своей жизнью. Но я никогда не прощу, что вы вышвырнули меня из моей родины, как паршивого котенка. Придет время, и я предъявлю свой счет. Мой счет: Имангда. Второй Талнах. Больше чем Талнах: руду можно черпать сверху, а не лезть на двухкилометровую глубину. Я вам в рот пихал этот кусок, этот золотой слиток! Не до того было? Сейчас будет до того. Я проложу дороги, построю город, пригоню сотни «катерпиллеров» и «като». И буду продавать свою руду Норильску. И буду диктовать свои цены. Вот ваша плата за мою несбывшуюся карьеру, за мою разрушенную семью, за мою испоганенную изгнанием жизнь. Счет подан, господа! Будем платить или как?

«А ведь платить – мне, – подумал Турецкий. – И Ирине. И Нинке. И Косте Меркулову. И обоим Грязновым. И всем нам. А за что? Да за то самое. За то, что каждый по отдельности был против, а все вместе за. За то, что в очередь на вступление в партию записывались, как на „Жигули“. За то, что Брежнева ругали на кухне, а не на площадях. И за отцов платим. И за себя. А детям или даже внукам – платить за нас. Никитин прав. Конечно же прав. Настоящий полковник!»

Так что же в итоге получается? Я, Гарри К. Никитин, получаю без конкуренции лицензию на разработку Имангды, скупаю за бесценок акции «Норильского никеля», а затем являю изумленной публике то самое чудо: второй Талнах – Имангду. Акции взлетают в сто раз, я их продаю, и на вырученные десять миллиардов долларов строю город. Хватит мне этих бабок? Наверное хватит.

Но!

Имангда – не туз козырный из рукава. Чтобы взорвать биржу, мало сказать, что это второй Талнах. Нужно это подтвердить. И очень серьезными документами.

Есть они у меня? Должны быть. Описания геологических маршрутов, моих маршрутов. Образцы руды, если я ее действительно нашел. Результаты анализов. Их я сдал, конечно, в архив экспедиции, обязан был сдать. Но копии и такие же образцы наверняка оставил себе. И они сейчас – в бывшем Ленинграде, у моей бывшей жены или там, где я жил после развода.

Но тогда почему мой «форд» стоит во Внукове, а не на Ленинградском вокзале?

Может быть, в ту пору, когда меня то запихивали в чистопольскую психушку, то загоняли в пермские лагеря, мои архивы пропали? Или попали вместе с изъятым самиздатом в большой дом на Литейном? А это все равно что пропали, оттуда их черта с два выцарапаешь.

Значит, все правильно: мне нужно лететь в Норильск…

В кухню вошла Ирина, сонная, в наброшенном поверх ночной рубашки халатике, с бледным лицом, казавшимся без косметики совсем девчоночьим. Проговорила, отводя со щеки черную прядь:

– Ну, накадил – богатенького хоронили! Ты спать собираешься? Скоро светать начнет.

– В самолете высплюсь.

– О Господи, Турецкий… Куда еще тебя черти несут?

– В город, который стоит на восьмом выходе ада. В Норильск.

* * *

Если Норильск и вправду стоял на восьмом выходе ада, то в самом городе об этом, похоже, никто не подозревал. Никаких внешних признаков близости ада не было. Если не считать дымной шапки, висевшей над кварталами и видной издалека, километров за пятьдесят – из окна электрички, которая связывала город с аэропортом Алыкель. Но у шапки этой, невидимой в самом городе, но дававшей о себе знать кисловатым привкусом на языке, было вполне материалистическое объяснение: сернистый дым нагоняли на город металлургические заводы, подступавшие к домам с востока и запада.

Турецкому объяснили попутчики по электричке, которые вместе с ним вышли покурить в тамбуре: на востоке – старые заводы, никелевый, обогатительная фабрика, плавильные цеха, их еще в середине тридцатых годов начали строить и достраивали перед войной и в войну, а на западе – новые, которые вообще не должны были давать никакого дыма, однако дают.

Не было, пожалуй, края в бывшем СССР, где Турецкому не довелось бы побывать в командировках: от погибающего летом от влажности и полчищ комаров Термеза до осыпанной угольной пылью Воркуты, от чистенького по-европейски Бреста до горбатых, продутых океанским бризом улиц Владивостока. Трудно было рассчитывать, что Норильск его чем-нибудь поразит. Он и не поразил: город как город, компактный, со своеобразным, а-ля Санкт-Петербург, центром и безликими красно-кирпичными и крупноблочными окраинами, с двухэтажными помойками в просторных глухих дворах – зимой снегу наваливает, рассказали ему, как раз по второй этаж.

Но две вещи обратили на себя внимание. В городе не было ни одного дерева, так – чахлые кустики кое-где. И еще какая-то вялая трава на газонах, похожая на овес. Это и был овес. И другое: бессонное солнце. Оно вообще не скатывалось за горизонт. В полночь склонялось над Дворцом культуры или Концертным залом в торце короткого центрального, конечно же Ленинского, проспекта, золотило своим негреющим светом крыши и окна домов, удлиняло тени людей, всю ночь разгуливавших по проспекту, и начинало свой новый круг.

Полярный день. А какова же полярная ночь?

И еще: все в Норильске были, похоже, помешаны на комнатной зелени. В холле уютной новой гостиницы и в коридорах было не повернуться от фикусов, кактусов и раскидистых китайских роз, сочные плети аспарагусов, «декабристов» и прочей флоры просвечивали сквозь витрины магазинов и ресторанов. Такой же зеленью были увешаны и стены небольшого вестибюля Норильской комплексной геологоразведочной экспедиции, помещавшейся в кирпичном здании на промплощадке – в двадцати минутах на автобусе от центра города.

Начальник НКГРЭ Андрей Павлович Щукин (с ним Турецкий созвонился из гостиницы и договорился о встрече) ждал его в своем кабинете, окно которого выходило на небольшую круглую площадь. В центре площади возвышался какой-то памятник, за ним, на другой стороне площади, несколько тридцать первых «Волг» и длинный черный «ЗИЛ» стояли у подъезда административного здания.

Когда– то очень давно знакомый журналист, старый газетный волк, дал Турецкому совет, которым тот потом часто и почти всегда успешно пользовался: «Если хочешь человека разговорить, никогда не начинай с дела, по которому ты пришел. Если у него на стене картина, спроси о картине. Книга на столе -спроси о книге. О чем угодно, но сначала не о деле…»

Картин на стенах кабинета начальника экспедиции не было, только какие-то схемы и графики, книг на столе тоже. Поэтому, поздоровавшись, Турецкий кивнул на окно:

– Что находится в том здании?

– Управление концерна «Норильский никель».

– Буду знать. Возможно, мне понадобится встретиться с генеральным директором.

На суховатом лице Щукина мелькнула усмешка.

– Это будет сложней, чем со мной. У него время на две недели вперед по минутам расписано.

– А памятник кому?

– Авраамию Павловичу Завенягину. Считается основателем комбината и города. Драматическая фигура. Был директором Магнитки, потом первым замом Орджоникидзе. Не успели назначить, Орджоникидзе умер. Или застрелили, как говорят. В общем, это Сталин сказал: «Не выдержало горячее сердце нашего дорогого Серго». А Завенягин был человек Орджоникидзе. Вот и попал в немилость. По странной случайности не посадили и не расстреляли. Отправили начальником стройки в Норильск. Предыдущего за развал работы расстреляли. Это же и Завенягина ждало. Но с ним не прошло. Сумел переломить ход стройки, перед войной дали первую плавку никеля. А никель – это танковая броня. Но какая-то английская газета в то время написала: Завенягин – крупнейший специалист по использованию рабского труда в Сибири. В общем, Сталин вернул его в Москву, назначил заместителем Берии по строительству. Потом он работал над атомной бомбой с Курчатовым, был зампредседателя Совмина… Но вас, наверное, не история Норильска интересует?

– Не такая давняя, – согласился Турецкий. – Меня интересует Имангда.

Щукин оживился:

– Что именно? Я там работал. В апреле семьдесят первого года. Это был мой первый полевой сезон в Норильске. Только что организовали гидрогеохимическую партию, на Имангде мы отрабатывали поисковые критерии. Как бы вам объяснить попроще? Бурили лед, брали пробы воды из разных озер, делали анализ и по содержанию микроэлементов судили о возможности соприкосновения воды с рудами. Метод не слишком точный, но быстрый и дешевый. Вот мы и опробовали его на Имангде.

– Никитина случайно не знали?

– Конечно, знал. И очень хорошо. Он у меня в отряде работал. И жену его, Ольгу, знал. И даже зарегистрировал их брак.

– Как так? – удивился Турецкий.

– Представьте себе. Есть такая мудрая книга – «Инструкция по проведению геологоразведочных работ». В ней сказано: «При полевых изысканиях в отдаленных или малонаселенных районах руководитель геологического подразделения должен быть готов к тому, что в ряде случаев он столкнется с необходимостью единолично решать не только административно-хозяйственные, но также этические, правовые и другие вопросы». Начальник отряда в таких условиях – как капитан дальнего плавания. Имеет право удостоверять завещания, заверять доверенности, давать свидетельства о рождении ребенка, даже регистрировать браки.

– Какая необходимость была оформлять брак в тундре? Ради экзотики?

– Нет. Сложилась парадоксальная ситуация. Мы получили приказ перебазироваться в другой район, а Никитину нужно было остаться на Имангде. Он был, как сейчас говорят, задвинут на этом деле, пытался доказать, что Имангда богаче Талнаха. Начальником экспедиции был тогда Владимир Семенович Смирнов. Он разрешил Никитину остаться на Имангде. Но в одиночку в таких местах работать запрещено. Ольга согласилась составить ему пару. Но мужчине и женщине вдвоем разрешалось работать на таких точках только если они муж и жена. Вот они и решили оформить брак.

– Выходит, это был брак по расчету?

– Нет, по любви – по крайней мере, с ее стороны. Она и на практику в Норильск напросилась, чтобы быть с ним. Потом получили нормальное свидетельство в загсе. Дочь родилась. Потом уехали в Ленинград. Не знаю, был ли счастливым этот брак.

– Они развелись. В семьдесят шестом.

– Да? Это грустно. Хорошая девушка была. Преданная. Бесстрашная. Я даже ему завидовал. Что ж, этот брак, выходит, был заключен не на небесах.

– Что представлял собой Никитин? Что он был за человек?

– Почему вы говорите «был»?

– Я имел в виду – каким он был тогда, в молодости, – уточнил Турецкий.

Щукин ответил не сразу. Он поднялся из своего кресла, постоял у окна, рассеянно глядя на площадь, которую поливал вдруг сорвавшийся с небес дождь. Высокий, подобранный, в грубошерстном, крупной вязки свитере, которые были в моде – с подачи Хемингуэя – лет тридцать назад.

– Он был фанатиком. А Имангда была его идефикс. Не знаю, как он на нее наткнулся. Возможно, на практике, когда работал в архивах экспедиции. К тому времени Имангда была давно законсервирована, о ней никто и не вспоминал. Да и зачем вспоминать? Восемнадцать разведочных скважин было довольно глубоко пробурено. И ничего похожего на богатую руду. Никитин доказывал, что бурили не там. Как говорится, с упорством, достойным лучшего применения. Все, кто не разделял его точку зрения, были для него ретроградами, чинодралами, бездарями. В общем, врагами.

– Он был демагогом?

– Ни в коем случае. Демагог довольствуется словами. А Никитин, нужно отдать ему должное, работал. Четыре полевых сезона провел на Имангде. В день проходил маршрутами по шестьдесят – семьдесят километров. Это очень много. По камнепадам, по болотам, по стланику. Он в одиночку выполнил объем работ, который выполняет отряд в десять человек. Демагогией это не назовешь. У него была единственная возможность доказать свою правоту: найти выход рудной жилы на поверхность.

– И он, как я слышал, нашел? – подсказал Турецкий.

– Во всяком случае, представил образцы руды. По анализам – полностью идентичные талнахской руде.

– Но ведь так и должно быть, если Имангда и Талнах – это одно рудное тело?

– Так-то оно так. Но когда человек находится в такой аффектации, даже самые разумные его доводы воспринимаются не без сомнения.

– По-вашему, он мог пойти на подлог?

– По-моему – нет. Но было и такое мнение.

– Вы не поддержали Никитина?

– Он не обращался ко мне. К тому же в то время я работал начальником стационарной партии на Мессояхе, это триста километров от города, бурили на газ. Хорошо, если удавалось выбраться в Норильск на пару дней раз в месяц. Так что все это доходило до меня слухами, в обрывках. Во всяком случае, разведочное бурение на Имангде не возобновили.

– Как на это реагировал Никитин?

– Тут его совсем занесло. Начал писать. Поливал горком партии, директора комбината, начальника экспедиции Смирнова. А потом и вообще советскую власть. Дошло даже до суда.

– Но суд не состоялся, – сказал Турецкий. – Почему?

– Об этом лучше спросить у Станислава Петровича Ганшина. Он был тогда прокурором города. После этой истории его уволили, несколько лет он работал адвокатом в юридической консультации, потом выбрали судьей. Сейчас – председатель городского суда.

– После того как вы стали начальником экспедиции, не пытались возобновить разведку Имангды?

– Два раза закладывал в годовой план разведочное бурение. Оба раза вычеркивали.

– Почему?

– Нет денег. Нецелесообразно. Несвоевременно.

– Отчеты Никитина, образцы руды, анализы в архиве экспедиции сохранились?

– А как же? В той же мудрой книге на этот счет специально сказано: «Образцы пород, керны, описания геологических маршрутов, а также все иные результаты изысканий, как положительные, так и отрицательные, подлежат долгосрочному хранению, с тем чтобы в будущем иметь возможность оценить накопленный фактический материал с точки зрения новых теоретических представлений».

– Мудро, – согласился Турецкий.

Вслед за Щукиным Турецкий прошел по просторному длинному коридору. Двери многих комнат были открыты. Комнаты были тесно заставлены письменными столами и шкафами, но за столами никого не было, а стулья вразброс и раскиданные в беспорядке бумаги создавали впечатление, что все сотрудники экспедиции срочно эвакуированы по тревоге.

– Где же народ? – спросил Турецкий.

– Почти все в поле. Летний сезон у нас короткий, всего четыре месяца, нужно многое успеть. Вы и меня-то случайно застали. Вчера вернулся из тундры, а завтра снова улетаю. А зимой – камералка, обработка данных, тут уж чуть ли не на головах друг у друга сидим…

В просторном полуподвале за деревянной, как в библиотеках, стойкой молодая женщина в наброшенном на плечи меховом кожушке читала книгу. За ее спиной в глубь полуподвала уходили длинные, до потолка, металлические стеллажи, уставленные папками.

– Найди-ка нам отчеты Никитина, – обратился к ней Щукин. – Это семьдесят четвертый год. Имангда.

– А их нет на месте, – ответила она.

– Как – нет? – удивился Щукин.

– Да так. Нет, и все.

– А ты откуда знаешь? Ты даже не посмотрела.

– Я вчера искала. Позвонил какой-то мужчина, спросил про них.

– Какой мужчина? – заинтересовался Турецкий.

– Сейчас скажу, я записала фамилию. Вот – Погодин. Из Минцветмета. Начальник какого-то отдела.

– Вы его знаете? – спросил Турецкий у Щукина.

– Первый раз слышу. Куда же отчеты делись? Может, взял кто-нибудь и не вернул? Посмотри по регистру.

– Я смотрела. – Она раскрыла какой-то гроссбух, показала запись: – Пожалуйста. Имангда, Никитин, сентябрь семьдесят четвертого года. «Изъято в качестве вещественного доказательства по уголовному делу Никитина И. К.».

– И не вернули?

– Никаких отметок нет. Образцы руды на месте.

Щукин нахмурился.

– Что за дела? Это мне совершенно не нравится.

– А я при чем? Я в тот год в первый класс ходила.

– Я не про тебя. Вообще. Это же документы строгого учета!

– Может, в архиве горсуда остались? – предположил Турецкий.

– Я так этому Погодину и сказала. Что там скорее всего.

– Ты сказала незнакомому человеку, что секретные документы лежат в горсуде? Ты хоть бы у меня спросила!

– Вас не было, вы только к вечеру прилетели.

– Но есть главный инженер, главный диспетчер.

– Но он же просто позвонил. Если бы приехал, я, конечно, послала бы его за разрешением. А так – человек спросил, я ответила.

– Поехали к Ганшину! – решительно объявил Щукин.

Как и по всей России, где словно бы по какой-то дурной традиции под суды отводились самые задрипанные, десятками лет не ремонтировавшиеся здания, норильский городской суд располагался в облезлом, старой постройки трехэтажном доме с обшарпанными коридорами, скрипучими половицами и с соединенными по несколько штук деревянными креслами у дверей, списанными, скорее всего, из какого-то кинотеатра. Лишь в клетушке-приемной и кабинете председателя были явно недавно поклеены светлые обои и побелены потолки.

Ганшину было под шестьдесят, он словно бы высох за долгие годы служения заполярной Фемиде, но взгляд под стеклами очков в тонкой золоченой оправе был живой, острый, а худое лицо выражало доброжелательность.

Щукин представил гостя судье так же, как ему самому представился Турецкий:

– Обозреватель газеты «Новая Россия».

И это соответствовало действительности: перед отъездом Турецкий получил в редакции командировку. Ответственный секретарь сначала охнул, прикинув, в какую копейку влетит это редакции, но Турецкий успокоил его – командировка нужна, чтобы без проволочек получить пропуск для въезда в пограничную зону, а билеты и суточные оплатит другая организация. Ответственный секретарь не стал расспрашивать, какая именно, а Турецкий не стал вдаваться в подробности.

– «Новая Россия»? – произнес Ганшин. – Выписываю. Дельная газета. Но что-то не помню там Турецкого.

– Мой псевдоним – Александров.

– Этого знаю. Читал. Вы юрист?

– Да.

– Чувствуется.

– Станислав Петрович, тут такое дело, – начал объяснять Щукин. – Во время следствия из наших архивов изъяли отчеты Никитина о его работе на Имангде. Помните это дело? Еще статья в «Заполярке» была – «Под маской борцов за правду»?

– Еще бы не помнить.

– Так вот, изъять изъяли, а назад не вернули.

– Не может такого быть. Сейчас проверим.

Он вызвал секретаршу и попросил принести из архива дело Миронова.

– Почему Миронова? – не понял Турецкий.

Ганшин объяснил:

– Там были объединены в одно производство три дела: Миронова, Никитина и еще одного, не помню фамилию. Шли по одной статье – семидесятой за антисоветскую агитацию и пропаганду. В то время ситуация в Норильске была очень сложная. Талнахские рудники начали давать сырье, заводы не были к нему готовы. Начался, как это водится, аврал, штурмовщина, а с ней, как всегда, черные субботы, аварии, производственный травматизм. Рабочие взбунтовались. До забастовок тогда, конечно, не доходило. Администрация начала увольнять крикунов. Те – в суд. На судей очень сильно давили – горком, все начальство. Суды отказывали в восстановлении на работе. Пошли кассационные жалобы. Тут и возникли такие, как Миронов. Подпольная адвокатура. Кодекс они знали. Стали писать жалобы другим. И приходилось восстанавливать людей на работе. Как выражались наши власть имущие, это «усугубляло обстановку». Поступила директива: посадить. Дело было состряпано в местном КГБ. Когда я ознакомился со следственными материалами, понял, что никакой антисоветской агитации и пропаганды там и близко нет. В лучшем случае – статья сто тридцатая, клевета: распространение заведомо ложных позорящих другое лицо измышлений. А еще верней – статья седьмая Гражданского кодекса – защита чести и достоинства.

– На основании чего готовилось дело? – спросил Турецкий.

– Обвинительный материал состоял из жалоб в ЦК, Брежневу. Миронов даже в ООН писал: варвары двадцатого века, истребители собственного народа. Никитин – тот был сдержанней: преступники.

– Преступники? Почему?

– Он считал, что деньги нужно вкладывать в Имангду, а не в строительство талнахских рудников. А туда шли десятки, если не сотни миллионов рублей. Тех, старых, полновесных. Он называл это преступлением.

– И чем все кончилось?

– Я предложил переквалифицировать это в дело частного обвинения. А для этого истцами в суде должны были выступать «оскорбленные». Главными: первый секретарь горкома партии и генеральный директор комбината. Они, естественно, отказались.

– Почему?

Ганшин усмехнулся.

– Кому же охота, чтобы их имена полоскали в открытом судебном процессе? А полоскать было за что. Если насчет Имангды – это еще был вопрос, но вот обстановка в цехах комбината никакого вопроса не вызывала. Все прекрасно знали, что там происходит.

– И дело было прекращено? – спросил Турецкий.

– Нет истцов – нет дела.

– Вы знали, чем это вам грозит?

– Мне объяснили.

– И все-таки пошли на это?

– Видите ли, Александр Борисович… Вы, наверное, знаете историю этого города?

– В общих чертах.

– Этого достаточно, чтобы понять меня. Мне как-то не улыбалось войти в новейшую историю Норильска в качестве прокурора, на совести которого будет первый политический процесс в одной из столиц бывшего ГУЛАГа.

– Но при других прокурорах такие процессы были?

– Ни одного.

– Точно, ни одного, – подтвердил Щукин.

– Сыграл роль созданный вами прецедент?

– Может быть… В какой-то мере… Не знаю.

Коротко постучав, вошла заведующая архивом – пожилая женщина с седыми волосами, в квадратных очках с сильными стеклами – положила перед Ганшиным папку с уголовным делом. Председатель суда раскрыл папку, бегло пролистал страницы. Брови его удивленно поднялись.

– А где же приложение? В описи сказано: «см. приложение двенадцатое». А здесь – одиннадцатое и сразу тринадцатое". Двенадцатого нет.

– Как нет? – поразилась архивистка. – Вчера было, я проверяла. Когда выдавала на просмотр…

– Кому?

– Приходил один человек. Из Москвы, ФСБ.

– Кто?

– Его фамилия Погодин.

– Из ФСБ или из Минцветмета? – спросил Турецкий.

– Из ФСБ. Я попросила показать документы. Он показал. Удостоверение. И там стояло: ФСБ, полковник Погодин. Алексей Сергеевич. Я записала в регистрационной книге.

– Почему вы дали дело без моего разрешения?

– Но, Станислав Петрович… Вы были заняты на процессе. И дело без грифа «секретно». В принципе любой гражданин вправе с ним ознакомиться. К тому же – из ФСБ…

– Он брал его с собой? – вновь вступил в разговор Турецкий.

– Нет, отдать я не могла. Читал в комнате при архиве, часа полтора сидел. Потом вернул, сказал спасибо и ушел. Я поставила папку на место.

– И не проверили, все ли документы в сохранности?

– Но… Нет, не проверила. Я и подумать не могла… Кому они нужны? Больше двадцати лет бумагам.

– Выходит, кое-кому нужны, – заметил Ганшин.

– Опишите этого человека, – попросил Турецкий.

– Ну, лет сорока пяти… довольно высокий, не толстый. В длинной черной кожаной куртке, в шляпе, хороший темно-синий костюм, галстук… Черные волосы. Небольшие черные усики.

– Седой?

– Нет.

– Загорелый?

– Пожалуй, нет. Немного смуглый…

– Он не сказал, где остановился?

– Сказал: в гостинице «Норильск».

– Вы специально спрашивали?

– Нет, само собой получилось, в разговоре…

Ганшин набрал номер.

– Гостиница? Посмотрите, остановился у вас приезжий из Москвы – Погодин Алексей Сергеевич? Я подожду… В каком? Так. Когда? Спасибо. – Он положил трубку. – Останавливался. Командировочное удостоверение выдано Министерством цветной металлургии. Улетел вчера вечерним рейсом.

– Что же делать, Станислав Петрович? – растерянно спросила заведующая архивом.

– Напишите подробную объяснительную.

Архивистка вышла.

Председатель суда обернулся к Турецкому:

– Что все это может значить?

– Вы у меня это спрашиваете? – удивился Турецкий.

– Тогда я по-другому поставлю вопрос: почему вас заинтересовало это дело?

Турецкий показал ему вырезку из «Экономического вестника». Ганшин прочитал и передал начальнику экспедиции. Щукин тоже прочитал и вернул Турецкому. Спросил:

– Кто этот анонимный иностранный инвестор?

Турецкий ответил:

– Никитин…

* * *

«Полковник Погодин. Из ФСБ… Гарри К. Никитин. „Настоящий полковник“… И я тоже некоторым образом полковник… Не слишком ли много полковников?»

Щукин вызвался проводить Турецкого к бывшему начальнику норильской экспедиции Владимиру Семеновичу Смирнову, но Турецкий мягко отказался: он чувствовал, что со Смирновым лучше поговорить с глазу на глаз.

И не ошибся.

Едва Турецкий оказался в небольшой, увешанной, как и все дома в Норильске, аспарагусами и дельфиниумами прихожей и потянулся показать хозяину редакционное удостоверение, как тот остановил его движение вялой бледной руки:

– Не надо. Я знаю, кто вы. Мне звонил из Москвы Борух Соломонович Никольский. Мы с ним давние друзья. Но может быть, вы сейчас выступаете в роли журналиста, а не следователя?

– Я даже и сам не знаю, в какой роли выступаю, – признался Турецкий. – В конце концов, журналист – в известном смысле тоже следователь. Но мне бы не хотелось, чтобы в городе знали о приезде следователя из Генеральной прокуратуры.

– Почему?

– Не стоит привлекать излишнего внимания к делу.

– Разумно. Раздевайтесь, проходите. Я один, жена ушла в магазин, поэтому обед вам не предлагаю. Чаю? Кофе? Или чего-нибудь покрепче? Есть хороший коньяк.

– А вы сами будете?

– Нет, в этой жизни я свое уже выпил.

– Тогда и мне ничего не нужно, спасибо.

Смирнову было уже, пожалуй, за семьдесят. Но держался он хорошо, прямо, без старческой сутулости. И одет был тщательно: в свежей рубашке, в домашней стеганой куртке синего шелка с атласными отворотами и поясом с махровыми кистями. Он выключил телевизор, кивнул гостю на одно из кресел, стоящих возле журнального столика, сам опустился напротив. Дряблое лицо его с чисто выбритыми щеками и темными мешками под глазами показалось Турецкому торжественным.

– Итак? Вы уже были в экспедиции…

– Да. У Андрея Павловича Щукина. Мне он понравился.

– Вы ему тоже понравились. Мой ученик. И преемник.

– Потом поехали в горсуд к Ганшину…

– Об этом я тоже знаю. И что документы исчезли, тоже знаю.

– Есть ли что-нибудь, чего вы не знаете? – спросил Турецкий.

– Такой это город, уважаемый Александр Борисович. Если бы у него был герб, там бы значилось: «Все знают всё». Но кое-чего я все-таки не знаю. Кто такой Погодин, полковник из ФСБ и он же – начальник отдела Минцветмета?

– Этого я тоже не знаю. И много бы дал, чтобы узнать. И главное: почему он интересуется Имангдой? Настолько, что даже выкрал документы из архива суда.

Ответ Смирнова был для Турецкого в высшей степени неожиданным.

– Имангдой интересуется не Погодин, кем бы он ни был.

– А кто?

– Никитин. А Погодин – скорее всего, его порученец. И ему нужны совсем не те документы, которые он украл в суде, а другие.

– Какие?

– Те, которые бесспорно доказали бы, что Имангда – это второй Талнах.

– Отчеты Никитина этого не доказывают?

– Нет. В лучшем случае, они могут заставить сделать такое предположение.

– А те, другие документы – они существуют?

– Да.

– Что это за документы?

– Возможно, я отвечу на этот вопрос. Но прежде хочу послушать вас. Как вы вышли на это дело?

Немного поколебавшись, Турецкий рассказал все, что он знал об этом деле, опустив, чтобы не встревожить Смирнова, историю с «жучками», начальником службы безопасности Народного банка, Очкариком и Бурбоном. Он понимал: сейчас здесь решается судьба всего дела. И если он не сумеет завоевать доверия Смирнова, тот ничего не расскажет. А ему, в этом Турецкий уже не сомневался, есть что рассказать.

Упоминание о тендере на разработку Имангды и задуманной Никитиным биржевой игре особенно заинтересовало Смирнова. А когда Турецкий назвал цифру, которую Никитин намерен вложить в этот проект – 124 миллиона долларов, Смирнов и вовсе поднялся из кресла и стал ходить по комнате, повторяя:

– Нет… Ни в коем случае! Этого нельзя допустить!

– Почему? – спросил Турецкий. – Я даже не уверен до сих пор, что это афера.

– Это не афера. Имангда действительно богаче Талнаха. И тот, кто получит над ней контроль, будет контролировать не только концерн «Норильский никель». Мы сейчас отправляем талнахскую руду в Мончегорск, на комбинат «Североникель». Рудовозами, по Севморпути. Ею интересуется даже Канада. Имангдинская руда будет в несколько раз дешевле талнахской и такой же богатой. Владелец Имангды станет практически монополистом. И вся российская цветная металлургия будет работать на американского дядю. От нашего национального богатства нам останутся крохи. Этого нельзя допустить!

– Каким образом это можно сделать? – спросил Турецкий.

– Не знаю. Об этом вы должны думать. Забудьте о журналистике. Вы – следователь Генеральной прокуратуры России. И защищать государственные интересы – ваша прямая задача.

– Согласен. Но без вашей помощи я не смогу ничего сделать.

– Я вам помогу. Расскажу все, что знаю… Вы курите? Угостите сигаретой, – Смирнов прикурил от протянутой Турецким зажигалки, сделал несколько затяжек и погасил сигарету. – Двадцать лет не курил. И снова начинать уже, видно, поздно… Так вот, Александр Борисович, перед вами человек, на совести которого тяжкий грех. Документы, которые нужны Никитину и этому его порученцу… как его?

– Погодину.

– Да, Погодину. Эти документы – результаты разведочного бурения на Имангде.

– Но бурение, насколько я знаю, не показало богатой руды?

– Я про другое бурение говорю. Я провел его зимой семьдесят четвертого – семьдесят пятого года.

– Но Щукин говорил мне, что бурение на Имангде не возобновлялось.

– Он об этом не знает. Об этом никто не знает, кроме меня. Я поставил три буровых в тех местах, которые в своем отчете указал Никитин. И все три принесли жильную руду с содержанием металла выше семнадцати процентов. Это на четыре процента больше талнахской.

– Но… Почему вы не обнародовали результаты?

– Почему? Меня не стали бы слушать. Как не стали бы слушать в свое время Никитина. И заткнули бы мне рот.

– Не понимаю, – признался Турецкий. – Объясните.

– Как вы думаете, почему затравили Никитина?

– Это для меня в некотором роде загадка.

– Ответ очень прост. Он – в истории Норильска.

– В новейшей? – спросил Турецкий.

– Нет, вообще. Начиная с Завенягина. Запасов старых норильских рудников должно было хватить не меньше, чем на сто лет. А хватило только на тридцать. Почему? Да потому, что это была не добыча, а браконьерство. Выбирали только богатые залежи, а все остальное шло в отвал. Я не виню Завенягина. У него не было другого выхода. Он обязан был доказать Сталину, что нужен, что без норильского никеля не сварить танковой брони. И он не только себя спасал, но и тысячи норильских «зеков» – горняков и металлургов. И спас. А браконьерство как продолжалось, так и продолжается до сих пор. Но если Завенягин жизни людей спасал, то потом начали спасать свои задницы. И кресла. Возьмите семьдесят четвертый год. Вовсю идет проходка сверхглубоких норильских рудников. А тут появляется никому не известный геолог и заявляет: не туда вкладываете сотни миллионов рублей. Что ему ответить? Ах, какой ты умный, на тебе Ленинскую премию, а мы сейчас же замораживаем Талнах и переключаемся на Имангду? Сразу вопрос: а куда вы раньше смотрели? Почему в свое время не доразведали Имангду, а ограбили национальный бюджет ради Талнаха? Речь, конечно, не о жизни шла, а о должности. Но еще не известно, за что человек держится крепче. Для многих жизнь – это и есть должность.

– Допустим, – согласился Турецкий. – Но у Никитина были лишь предположения, хоть и весомые, а у вас – бесспорные доказательства. Почему вы думаете, что к вам не прислушались бы?

– Точно по тем же причинам. Заканчивали рудник «Комсомольский», заложили «Октябрьский» – самый глубокий в мире. И это все – взять и законсервировать? Причем если Никитина посадить не сумели, то меня бы – в два счета.

– Как?

– А вы подумайте. Каким образом я мог пробурить три скважины общей стоимостью двенадцать миллионов рублей и скрыть результаты?

– Злоупотребление служебным положением и превышение власти?

– В основном да. Приписки. В тот год мы получили три новых буровых станка. Я и направил их на Имангду как бы для полигонных испытаний. Поэтому никто ничего и не заподозрил. Но без приписок конечно же не обошлось. Как вы, юристы, говорите: в особо крупных размерах.

– Хорошо, были застойные годы. А сейчас? Почему вы не объявляете об Имангде?

– А что изменилось? – вопросом на вопрос ответил Смирнов. – Посадить-то, может, уже не посадят, но… Откуда взять деньги на доразведку Имангды? Бюджет пуст. Да и ставить вопрос о закрытии старых рудников – как? Норильск и так бурлит, а если пройдет слух о том, что тысячи горняков останутся без работы, – будет взрыв. Нет, тут только один выход – иностранные и частные инвестиции.

– Вот как? Почему же тогда вы сказали, что я должен остановить Никитина? – удивился Турецкий.

– Я не сказал: остановить. Я сказал: нельзя допустить, чтобы Имангда была куплена за бесценок. Пусть вкладывает свои миллионы, пусть строит город, пусть добывает дешевую руду. Но за настоящую цену, а не за бесценок! А настоящая цена Имангды и «Норильского никеля» – это не сто двадцать четыре миллиона – сотни миллиардов долларов! Извините… – Смирнов подошел к серванту, накапал в рюмку лекарство, выпил.

– Сердце? – сочувственно спросил Турецкий.

– Нет. Рак поджелудочной железы.

– Вызвать «скорую»?

– Не нужно… Сейчас пройдет. Слегка уже отпустило… Вы, наверное, хотите спросить, где эти документы?

– Разумеется. Но сейчас я думаю о другом. Время от времени жизнь преподносит такие сюрпризы, что не устаешь поражаться. Вот вы. Руководитель, который сформировался в самые что ни на есть застойные времена. И вдруг совершаете что-то совершенно беспрецедентное – ставите на кон все: карьеру, судьбу, свободу. Причем практически не рассчитывая на выигрыш. Почему?

– Вы задали непростой вопрос. Почему? Я скажу так: чтобы сохранить уважение к самому себе. Говорят, зло вызывает в ответ зло. А смелый поступок или, проще сказать – совестливый? Должен он вызывать ответный отклик в других людях?

– Вы имеете в виду позицию Никитина?

– Не только. Скорее – позицию Станислава Петровича Ганшина. Никитин был слишком молодой, чтобы отдавать себе отчет в последствиях. А Ганшин прекрасно знал, на что идет… Мне стало стыдно. Поэтому при первой возможности я и возобновил бурение на Имангде. И взял на душу этот грех.

– Это не грех, Владимир Семенович. Это поступок, которым можно гордиться. Подвиг.

Смирнов усмехнулся.

– Спасибо, что так говорите, даже если так думаете.

– Именно так я и думаю, – возразил Турецкий. – Документы вы, конечно, не сдали в архив экспедиции?

– Не настолько я был безрассуден, чтобы самому сунуть голову в петлю.

– Уничтожили?

– Ну вот, то вы говорите: подвиг, то обвиняете меня в последней подлости. Как может геолог уничтожить результаты изысканий? Это все равно что матери убить своего ребенка. Слишком дорого достаются эти результаты. Нет. Я отдал их на хранение одному очень надежному человеку.

– Кому?

– Был в Норильске такой Тимофей Евсеевич Гармаш. Очень занятный человек. Маленький, лысый, с буденновскими усами. Практически без образования, работал на какой-то автобазе художником-оформителем. Обожжен был норильской историей. Собирал все: малейшие упоминания в газетах, книгах, архивах – комбинатских и наших, геологических. Записывал рассказы старожилов. Каталог составлял, алфавитные и предметные указатели. У него было две дочери, а потом двойняшки родились, тоже дочки. Дали ему четырехкомнатную квартиру, так в двух они всей семьей жили, а в двух других – картотека. Приметили его телевизионщики, каждую субботу вел он «Страницы истории». Так и называли его: наш архивариус. Потом выхлопотали ему какую-то секретарскую должность в Доме техники. Тут он вовсю развернулся, два зала занимал архив. И потянулись к нему: журналисты, историки, ученые. И понять не могли, как раньше обходились без его архива. У нас с ним смешная история однажды получилась. Созвали мы Всесоюзную научную конференцию. В связи с шестидесятилетием первой экспедиции в Норильск в девятнадцатом году. И вдруг приезжает ко мне Гармаш, усы топорщатся. А знаете, спрашивает, что это за экспедиция была? Знаю, говорю, отправлена геолкомом. А он показывает мне бумажку из нашего же архива. Геолкомом – да. Но каким? Геолкомом Омского временного правительства. А главой правительства был адмирал Колчак. Что делать? Уже гости съезжаются. Пришлось переиначить название: «К шестидесятилетию начала систематических исследований на Таймыре». Сошло. А так бы по строгачу как пить дать схлопотали бы. Вот ему я и отдал документы…

– Он сейчас в Норильске?

– Нет. Лет пять назад уехал со всем семейством в Тверь, домишко там себе купил.

– Архивы увез с собой?

– Что вы! Для них двух контейнеров не хватило бы. Здесь остались. Взял только самое ценное. И мои документы в том числе. Он знал им цену. Договорились: если он узнает о моей смерти, тут же перешлет их в архив экспедиции.

– Почему он не оставил документы в Норильске?

– Боялся, что после его отъезда архив растащат. Или в каком-нибудь подвале сгноят.

– Растащили?

– Как ни странно, нет. Следят. Даже трех научных сотрудников выделили.

– У вас есть его адрес?

– Должен быть. Он мне открытки на Новый год посылает. А я ему. Одну минуту… – Смирнов полистал телефонную книжку, нашел адрес: – Вот. Тверь, Заречная, пятьдесят четыре. Частный дом. Вас что-то встревожило?

– Кое-что. Этот полковник из ФСБ или из Минцветмета к вам заходил?

– Нет. Если он не связан с Никитиным, он не знает, что эти документы вообще существуют. А если связан – то знает, что они у Гармаша.

– А откуда Никитин знает, что они у Гармаша?

– Я ему сам об этом сказал.

– Когда? Перед его отъездом в Ленинград?

– В семьдесят четвертом я и сам об этом не знал. Нет, весной восемьдесят седьмого. Был международный научно-практический симпозиум в Канаде, в Ванкувере. Я каким-то боком попал в состав делегации. Речь шла об освоении Заполярья и приарктических районов. Поэтому, наверное, меня и взяли. Никитин был тогда начальником какой-то приполярной партии в Канаде. Там мы и встретились.

– Он к вам подошел?

– Нет, я. Увидел его фамилию в списке канадской делегации и подошел. Я считал своим долгом рассказать ему о результатах бурения на Имангде. В конце концов, за эту работу он достаточно дорого заплатил.

– Как он воспринял ваш рассказ?

– Честно говоря, довольно холодно. Да и трудно было ожидать чего-то другого: я всегда был для него ретроградом, врагом. Так вы говорите, он разбогател?

– Похоже на то, – ответил Турецкий. – Он сейчас – начальник самой крупной экспедиции в ЮАР.

– Рад за него. Очень рад, – сказал Смирнов. – Он очень талантливый геолог. И заслужил удачу.

– Значит, этот Погодин, порученец Никитина, у вас не был…

– Какой смысл? Он знал, что документы в архиве Дома техники.

– А там, значит, наверняка был? – предположил Турецкий.

– Это легко проверить… – Смирнов набрал телефонный номер. – Вера Федоровна? Это Смирнов. Да ничего, спасибо. Как может чувствовать себя человек в семьдесят четыре года? Вот так я себя и чувствую… Скажите, к вам не заходил позавчера или третьего дня некто Погодин? Как он представлялся? Понятно. А чем интересовался? Нет-нет, ничего не случилось… Вы сказали ему адрес? Ясно. Все, спасибо. – Он положил трубку и сообщил Турецкому: – Был. Вчера после обеда. Интересовался Имангдой. По каталогу обнаружил отсутствие пяти единиц хранения. Ему объяснили: они, видимо, в личном архиве Гармаша. Представился: из Минцветмета.

– Адрес Гармаша ему сказали?

– Они не знали. Сказали только, что он живет где-то в Твери.

– У Гармаша есть телефон?

– Нет.

– Что представляют собой эти документы о буровых?

– Шесть довольно толстых журналов. Типа бухгалтерских книг. Плюс анализы.

– Ваш телефон имеет выход на автоматическую связь с Москвой?

– Конечно.

– Разрешите мне от вас позвонить? Я мог бы из гостиницы, но боюсь, что времени на это уже нет.

– Вы считаете, события принимают угрожающий характер?

– Не исключено. Разговор я, конечно, оплачу.

Смирнов усмехнулся.

– Пенсия у меня не очень большая, но этот расход я как-нибудь сам осилю. Звоните.

Прямой номер директора «Глории» не отвечал. Дома Дениса тоже не было. Турецкий позвонил в приемную «Глории», дежурный объяснил: Денис Андреевич на задании, когда вернется – неизвестно. Турецкий набрал номер заместителя начальника МУРа и с облегчением услышал:

– Полковник Грязнов слушает.

– Слава, это Турецкий. Записывай: Погодин Алексей Сергеевич. Узнай в нашей справочной адрес. Работает ли в Министерстве цветной металлургии. Был ли в последнее время за границей. Если не работает в Минцветмете, то где? Вообще все о нем, что удастся узнать. И еще: Тимофей Евсеевич Гармаш. Тверь, улица Заречная, пятьдесят четыре. Как только появится Денис, пусть немедленно едет в Тверь. Немедленно. Пусть возьмет у этого человека документы, которые ему передал бывший начальник норильской экспедиции Владимир Семенович Смирнов. Записал? Минуточку! – прервал разговор Турецкий, заметив предупреждающий жест Смирнова.

– Пусть скажет: «Историю делают архивариусы», – проговорил Смирнов в ответ на вопросительный взгляд Турецкого. – Без этой фразы Гармаш не отдаст документы.

– Пусть Денис не забудет сказать: «Историю делают архивариусы», – послушно повторил Турецкий в трубку. – Понятия не имею. Видимо, пароль. Без этой фразы он не получит документов. У меня все. Есть новости?

– Есть.

– Какие?

– Не телефонный разговор. Когда ты возвращаешься?

– Ближайшим рейсом.

– Тогда до встречи.

– С кем вы разговаривали? – спросил Смирнов, когда Турецкий положил трубку.

– С заместителем начальника МУРа.

– Вы считаете, в дело пора вводить такие силы?

– Может, да. Может, нет. Пока не знаю. Это мой старый друг… «Историю делают архивариусы». Что означает эта фраза?

– А разве это не так? Великие мира сего совершают подвиги или преступления. Но память о них хранят архивы… Эта фраза – форс-пароль, если вы знаете, что это такое.

Турецкий даже засмеялся.

– Я-то знаю. Из спецкурса. Условная фраза для чрезвычайных обстоятельств. А вы-то откуда знаете?

– Тоже из спецкурса. Только из другого. В войну я был начальником полковой контрразведки.

– Ничего себе! СМЕРШ?

– Да, тогда это называлось так.

– Но прямой путь оттуда – кадровая работа в госбезопасности.

– Так бы оно, наверное, и было. В сорок четвертом комиссовали после ранения. Считал, не повезло. А теперь понимаю: еще как повезло! Вылечился, закончил геологический. Искал алмазы в Мирном. А потом вот – Норильск… Извините, мне нужно прилечь.

– Последний вопрос. Честно сказать, я сейчас и малейшего представления не имею, как повернется это дело, но не исключено, что вам нужно будет повторить все, что вы мне рассказали, – следователю. Он составит протокол.

– Значит, этим следователем будете не вы?

– Нет. Я в этом деле могу участвовать только как свидетель. Если уголовное дело будет возбуждено Генпрокуратурой, к вам приедет другой следователь. Чтобы вы доверились ему и знали, что он от меня, он скажет вам ту же самую фразу – форс-пароль: «Историю делают архивариусы».

– Что ж, нужно так нужно.

– Огромное вам спасибо, Владимир Семенович.

Смирнов слабо улыбнулся.

– Это вам спасибо. Вы сняли с меня очень тяжелый груз. И взвалили его на себя. Не забывайте об этом.

В центральном агентстве Аэрофлота возле стеклянного окошечка кассы спрессовалась плотная толпа отпускников. Нечего было и думать о том, чтобы подступиться к этому окошечку. И почти конец рабочего дня. Турецкий двинулся к выходу в слабой надежде застать кого-нибудь из городского начальства и выпросить броню, но тут заметил еще одно окошечко, возле которого никого не было. Здесь продавали билеты в салон первого класса. В полтора раза дороже. Неслабо. Но у Турецкого не было выхода, да и не очень он заботился о том, чтобы сэкономить Дорофееву несколько сот тысяч рублей. Перебьется, не обеднеет. Он купил билет на вечерний рейс, заехал за сумкой в гостиницу и очень удачно успел на электричку, которая прибывала в норильский аэропорт Алыкель как раз к началу регистрации.

Но на этом все его удачи закончились. Еще пробегая от электрички к зданию аэровокзала под резкими порывами ледяного ветра, он заподозрил неладное, а когда ввалился в зал ожидания, понял, что предчувствия не обманули его: весь аэровокзал был битком набит стремящимся вырваться из Норильска людом – с баулами, чемоданами, детьми-школьниками и дошкольниками и даже грудными младенцами. Сидели где кто мог – на ступеньках лестницы, ведущей вверх, в буфет, на багажных стойках, на грузовых весах и просто на полу, слонялись по узким проходам между вещами, курили в тесном предбаннике, отделенном двойным тамбуром от залитой ярко-ледяным солнцем улицы.

– Норильск не принимает, – объяснили Турецкому пассажиры. – Боковой ветер. Московский борт в Хатанге сидит, а красноярский даже не вылетел.

– И сколько это может продлиться? – спросил он.

В ответ только засмеялись.

– Я однажды семь суток в Алыкеле сидел, – ответил какой-то бородач. – То, правда, в феврале было, в самые пурги. А сейчас чего – сутки от силы. Ну двое.

– Это, конечно, утешает, – заметил Турецкий. – А как еще можно отсюда выбраться?

– Ну даешь! Никак. Железной дороги-то нет, только до Дудинки.

– Почему? Можно, – нашелся знаток. – Из Дудинки теплоходом до Красноярска. А уж оттуда проще улететь.

– И сколько теплоход идет?

– Около шести суток.

«Кажется, я попался», – подумал Турецкий. Он послонялся по аэровокзалу, нашел будки телефонов-автоматов, но ни одна из них не имела выхода на межгород. Можно было позвонить только в Норильск, но звонить туда было незачем. Сунулся в почтовое отделение – хоть телеграммой предупредить Ирину и Дениса Грязнова о непредвиденной задержке, но и тут мимо: по случаю окончания рабочего дня ни почта, ни телеграф уже не работали.

Оставалось покориться судьбе.

Турецкий отыскал свободный пятачок на полу у стойки почтового отделения, пристроил на мраморные плиты сумку, предварительно вынув из нее, чтобы не помять, папку с документами, и уселся, поджав колени и привалившись спиной к дубовой обшивке стойки. Закрыл глаза. Лучше всего было бы, конечно, вздремнуть – быстрей время пройдет. Но какое там вздремнуть: вокруг стоял такой гомон, ходили туда-сюда, время от времени включались динамики внутренней трансляции, и противный женский голос сообщал об очередной двухчасовой задержке рейсов «в связи с неприбытием самолетов».

Только часа через полтора или даже больше Турецкому удалось привести себя в состояние тупой полудремы. В рассеянном сознании смутными обрывками возникали и исчезали встречи и разговоры минувшего дня, темной тенью маячил за ними этот чертов полковник из Минцветмета… Какие, впрочем, полковники могут быть в Министерстве цветной металлургии? А еще – за всеми этими сумрачными полутенями – синий «форд» Никитина на стоянке Внуковского аэропорта…

Погодин. Доверенный человек Никитина. Допустим, очень доверенный… Настолько, что я поручил ему слетать в Норильск и забрать документы… Документы ценой десять миллиардов долларов. Сам я лететь не могу – у меня американский паспорт… А я, Турецкий, доверил бы такое дело кому-нибудь из друзей? Славке Грязнову, например? Или Косте Меркулову? А Денису? Денису вряд ли – слишком молодой. А Погодин – немолодой…

«Выглядит моложе своих пятидесяти…» Это Дорофеев сказал о Никитине. А как эта, из горсуда, сказала о Погодине? «Лет сорока пяти… высокий… черные волосы, черные усы…» Почти ровесники эти двое. Возможно, друзья. Скорее всего – друзья. И очень близкие…

Но этот проклятый синий «форд» – он-то какого черта оказался во Внукове?

– Уважаемые дамы и господа, прослушайте объявление. Наш аэропорт закрыт ориентировочно до четырех часов утра по местному времени. Рейс Москва – Норильск по-прежнему находится в Хатанге. Рейс Красноярск – Норильск ожидает вылета в Красноярске. Синоптики сообщают, что скорость ветра снизилась… Благодарю за внимание.

Турецкий вскочил.

– Да ты че, мужик? Спи себе, – удивился сосед. – Не посадку же объявили.

Но Турецкий будто не слышал. Спотыкаясь о чемоданы и сумки, натыкаясь на встречных, он выскочил из аэровокзала и открыл дверцу «Жигулей», дежуривших у входа в ожидании пассажира.

– В город. Быстро!

– Сто пятьдесят, – объявил водитель.

– Чего?

– Ну, не баксов же. Тысяч.

– Гони!

Через час, когда миновали городской портал, похожий на въезд в Москву со стороны Внукова, водитель спросил:

– Куда?

– К фотоателье, любому, – ответил Турецкий.

– К фотоателье? Четыре утра! Раньше девяти ни одно не откроется.

– Черт! В самом деле. А солнце – как днем… Тогда в гостиницу.

Дежурная, к счастью, не спала. Увидев Турецкого, она понимающе покивала:

– Вернулись? И правильно. Вы так умчались, что я не успела предупредить. Не нужно было никуда ехать, сидели бы в номере и звонили в порт. У нас давно уже автоответчик: и погоду скажут, и какой электричкой к какому рейсу ехать. У кого телефона нет, тем, конечно, похуже.

Турецкий вспомнил битком набитый аэровокзал и подумал, что эра сплошной телефонизации в Норильске еще не наступила.

– Ваш номер я за вами оставила, – продолжила дежурная. – Четыреста двенадцатый, правильно? Возьмите ключ. Доплачивать ничего не нужно, у нас расчетный час – двенадцать. Если задержитесь, тогда заплатите. Буфет в пять откроется, можете позавтракать. Отдыхайте.

Кажется, никогда в жизни время не тянулось так медленно. Турецкий послонялся по номеру, побрился, позавтракал, а стрелки словно бы прилипли к циферблату. И сна не было ни в одном глазу: нервное напряжение, внезапно охватившее его в Алыкеле, не отпускало ни на секунду. Он потыкал кнопками телевизора, но на экране мерцала лишь рябь. Включил репродуктор – тоже пусто. Оставалось вышагивать от окна к двери и курить сигарету за сигаретой.

Неожиданно ожило радио:

«Московское время два часа ночи. С добрым утром, товарищи! Сегодня двадцать шестое июля, пятница. Температура воздуха в городе плюс семь градусов. Наш аэропорт закрыт. Передаем последние известия. Предзабастовочное состояние на рудниках сохраняется. О поддержке требований горняков объявили портовики Дудинки. Как сообщили нашему корреспонденту в объединенном забастовочном комитете, ведутся успешные переговоры о совместных акциях протеста с шахтерами Воркуты и Кузбасса…»

Восемь. Сидеть в номере было больше невмоготу. Турецкий натянул свой утепленный плащ и вышел из гостиницы. До центрального – Ленинского – проспекта было десять минут ходьбы. Еще с четверть часа он потратил на то, чтобы найти среди кафе и магазинов витрину с вывеской «Срочное фото». В половине девятого появился молодой парень в ветровке, повозился с ключами и открыл дверь. Турецкий двинулся следом за ним.

– Мы еще закрыты, – предупредил парень. – Мастер придет только в девять.

– А вы кто?

– Лаборант.

– Вы-то мне и нужны.

В крошечной раздевалке-приемной Турецкий протянул лаборанту один из цветных снимков Никитина – тот, где Никитин был сфотографирован крупным планом.

– Вы можете переснять это в черно-белом варианте?

– Зачем? – удивился лаборант. – Прекрасный цветной снимок.

– Чтобы не бросался в глаза загар.

По– видимому, более нелепого заказа лаборант в жизни не получал. Он в недоумении уставился на Турецкого, ожидая разъяснений. Но Турецкому было не до разговоров. Он достал из бумажника стотысячную купюру и прикрыл ею фото Никитина.

– Работа должна быть сделана за пятнадцать минут.

Мгновение помедлив, лаборант кивнул:

– Посидите.

И скрылся в лаборатории.

Через четверть часа появился.

– Отглянцевать?

– Не обязательно.

– Будет дольше сохнуть.

– Тогда отглянцуй…

Еще через пять минут снимок лежал перед Турецким. Он попросил у лаборанта черный фломастер и принялся за работу. Сначала затушевал платиновые волосы Никитина. Потом превратил светло-серый пиджак в некое подобие черной куртки. Галстук тоже сделал черным. Что еще? Да – усы. Небольшие. Пририсовал усы. Сравнил оба снимка. На первый взгляд – разные люди. Вроде бы все.

Турецкий поднялся и направился к выходу.

– Послушайте, – остановил его лаборант. – Я вам верну ваш стольник. Только объясните, зачем вы все это делали. Иначе это будет мучить меня до конца жизни.

Парень был явно не дурак. Турецкий покровительственно похлопал его по плечу.

– Привыкай к непонятному. Пока человек мучается над чем-то – он жив. А когда все станет ясно – тогда конец. А про меня забудь. Я просто обыкновенный псих…

Теперь – горсуд. Ганшин еще не пришел, но заведующая архивом уже была на месте. Она внимательно, поправив свои квадратные очки, рассмотрела разрисованный Турецким снимок и уверенно заявила:

– Да, это тот самый человек. Погодин.

Дом техники. Он находился на том же Ленинском проспекте рядом с Дворцом культуры.

Вера Федоровна:

– Он. Только усы не такие. Но он – точно.

Вопросов больше не оставалось. Вернувшись в гостиницу, Турецкий все-таки показал снимок дежурной:

– Вы помните этого постояльца? Вчера уехал.

Она усмехнулась.

– Помню. И вас тоже никогда не забуду. Аэропорт открыли, слышали? Как раз на электричку успеете.

Он так заспешил, что, кажется, забыл сказать ей спасибо.

Что ж, одним полковником в этом деле стало меньше.

В 10.30 по московскому времени рейс 1248 Норильск – Москва приземлился во Внукове. И первое, что бросилось Турецкому в глаза, когда он купил свежий номер «Московского комсомольца», была набранная жирным шрифтом информация с крупным заголовком:

«НЕУДАЧНОЕ ПОКУШЕНИЕ НА БАНКИРА».

Вчера в 22 часа 10 минут возле дома номер 16 по Трехпрудному переулку было совершено покушение на одного из самых известных финансистов России, генерального директора Народного банка господина Дорофеева И. Н. Два выстрела из снайперской винтовки были произведены из слухового окна соседнего дома, находящегося на капитальном ремонте. Обе пули попали в цель, но не причинили вреда г-ну Дорофееву, так как застряли в бронежилете, в который был предусмотрительно облачен банкир.

Покушавшийся с места преступления скрылся.

Ведется следствие…

Турецкий сунул сложенную газету в карман плаща и покинул аэровокзал. Но прежде чем занять очередь на автобус, пересек площадь и обошел платную автостоянку.

«Форда» на стоянке уже не было.

Глава четвертая. СТРАННЫЙ ГОСПОДИН Н.

В кабинете заместителя начальника МУРа полковника Грязнова шло оперативное совещание. В приоткрытую дверь Турецкий увидел начальника 2-го отдела Володю Яковлева и старшего оперуполномоченного Олега Софронова. Отметил мельком майорские звезды на погонах Олега. В апреле, когда вместе летали в Иркутск, расследуя дело об убийстве профессора Осмоловского – См. роман Ф. Незнанского «Кто стреляет последним» (М., 1996). Олег был капитаном. Растут люди! В кабинете были еще двое – лейтенант и старший лейтенант, их Турецкий не знал. Но раз там Яковлев – значит, речь идет о каком-то убийстве, именно этим видом человеческой (или, вернее, нечеловеческой) деятельности занимался 2-й отдел.

Заметив возле двери Турецкого, Грязнов прервал оперативку и вышел в комнату, смежную с его кабинетом, протянул серую картонную папку.

– Почитай пока. Денис просил тебе передать. Минут через двадцать закончим.

– А где он сам?

– Ты разве в «Глории» не был?

– Был. Народ там вышколенный. Сказали: на задании.

– В Твери. Уехал рано утром.

– Черт! Почему не вчера?

– Занят был…

Оставив Турецкого в раздраженном непонимании, чем мог быть занят директор «Глории», Грязнов вернулся в свой кабинет. Турецкий пристроился за одним из столов и раскрыл папку.

«Факс из Нью-Йорка. 26.07.96. Принят в 2.10 по московскому времени. А. Турецкому от К. Вильсон. Перевод с английского…»

«Быстро она обернулась! – восхитился Турецкий. – Всего за неполных четыре дня. Сколько лететь из Нью-Йорка до Претории – часов шесть? Шесть туда, шесть обратно, два дня там. Да, это не из Норильска выбираться…»

"Докладываю, мистер Бонд!

И. К. Никитин. В настоящее время гражданин США, с января 1978 г. проживал в Нью-Йорке. От сотрудничества с «Голосом Америки» и "Радио «Либерти» отказался, связей с политической эмиграцией не поддерживал. Получал вэлфэр – около 300 долл. в месяц, талоны на продукты. Снимал дешевую меблированную комнату в Гринвич-Виллидже. Вел русский образ жизни: не работал, пил.

В 1979 г. познакомился с Джоан Мэлруни. 56-го г. р., уроженкой Ванкувера, филологом-слависткой. Она перевела на английский язык книгу Никитина «Карающая психиатрия», прилетела в Нью-Йорк для авторизации перевода. В январе 1980 г. вступил с ней в брак. После получения американского гражданства переехал в Канаду. Нашел работу в геологической экспедиции с базой в Томпсоне. Карьера: рабочий-коллектор, старший техник, начальник отряда, начальник партии. В 1988 г. подписал контракт с компанией «Никель инкорпорейтед», ЮАР. Карьера: начальник партии, главный геолог, шеф-менеджер Северной экспедиции. 180 тыс. долл. в год плюс премии. Отзывы коллег и президента «Н. инк.»: эрудирован, целеустремлен, требователен, глубокое геологическое мышление.

Собственный дом в респектабельном пригороде Претории. Трое детей: сын Константин – 14 лет, сын Поль – 11 лет, дочь Ольга – 8 лет. Хороший отец, верный муж. Не как некоторые. На счету в банке – около 300 тыс. долл. Счет общий с женой. Информация получена от Джоан Никитиной. От нее: никакого алкоголя, никаких наркотиков, много курит. Джоан – самое большое открытие в его геологической карьере. У Никитина еще одна дочь от первого брака, взрослая, живет в Ленинграде, Джоан о ней знает.

Информация об открытии крупного месторождения никеля – миф. О ней президент «Н. инк.» узнал только от меня, я представилась как эксперт Нью-Йоркской фондовой биржи. Он вынужден был выступить с официальным опровержением. Его слова подтверждает факт: из экспедиции в июне уволено около 200 человек, сокращения продолжаются.

О биржевой игре Никитина. Играл редко, самая большая удача: 120 тыс. долл., иногда терял по 15 – 20 тыс.

В конце июня Никитин улетал на пять дней в Нью-Йорк. Вернувшись, сказал Джоан, что Р. Мафферти нашел ему компаньона с капиталом для бизнеса в России, в каком-то Норильске. Имя компаньона Джоан не помнила, нашла в файлах семейного компьютера. Глава нью-йоркской фирмы «ЭКСПО, импорт – экспорт» Майкл О'Коннор, американец ирландского происхождения. Экспорт: ноу-хау, электроника, промышленное оборудование. Импорт: сырье. Последние годы фирма О'Коннора специализируется на торговле с Россией и странами СНГ. В наших досье ничего на него нет…"

Турецкий задумался. «ЭКСПО»… Что-то очень знакомое. Вспомнил: эту фирму Никитин назвал Дорофееву как будущего поставщика горнорудного оборудования для разработки Имангды. Теперь понятно. Если этот О'Коннор финансирует проект Никитина, естественно, что он хочет получить и подряд для Имангды. Неслабый подряд: на десять миллиардов баксов. Очень неслабый. Но от следующей фразы Турецкий едва не подскочил:

"Основной партнер «ЭКСПО» в России – московская внешнеторговая ассоциация «Восход»…

«Святые угодники! „Восход“ – это же Бурбон! Вот это да! Вот это завязка!…»

"4 июля Никитин вылетел в Нью-Йорк. Последний раз звонил Джоан из Нью-Йорка 12 июля. Сказал, что завтра прилетает во Франкфурт-на-Майне, а потом в Москву. 16 июля дал из Москвы телеграмму: долетел, все в порядке, не позвонил, потому что дозвониться трудно.

А теперь будь внимателен. Рэй Мафферти. 54 года. Маклер Нью-Йоркской фондовой биржи. Очень темная личность. Клиентура обширная и сомнительная. Много мелких клиентов. Есть неподтвержденная информация о его связях с колумбийским наркосиндикатом Ромеро Караскильи. Только не спрашивай, откуда я это знаю. Толстый слюнявый бабник. Я заехала из аэропорта к нему в офис в Сити, попросила консультацию о положении на рынке цветных металлов. Хотела узнать об условиях соглашения Никитина с О'Коннором. Он согласился дать мне интервью на его загородной вилле в Лонг-Айленде. Сукин сын.

А теперь будь очень внимателен. Еще по пути из аэропорта Кеннеди мне показалось, что за мной увязался синий «додж». Возвращаясь из Сити, снова увидела его. Связалась с моим отделом, «додж» отсекли, водителя и пассажира арестовали. Оба русские: Кирпичев И. С. и Антохин М. А. Прибыли из Москвы около года назад по туристическим визам и остались в Штатах. Факт преследования отрицали. Визы оказались просроченными, оба переданы иммиграционным властям.

И самое главное. Интервью с Р. Мафферти не состоялось, вчера около 22.00 он был убит при невыясненных обстоятельствах. Боюсь, что об этих обстоятельствах мы ничего не узнаем. Все материалы дела сразу же были изъяты в полиции людьми из ФБР. Делай выводы.

Это все. Надеюсь, моя информация поможет тебе. А о самом деле, если оно без грифа «уничтожить до прочтения», расскажешь в Гармише. Продолжение симпозиума намечено на август. Но ты, вероятно, об этом и без меня знаешь. На этот раз за твою выпивку буду платить я из «кэш» клиента. Счет и реквизиты моего банка прилагаю.

Удачи, Алекс. Кэт".

Турецкий еще раз внимательно перечитал факс.

О продолжении гармишского симпозиума он и знать не знал, но это его сейчас интересовало меньше всего. А вот связь Мафферти – О'Коннор – Бурбон – это было нечто. Да еще колумбийский наркосиндикат. Да еще ФБР, мгновенно изъявшее в полиции дело об убийстве маклера.

А слежка за Кэт? Двое русских в синем «додже» – случайность? Можно было бы допустить, если бы не убийство Мафферти.

Какое отношение ко всему этому имеет Никитин?

Судя по всему, он чист. Как он вышел на Мафферти? «Много мелких клиентов». Никитин – он как раз и был мелким клиентом. Стал крупным, когда пришел со своим проектом. Какой процент прибыли ему обещали? Десять? Пятнадцать? Вряд ли больше. Но – почему Коннор не создал какое-нибудь СП или не выступил в роли юридического компаньона Никитина, а перевел все 124 миллиона на его личный счет? Да еще провел их через два банка. Это, положим, понятно: спрятать сомнительные концы, если они были. А они, вероятно, были. Отсюда и версия о крупной биржевой игре Никитина. Да именно потому и перевел О'Коннор деньги на счет Никитина, что Никитин чист. А О'Коннор, видимо, знал, что ему светиться нельзя.

Тоже сходится.

«Жучок», который сунули Никитину, – и это теперь понятно.

Они, конечно, знали, что Никитин – человек честный. Но проконтролировать не помешает. Впрочем, что значит для таких людей честность? Ничего не значит. Пустой звук. По Штирнеру – призрак. Как же они решились отдать ему в руки такой куш, ничем не подстраховавшись? Но все-таки подстраховались, понял Турецкий. Их страховка – его семья. Значит, вот когда засекли Кэт Вильсон – еще в Претории. И после ее контакта с Мафферти маклера убрали. Чтобы уничтожить связь между О'Коннором и Никитиным. Маклер им уже был не нужен, а опасную информацию нес.

Так– так…

Но если Бурбон и Кореец или его кадры, оставшиеся на свободе, – одна команда, зачем Бурбону понадобилось подменять «жучок»? Врал? Человек, который передал ему привет от друзей из Штатов, – миф? «Мы не можем допустить, чтобы такие сделки шли мимо нас» – тоже липа, «перевод стрелки»?

Турецкий задумался. Вряд ли. Бурбон был уверен, что он, Турецкий, выйдет из пентхауса ассоциации «Восход» точно тем же путем, что и Качок: уплывет по канализационному коллектору на какие-нибудь аэрационные поля, чтобы догнивать там под карканье воронья. Иначе он вообще ничего бы не сказал.

Выходит, Кореец и Бурбон – не одна команда? Но ведь они вместе встречались с колумбийцами. А «ЭКСПО» О'Коннора и «Восход» – партнеры.

Не складывается…

Какая во всем этом роль Дорофеева, которого лишь бронежилет спас от снайперских пуль? Кто поставил мощный «жучок» в прямой телефон Дорофеева? Пономарев? А тогда зачем нужен был второй «жук» с радиусом действия в полкилометра? Или – кому?

Не все сразу, остановил себя Турецкий и вновь пододвинул поближе папку. В ней было еще несколько машинописных страниц.

Из– за обитых черным дерматином дверей кабинета Грязнова доносились бубнящие голоса. Вошел туда с коричневым большим конвертом в руках и тут же вышел без него малознакомый эксперт из экспертно-криминалистического управления ГУВД, потом из кабинета вывалились лейтенант и старший лейтенант, распаренные, как после бани.

– Закончили? – спросил Турецкий. Но старлей только махнул рукой и вместе с лейтенантом направился в коридор. А голоса из-за двери продолжали бубнить.

Турецкий взял в руки очередной листок.

"Заместителю начальника МУРа полковнику Грязнову. На ваш запрос от 20 июля с. г. сообщаем. По факту взрыва в машинном отделении полуледокола «Восток-5» были допрошены члены экипажа, а также грузчики, работавшие на пирсе накануне происшествия. Установлено, что 18 июля около 16 часов на причале, с которого производилась погрузка продовольствия в трюмы судна, был замечен неизвестный мужчина примерно 35 лет, который искал своего друга Геннадия, якобы работавшего механиком на судне «Восток-5». Воспользовавшись занятостью вахтенного дежурного, он проник на борт и разговорился с электриком Кочкаревым И. С. Кочкарев сказал неизвестному, что механика по имени Геннадий на судне нет и никогда не было и что тот ошибся или ему дали неверные сведения. Как показал на допросе Кочкарев, неизвестный очень расстроился, сказал, что приехал повидаться с другом из Новгорода и что, раз уж так случилось, предложил Кочкареву распить с ним бутылку водки, которую припас для встречи с другом. Кочкарев согласился. Чтобы не привлекать внимание других матросов и вахтенного, они спустились в машинное отделение и там выпили водку. Кочкарев, по его словам, быстро захмелел, и неизвестный проводил его в кубрик, а сам ушел. Больше его никто не видел. Как показывают свидетели, на борт судна неизвестный вошел со спортивной сумкой, а вышел без нее.

По показаниям Кочкарева и видевших неизвестного грузчиков был составлен фоторобот. Он был предъявлен для опознания всем администраторам и работникам гостиниц, дежурившим в указанный день. Администратор гостиницы при спорткомплексе «Арктика» опознала в неизвестном проживавшего в одном из номеров гражданина Веркина Льва Анатольевича, 1960 г. р., прописанного в г. Новгород, ул. Озерная, 26. На наш запрос из УВД г. Новгорода пришел ответ: упомянутый гражданин по указанному адресу не проживает и никогда не проживал. Среди жителей Новгорода и Новгородской области он также не значится.

Фоторобот прилагается…"

Широкие покатые плечи, низкий лоб, глубоко посаженные глаза. Снимки Никитина Турецкий даже не стал доставать из папки – ничего общего.

Среди бумаг был еще один фоторобот – неизвестного мужчины, который в 23 часа 19 июля вышел вместе с Кузнецовым из его номера в гостинице «Россия»: на вид лет 50, худое скуластое лицо, разрез глаз с легкой азиатчинкой, сильный раздвоенный подбородок.

Еще один мистер Икс!

Совещание у Грязнова наконец закончилось. Яковлев и Софронов наскоро поздоровались с Турецким и исчезли, даже на пару минут не задержавшись, чтобы обменяться новостями. Судя по их озабоченному виду, им было не до чужих новостей – своих хватало.

– Что тут у вас происходит? – поинтересовался Турецкий, входя в прокуренный кабинет замначальника МУРа.

– На, почитай, – придвинул к нему Грязнов документ.

– Не МУР, а читальный зал, – отметил Турецкий, – какой-то публичной библиотеки.

– Ага, театральной, – с хмурой усмешкой кивнул Грязнов. – И хоть бы одна комедия случайно попалась. Денис звонил. С Ленинградки. Минут через двадцать приедет. Читай, читай.

"Спецсообщение. Ответственный дежурный по ГУВД Москвы сообщает:

25 июля с. г. в 22 часа 13 минут по «02» позвонил один из жителей дома No 16 по Трехпрудному переулку и сообщил, что только что слышал два выстрела. В 22 часа 16 минут также по «02» поступило сообщение о покушении на генерального директора Народного банка И. Н. Дорофеева в тот момент, когда он вышел из машины и входил в подъезд своего дома по адресу Трехгорный переулок, 16. Звонивший представился телохранителем Дорофеева. В 22 часа 24 минуты на место происшествия прибыли группа немедленного реагирования и подразделение ОМОН в составе 25 человек. Двор и прилегающие к нему дома были оцеплены.

Установлено, что в 22 часа 10 минут шофер, и он же телохранитель Дорофеева, подвез шефа на автомобиле «мерседес-лимузин» к подъезду его дома и остановился в непосредственной близости от подъезда, как делал всегда. Обычно Дорофеев ждал, когда водитель выйдет из машины, проверит подъезд и двор и только после этого откроет ему заднюю левую дверь. На этот раз Дорофеев вышел первым и стал подниматься по ступенькам крыльца. В этот момент раздались два выстрела подряд. Обе пули попали в спину Дорофеева, в районе левой лопатки, на уровне сердца. От неминуемой смерти Дорофеева спас бронежилет, надетый под пиджаком и плащом…"

– Об этом сегодня в «Московском комсомольце» было, – проговорил Турецкий.

– Было, да не все, – ответил Грязнов. – Самого интересного не было.

«Услышав выстрелы и увидев, как покачнулся Дорофеев, телохранитель втолкнул его в подъезд, заблокировал дверь и вызвал лифт. В квартире Дорофеева, убедившись, что его шеф не пострадал, телохранитель позвонил в дежурную часть ГУВД. Членами оперативно-следственной группы были допрошены Дорофеев, его телохранитель и житель этого же дома, который, выгуливая собаку, услышал выстрелы и позвонил по „02“. Были также изъяты для проведения криминалистической экспертизы бронежилет, пиджак и плащ Дорофеева. От медицинской помощи Дорофеев отказался, объяснив, что он чувствует себя нормально, что у него на спине всего лишь обыкновенный синяк…»

Турецкий вновь оторвался от спецсообщения.

– А ведь говорили же ему, что телохранитель не должен вести машину. Денис специально предупреждал. Помнишь? При тебе разговор был.

– Говорили, говорили, – отозвался Грязнов.

"Отработку жилого сектора на месте происшествия начали с дома, из которого – по предположениям охранника – велась стрельба. На чердаке этого дома, возле слухового окна, выходившего во двор, членами группы немедленного реагирования старшим лейтенантом Дворцовым и лейтенантом Гриценко был обнаружен неизвестный мужчина с заведенными за спину руками, прикованный наручниками иностранного производства к балке, поддерживающей кровлю. Рядом с ним, возле слухового окна, лежала винтовка калибра 5,6 германского производства марки «Аншутц» No 1193405 с оптическим прицелом. Тут же при осмотре были найдены две стреляные гильзы. В магазине винтовки других патронов обнаружено не было.

В момент появления оперативников мужчина находился без сознания, хотя следы ударов по голове или другие физические повреждения отсутствовали. Придя в себя, он пояснил, что ощутил словно бы удар током и сразу же отключился. Назвать себя и объяснить причины присутствия на чердаке отказался. Вызванный по рации руководитель группы майор Софронов опознал в задержанном члена химкинской ОПГ Гусакова по кличке Гусак…"

– Гусак? – поразился Турецкий. – Это же подручный Бурбона. Им совершены особо опасные преступления. На нем – начальник конвоя, когда он пытался отбить Бурбона во время суда, бандитское нападение год назад, убийство Очкарика и теперь вот – покушение на убийство Дорофеева! МУР раскрыл сразу четыре таких преступления! Ну, Славка, я тебя поздравляю!

– Не спеши, – хмуро ответил Грязнов. – Сначала дочитай.

"По мнению экспертов, как медиков, так и криминалистов, задержанный был лишен сознания с помощью электрошоковой дубинки или иного приспособления с таким же принципом действия. Кто именно и с какой целью напал на него, Гусаков не знал. Не смог он пояснить и того, один или несколько человек принимали участие в его нейтрализации. При более тщательном осмотре помещения чердака были обнаружены очень плохо различимые следы ног трех человек. Судя по этим и другим доказательствам, неизвестные, приковав Гусакова к балке, проследовали в другой конец чердака, оттуда по крыше прошли в один из соседних домов и вышли на улицу за кольцом оцепления. Опрос постовых милиционеров, продавцов палаток и прохожих результатов не принес. Вызванная на место происшествия служебная собака проработала весь маршрут по чердаку, крышам и лестнице, но возле края тротуара работу прекратила. Очевидно, неизвестные в этом месте сели в автомобиль и уехали.

В связи с тем, что металл, из которого были изготовлены наручники, не поддавался обычной ножовке, пришлось вызвать специалиста с гидравлическими кусачками. Задержанный Гусаков был отцеплен от балки, на него были надеты наручники отечественного производства. Во время конвоирования по лестнице с шестого этажа он неожиданно вырвался из рук сопровождавших его старшего лейтенанта Дворцова и лейтенанта Гриценко и бросился вперед. В пролете между пятым и шестым этажами он оступился или поскользнулся. Так как перила в подъезде по случаю реконструкции здания были демонтированы, Гусаков не смог удержать равновесия и упал в межлестничное пространство на сваленные железобетонные балки с торчащими прутьями арматуры. Когда к нему подбежали дежурившие внизу оперативники, он был уже мертв…"

– Вот так-то, – проговорил Грязнов, заметив, что Турецкий дочитал донесение. – А ты говоришь: поздравляю.

– Дворцов и Гриценко – это те, кому ты сегодня мылил шею? Выскочили от тебя, как из парилки.

– Ну, мылил. И еще буду. Сделанного не воротишь, но хоть в другой раз, может, не лопухнутся. Ни хрена не умеем работать! Ладно, тут случай особый. А если бы на настоящего киллера нарвались? Всех бы перестрелял!

– Чем? – спросил Турецкий. – В магазине патронов не было. Он что, всего с двумя патронами на такое дело пошел?

– Поэтому я и говорю: случай особый.

– Да уж более особого и не придумаешь, – согласился Турецкий. – Кто его отключил и приковал к балке? И вдруг сам догадался: – Денис?

– Ну! Его ребята.

– А сам он где был?

– Внизу. Контролировал ситуацию. Связь по «уоки-токи» держали. А потом ждал их в машине.

– Ну и денек сегодня. Новостей – выше крыши. И каких! Кто же его надоумил? Ты?

– Я? – возмутился Грязнов. – Ты!

– Я?! – в свою очередь вскинулся Турецкий. – Я, к твоему сведению, всего три часа назад вернулся из Норильска.

– А чья это дурацкая манера: «Допустим, я – Гарри К. Никитин?» Или еще кто. Не твоя?

– Ну, моя. А Денис при чем?

– Вот и он стал так рассуждать. Поездили его ребята за Дорофеевым день и поняли: без толку, если киллер – профи, не уберегут. И начали: допустим, я – киллер, мне заказали Дорофеева, что я сделаю? Так и вычислили. Начали не за Дорофеевым, а за домом следить. И засекли Гусака. Когда он появился на чердаке, они его уже три часа ждали.

– С тобой-то он хоть посоветовался?

– Прям! Прибежал советоваться! Я бы эту чертову «Глорию» закрыл, а его самого обратно бы в Барнаул отправил. И он это прекрасно знал. Посоветовался…

– Погоди. Ты сказал: они его три часа ждали. И все-таки дали два раза выстрелить?

– Не дали. Отбили ствол. Он оба раза в небо палил.

– А откуда же две пули в бронежилете Дорофеева?

Грязнов бросил на стол перед Турецким большой коричневый конверт.

– Можешь почитать.

– Что это?

– Акт судебно-баллистической экспертизы.

– Еще что?

– Патроны иностранного производства. Судя по гильзам – с усиленным пороховым зарядом. Обе пули выпущены из этого самого «аншутца»…

– Есть «но»? – предположил Турецкий.

– Да. Не под тем углом.

– То есть?

– Если стрелять из слухового окна вниз, в подъезд, угол составит примерно 40 градусов. Положение пуль в бронежилете и совмещение отверстий в плаще и пиджаке говорят о другом: стреляли не выше, чем со второго этажа. И главное: этими пулями из «аншутца» стреляли не в этот день… Чего ж Денис-то не едет? Для часа пик вроде рано.

– Ничего не понимаю. А чем же Гусак стрелял в этот день?

Грязнов вынул из сейфа полиэтиленовый пакет, в какие обычно собирают вещдоки, и высыпал на стол перед Турецким четыре патрона.

– Вот чем. Это ребята Дениса вынули из «аншутца».

Турецкий ахнул: патроны были без пуль.

– Холостые?!

– Вот именно. Это было не покушение. Инсценировка. Заранее прострелили плащ, пиджак и бронежилет. Скорей всего – где-то за городом. Повесили на какой-нибудь чурбак и стреляли с пятидесяти метров. Не полезли на сосну, чтобы были те самые 40 градусов. Решили, видно, сойдет. А потом устроили этот маленький спектакль в городском пейзаже. И если бы Денис не усвоил твою идиотскую методу, все были бы уверены, что Дорофеев в истории с «Трейдинг интернэшнл» и теми миллионами сыграл роль классического «кабанчика». И главное – в этом были бы уверены прежде всего мы: МУР и Генеральная прокуратура. И если бы дело всплыло – а оно наверняка всплывет, – мы на всех уровнях доказывали бы, что Дорофеев чист, как слеза ребенка. А сам факт покушения на него – лучшее тому доказательство.

В таком контексте слова «твоя идиотская метода» выглядели не слишком уместно, но Турецкий не стал заводиться.

– Значит, по-твоему, эта роль и отводилась нам в комбинации Дорофеева?

Грязнов кивнул:

– Похоже на то.

– Куда же делись эти восемьдесят четыре миллиона?

– Хороший вопрос.

– Кто знает, что это было не покушение, а инсценировка?

– Я, ты, Володя Яковлев и Олег Софронов. Ну и Денис с его ребятами.

– Больше никто?

– Это сегодня и обсуждали. Решили: пусть пока так и будет – неудачное покушение на банкира. Убийца скрылся.

– А что Гусака обезручили ребята Дениса – Яковлев и Софронов знают?

– Нет. Придет время – скажу. Знаю, о чем ты думаешь. Прокурор в тебе проснулся? Спи спокойно, дорогой товарищ. Всех участников этой кутерьмы я допросил. И Дениса, и его парней. И протокол изъятия вещественных доказательств оформил. Этих вот, – кивнул Грязнов на патроны. – Но пока все протоколы пусть полежат в моем сейфе.

Тренькнул телефон внутренней связи. Он взял трубку.

– Полковник Грязнов. Ты где? Черт! Извини, забыл. Передай трубку дежурному. – Объяснил Турецкому: – Пропуск забыл заказать… Дежурный? Грязнов. Пропустите ко мне Грязнова Дениса Андреевича. – И Турецкому: – Сейчас придет. У тебя еще вопросы?

– Только один. Как Денис определил день покушения?

– Инсценировки, – поправил Грязнов. – Вчера утром Макс наткнулся в компьютере Народного банка на хакера. И вычислил, что тот работает из внешнеэкономической ассоциации «Восход». Понял, в чем дело?

– Не совсем.

– Я тоже не сразу понял. Так вот, то, что уровень защиты компьютеров Народного банка Б-2, – все это липа. Защита у них А-1, и не просто А-1, а еще с какими-то наворотами. Макс объяснял, но я так до конца и не въехал – какой-то птичий язык у этих ребят. Но главное понял: уровнем Б-2 защищена только несекретная информация, и та, на утечку которой они рассчитывают. Ясно? Специально рассчитывают. И хакер из «Восхода» влез в Народный банк только для одного: чтобы мы узнали, что он влез. И как бы обнаружил, что данные о сделке с этим «Трейдингом» из памяти вынуты. И значит, пришло время колоть «кабанчика». Как ты говорил Денису про детскую картинку? Обведи и раскрась? Вот мы чуть-чуть и не раскрасили… Кстати, – вспомнил он. – Ты просил навести справки о каком-то Погодине Алексее Сергеевиче…

Турецкий отмахнулся:

– Такой субстанции в природе не существует.

– Почему? – возразил Грязнов. – Очень даже существует. Но работает твоя субстанция не в Минцветмете, а совсем в другом месте.

– В каком?

– Сейчас сам поймешь. Потому что прописан этот тип по адресу: Благовещенский переулок, дом 7а. Вспомнил?

Конечно, Турецкий вспомнил. Это был ведомственный дом бывшего КГБ, где эта всесильная контора глубокого бурения бесконтрольно селила, а чаще всего лишь прописывала своих людей, создавая им «крышу» – См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел» (М., 1996).

– Но…

– Правильно. Около двух лет назад этот дом был снесен. Именно два года назад эта субстанция по имени полковник бывшего КГБ, а ныне ФСБ Погодин убыл в служебную командировку. По некоторым данным – в Соединенные Штаты Америки. И до сих пор не вернулся.

– Это точно?

– Абсолютно точно. Запросили все пограничные пункты. В обратном направлении Погодин российские границы не пересекал. И еще: те двое, что следили в Нью-Йорке за Кэт Вильсон. Кирпичев по кличке Кирпич. И Антохин по кличке Тоха. Оба есть в нашей картотеке. И оба – люди Корейца…

«А вот теперь я уже ничего не понимаю», – сказал себе Турецкий и хотел уже признаться в этом вслух, но тут в кабинет Грязнова без стука вошел Денис. Вид у него был такой, какой и должен быть у человека, съездившего за полдня в Тверь и обратно. В руках у него не было ничего похожего на пакет из шести гроссбухов – буровых журналов. Вообще ничего не было в руках – только ключи от «фиата». Турецкий почувствовал неладное. Была лишь одна надежда – Денис оставил документы в машине.

Грязнов– младший ополовинил графин с теплой водой прямо из горла, плюхнулся на стул и закурил.

– Ну? – не выдержал Турецкий. – Где документы?

– Как любите говорить вы с дядей Славой: хороший вопрос.

– Гармаша видел?

– Можно сказать и так. Но у немцев есть более точное определение прошлого. Плюсквамперфект. Не просто прошедшее, а предпрошедшее время.

Турецкому было не до лингвистических тонкостей.

– Он не отдал тебе документы?

– Нет.

– Почему?

Денис ткнул в пепельницу едва закуренную сигарету и ответил:

– Потому что вчера ночью Тимофей Евсеевич Гармаш был убит.

Он помолчал и добавил:

– А перед этим его пытали…

* * *

Норильский архивариус-любитель Тимофей Евсеевич Гармаш жил в избе-пятистенке на окраине Твери, застроенной, как и все окраины старинных русских городов, бревенчатыми и засыпными домами с палисадниками и маленькими огородами и садами в пять-шесть яблонь и вишен, с кустами крыжовника и малины. И к этим деревенским пригородам, тоже как почти везде, подступали девяти-и двенадцатиэтажные кварталы, словно бы символизируя собой неотвратимое наступление новых времен, таких же безликих и равнодушных, как эти блочные дома.

Денис выехал из Москвы в начале восьмого утра. В половине десятого пересек Волгу и еще с полчаса искал улицу Заречную. Поколесив по окраинам, обрезанным рекой Тверцой, неожиданно наткнулся на нее. И сразу понял, что тратить время на поиски дома номер 54 ему не придется: улица, а правильнее сказать – переулок, была перегорожена двумя милицейскими «Жигулями», «рафиком» и машиной «скорой помощи». Синели фуражки и форменки оцепления, толпился народ, возбужденно переговариваясь и пытаясь высмотреть сквозь оцепление, что происходит за штакетником забора. Была маленькая надежда, что какое-то нешуточное происшествие, собравшее столько милиции и зевак, произошло не в 54-м доме, а где-то рядом, но быстро убывающие номера домов на четной стороне не оставили от этой надежды и следа. Возле дома номер 56 Денис оставил свой «фиат-уно» и смешался с толпой. Ответ на его вопрос «Что случилось?» не заставил себя ждать.

– Хозяина ночью убили, – объяснила седенькая старушка с клюкой. – Такой душевный старичок был, бодрый, веселый, всегда остановится, поговорит. Все книжки из библиотеки носил, по три, а то и по четыре враз. Я ему говорю, бывалоча: ты хошь бы телевизер, Евсеич, смотрел, чем глаза портить. А он мне: нагляжусь еще, каки таки наши годы! Вот оно и нагляделся. И кому он, прости Господи, нас, грешных, помешал? Вконец одичал народ. Бога забыли!

– Ограбили его, говорят, – подсказали из толпы.

– Да чего грабить-то у него! – возразила старушка. – Одно только слово, что в этом Норильске жил, а четырех девок без матери поднять – это как? А ить поднял, трех замуж выдал, старшая только в девках осталась. Он последний год один жил, – объяснила она Денису. – У младшенькой сын родился, так она в ихней квартире больше жила, помогала сеструхе. А к Евсеичу через день забегала: помыть, постирать, еды сготовить. Она-то и вызвала милицию…

Сержант из оцепления сначала с уважением посмотрел на генеральского вида удостоверение Дениса с золотым двуглавым российским орлом, но когда раскрыл и прочитал «охранно-детективное агентство», и разговаривать не стал:

– Никого не велено пропускать. Только родичей.

Но под напором Дениса старшего все-таки вызвал. Пожилой капитан мельком взглянул на удостоверение и вернул его Денису.

– Только частных детективов нам тут и не хватает. Погоди-ка. Грязнов? Не майора ли Грязнова сын?

– Полковника, – поправил Денис. – Племянник.

– А не врешь? Как его зовут?

– Вячеслав Иванович. Замначальника МУРа. Он меня и прислал сюда.

– Точно! Полковник, значит! А я вот все капитан. Я у него еще старлеем на стажировке в МУРе был. Ну проходи, племяш, коли нервы крепкие… Зачем он тебя послал-то?

– Привет передать Тимофею Евсеевичу Гармашу. От его знакомого из Норильска.

– Опоздал ты, парень, чуток.

В сопровождении капитана Денис миновал палисадник, сени и, оказавшись в просторной горнице, едва не упал в обморок: среди несусветного разгрома, царившего в комнате, на дощатом, чисто выскобленном полу лежал животом вниз маленький, лысый, обнаженный по пояс человек с неестественно вывернутой набок головой и обвисшим длинным каштановым усом. Руки его были связаны проводом за спиной. На спине багровел след утюга.

Денис, как он потом признался Грязнову-старшему и Турецкому, в обмороке все-таки побывал, только не успел упасть – капитан привел его в чувство здоровенной пощечиной и окриком:

– Ну-ка, парень, держись! Держись, говорят тебе!

Судмедэксперт закрыл труп простыней и сообщил капитану:

– Скорее всего, сердце не выдержало. После вскрытия уточним, – и кивнул милиционерам. – Уносите.

Тело Гармаша положили на носилки, оказавшиеся для него слишком большими, и вынесли из дома. Только тут Денис заметил в углу горницы сидевшую на табуретке пожилую женщину. Она тупо, без слез смотрела перед собой. Молодой человек в штатском – видно, следователь – о чем-то спрашивал ее, но она не отвечала.

Следователь наконец отступился.

– В шоке, – заключил он, – в больницу ее нужно. Потом допросим…

– Это старшая дочь Гармаша, Евдокия Тимофеевна, завхозом в детсаду работает, – объяснил капитал Денису. – Она и сообщила, что отец погиб.

Еще часа полтора Денис провел в доме, наблюдая за обыском. Искать, собственно, было нечего: скудный домашний скарб, минимум одежонки. Среди вещей – черный дубленый тулуп и тяжелые, мехом внутрь, сапоги геолога. И огромное количество рассыпанных на полу в обеих комнатах бумаг, ученических тетрадей, плотных четвертушек, как в библиотечных каталогах, исписанных мелким, очень четким почерком. Все записи касались Норильска. Денис поднял с пола несколько карточек, прочитал:

«1963 г. Декабрь. Звено Николая Доронина из смены горного мастера Николая Иншакова через первый клетьевой ствол рудника „Маяк“ подняло на поверхность первую вагонетку талнахской руды…»

«1941 г. Октябрь. По Севморпути в Дудинку прибыли суда с оборудованием эвакуированного с Кольского полуострова, из г. Мончегорска, металлургического комбината „Североникель“…»

«1989 г. Июнь. Прошла первая в истории Норильска забастовка горняков на руднике „Октябрьский“…»

– Ну, оклемался, племяш? – поинтересовался капитан. – Не смущайся, бывает.

– Привыкну, – отозвался Денис.

– Нет, к этому привыкнуть нельзя. В обморок хлопаться не будешь – верно. А привыкнуть… Нет, парень, к такому не привыкают. Сколько я уж трупов поднял! А каждый раз – будто что-то из души вынимают. Я вот иногда думаю: а когда последнее вынут, что от меня останется – пустой мундир?

Денис поинтересовался:

– Среди бумаг толстого такого пакета не попадалось? Примерно как шесть бухгалтерских книг?

– А что в нем? – насторожился капитан. – Деньги?

– Нет. Какие деньги! Что-то по истории Норильска. Какие-то материалы – вроде этих, – кивнул он на рассыпанные по полу бумаги.

– Что-то не припомню… Погоди. – Он заглянул в протокол обыска, который составлял старший лейтенант, просмотрел исписанные страницы, подтвердил: – Нет, ничего такого. Важное что-нибудь?

– Для Тимофея Евсеевича все, что касается истории Норильска, было важным.

– Да, история. Научная вроде штука. Дело, как говорят, прошлое. А иногда так аукнется, что за сердце хватаешься. Поехали ко мне, племяш. Обыск без нас закончат. Хлопнем по стакашке – как мы когда-то с твоим дядей после дежурства.

– Спасибо, – отказался Денис. – Мне еще до Москвы ехать.

– Ну ехай, – согласился капитан. – Привет Вячеславу Ивановичу передавай. Скажи: от бывшего старшего лейтенанта, а отныне и навек – капитана Воронина Сереги. Может, помнит…

– Конечно, помню, – сказал Грязнов-старший, когда Денис закончил рассказ. – Обстоятельный мужик, въедливый. И если уж за что зацепится – не уймется, пока не раскопает до последней точки. Не пошла, значит, служба. Даже странно. А может, потому и не пошла, что въедливый? Но если он сказал, что пакета нет, – значит, нет. – Грязнов повернулся к Турецкому. – Что за документы? Излагай, твоя очередь.

Рассказ Турецкого о поездке в Норильск занял около часа. Еще часа два обсуждали скопившуюся информацию, вертели и так и эдак, пытаясь выстроить хоть какое-то подобие цельной версии. Фактов было на первый взгляд предостаточно, но насчет версии дело не клеилось. Не складывалось. Не сходилось. Хоть тресни.

Предположили даже возможность участия в убийстве Гармаша самого Никитина. Но тут же отказались: по времени не совпадало. Ребята из «наружки» «Глории» вели его «форд» от самого Внукова с момента его прилета, и только сегодня днем – это Денис выяснил, позвонив в агентство, – Никитин оторвался от них на эстакаде Савеловского вокзала.

– Не нравится мне этот Гарри К. Никитин, – заключил Грязнов-старший. – Не нравится, и все. Не успел он появиться, как тут же и посыпалось: взрыв на «Востоке-5», убийство Кузнецова, Очкарик, Гусак, Мафферти, а теперь вот и Гармаш. Понимаю, фотороботы разные, по времени не стыкуется, а все равно тут что-то не то. И ведь главное – все в одну точку: сбить котировку норильских акций. Не так, скажешь?

– По-твоему, так с ним целая команда прилетела, – возразил Турецкий. – Нет. Не тот человек. Не верю, не пойдет он на такое.

– А сказать, что выиграл на бирже сто двадцать четыре миллиона, – на это же пошел! – напомнил Грязнов-старший.

– Ну пошел. Может, почему-то решил не посвящать в детали Дорофеева. И правильно, между прочим, сделал.

– А знаете, что меня удивляет? – спросил Денис. – Я уже с полгода по Москве езжу, а все еще путаюсь, где развернуться, а где перестроиться. А уж на савеловской эстакаде – там вообще черт ногу сломит. Откуда он так хорошо знает Москву? Ведь он ленинградец.

– Резонно, – заметил Грязнов-старший.

– А меня удивляет другое, – сказал Турецкий. – Почему он в Ленинград не едет? Я бы на его месте в первый же день полетел.

– А что ему там делать? – спросил Денис.

– Как – что? Дочь у него там.

– Ну и что? – поддержал Дениса Грязнов-старший. – Жена его бросила, дочь двадцать лет не видел. Чужие, в сущности, люди.

– Дундуки вы оба! – в сердцах бросил Турецкий. – Что молодой, что старый! Кобели холостые! Вот были бы дети, так бы не рассуждали. Чужие люди! Бросила меня жена или не бросила, а дочь – это дочь! Ни хрена вы в жизни не понимаете! Ладно. Если он не едет в Ленинград – значит, придется поехать мне…

* * *

Говорят, профессия связывает человека с обществом. Интересно, какой дурак это придумал? Сунуть бы его в шкуру следователя или в любой милицейский мундир – о связи с каким обществом он стал бы рассуждать? С обществом бандитов, убийц, продажных чиновников, мафиози всех калибров – от Качка до Корейца и Бурбона? Прав, наверное, этот капитан из Твери Серега Воронин? «К этому привыкнуть нельзя. И каждый раз будто что-то из души вынимают». И остается внутри – пустота. Или все-таки нет?

Пожалуй, нет.

Конечно же нет: душа заполняется. Людьми, попавшими в круг расследования. Обыкновенными. Честными. С Богом в душе, о присутствии которого иногда даже сами не подозревают. Нормальными людьми, нормальность которых на мрачном фоне нынешних мутных времен выглядит иногда прямо как гражданский подвиг.

Взять даже это дело. Борух Соломонович Никольский, на всю жизнь опаленный черной норильской пургой. Андрей Павлович Щукин в его хемингуэевском свитере. Куда уж обыкновеннее. Но было что-то в том уверенном спокойствии, с которым они всю жизнь делали и делают свое дело.

Старый норильский прокурор Ганшин, дерзнувший в самые лютозастойные семидесятые швырнуть свое житейское благополучие под колеса набирающего скорость позорного политического процесса. И остановил его. Навсегда.

Начальник экспедиции Владимир Семенович Смирнов, рискнувший во имя истины не только карьерой, но и своей свободой. Именно свободой – ничуть не меньше.

Да и сам Никитин. Что бы там ни говорил полковник Грязнов, а Турецкому он по-прежнему нравился. Было какое-то высокое душевное достоинство в его одержимости, во всей его странной, изобилующей крутыми переломами жизни. Трудно было рассчитывать, что встречи с его бывшей женой и 23-летней дочерью дадут какую-то новую информацию, но и отвергать это нельзя было. Не мог Турецкий сам себе сказать: этот Никитин мне интересен, поэтому я и отправляюсь в бывший Ленинград, а ныне – с благословения экс-мэра Собчака – Санкт-Петербург. Дело было все-таки важней его личного интереса.

«Красная стрела» прибыла под своды Московского вокзала Санкт-Петербурга, как обычно, в восьмом часу утра. Для командированного люда это было очень удобно: целый день впереди, можно было закончить все дела и вечером, этой же «стрелой», вернуться в Москву. Но на этот раз Турецкому такая рань была не с руки: суббота, люди отсыпаются после рабочей недели, грешно без острой нужды нарушать их утренний покой. Поэтому он часа два бесцельно шатался по Невскому, Дворцовой площади и набережной Невы, машинально отмечая, что улицы здесь, пожалуй, чище, чем в Москве, но и безжизненней: меньше палаток, рекламы, народ какой-то словно бы скучный и не так ярко, как в Москве, одет. В десять он спустился в метро и отправился на Васильевский остров, где – как было указано в справке, подготовленной начальником службы безопасности Народного банка Пономаревым, проживала бывшая жена Никитина Ольга Николаевна Новикова.

Но там она уже давно не жила. Нынешние хозяева квартиры – молодая супружеская пара, как раз выкатывавшая из дверей на лестничную площадку высокую коляску с младенцем, – объяснили Турецкому, что они пять лет назад разменялись с Ольгой Николаевной: ей отдали трехкомнатную квартиру на Моховой, а взамен получили однокомнатную, где Ольга Николаевна жила с дочкой, и двухкомнатную ее матери-старухи, которая осталась одна после смерти мужа. Адрес? Как не помнить, полжизни там прожили: Моховая, 34, квартира 12.

– Верней, я прожила, – уточнила молодая супруга, игравшая в этой семье, судя по всему, главную роль. – А муж с родителями жил на Лиговке. – Вы случайно не моряк?

– Нет. Почему моряк? – удивился Турецкий.

– А к ней какие-то моряки приходили по этому адресу. Деньги от ее бывшего мужа привозили. Он где-то то ли в Африке, то ли в Австралии. Правда, давно это было, года три назад. Наверное, потом узнали ее новый адрес. А вы кем ей будете?

– Просто знакомый. Мы когда-то давно вместе работали в Норильске, – нашел Турецкий самое безобидное из объяснений. – Вот оказался случайно в Питере, решил навестить.

– Передавайте ей привет. Очень милая дама. Только фамилия у нее не Новикова, а Никитина. Новикова – это ее матери фамилия…

«Просто знакомый» – этого довольно было для посторонних людей, но для самой Ольги нужно было придумать что-то более достоверное. Поразмыслив, Турецкий решил, что и придумывать ничего не будет: скажет то, что есть. Конечно, без лишних деталей, которые могли бы ее встревожить.

Увидев ее в дверях, Турецкий отметил, что определение «очень милая дама» – это, что к ней как раз подходит. Ей было между сорока и пятьюдесятью – рубежный для женщин возраст: достигнув его, одни превращаются в разбухших равнодушных теток или в иссохших коммунальных мегер, другие словно сбрасывают с себя десять, а то и пятнадцать лет, пережитые страдания (а у кого их не было?), трансформируются во всепонимание и спокойную глубинную доброту, придающую увядшим чертам лица какую-то особую привлекательность, которой, возможно, они не обладали даже в молодости.

Такой была Ольга Николаевна Никитина. Косая прядь тяжелых, подсвеченных сединой волос на щеке, светлый, молодящий ее хитон из какой-то шелковистой ткани, деревянные бусы и такой же браслет на руке. Не каждую женщину увидишь в субботу утром в таком виде.

– Почему вы меня так рассматриваете? – спросила она, когда Турецкий, представившись, объяснил, что был недавно в Норильске, виделся с коллегами ее бывшего мужа и хотел бы с нею поговорить.

– Я мечтал, чтобы моя жена в будущем была похожа на вас, – вполне искренне ответил он.

Она улыбнулась.

– Спасибо за комплимент. Заходите… Вы курите?

– Могу и не курить. Но не очень долго.

– Тогда пойдемте на кухню. Это единственное место, где дочь разрешает мне курить. У нас маленький, – объяснила она. – Внук. На днях исполнилось полгода. Игорь Никитин…

Говоря это, она насыпала в медную джезве кофе и сахар, включила газ, поставила на стол две фарфоровые чашки. В этой семье чувствуется достаток, машинально отметил Турецкий, оглядывая просторную, метров пятнадцать, кухню, которую вернее было бы назвать столовой: красивый современный стилизованный под старину буфет, овальный стол с ореховыми полумягкими стульями.

– Никитин? – переспросил он. – Разве ваша дочь не взяла фамилию мужа?

– Я попросила ее оставить фамилию отца.

– А его младшую дочь зовут Ольгой, – вспомнил Турецкий.

Она словно бы ахнула:

– Как?!

– Ольгой, – повторил он, одновременно понимая уже, что ляпнул что-то не то.

Она опустилась на стул, безвольно положив на колени руки.

Над джезве поднялась пенная шапка, перелилась через край и зашипела, заливая газ и заполняя кухню запахом горелого кофе.

Ольга Николаевна не шевельнулась.

Турецкий вскочил и выключил газ. В кухню всунулась молодая женщина в домашнем халате, с такими же темными, как у Ольги Николаевны, но неприбранными волосами, спросила:

– Что тут горит? Почему ты плачешь, мама? Что случилось? – повернулась она к Турецкому. – Почему она плачет? Что вы ей сказали? И вообще, кто вы такой?

– Оставь нас, – попросила Ольга Николаевна.

– Кто этот человек? – настаивала дочь.

– Он знает о твоем отце больше, чем я.

– Я тоже хочу это знать! – заявила молодая женщина и решительно уселась за стол.

– Тогда свари нам кофе. Это моя дочь – Катя.

– Я уже это понял, – сказал Турецкий.

– Извините… – Ольга Николаевна промокнула глаза и щеки уголком платка и потянула из пачки длинную черную сигарету. Турецкий предупредительно щелкнул зажигалкой.

– Спасибо… У него есть еще дети?

– Два сына. Старшему четырнадцать лет, Константин. Второму одиннадцать, Поль. А дочери восемь лет.

– Как ее зовут? – спросила Катя.

Турецкий помедлил и повторил:

– Ольга.

Несколько секунд Катя молча смотрела на него, потом поставила джезве на стол.

– Вот ваш кофе. – Порывисто обняла и поцеловала мать в щеку. – Прости меня. Разговаривайте, я не буду мешать. Потом мне расскажешь.

И вышла из кухни.

– Вы ничего не знали о нем? – осторожно поинтересовался Турецкий.

– Ничего. Кроме того, что он жив. И что дела у него идут неплохо. Он присылал нам деньги, – объяснила она. – Передавал с оказией. Сначала – с рыбаками наших сейнеров, они заходили в Галифакс за пресной водой и продуктами. Он договаривался с кем-нибудь из команды, платил за услугу, конечно. Когда они возвращались в Ленинград, находили меня. Потом оказии стали приходить из Кейптауна, тоже с моряками. И только в последние годы он стал переводить деньги на Внешэкономбанк, открыл мне счет. Без его помощи нам было бы очень трудно.

– И ничего не писал?

– Только одно письмо. Месяца полтора назад. Очень короткое. О том, что скоро, возможно, приедет в Россию. И несколько своих фотографий. Что вы о нем знаете?

Она слушала рассказ Турецкого, не перебивая. Когда он умолк, спросила:

– Джоан – какая она? Вы ее знаете?

– Нет. Ее видела одна моя знакомая из Нью-Йорка. Она мне все и рассказала. Она уверена, что Джоан – самое крупное открытие Никитина. Она ошибается. Я думаю, его самое крупное открытие все-таки вы.

– Спасибо. Не беспокойтесь, я больше не буду плакать… Пейте кофе. И не стесняйтесь, курите, я же курю… Какая все-таки странная штука жизнь. Последний год в Норильске, когда его судили, а потом здесь, в Ленинграде, – нищета беспросветная, Катька болеет, ночные обыски, топтуны по пятам – в открытую, суды, психушка, аресты… хуже не бывает, не может быть. А сейчас я понимаю, что это было самое счастливое время моей жизни. Что мне неслыханно, сказочно повезло… Странно, правда?

– Вы развелись с ним, потому что устали от такой жизни?

– Нет, он заставил меня подать на развод. Он чувствовал, что его снова вот-вот посадят. И не хотел, чтобы из-за него меня уволили с работы. Я работала тогда в «Гипроникеле» младшим научным сотрудником. Но меня все равно уволили… Ладно, все это в прошлом. Что вас заставило меня найти?

– Игорь Константинович работает на Имангде…

– Называйте его просто Игорь.

– Хорошо, Игорь работал на Имангде и, насколько я знаю, нашел там выход жильной руды…

– Да, на четвертый сезон. Первые три я была с ним, а потом родилась Катька, мне пришлось сидеть дома.

– Сейчас снова встал вопрос о разработке Имангды. Но отчетов Игоря в архивах экспедиции нет. Их потеряли.

– Как – потеряли?! – изумилась она. – Как это можно потерять? Это же бесценные документы!

– Их изъяли из архива экспедиции во время следствия, а из материалов уголовного дела они исчезли.

– Вот сволочи! Извините, но я не знаю более точного слова. Потеряли! Это же четыре его полевых сезона! Жутких! В одиночку! Без рации, без связи! В середине третьего сезона он руку сломал. Упал с осыпи. Я чуть с ума не сошла. Открытый перелом, а врач – только в Норильске, в ста двадцати километрах. Я его умоляла: бросай, поедем в город. Нет, и все. Слава Богу, обошлось без заражения. Рука, правда, криво срослась. Левая, чуть выше запястья. Потеряли! Лучше бы они свои куриные мозги потеряли. Никто бы этого даже и не заметил. Такое, по-моему, только у нас в России может быть. Ну что за Богом проклятая страна…

Турецкий подождал, пока она успокоится. Спросил:

– Он не делал копий описания своих маршрутов?

– Делал. Как знал.

– Эти копии сохранились?

– Нет. Их забрали при обыске. Вместе с экземплярами его «Карающей психиатрии», выпусками «Хроники текущих событий», документами Хельсинкской группы. Когда началась перестройка, я попыталась получить его архивы в «большом доме» – в КГБ, на Литейном. Ответили официально: уничтожены в связи с истечением срока хранения. Соврали, наверное?

Турецкий пожал плечами.

– Может, соврали. А может, и в самом деле уничтожили. Потому что если им все хранить – еще три таких же «больших дома» нужно было отстроить.

– Так все и пропало. Ни одного письма не осталось, ни одной фотографии. Только несколько штук норильских, и то потому, что они у моей матери были, я из Норильска ей посылала. Сейчас покажу…

Ольга Николаевна вышла из кухни, через две минуты вернулась с несколькими черно-белыми любительскими снимками.

– Это на Имангде, в наш первый полевой сезон. Весна семьдесят первого года… Поселок буровиков. Законсервированный. Домов пятьдесят – и все пустые. Первое время жутковатое ощущение было. Чуть скрипнет где-нибудь от ветра крыша – в дрожь бросает. В тундре знаете что самое страшное? Не медведя встретить – человека. Это наш гидрогеохимический отряд – Мартыныч снимал, радист…

– Это Щукин? – указал Турецкий на знакомую фигуру.

– Да, Андрей Павлович… Это наш рабочий-коллектор. А это я, такая вот пигалица была.

– А это кто? – спросил Турецкий, показывая на высокого молодого человека в энцефалитке.

– Как – кто? Это и есть Игорь.

Турецкий взял в руки снимок и внимательно рассмотрел его.

– Вас узнаю. Щукина узнаю. А его… Неужели человек мог так измениться? Хотя почти четверть века прошло…

Он достал из кармана конверт с цветными снимками Никитина и сравнил – ни малейшего сходства.

– Кто этот человек? – заинтересовалась Ольга Николаевна.

– Игорь Никитин. Снято этим летом.

Она недоверчиво посмотрела на Турецкого.

– Да что вы! Никакой это не Никитин. Совсем не похож. Разве что такой же седой.

– Вы в этом уверены? – осторожно спросил Турецкий.

– Абсолютно! Неужели вы думаете, что я бы его не узнала? Даже и через пятьдесят лет! Минутку. – Ольга Николаевна открыла дверь кухни: – Катюша! Принеси мне письмо отца, оно где-то у тебя в комнате.

Взяла из рук дочери большой белый конверт с разноцветными марками, вынула из него четыре цветные фотографии. Все снимки были сделаны возле буровой, торчавшей посреди плоскогорья. Два общим планом: какой-то человек в куртке с короткими рукавами и шортах выпрыгивает из легкого вертолета с прозрачной кабиной, на другом – разговаривает с чернокожими рабочими в защитных касках. Два снимка крупным планом: тот же человек в пробковом тропическом шлеме и он же – с непокрытой головой: короткие совершенно седые волосы, сильно загорелая нижняя часть лица и бледный лоб. «Из-за того, что он почти всегда в шлеме», – понял Турецкий. Мешки под глазами, заметно одутловатое лицо, спокойный усталый взгляд.

Турецкий положил этот снимок рядом с фотографиями, сделанными людьми Пономарева. Сомнений не было: совершенно разные люди. Сходство единственное – оба седые. И все.

Ольга Николаевна с тревогой наблюдала за ним. Турецкий постарался придать своему лицу беспечный вид.

– Ерунда какая-то, – проговорил он. – Все перепутали. Я из газеты «Новая Россия». Вот мое удостоверение… Мы хотели дать интервью с Никитиным, когда он приедет в Москву. Насчет Имангды. Как хорошо, что я вас увидел. А то лажанулись бы! В истории журналистики был такой знаменитый казус. В типографии перепутали клише, подпись под снимком была: «Генерал де Голль принимает парад французского легиона». А на фото – чабан со стадом баранов. Оглушительный был скандал. А вот другой случай. Молодой журналист из ведомственной многотиражки Клайпедского пароходства ввел в очерк, как мы говорим, для оживляжа сценку: матросы собрались на полубаке, поймали крысу, привязали к хвосту консервную банку и забавляются. И вдруг дня через два всем нашим торговым судам запрещается вход в иностранные порты. Причина: крысы на наших судах. Доказательство: очерк в этой газетенке. Журналиста, конечно, сразу погнали, но все равно потом еще долго эту кашу расхлебывали. И такое бывало… Вы разрешите мне взять с собой этот снимок? Мы переснимем и сразу же вам вышлем.

Ольга Николаевна, поколебавшись, согласилась:

– Ну если нужно… Только верните, не забудьте.

– Даю вам честное слово.

Но полностью ее беспокойства развеять Турецкому не удалось.

– С ним ничего не случилось?

– Что с ним могло случиться? Моя знакомая видела его в Претории три недели назад, – не моргнув глазом соврал он. – И его, и Джоан, и детей.

Ольга Николаевна с сомнением покачала головой.

– Последнее время я почему-то часто о нем думаю. И какие-то недобрые у меня предчувствия…

«У меня тоже», – подумал Турецкий.

Но промолчал.

Вечером того же дня он вернулся в Москву поездом «Юность». И первый вопрос, который он задал открывшей ему дверь Ирине, был не о ней, не о Нинке, даже не дежурный – «все в порядке?» – а совсем другой, поразивший Ирину своей нелепостью:

– Ты песню Пугачевой «Ах, какой был мужчина, настоящий полковник» слышала?

– Конечно.

– О чем там?

– Ну, точных слов не помню… Официантка рассказывает или буфетчица: познакомилась с интересным мужчиной, настоящим полковником. Он ее в ресторан водил, угощал коньяком – правда, за ее счет. А потом выяснилось, что он обыкновенный уголовник, прикинувшийся полковником. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Уголовник? – уточнил Турецкий.

– Ну да.

Он помолчал, сосредоточенно что-то обдумывая, и заключил:

– Вещая песня!

* * *

Нью-Йорк, Главное управление полиции, отдел по расследованию убийств, лейтенанту Кэт Вильсон.

Шифрограмма.

Московский уголовный розыск просит Вас произвести повторный осмотр неопознанных трупов, поступивших в морги Нью-Йорка в период с 12 по 16 июля с. г., на предмет выявления среди них гражданина США Никитина Игоря Константиновича. Приметы: 50 лет, выше среднего роста, среднего телосложения. Особые приметы: короткие седые волосы, сильно загорелая нижняя часть лица, бледный лоб, выше запястья левой руки – след неправильно сросшегося перелома. Фотоснимок пересылаем по факсу. В случае опознания Никитина просим уведомить нас в самом срочном порядке. Александр Турецкий подтверждает получение вашего факса и благодарит за содержащиеся в нем разъяснения. Выражаем уверенность в плодотворности совместных усилий МУРа, ГУВД Москвы и Нью-йоркской полиции в деле борьбы с мафией и другими структурами международной организованной преступности.

ВРИО начальника

Московского уголовного розыска

полковник милиции Грязнов.

Москва, МУР, полковнику Грязнову.

На ваш запрос сообщаем, что в морге Лонг-Айленда обнаружен труп американского гражданина русского происхождения Гарри К. Никитина, убитого ударом ножа. Убийство было совершено на шоссе, ведущем в Нью-Йорк вдоль побережья залива Лонг-Айленд, неподалеку от Нью-Рошела, на окраине парка Пелем-Бей, 14 июля с. г. ориентировочно около 20 часов 30 минут по Гринвичу. В свете полученной от вас информации прежняя версия об убийстве с целью ограбления Никитина признана несостоятельной. Дополнительным расследованием установлено, что 14 июля в 18.20 Никитин приехал на такси на загородную виллу маклера Нью-Йоркской фондовой биржи Р. Мафферти и в течение часа вел переговоры с Р. Мафферти и еще каким-то человеком, имени которого дворецкий виллы не знал. В 19.25 Никитин уехал на вызванном для него дворецким такси. Неизвестный, принимавший участие в переговорах, уехал на полчаса раньше на своем автомобиле марки «Понтиак» красного цвета, припаркованном до этого на приватной стоянке возле виллы. Номера «понтиака» дворецкий и охрана виллы не запомнили. Полученный от вас по факсу фотоснимок был предъявлен дворецкому. Дворецкий уверенно опознал изображенного на нем Гарри К. Никитина. Поиски такси, на котором Никитин уехал с виллы, не увенчались успехом. Есть основания подозревать, что водитель неустановленного такси находился в сговоре с убийцей или убийцами Никитина и действовал по заранее заготовленному плану. Эту информацию прошу сообщить Турецкому. Расследование продолжается. О полученных результатах вы будете незамедлительно поставлены в известность.

Начальник отдела по расследованию убийств

Главного управления полиции г. Нью-Йорка

лейтенант К. Вильсон.

Нью-йорк,

главное управление полиции, лейтенанту К. Вильсон.

ШИФРОГРАММА

Направляем по факсу три фотоснимка человека, который 16 июля с. г. прибыл в Москву по документам И. К. Никитина. Под предлогом проверки соблюдения паспортного режима его паспорт был изъят для проведения негласной экспертизы, которая была осуществлена специалистами эмиграционной службы посольства США в Москве. Установлена подлинность паспорта И. К. Никитина, но на фотографии отсутствовала одна из степеней защиты. Это означает, что фотография была переклеена. Просим предъявить фотоснимки для опознания дворецкому Р. Мафферти. Также просим навести справки о гражданине России Погодине Алексее Сергеевиче, вылетевшем в служебную командировку в Нью-Йорк из аэропорта Шереметьево-2 18 апреля 1994 г. Предполагаемые связи – с компанией «ЭКСПО, импорт – экспорт», зарегистрированной в Нью-Йорке, владелец Майкл О'Коннор. Возможно, Погодин и лже-Никитин – одно и то же лицо. Разработку связей Погодина с компанией «ЭКСПО» следует проводить с максимальной скрытностью. Сообщаем для информации: задержанные вашими сотрудниками граждане России Кирпичев и Антохин являются членами организованной преступной группировки, которую до ареста возглавлял Иванов-Кореец.

Установочные данные на них прилагаем.

ВРИО начальника МУРа Грязнов,

эксперт-криминалист Турецкий".

"Москва. МУР, Грязнову, Турецкому.

Благодарим за сообщение о Кирпичеве и Антохине. Ваша информация разрабатывается следственным путем. Дворецкий Р. Мафферти уверенно опознал на присланных вами фотоснимках человека, который 14 июля с. г., накануне убийства Никитина, вел с ним, Никитиным, переговоры на вилле. Один из полицейских, осуществляющих охрану фирмы «ЭКСПО», узнал на снимках человека, который часто бывает в офисе компании, ездит на красном автомобиле марки «Понтиак» и оставляет его на служебной стоянке. Оперативными мероприятиями установлена личность этого человека: Погодин А. С., торговый представитель московской ассоциации «Восход» в США. В декабре 1994 г., в мае 1995 г. и в апреле 1996 г., вылетал с неизвестной целью в г. Богота (Колумбия). Местонахождение его в настоящее время неизвестно.

К. Вильсон".

Москва, агентство «Глория»,

Грязнову, Турецкому.

Проведенными мероприятиями установлено: фирма «Трейдинг интернэшнл» была зарегистрирована в г. Франкфурте-на-Майне в ноябре 1995 г. по подложным документам. В апреле 1996 г. на счет фирмы во франкфуртском отделении Дойче-банка было переведено со счета московского Народного банка 84 миллиона долл. США. В том же месяце 44 млн долл. были перечислены в нью-йоркский Сити-банк на счет компании «ЭКСПО, импорт – экспорт», 15 млн долл. – в Приват-банк (г. Цюрих, Швейцария) на счет московской внешнеторговой ассоциации «Восход» и 25 млн долл. – в банк «Форум» (г. Афины, Греция) на личный счет Дорофеевой Светланы Николаевны.

Никаких иных операций компанией «Трейдинг интернэшнл» через Дойче-банк не осуществлялось.

Нами предпринимаются меры по розыску служебной документации фирмы «Трейдинг интернэшнл», а также установления местопребывания директора фирмы Райнера и его возможного сообщника Фогельштейна.

Вышеизложенная информация является оперативной. Документированные данные будут предоставлены российской стороне после получения от вас официального запроса.

Старший инспектор криминальной полиции Х. Юнге.

Из донесения оперативно-поисковой службы 9-го управления МВД РФ:

"29 июля с. г. в 14 час. 30 мин. объект (Ермолаев-Бурбон) выехал из двора внешнеторговой ассоциации «Восход» в автомобиле марки «лендровер» с четырьмя охранниками в двух машинах сопровождения. В 14 час. 25 мин. он подъехал к зданию Народного банка на Бульварном кольце и вошел в приемную генерального директора банка И. Н. Дорофеева.

Ранее контактов Ермолаева-Бурбона и Дорофеева не наблюдалось…"

Глава пятая. ФАКТОР РИСКА

В системе ценностей консультанта внешнеторговой ассоциации «Восход» Николая Ивановича Ермолаева, известного в Москве и очень далеко за ее пределами по кличке Бурбон, ключевым было слово «уважение». Но если для большинства людей уважение соседствует с такими понятиями, как доброжелательство, приязнь или дружба, для Бурбона оно было исполнено совершенно особого смысла. У него никогда не было друзей, кроме разве что в самом раннем детстве. Долгие годы, проведенные в детских домах с наглостью старших и более физически сильных ребят, с подзатыльниками и пощечинами воспитателей, с необходимостью постоянно доказывать право на свой скудный кусок хлеба и находиться в ежечасном ожидании всяческих опасностей, в готовности противостоять своим врагам ногтями, зубами, подвернувшимся под руку камнем или палкой, начисто вытравили из его памяти ласки матери, если они когда-то и были, а отца он вообще не помнил – он погиб в первые дни войны, когда Бурбону не было и полугода.

Единственным человеком, к которому потянулся четырнадцатилетний Коля Ермолаев, тогда еще не увенчанный кличкой Бурбон, был тренер секции бокса в детской спортивной школе ЦСКА, бывший чемпион Москвы в полутяжелом весе дядя Леша Антонов. Он заметил в детдомовском заморыше неукротимую волю к победе и недетскую, расчетливую жестокость, позволявшие ему выходить победителем в боях даже с более сильными и опытными соперниками. Но в спортшколе было три секции – по 18 – 20 человек в каждой, а тренер по складу своего характера не был склонен к сантиментам. И когда ему предложили тренировать юношескую команду сборной Москвы, он прямо сказал: «Тебя, Бурбон, не возьму. Страсти в тебе нет, упоения. Воля – есть, злость – есть. А поэзии – нет, хоть убей. Ты как волк: загрызть барана и нажраться. А без радости чемпионом не стать».

Еще в юности Бурбону не раз приходилось ввязываться в кровавые драки, избивать. Иногда он сам оказывался избитым до полусмерти, после этого, отлежавшись, случалось, выслеживал врагов и доставал поодиночке – кулаком или финкой. Двигала им не жажда мести, не злость, а лишь холодное стремление восстановить попранное уважение к себе – и прежде всего в собственных своих глазах. Достигнув цели, он никогда не испытывал ни торжества, ни злорадства – только сознание исполненного долга. И позже, в зрелые годы, когда нужно было убить, он убивал не в ярости, которой распаляли себя многие его подельники, но с полным хладнокровием – единственно во имя поставленной цели. Потому что человек, который своей цели не достиг, не может уважать себя и потому не может рассчитывать на уважение других.

Он никогда, особенно в молодости, об этом специально не думал, но, попав в первый раз в лагерь, ощутил, что его позиция – единственно правильная. Весь волчий мир зоны, где дружба отдавала педерастией, а любовь вызывала только глумливый хохот, держался на уважении. К силе – прежде всего. Но и не только к силе. Однажды к ним в камеру в Бутырке, где он сидел под следствием, сунули новичка – с виду малолетку, но восемнадцать ему уже исполнилось. «Шестерки», как водится, решили развлечься: велели вылизать парашу. Когда отказался, покоцали до кровянки. Отлежался – взялись за него снова. И снова нет. Неделю так шло. Не жаловался куму, хоть и кровью уже харкал. И «шестеркам» уже не до веселья было, рады бы бросить, да уже не остановиться. Так бы и добили, но тут Бурбон вмешался и взял пацана под свою руку, как когда-то в такой же примерно ситуации самого Бурбона взял под защиту Хохол. Этого новичка и без его покровительства добить, пожалуй, не дали бы – заслужил уважение, хоть и был дохляк дохляком. Потом он выправился, набрал силу и стал тем Гусаком, его, Бурбона, правой рукой, которого вся Москва боялась.

Так что сила силой, но и кроме силы иметь кое-что за душой надо. Зона – самый правильный мир, в нем каждый на виду и каждый на своем месте. Не по деньгам, не по хитроумию или блатным связям – по своей настоящей цене. Зона – как большая семья, в ней вор – отец, защищает младших и заботится о них, а они платят в ответ уважением. И без обычного семейного блуда и всяческих мерзопакостей. Если бы вся жизнь была устроена по законам зоны, это была бы другая жизнь. Правильная. Справедливая.

Бурбон не так много времени провел у хозяина, всего десять лет в лагере и восемь месяцев на крытой – в Бутырке, но закону следовал и на воле. К нему любой мог прийти после лагеря и получить помощь из «общака», чтобы подняться и встать на ноги, помогал с жильем и устройством на работу, а тех, кто ему показался, он брал к себе. Причем никто и помыслить не мог, чтобы запустить руку в «общак» или утаить от взноса в него свою долю – немало таких любителей закатано было в асфальт на подмосковных дорогах или залито бетоном в фундаментах строек. И не от жестокости это делали, при чем тут жестокость – просто чтобы труп никто не обнаружил. Мертвые должны умирать, а не мешать жить живым.

В молодости из-за бедной одежды и скованного характера он не женился, подружка тоже не подвернулась, а после первой отсидки он о женитьбе и думать не думал: некогда было, Хохол не давал скучать без работы. Да и сидело уже в голове, впитанное с азами воровского закона: все они – лярвы, марухи, шалашовки. Настоящий вор не должен иметь семью. Мудрое это было правило. Семья опутывает, связывает руки, погружает в житейское болото. Раньше, если вор задумывал жениться, он получал по ушам. Теперь, конечно, не то: женятся, детей отправляют учиться за границу. А придет к такому родителю человек из зоны и уходит ни с чем: бабок нету. А на тряпки жене, на кабаки и машины для своих короедов есть. Не по понятиям это. Не уважал Бурбон таких. Но их становилось все больше – новые времена. И даже уже до того дошло, что звание вора за деньги можно было купить. И покупали – лаврушники. И на сходняках подавали голос. Куда мы идем? Но чем больше блуда и мерзостей проникало даже в среду законных воров, тем тверже держался Бурбон избранной линии жизни, примером своим и властью поддерживая раскачивающиеся устои воровского братства и считая это своим высшим предназначением.

Уважение – это понятие всегда было для Бурбона всеобъемлющим, неделимым и несомненным. И только на днях, после разговора с этим матерым ментярой Турецким, который умудрился выпытать у него все, что он знал (хоть знал-то немного!) и ускользнуть от уготованной ему участи, Бурбон почувствовал, что все не так просто.

«Отдавать должное – одно, а уважать – это совсем другое».

В другое время Бурбон, возможно, не обратил бы внимания на эту фразу, но сейчас она легла в его сознание, как зерно в прогретую весенним солнцем влажную землю. Потому что эти слова вносили ясность в один из самых важных и самых запутанных вопросов его жизни – в его отношения с Корейцем.

Кореец был всего на четыре года старше Бурбона. С пятнадцати лет он мотался по тюрьмам и лагерям, в перерывах между ходками грабил сберкассы, тряс торгашей и цеховиков, обкладывал данью центровых проституток, ломщиков у «Березок» и кидал на авторынке в Южном порту доверчивых покупателей. Но даже в молодости он не был беспредельщиком и никогда не убивал, если можно было обойтись без этого. Он первым понял, что драть с теневиков наездами по три шкуры – все равно что рубить сук, на котором сидишь. И хотя сам он всегда говорил, что лучше рубить сук, на котором сидишь, чем висеть на этом суку, в 79-м году он организовал в Новочеркасске всесоюзный сходняк воров и цеховиков, на котором объявил, что цеховики будут отчислять в «общаки» десять процентов своих доходов. Горячие головы настаивали на пятнадцати и даже двадцати процентах, но Кореец сумел убедить сходку. Напомнил, что цеховики вынуждены отстегивать еще и чиновникам и ментам, и пятнадцать процентов, не говоря уже о двадцати, они попросту не потянут. Сходняк согласился с ним. Это дело уже тогда заставило воров признать Корейца главой всего братства.

Бурбон познакомился с Корейцем в СТ-2 в Тулуне. Кореец заканчивал свой срок, а Бурбон только начинал. Видимо, Кореец рассчитал, что Бурбон с его немалым уже авторитетом будет ему полезен, крупно зарядил кого надо, и Бурбону скостили срок. После того, вплоть до отъезда Корейца в Штаты, они работали в паре, при этом Кореец был – говоря современным языком – президентом общемосковской воровской фирмы, а Бурбон с его химкинскими – ее исполнительным директором. Президент выступал третейским судьей на разборках, выносил решения, а несогласных с ними убеждал Бурбон. Обыватели хватались за валидол, читая расписанные газетчиками ужасы, но беспредельщиной это не было. В том была суровая необходимость. Из воспитательных соображений. Малая кровь помогала избегать большой крови.

Для Бурбона никогда не было вопросом, уважает ли он Корейца. Уважает. Хотя многого в его поведении не одобрял. Начиная с горбачевского воцарения, когда можно было уже не прятать деньги от чужих глаз, Кореец вел вызывающе роскошный образ жизни. Появлялся с женой, обвешанной рыжьем и брюликами, как новогодняя елка, на всех новомодных презентациях и тусовках, в открытую менял любовниц, дарил им «Жигули» и квартиры, знался со знаменитыми певцами, телевизионщиками, биржевиками, околоправительственной сошкой и даже – что особенно не нравилось Бурбону – с чинами из Министерства юстиции и, как поговаривали, из МВД. Понятно, что эти связи окупались беспроцентными кредитами, налоговыми, пошлинными и таможенными льготами для банков и фирм, долю в которых имели Кореец и сам Бурбон, но все равно – не дело это было, правильный вор не должен в этом мараться, для этого есть другие люди и средства. Бурбон несколько раз пытался поговорить об этом с Корейцем, но тот в ответ лишь посмеивался:

– Узкий ты человек, Колюня! Никак не въедешь в новые времена. Смотри, вымрешь, как мамонт, и найдут тебя в мерзлоте с зеленой травкой во рту.

Глухо роптала и братва, глядя по телевизору, как Кореец швыряет миллионы «зеленых» на разные рок-фестивали и благотворительную туфтяру. А когда по Москве прошел слух, что он купил пятидесятикомнатную виллу в Беверли-Хиллз и яхту в Майами, солнцевский «авторитет» Лука прямо при всех, в банкетном зале «Палас-отеля», обвинил Корейца в том, что он запустил грабли в «общак», и назвал его трескалой и стукачом. Такой публичный фаршман требовал немедленного созыва сходняка, и приговор для Луки мог быть только один: смерть. Потому что доказать обвинение он бы не смог. Не трогал Кореец бабок из «общака», Бурбон это верно знал и мог подтвердить. У Корейца своих «лимонов» хватало. Но он не стал ждать сходняка, а решил по-своему: не успел Лука закончить свою предъяву, как чердак его разлетелся на куски от трех пуль, выпущенных из австрийского полицейского пистолета «глок», с которым Кореец почти никогда не расставался. И хотя по существу дела он был прав, Бурбону пришлось немало потрудиться, чтобы усмирить вскипевшие страсти и восстановить пошатнувшийся авторитет главного вора Москвы.

Но самому ему это не понравилось. И уже тогда кристаллическая цельность понятия «уважение» начала испытывать какую-то двойственность, внутреннее напряжение, грозившее искрошить сам кристалл. И он распался-таки надвое.

Нет, не уважал больше Бурбон своего партнера, а всего лишь отдавал ему должное: его бульдожьей хватке, размаху его планов, умению предугадывать события на много ходов вперед, а главное – способности разбираться в людях.

И подтвердила это история с Дорофеевым.

Еще пять лет назад, когда Народный банк был одним из сотен «Форумов», «Селенг», Промбанков и Коммерцбанков, вскочивших, как прыщи, на немытом теле России, Кореец поручил Бурбону уладить небольшое дело. Он рассказал, что на него вышел через известного певца генеральный директор молодого Народного банка, только-только вставшего на ноги, и попросил об услуге. Дело было самое обычное. Народный банк выдал какому-то Фонду социальных изобретений беспроцентный кредит на три месяца – 10 миллионов «зеленых». Беспроцентный – это было, конечно, для отмазки, а на самом деле процент был вполне нормальный – 33,33 в месяц, а за три месяца – 100. Понятно, что эти 100 процентов ни по каким бумагам не проходили. Этим и воспользовались социальные изобретатели – кредит вернули день в день, а о процентах «забыли». Дорофеев и пришел к Корейцу. А к кому еще? Не в арбитражный же суд ему было идти. Бурбон послал Гусака к президенту фонда, но тот уперся, считал, что у него крыша крутая. Она и была крутая – чечены. Но когда те узнали на стрелке, с кем имеют дело, – тут же отъехали, и через два дня Дорофеев получил все свои проценты налом.

По всем правилам половина из них должна была отойти Корейцу и Бурбону, но Кореец почему-то от них отказался. Объяснил: пусть пожирует, он нам еще пригодится. Бурбон не видел никаких причин выделять Дорофеева из сотен московских дельцов, но Кореец оказался прав: уже года через три Народный банк задавил всех своих конкурентов и сравнялся по весомости с такими китами, как «Менатеп» или Альфа-банк. А когда правительство поручило ему реализацию федеральной программы переоснащения нефтедобывающей промышленности, стало ясно, что с Народным банком уже мало кто может тягаться.

И главное – это был чистый банк. Через него с минимальным риском и без немалых в таких случаях накладных расходов переправляли на Запад в нью-йоркский Сити-банк и в цюрихский Приват-банк наличняк, стекавшийся к Корейцу и Бурбону из Москвы и со всей России. А перед отъездом в Штаты Кореец провернул через этот банк операцию, которая полностью примирила Бурбона с Дорофеевым. С помощью своих связей он добился выделения Народному банку из госрезерва нескольких сотен тысяч тонн мазута и низкосортного дизельного топлива для продажи за границей и последующего использования полученных средств для закупки нефтегазового оборудования. Вместо мазута и соляры на Запад, конечно, ушли бензин и сырая нефть, одноразовая франкфуртская «Трейдинг интернэшнл» сыграла роль передаточного звена, этот трансферт принес Корейцу 42 «лимона», Бурбону в московский «общак» – 15, а к ним Дорофеев прилепил и свои 25 миллионов баксов. Было оговорено, что семь из них уйдут в московский «общак», но в последний момент Кореец – уже из Штатов – дал отбой. Бурбон понял, что у него появились какие-то новые планы, связанные с Народным банком, но что это за планы, Бурбон и понятия не имел. А сам Кореец о них молчал.

И этому не было никаких объяснений. А уж самое пустейшее было то, что Корейца повязали в Нью-Йорке и сунули ему пять лет за нарушение иммиграционных законов. А шухеру-то подняли – на весь мир: арестован крупнейший русский мафиози! Если крупнейший мафиози – почему судили только за незаконное пребывание в Штатах? И дали всего пятерку? И засадили в обычную крытую в Атланте?

Тут была какая-то темниловка.

ФБР нужно было поставить галочку в год президентских выборов?

Или сам Кореец заигрался и решил отсидеться в Атланте, зная, что через полсрока выйдет?

Во всяком случае, если бы он захотел дать знать Бурбону о своих планах, нашел бы способ. И без всякого напряга.

Значит, не захотел? Это было неуважением. А если больше того: решил вообще вывести Бурбона из игры? Это было уже не просто неуважением. Это был прямой вызов.

А игра, судя по всему, намечалась очень крупная. Иначе Кореец не прислал бы в Москву Диспетчера – своего самого надежного и самого преданного ему человека. В Москве его почти никто не знал, Бурбон был одним из немногих. Но даже он не знал, как его зовут и где он живет. Он и видел-то его у Корейца всего раза три, случайно. А чем он занимается, мог только догадываться: уж больно тихо, а главное – вовремя, исчезали, мешавшие Корейцу люди – те, убрать которых нельзя было руками Гусака или других ребят из команды Бурбона из-за неизменной при этом огласки. Братва ничего не должна была об этом знать. Она и не знала.

Диспетчер и передал Бурбону «жучок» для седого, которого «важняк» Турецкий назвал геологом из ЮАР Никитиным. Никитиным он, может, и был, но геологом был таким же, как сам Бурбон папой римским. Из-за перекрашенных волос Бурбон не сразу его узнал, но потом все-таки вспомнил: тот устраивал ему и Корейцу встречу с колумбийцами и был на ней переводчиком, переводил с испанского.

Вот и этот Никитин в Москве. И 124 «лимона» на его счету в Народном банке.

Серьезное дело. Очень серьезное. Может, Кореец и запрятал себя в комфортабельную американскую тюрягу только для того, чтобы иметь алиби на то время, пока все это дело будет проворачиваться? Если так – значит, совершается что-то необычное. И идет мимо него, Бурбона.

Этого нельзя было допустить. Необходимо срочное вмешательство.

Каким образом?

Бурбон понимал, что не сможет разгадать комбинацию, задуманную Корейцем, – слишком уж тот был хитроумным и непредсказуемым. Прижать Дорофеева? Против него у Бурбона была очень сильная карта – туз козырный. Но Дорофеев может всего не знать. И скорее всего, знает только ту часть общего плана, которую выполнить без его Народного банка нельзя. Прижать или перекупить Никитина? Может сорваться, слишком рискованно. Нельзя, чтобы Кореец увидел в нем, Бурбоне, врага. Он должен видеть в нем партнера, без которого ему в этом деле – каким бы оно ни было – не обойтись.

Ключ ко всему был – 124 «лимона»! Отсюда, пожалуй, и нужно танцевать.

А если Кореец все же выразит неудовольствие и покатит на него бочку? Ну ему же и хуже. Он для братвы – отрезанный ломоть. И какие бы крутые дела у него в Штатах ни были – это в Штатах, а хозяин сейчас в Москве он, Бурбон.

Можно было рискнуть.

Бурбон вызвал охрану и отправился в Народный банк.

* * *

"– Извините, Илья Наумович, к вам какой-то человек. Ермолаев Николай Иванович. На прием не записан.

– Кто он?

– Консультант внешнеторговой ассоциации «Восход». Вот его визитная карточка. Сказать, что вы заняты?

– «Восход»? Простите.

Пауза.

– Проходите, пожалуйста. Садитесь… Мы с вами незнакомы, не так ли?

– Знакомы. И очень хорошо. Только заочно.

– Напомните.

– Фонд социальных изобретений. «Трейдинг интернэшнл». Вспомнили?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Две пули в вашем бронежилете.

– Об этом было в газете.

– Эти пули были в нем уже утром, когда вы его надели. Это тоже было в газете? Вы разговаривали со мной четыре дня назад из телефона-автомата.

– И что я вам сказал?

– Что нужно заканчивать операцию прикрытия. Перевод стрелки. И мы ее закончили.

– Прошу извинить, Николай Иванович, но я сейчас очень занят. Мы не могли бы встретиться с вами часа через два и пообедать где-нибудь? Заодно и спокойно поговорили бы.

– Можно и здесь говорить. «Жучок», которого вы боитесь, – мой.

– Кто его поставил?

– Не важно.

– Это согласовано с человеком, с которым я вел переговоры с «Трейдинг интернэшнл»?

– Да.

– Слушаю вас.

– В ваш банк на счет Никитина пришло сто двадцать четыре миллиона «зеленых» из Дойче банка. В каком состоянии сейчас дело, для которого присланы эти бабки?

– Все готово к началу.

– С чего вы должны начать?

– Если вы тот человек, за кого себя выдаете, вы должны знать это сами. Я не уполномочен обсуждать это с кем бы то ни было.

– Ситуация изменилась. И очень сильно.

– В чем?

– Мой человек, которому было поручено ваше прикрытие, попал к ментам.

– Но в газете было, что ему удалось скрыться.

– Вы верите тому, что пишут в газетах?

– Что с ним случилось?

– Он труп. Когда его вели с чердака, вырвался и упал с шестого этажа. Мне сообщил об этом мой осведомитель из Московского УВД.

– Но если он погиб…

– Это было через час после выстрелов. Неизвестно, что он успел рассказать за этот час.

– Он много знал?

– Нет. Важен сам факт. Вы могли засветиться в МУРе. Поэтому дело нужно подстраховать.

– Как?

– Для начала перевести эти «лимоны» на счет ассоциации «Восход» в Мосстройбанке. Чтобы они не зависли, если на счета вашего банка будет наложен арест.

– Этого никогда не будет. Даже если всплывет дело с «Трейдинг интернэшнл». Крах Народного банка вызовет кризис всей банковской системы. Никто на это не пойдет.

– Не раздувайтесь, можно лопнуть. Дела вашего банка меня не волнуют. А эти сто двадцать четыре «лимона» – очень. Переведите их немедленно.

– Они на личном счету Никитина. Я не могу сделать это без его письменного распоряжения.

– Передайте ему: приказ из Атланты.

– Что это значит?

– Он знает. Деньги должны быть перечислены не на его личный счет, а на счет «Восхода».

– Под каким предлогом?

– Вы в этом лучше разбираетесь. Беспроцентный кредит. Или что-нибудь в этом роде.

– А если он не согласится?

– Должен согласиться. Его уже несколько дней пасут. И очень плотно.

– МУР?

– Агентство «Глория». Но это все равно что МУР. Его нужно вывести из игры.

– Но у него информация, без которой не состоится все дело.

– Какая информация?

– Этого я не знаю. Но мне кажется странным, что этого не знаете и вы.

– Сейчас это не имеет значения. В деле он будет участвовать. Со стороны. А бабки мы должны защитить. Ими нельзя рисковать.

– А если он все-таки откажется?

– Постарайтесь его убедить. Он должен согласиться. Понимаете? Должен. И это в ваших интересах прежде всего.

– У меня такое впечатление, что вы мне угрожаете.

– Я никому никогда не угрожаю. Угрожают те, у кого нет других способов убедить партнера. А ведь мы с вами партнеры, правильно? Завтра жду от вас сообщения, что деньги переведены. Позвоните по тому же телефону, по какому вы звонили из автомата. И получите дальнейшие указания. До свиданья, Илья Наумович.

– Всего хорошего.

– Кстати. Когда будете разговаривать с Афинами, передайте привет Светлане Николаевне… Вы не поняли, что я сказал?

– Понял. Передать привет… От кого?

– От меня. Мы с ней, правда, не знакомы. Но я слышал, что она очень хорошая женщина. И что дочери у вас – просто чудо! И еще. Предупредите Никитина, что с этого дня связь с Атлантой только через меня. Ему это сейчас очень опасно. Скажите ему, что это приказ.

– Чей?

– Мой…"

Денис Грязнов вынул из магнитофона кассету и вызвал секретаршу:

– Расшифруйте запись и напечатайте в трех экземплярах. – Объяснил Турецкому, когда секретарша вышла: – Один – в дело, второй – вам.

– А третий кому?

– Кому понадобится. МУРу или Генпрокуратуре.

Турецкий поинтересовался:

– А не боишься, что у «Глории» отнимут лицензию? Закон об оперативно-розыскной деятельности запрещает установку «жучков».

– Мы! Устанавливаем «жучки»?! – возмутился Денис. – О чем вы говорите, дядя Саша? Как вам в голову могло такое прийти! Мы просто обнаружили «жучок» в телефоне нашего клиента Дорофеева и сумели найти частоту, на которой он работал. Только и всего.

– И расшифровали сигнал?

– А что? И расшифровали! Наша техника это позволяет. И законом это не запрещено. – Он кивнул на магнитофон. – Что вы обо всем этом думаете?

– С ходу и не скажешь… Во всяком случае, он не робкого десятка, нужно отдать ему должное.

– Вы о Дорофееве? – уточнил Денис. – Да, неплохо держался. Хотя разговор был для него не из простых. И если я все правильно понял – совершенно неожиданным.

– Возможно, – согласился Турецкий. – Но я говорю сейчас о Бурбоне. Чтобы пойти против такого монстра, как Кореец, – немногие на это решатся. Разве что те, кто не знает, кто такой Кореец. А Бурбон это знает. И очень хорошо.

– По-вашему, он пошел против Корейца?

– Давай танцевать от бесспорного, – предложил Турецкий. – Сначала – в чем мы уверены. А потом уже – догадки и предположения. Бесспорно – что? Кореец не посвятил Бурбона в суть дела. Согласен?

– Пожалуй, – подумав, кивнул Денис. – Особенно если вспомнить ваш разговор с Бурбоном в офисе «Восхода».

– И это вот – с Дорофеевым. Дорофеев два раза его поймал. Первый раз – когда Бурбон спросил, с чего должно начаться дело. "Если вы тот человек, за кого себя выдаете, вы должны знать это сами! Так? А второй раз – когда речь зашла об информации Никитина, без которой невозможно все дело. Что Дорофеев ответил?

– Примерно то же: «Я этого не знаю, но странно, что не знаете и вы». Но… Кореец и Бурбон – очень давние партнеры. И по «Трейдинг интернэшнл». И по этим непонятным социальным изобретателям. И наверняка еще по многим другим делам, о которых мы не знаем. У Бурбона в руках вся Москва. С его помощью Кореец легко мог бы решить все свои проблемы. И все-таки он не ввел его в игру. Почему?

– Я ломал над этим голову, – ответил Турецкий. – Предполагал: был между ними конфликт, после которого Кореец потерял к Бурбону доверие. Думаю, нет. Все гораздо проще. Ответ лежит на поверхности. Так часто бывает. А не видим его именно потому, что он на поверхности. Вспомни, о каких деньгах идет речь.

– Как минимум – десять «арбузов». Сейчас так говорят: миллион – «лимон», миллиард – «арбуз».

– Давай будем говорить о деньгах с тем уважением, какого они заслуживают.

– Они заслуживают уважения? – удивился Денис.

– Да, – подтвердил Турецкий. – И немалого. Насчет любви – не знаю. Но уважение – бесспорно. Потому что в них труд людей. Обычных. Честных. В том числе и наш с тобой. Деньги не возникают из воздуха. И не их вина, что они становятся причиной преступлений и махинаций. Так вот: ставка в этой игре – минимум десять миллиардов американских долларов. Можешь себе представить такую сумму?

– Нет, – искренне признался Денис. – Миллион – могу. Десять – с большим трудом. А миллиард – нет. Про десять и не говорю. А уж про то, на что их можно истратить, – об этом вообще никакого понятия не имею.

– Я тоже, – кивнул Турецкий. – А Кореец, вероятно, имеет. И что такое десять миллиардов, тоже может себе представить. Следи дальше. В том, что за всеми этими делами стоит Кореец, – в этом, надеюсь, сомнений нет?

– Ни малейших, – согласился Денис.

– Если он провернет всю операцию и о ней станет известно в Москве, ему придется отстегнуть в «общак» не меньше десяти процентов. То есть миллиард. Чувствуешь ситуацию?

– А если он их кинет? – предположил Денис.

Турецкий покачал головой.

– Нет. Даже Кореец на такое не пойдет. Против него поднимутся все. И достанут. Где бы он ни был – даже в лондонском Тауэре. Про Атланту не говорю. И он это прекрасно знает. А если взять в партнеры Бурбона – тут вообще нужно будет отдать не один, а три или четыре миллиарда. Четыре миллиарда долларов – в этом ключ. Поэтому он и не ввел Бурбона в дело.

– И поэтому Бурбон так стремится в него войти?

– Я думаю, он и понятия не имеет, о каких астрономических суммах идет речь. Поэтому и действовал так топорно.

– Почему топорно? – возразил Денис. – Он обставил все довольно ловко. Новая ситуация: Гусак побывал у ментов, за Никитиным хвост. Он защищает бабки Корейца – что против этого скажешь?

– Он сделал одну очень большую ошибку. Когда сказал, что перевести деньги – приказ из Атланты. Кореец не отдавал такого приказа. И когда он об этом узнает, решение его нетрудно предугадать.

– Прикажет убрать Бурбона?

– И немедленно.

– Кому прикажет?

– Кто взорвал «Восток-5»? Кто убил Кузнецова? Кто пытал Гармаша и забрал у него документы?

– Тут действовал не один человек.

– А я и не говорю, что один. Я говорю о другом: у Корейца есть в Москве люди, которые выполняют его приказ. И очень чисто.

– Значит, вы не сомневаетесь, что Никитин-Погодин свяжется с Атлантой помимо Бурбона?

– А ты сомневаешься?

– Пожалуй, нет. Наверное, вы правы: слишком большая ставка. Если бы Бурбон догадывался об этом, он бы не сунулся в эту игру. Или сделал бы это осторожней.

Турецкий согласился:

– И на старушку бывает прорушка.

– Как нам действовать в этой ситуации?

– Не знаю. Об этом нужно как следует подумать. Когда был разговор Бурбона и Дорофеева?

– Часа полтора назад. После этого Бурбон вернулся в офис «Восхода». Мне не совсем понятно, почему он не сменит базу. Он же знает, что «Восход» засвечен.

– Он знает и другое: у нас на него ничего нет, – ответил Турецкий. – Оперативная информация не в счет. Что сделал Дорофеев после этого разговора?

– А как вы думаете?

– Немедленно связался с Погодиным? – предположил Турецкий.

Денис усмехнулся.

– Мимо. На второй раз, дядя Саша, интуиция вас подвела. Он немедленно связался со мной. И попросил пригласить для разговора дядю Славу и вас. Я звонил в МУР – дядя Слава не сможет приехать. У них беда: убили в перестрелке старшего лейтенанта Володина. В районе Шереметьева-2. Наверняка химкинские. Брали каких-то бандитов, те открыли стрельбу. И вот… В общем, сегодня Володина хоронят. На Востряковском. А Дорофеев через пятнадцать минут будет здесь. Так что сейчас самое время подумать, что мы ему скажем.

Турецкий уточнил:

– Вернее, чего не скажем. Но сначала послушаем, что он скажет нам.

Денис задумался и тоже уточнил:

– Вернее, чего не скажет…

* * *

Прибытие Дорофеева в «Глорию», за которым Турецкий и Денис наблюдали из холла через стеклянные витражи агентства, происходило по всем правилам, описанным в инструкциях по охране особо важных персон. Едва тяжелый серебристый лимузин притормозил возле «Глории», из него тотчас выскочил телохранитель, сидевший рядом с водителем, быстро осмотрел тротуар, другую сторону улицы, окна и крыши соседних домов. По его знаку с заднего сиденья выскочил второй телохранитель и встал глыбой посередине тротуара, настороженно вглядываясь в прохожих. И только после этого водитель открыл Дорофееву дверь и тут же блокировал его со спины, держа руку под пиджаком и, вероятно, сжимая пистолет в подмышечной кобуре.

Оказавшись в холле «Глории» и заметив легкие усмешки на лицах Турецкого и Грязнова-младшего, Дорофеев не без смущения пожал плечами.

– Приходится быть осторожным. Я всегда считал себя нормальным евреем, но, как выяснилось, менталитет у меня обыкновенного русского мужика. Про которого сказано: «Пока гром не грянет…» А где Вячеслав Иванович?

Денис объяснил:

– Просил извинить. Дела. Мы передадим ему содержание нашего разговора.

– Более того. Я попросил бы вас включить запись и ознакомить его с расшифровкой.

– Что-то случилось?

Банкир кивнул:

– Боюсь, что да… Вам удалось что-нибудь выяснить? – спросил он, когда они расположились в кабинете директора «Глории» и Денис включил магнитофон.

– Мы выполнили первую половину вашего заказа. В части просвечивания партнера. Вот отчет. В сжатом виде. Более подробный подготовим чуть позже. А в этой папке – счета. Самолеты, гостиницы и все остальное. Документированы не все расходы. Как вы сами понимаете, кое за что пришлось платить без квитанции…

– Я полностью вам доверяю, – прервал банкир объяснения Дениса и взял листки отчета. Читал он быстро, внимательно, привычно выделяя главное и лишь изредка задавая короткие вопросы:

– Кто летал в Преторию?

– Наш человек из Нью-Йорка, – ответил Турецкий.

– Человек надежный?

– Лейтенант нью-йоркской полиции.

– Вы привлекли к делу полицию Нью-Йорка?

– Нет, это была личная услуга.

– Кому?

– Мне.

– Понятно. А кто летал в Норильск?

– Я, – сказал Турецкий.

Дорофеев отложил листки отчета и коротко побарабанил по столу своими пухлыми, в рыжих волосах пальцами.

– Кто этот компаньон Никитина О'Коннор? И что это за фирма «ЭКСПО»?

– Никитин называл ее вам – как будущего поставщика оборудования для разработки Имангды, – напомнил Денис.

– Это я знаю. Меня интересует другое: что она из себя представляет?

– В досье нью-йоркской полиции на нее ничего нет, – ответил Турецкий. – Последние годы «ЭКСПО» специализируется на торговле с Россией. Вам не приходилось иметь с ней дело?

– Никогда.

– А с московской внешнеторговой ассоциацией «Восход»?

– Чем вызван ваш вопрос?

– «Восход» – постоянный партнер «ЭКСПО» в России.

– Народный банк имеет дело с сотнями компаний и фирм. Возможно, среди них был и «Восход». Вряд ли сделка была крупной, иначе я бы о ней помнил.

– Вам не показалось странным, что О'Коннор перевел деньги на счет Никитина, а не выступил в роли его официального компаньона? – продолжал Турецкий.

– Этому может быть много объяснений, связанных, скорее всего, с налоговой системой США и России.

– Вас это не встревожило?

– Напротив. Если Никитину доверяют такие деньги – значит, он заслуживает доверия. Что ж, вы хорошо поработали. Судя по вашему отчету, Никитин – человек с безупречной репутацией. Мне приятно сознавать, что на этот раз я не ошибся в выборе партнера.

– Что было причиной вашего срочного приезда к нам? – вмешался в разговор Денис. – И просьбы вести разговор под запись?

– В последние дни меня кое-что насторожило в поведении Никитина, и я решил с вами посоветоваться.

– Насторожило? Что? – спросил Турецкий.

– Некоторая нервозность. И даже несвойственная ему раздражительность. Особенно когда я спрашивал, не пора ли приступить к реализации его проекта.

– Он дал распоряжение начать скупку акций «Норильского никеля»?

– Нет. Он сказал, что сначала нужно получить лицензию на разработку Имангды. Я предложил форсировать этот процесс. Других заявок на Имангду нет и не предвидится. Госкомимущество пошло бы на это. В противном случае я мог бы сказать, что мой клиент отзовет свою заявку и тендер не состоится. Им это невыгодно – теряют лишнюю галочку.

– Как отреагировал на это Никитин?

– Очень резко. Сказал, что я должен делать только то, что он скажет. Я напомнил, что котировка норильских акций сейчас минимальная. Если падение продолжится, их могут начать скупать наши конкуренты – Инкомбанк, «Менатеп» и другие.

– С какой целью?

– В расчете на перспективу. Такое положение с «Норильским никелем» не может продолжаться бесконечно долго. Рано или поздно правительство примет меры к его санации. Попросту говоря – к оздоровлению концерна.

– Санации обычно предшествует объявление предприятия банкротом, – подсказал Денис.

– С «Норильским никелем» это невозможно. Слишком сильным может быть социальный взрыв. А обстановка там и так предельно накалена.

– Вам не удалось убедить Никитина? – спросил Турецкий.

– Нет, он стоял на своем.

– Как вы думаете – почему?

– По-видимому, у них что-то еще не готово.

– У них? – переспросил Турецкий.

– Я не оговорился, – подтвердил банкир. – С некоторых пор у меня создалось впечатление, что он работает не один. Ваш отчет этот вопрос прояснил.

– Сколько раз вы встретились с ним?

– Трижды. Один раз – в парке, в «Сокольниках». Два раза – в ресторане «Националь». Он настаивал на конспиративности наших встреч. И это меня тоже настораживало.

– Это все? – спросил Денис.

– Нет. Два часа назад ко мне в кабинет пришел человек и потребовал, чтобы я перевел вклад Никитина на другой счет.

– Кто этот человек?

– Он не назвался.

– Вы приняли незнакомого человека? – удивился Турецкий.

– Он сказал, что пришел по делу Никитина. Я не мог его не принять.

– На какой счет вы должны перевести деньги Никитина?

– Этот человек сказал, что сообщит мне название фирмы и реквизиты банка завтра утром. Он мотивировал свое требование необходимостью защитить вклад Никитина. Сказал, что за самим Никитиным ведет слежку МУР. Это правда?

– Не думаю, – ответил Турецкий. – За ним ведут наблюдение наши люди.

– Еще он сказал, что оперативники МУРа захватили человека, который пытался застрелить меня. Это соответствует действительности?

– Да.

– Значит, вы знаете, кто организовал покушение?

– Нет. Этот человек ничего не сказал. И при попытке побега упал с шестого этажа и погиб. Вы запомнили внешность посетителя? Я назову приметы, а вы скажете, он это или нет. Высокий, худой, сутулый, лет пятидесяти пяти, непропорционально длинные руки, короткие черные волосы с сединой, резкие морщины у крыльев носа и в углах рта, на левой щеке небольшой шрам. Он?

– Да. Вы его знаете?

– Это Николай Иванович Ермолаев. Числится консультантом внешнеторговой ассоциации «Восход». На самом деле – крупнейший уголовный авторитет Москвы и даже всей России. Кличка Бурбон.

Дорофеев побледнел. И это не было игрой. Можно изобразить хмурость, гнев, тревогу, беспечность, можно даже, задержав дыхание, вызвать прилив крови к лицу. Но бледность изобразить невозможно.

– Боже мой! – вырвалось у него. – Он знает, что моя семья в Афинах!

– Он угрожал расправиться с ней, если вы не выполните его требование?

– Он дал это понять. Поэтому я и приехал к вам… Непостижимо! Что общего может быть у такого человека, как Никитин, с этим типом?

Турецкий понял, что пришла пора приоткрыть карты.

– У Никитина – ничего, – подтвердил он. – Но человек, с которым вы все это время имели дело, не Никитин.

– То есть? Кто же он?

Турецкий повернулся к Денису:

– Покажи Илье Наумовичу факсы из Нью-Йорка. Наши запросы и в переводе на русский их ответы.

– Все? – спросил Денис.

– Он наш клиент. Эта информация получена на его деньги. Он имеет право знать все.

На этот раз Дорофеев читал текст медленно. Некоторые места перечитывал по два раза, потом снова к ним возвращался. Сопоставлял. Анализировал. Делал выводы. Много бы Турецкий дал, чтобы узнать, что это за выводы. Наконец, Дорофеев закончил чтение и вложил листки в полиэтиленовую папку с фирменным знаком «Глории». Спросил Дениса:

– Это копии?

– Да.

– Могу я их взять с собой? Мне нужно будет еще раз внимательно просмотреть их и обдумать.

Денис вопросительно взглянул на Турецкого.

– Полагаю, что да, – сказал Турецкий. – Только не вводите их в память компьютера.

– Я буду хранить их в личном сейфе. А сейчас у меня только один вопрос.

– Неплохо, – одобрил Турецкий. – Чтобы во всем этом разобраться, мне понадобилось гораздо больше времени. Что за вопрос?

– Кто за всем этим стоит?

– Кореец. Нужно объяснять, кто это?

– Нет.

– Тогда у меня тоже только один вопрос. В чем конечный смысл комбинации с концерном «Норильский никель»? Сыграть на стократном скачке курса, конвертировать рубли в доллары и эти десять миллиардов через «ЭКСПО» перевести в Штаты? А лицензия на Имангду только прикрытие?

– Я согласился бы с вами, если бы во главе этого дела стоял не Кореец, а любой другой человек. Тот же Бурбон. Это мелкоуголовная логика: схватить и скрыться. И сделать это очень непросто. Здесь три пути. Первый: обналичить эти десять миллиардов и вывезти их из страны нелегально. Задача невероятной сложности. Даже технически.

– Почему? – спросил Турецкий.

– А вы представляете, какая это сумма – в чисто физическом выражении? Это три или четыре сорокатонных пульмановских вагона.

– Вагона? – поразился Денис.

– Вот именно. Второй путь: разбить всю сумму на множество мелких и перевести на Запад через фиктивные договора с подставными фирмами. Тоже опасно и сложно. Третий путь: трансферт законным путем – как полученную в России прибыль. Безопасно, но неприемлемо: сверхприбыль. Налог на нее может достигать девяноста процентов. Я думаю, что первоначальный план, который мне изложил Никитин, верней – человек, называющий себя Никитиным, и есть истинный план Корейца: взять под контроль «Норильский никель» и диктовать свои условия не только России, но и всему мировому рынку. Отдача не одномоментная, но стабильная и надежная. В конечном счете – это самый выгодный вариант. А главное – легальный бизнес. И чрезвычайно масштабный.

– Вы меня убедили, – произнес Турецкий.

Дорофеев молчал, задумавшись, потом сказал:

– Поскольку я клиент вашего агентства, я вправе рассчитывать на ваш совет. Как мне поступить в этой ситуации? Полагаю, мне не следует сообщать то, что я узнал от вас, этому Никитину или Погодину?

– Это может быть для вас опасным, – согласился Турецкий. – Сообщите ему только о наезде Бурбона, пусть сам побеспокоится о безопасности своих денег. И на вашем месте я нанял бы очень надежную охрану для вашей семьи. Свяжитесь с афинской полицией или тамошними агентствами «секьюрити».

– Спасибо. Это хороший совет. Почему вы его не арестуете? Я имею в виду МУР или Генеральная прокуратура.

– За что?

– Въезд в Россию и проживание по фиктивным документам – разве не повод?

– Мы проинформируем МУР и Генпрокуратуру обо всем, что знаем. Решение об аресте будут принимать они. Но я не стал бы с этим спешить. У нас есть основания подозревать, что этот Никитин-Погодин замешан по крайней мере в трех преступлениях. И это предложение необходимо проверить.

– О каких преступлениях вы говорите?

Турецкий улыбнулся.

– Извините, Илья Наумович, но эта информация не связана с выполнением вашего заказа.

– Не настаиваю на ответе. Я уважаю чужие принципы. Кажется, никогда в жизни я не оказывался в таком положении. Но в любом случае я глубоко удовлетворен вашей работой. И готов выплатить вам оставшиеся пятьдесят процентов.

– Даже если контракт не реализуется? – спросил Денис.

– Репутация Народного банка дороже денег. Это, если хотите, национальное достояние… – Дорофеев поднялся. – Кстати, вы получили официальное уведомление о смерти Никитина?

– Нет, – ответил Денис. – Мы можем его получить. Но запрос должен исходить от официального учреждения.

– Запросите официально. И немедленно меня известите.

– Я позвоню вам завтра, – сказал Денис.

– Ни в коем случае, – возразил Дорофеев. – Вы забыли о «жучке» в моем кабинете. Откровенно говоря, от этих «жучков» я уже устал. Очень трудно работать, когда знаешь, что каждое твое слово слушают.

– Минутку! – Денис вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшой черной коробкой. – Это глушилка. Она не забивает сигнал, а ослабляет его. И создается впечатление, что иссякает источник питания. Вы сегодня будете у себя в банке?

– Да, у меня много работы.

– Когда войдете в кабинет, нажмите эту кнопку. И сдвиньте этот рычаг вниз – наполовину. А перед тем как уйти, позвоните мне сюда, в «Глорию». И скажите примерно такую фразу: «Прошу приехать ко мне завтра в девять утра. У меня чрезвычайная информация о деле Никитина…» После этого сдвиньте рычажок вниз – до конца. «Жучок» отключится.

Дорофеев недоверчиво повертел в руках коробку.

– Рычаг – понятно. А для чего эта фраза?

– Потом объясню…

Денис проводил банкира до выхода. Вернувшись, спросил:

– Мы не слишком много ему рассказали?

Турецкий успокоил:

– Не намного больше, чем он нам. Ты понял, что больше всего его волновало, когда он приехал? Гусак. Правда ли, что его взяли, и что он успел рассказать.

– А мне показалось, что для него очень важно получить официальное свидетельство о смерти Никитина. Его «кстати» звучало очень выразительно. Хоть он и старался это скрыть.

– Может быть, ты и прав.

– Зачем ему это свидетельство?

– Пока не знаю. Мы многого еще не знаем.

Подал зуммер один из телефонных аппаратов. Денис схватил трубку:

– Слушаю!… Понял. Точно? Едем! – Объяснил Турецкому: – Дорофеев направляется к «Космосу». Быстрей, дядя Саша, нам нужно успеть раньше его!

Черта с два бы они успели, если бы Денис сунулся, как хотел, на проспект Мира, забитый в этот час нескончаемым потоком машин. Но Турецкий вовремя приказал ему остановиться: сел на его место, и юркий «фиат» проскочил к гостинице «Космос» хорошо знакомыми ему переулками и проездами, о существовании которых новоиспеченный москвич Грязнов-младший и не подозревал.

Машину они оставили на темной улице позади гостиницы возле невзрачного «рафика», стоявшего с погашенными огнями. На условный стук Дениса дверца «рафика» открылась, они оказались в салоне с плотно зашторенными окнами и сложным радиопультом с мигающими лампочками на панели. Водитель дремал на переднем сиденье, а над пультом склонился молодой парень в наушниках. На вопросительный взгляд Дениса он сдвинул наушники на шею и сказал:

– Пока ничего. Только телевизор работает.

– Отстройся получше.

– Да уж лучше некуда…

Он прибавил звук. Несколько минут из динамика звучала какая-то реклама, потом она оборвалась на полуслове и стал отчетливо слышен стук в дверь, затем голос Никитина:

– Войдите! Илья Наумович? Почему вы пришли сюда? Почему без звонка? Что случилось?

– Приходил Бурбон. Требует перевести ваш вклад на счет «Восхода». Я в безвыходном положении. Он знает, что моя семья в Афинах.

– Не морочьте мне голову. Ваша семья давно уже не в Афинах. А где – не знаем даже мы. Пока.

– Он убьет меня!

– Не успеет…

* * *

«– Агентство „Глория“? Дениса Грязнова, пожалуйста. Это генеральный директор Народного банка Дорофеев… На задании? Передайте, что я жду его завтра у себя в девять утра. У меня очень важная информация о деле Никитина. Да, завтра, ровно в девять».

Начальник службы безопасности Народного банка Анатолий Андреевич Пономарев до отказа прибавил звук на своем магнитофоне, но слышнее не стало. Стук положенной на рычаги трубки донесся уже издалека, а потом и вовсе все стихло. Что за черт? Динамик испортился? Не может быть. Машина надежная – «Панасоник», ни разу не подводила. Пономарев потряс магнитофон, промотал назад пленку. Нет, все нормально. Батарейка в «жучке» села? Как такое могло случиться? Недавно новый «жучок» поставил. Чертовы япошки! Тоже научились халтурить. Ничего не поделаешь, придется менять. И сегодня же. «Очень важная информация о деле Никитина…» Ее нельзя упустить.

Пономарев спустился в комнату охраны. Из полутора десятков мониторов, соединенных с видеокамерами в кабинетах и операционных залах банка, светились только два: в аналитическом отделе у Глузмана и в приемной генерального директора. В приемной вообще происходило что-то необычное: толпилось человек семь или восемь с бокалами в руках, громко разговаривали, смеялись, подливали в бокалы шампанское из стоящих на столе референта бутылок. Народ был в основном молодой, только трое – ровесники Дорофеева или чуть постарше. Пономарев обратил внимание, что серый костюм на одном из них сидит как-то странно – не то чтобы мешковато, но как бы чужеродно, как всегда сидит штатская одежда на привыкших к мундирам кадровых офицерах.

– Что там происходит? – спросил Пономарев у охранника.

Тот объяснил:

– Сделку какую-то обмывают. Они приехали минут сорок назад, шеф сам вышел их встретить. Шампанское с собой привезли…

Камера была установлена в одном из верхних углов приемной, лица не мониторе были мелкими, но одного из гостей Дорофеева Пономарев все же узнал – высокого, рыжего, в джинсе. Это был директор детективного агентства «Глория», в последние дни он несколько раз приезжал в банк, однажды при входе наткнулся на Пономарева и показал ему свое удостоверение.

«Какую, интересно, сделку может отмечать Дорофеев с директором этой „Глории“?» – подумал Пономарев.

Дорофеев между тем поставил свой бокал на поднос и вошел в кабинет. Включил свет – экран монитора оживился. Дорофеев нажал кнопку селекторной связи кабинета с комнатой охраны, распорядился:

– Принесите мне дубликаты ключей от приемной и кабинета, я свои забыл дома.

– Несу, Илья Наумович!

Охранник поспешно снял со связки два ключа и вышел из комнаты. Экран кабинета погас – Дорофеев почему-то выключил видеокамеру. Пономарев увидел, как в приемную вошел охранник, отдал ключи директору банка и вернулся к пультам. Начальник службы безопасности еще понаблюдал за происходящим в приемной, потом поднялся в свой кабинет. Нужно было дождаться, пока все уйдут. Бутылки на подносе уже были пустыми, так что до окончания приема было недалеко. Разве что пошлют за новыми. Но это вряд ли, Дорофеев не любил шумных сборищ, а если участвовал в них, то лишь в интересах дела.

Пономарев не ошибся. Минут через десять послышались голоса и смех в коридоре, звяканье ключа в замке приемной. Шум стих. Пономарев вышел из кабинета, подергал ручку двери приемной. Заперто. Значит, Дорофеев ушел с гостями. Это удачно. Он надеялся, что по нередкой для него рассеянности Дорофеев забыл включить камеру в кабинете. Так и оказалось. Тоже удачно, есть повод, не вызывая никаких подозрений охраны, войти в кабинет генерального директора. Но ключей от кабинета и приемной в связке не было.

– Он не занес, – объяснил охранник. – Забыл, наверное.

Пономарев нахмурился.

– А как же уборщица завтра войдет?

– А я-то при чем? – ответил охранник. – Не бежать же мне за ним следом.

Черт! Досадно. Очень досадно. Пономарев обругал себя за то, что не сделал дубликаты ключей. Но кто мог предвидеть такой случай? Ни разу еще Дорофеев не забывал свои ключи дома. И надо же, чтобы именно сегодня это случилось. Был только один выход: послать шофера к секретарше Дорофеева, у нее был еще один комплект ключей. Жила она неподалеку – возле «Тургеневской». «Так придется и сделать», – решил Пономарев и пошел к выходу из комнаты охраны.

Все это время охранник не слишком внимательно, вполглаза, следил за тем, что происходило в приемной. После вчерашнего ночного дежурства он не выспался, днем полаялся с женой, упрекнувшей, что он даже мусорное ведро не может вынести на помойку, впереди была бесконечная ночь, и он мечтал, чтобы поскорей убрался из банка этот хмурый сыч Пономарев, и тогда можно будет вздремнуть, устроившись в мягком кресле. Но при этом он ощущал какое-то служебное беспокойство, ему показалось, что из приемной генерального директора вышло меньше людей, чем там было. Хотел было поделиться этим своим странным ощущением с начальником службы безопасности, но вид у того был такой мрачный и раздраженный, что охранник подумал: «Еще обложит».

И промолчал.

А между тем он был прав. Когда гости Дорофеева – а это были специально вызванные сотрудники «Глории» – в сопровождении генерального директора банка шумно вываливались из его приемной, Денис Грязнов, Турецкий и майор Олег Софронов, облачившийся ради такого случая в серый выходной костюм, прошли в темный кабинет Дорофеева и расположились там на стульях у стены, по обе стороны от двери.

Сквозь неплотно задернутые гардины на окнах в кабинет проникал рассеянный свет фонарей с Бульварного кольца, стекла приглушали шум проезжавших внизу машин, бой старинных напольных часов казался оглушительно громким.

Пробило девять, потом прошло еще полчаса. Нестерпимо хотелось курить, но об этом нечего было и думать.

Десять. Половина одиннадцатого. Олег Софронов хотел уже высказать все, что он об этой идиотской затее думает, как тут в приемной вдруг звякнул замок. Затем второй – в дверях дорофеевского кабинета. Дверь открылась. Какой-то человек, не зажигая света, прошел к письменному столу генерального директора и взял трубку его прямого телефона.

Турецкий щелкнул выключателем. Вспыхнула люстра. Человек, стоящий у стола с телефонной трубкой, в которой уже была свинчена крышка микрофона, испуганно оглянулся.

Но это был не Пономарев.

Это был начальник аналитического отдела Народного банка Борис Глузман.

Из объяснения гр-на Глузмана Б. Г., 1967 г. р., прож. в г. Москва, Черемушкинская ул., 34, кв. 125:

"Вопрос. Вы были задержаны сотрудником МУРа майором милиции Софроновым в кабинете генерального директора Народного банка в тот момент, когда пытались заменить в телефоне директора банка подслушивающее устройство. С какой целью вы это делали?

Ответ. Мне приказали.

Вопрос. Кто?

Ответ. Мой бывший сослуживец, начальник отдела компьютерного обеспечения внешнеторговой ассоциации «Восход» Артур Блохин. Он позвонил мне на работу и сказал, что это нужно срочно сделать.

Вопрос. Где вы взяли «жучок», который хотели поставить в телефон Дорофеева?

Ответ. Мне его привез какой-то молодой человек.

Вопрос. Кто этот человек?

Ответ. Я не знаю, как его зовут. Знаю только, что он работает в охране ассоциации «Восход». Во время моей работы там я его несколько раз видел и запомнил в лицо. У него чуть искривлен нос, как у боксера, поэтому я его и запомнил.

Вопрос. Он принес вам «жучок» в банк?

Ответ. Нет. Он позвонил мне из автомата, я вышел, и он передал мне «жучок».

Вопрос. Расскажите о своей работе в ассоциации «Восход». Как вы туда попали?

Ответ. После окончания финансово-экономического института меня направили в Центробанк. Работа мне не нравилась. Я специализировался в вычислительной технике, а там была сплошная бухгалтерия. И платили мало. Однажды в компании я встретился с Артуром Блохиным. Мы с ним были знакомы еще по институту, он учился на два курса старше, раза три мы вместе ходили в турпоходы. Он расспросил меня о моих делах и сказал, что попробует мне помочь. Через несколько дней позвонил и пригласил на собеседование в фирму «Восход». Потом меня направили на стажировку в русско-американский институт и назначили замом Блохина.

Вопрос. Кто с вами беседовал при поступлении в «Восход»?

Ответ. Только один человек. Консультант или завкадрами, не знаю, он не назвался. Очень неприятный тип. Хмурый, с тяжелым взглядом, небольшой шрам на щеке, на левой. Он там едва ли не главный. Я заключил это по тому, как с ним держался Артур Блохин. Как с очень большим начальством. И мне даже показалось, что он его боится. Потом я несколько раз случайно видел, как он въезжает во двор. На «лендровере». И две машины с охраной – одна впереди, другая сзади.

Вопрос. О чем он с вами разговаривал?

Ответ. Спрашивал о родителях, о семье. Еще интересовался, не знаю ли талантливых ребят, с которыми учился или работал. Я назвал ему несколько человек. Потом случайно узнал, что некоторые из них получили очень хорошую работу – в «Менатепе», в «Московской недвижимости», в других крупных фирмах.

Вопрос. Сколько времени вы работали в ассоциации «Восход»?

Ответ. Около года. Потом Блохин сказал мне, что Народному банку нужен начальник аналитического отдела и они согласны меня взять. Зарплата там была в полтора раза больше плюс премии. Я согласился.

Вопрос. Ставились ли вам какие-нибудь условия, когда предлагали эту работу?

Ответ. Нет.

Вопрос. Гражданин Глузман, я советую вам откровенно отвечать на все вопросы. Это в ваших интересах. Какие условия вам были поставлены?

Ответ. Артур сказал, что я должен буду каждый месяц составлять и передавать ему сводный отчет о деятельности Народного банка. А в случае, если узнаю о какой-нибудь очень крупной сделке, то сообщать ему об этом немедленно.

Вопрос. И вы согласились?

Ответ. Мне ничего не оставалось. Я понял, что иначе вообще останусь без работы. А к тому времени у меня родился сын, жена не работала, мне нужно было заботиться о семье.

Вопрос. И вы делали такие отчеты?

Ответ. Да, регулярно.

Вопрос. Какие еще поручения вы выполняли?

Ответ. Однажды, это было около трех лет назад, Артур приказал мен сделать слепки ключей от кабинета и приемной Дорофеева. Сказал, что эта работа будет отдельно оплачена. Он дал мне какую-то массу вроде пластилина и рассказал, как ею пользоваться. Я сделал. Это было не очень сложно. Я часто задерживаюсь на работе. Однажды, когда сдавал ключи, охранник вышел и я сделал слепки. А потом передал их Артуру. Через несколько дней он принес ключи, а вместе с ними передал «жучок» и объяснил, как его поставить в телефон Дорофеева. Когда Дорофеев уходит, то часто забывает включить видеокамеру в своем кабинете. Я этим воспользовался и поставил «жучок». После этого менял его – примерно раз в полгода. А сегодня вдруг приказали поставить новый, хотя прежний не проработал и двух месяцев.

Вопрос. Сколько вам платили за это?

Ответ. Когда как. Обычно по пятьсот долларов в месяц. Иногда, если информация была очень важной, по тысяче.

Вопрос. Какую важную информацию вы передавали Блохину в последнее время?

Ответ. О заинтересованности Дорофеева концерном «Норильский никель».

Вопрос. Почему вы решили, что эта информация очень важная?

Ответ. Мне заплатили за нее необычно много – полторы тысячи долларов.

Вопрос. Люди, которые по вашей рекомендации получили работу в крупных банках и фирмах, тоже передавали информацию в «Восход»?

Ответ. Не могу это с уверенностью утверждать, но думаю, что да…"

Из журнала «Коммерсантъ»:

«Падение стоимости акций концерна „Норильский никель“ на минувшей неделе превзошло все самые пессимистические прогнозы. Если эта тенденция сохранится и впредь, в недалеком будущем цена этих акций сравняется с ценой бумаги, на которой они отпечатаны…»

Глава шестая. ВЫБОР ЦЕЛИ

Бывший начальник Московского уголовного розыска, а с недавнего времени ведущий специалист Совета Безопасности Российской Федерации Юрий Иванович Федоров стоял у окна своего кабинета на одиннадцатом этаже «Белого дома» на Краснопресненской набережной. Стоял и смотрел на обширную панораму Москвы-реки, гостиницы «Украина», Нового Арбата и уходящего куда-то вдаль Кутузовского проспекта. Лицо его было спокойным, но выражало, как довольно часто в последнее время, один и тот же вопрос: что я тут делаю?

Как и всякий вопрос, он имел несколько вариантов ответа – в зависимости от склонности самого вопрошающего упрощать или усложнять свою жизнь. Ответ самый точный и вместе с тем самый дурацкий был такой: стою у окна и смотрю на Москву, чисто машинально отмечая при этом, что всего три года назад вон там, возле «Украины», стояли танки и прямой наводкой шмаляли по этому самому «Белому дому» и, в частности, как раз по тому окну, возле которого я стою. В нынешний мой кабинет ни один из снарядов тогда не попал, целили ниже, но гореть горело. И хотя здание потом старательно отремонтировали турки, в кабинете все же сохранился не запах гари, а как бы ощущение ее – ощущение, конечно, чисто умозрительное, но все же достаточно явственное. Странное свойство человеческой психики: если знаешь, что в каком-то месте что-то горело, обязательно эту гарь и почувствуешь.

А зря все-таки танки убрали. Надо было оставить один. Пусть бы стоял, как стоят «тридцатьчетверки» и дивизионные пушки «ЗИС-3» на полях былых сражений второй мировой войны. На память. И в назидание – и тем и этим. Всем.

Второй вариант ответа на вопрос: «Что я тут делаю?», – был так же прост и вполне обыден: стою и жду, когда приедут опальный «важняк» Турецкий и заместитель генерального прокурора Костя Меркулов. Костя еще утром позвонил и поинтересовался, не сможет ли уважаемый сотрудник Совета Безопасности уделить им минут сорок своего драгоценного времени. Ну отчего же не уделить? Это раньше, когда он пахал в МУРе, выкроить сорок минут было проблемой. А теперь? – да хоть два часа. Потому что раньше его время рвали на минуты живые люди с их кровоточащими – и часто буквально, а не в переносном смысле – проблемами, а теперь что – бумаги. А бумаги могут и подождать. Недаром сказано: бумага все стерпит.

Он ждал Турецкого и Меркулова, радовался встрече со старыми товарищами, которых сто лет не видел, но к радости примешивалась и горечь: ничем он не сможет помочь Саше Турецкому и Косте Меркулову. Последний наверняка решил поспособствовать другу. Докладная Турецкого, которую он накатал на имя Президента и секретаря Совета Безопасности после того, как умудрился со свойственной ему прямолинейностью сорвать международный симпозиум в Гармише, пришла в официальной почте от генерального прокурора в секретариат Совета Безопасности. Загодя предупрежденный Меркуловым, Федоров выловил ее из потока входящих, приделал, как смог, ноги, и теперь она лежала, дожидаясь своей очереди, в папке важной – но, к сожалению, важности не первостепенной – информации. А в другую папку – с информацией сверхсрочной и сверхважной – определить ее было нельзя. Не по чину. Хотя по личному мнению Федорова эта докладная была куда важней многих других бумаг. Но к этим, другим бумагам ноги приделали люди покрупней калибром.

Будь на то воля Федорова, он без раздумий дал бы ход докладной Турецкого. Идея создания международного антимафиозного и антитеррористического центра – особенно в редакции Турецкого – была, конечно, авантюрной. Но авантюра это или не авантюра – она была связана с конкретным делом. А любая идея при соприкосновении с жизнью сама себя выправляет, корректирует и либо отторгается логикой дела, либо укореняется в нем. Необычно все это, конечно, непредсказуемо. А то, что происходит вокруг, – предсказуемо? Кто-нибудь мог все это предсказать еще хотя бы лет пять назад? Где они сейчас, эти высоколобые пророки и их идеи, кто о них помнит? Все расставила по своим местам жизнь. Не по тем местам, как хотелось бы. Но бывает ли иначе?

Так оно все и движется: хотели как лучше, а получилось как всегда.

Высокий, плотный, подтянутый, в прекрасном темно-сером костюме, с чисто выбритым, холеным лицом, на котором не осталось уже и следа милицейской землистости от бессонных ночей и бессчетного количества выкуриваемых сигарет, один из ведущих сотрудников Совета Безопасности Федоров стоял у окна и с высоты полета речной чайки смотрел на Москву. Внизу все было в полном порядке: люди, машины, дома. И обшарпанных стен не видно, и грязи на тротуарах, и рвани на людях. Нищих не видно, голодных, грязных детей, чистеньких старушек, стоящих у булочной со стыдливо протянутой за подаянием рукой. Ничего не видно. С такой высоты.

Кого угодно могла обмануть эта благостность, но только не Федорова. Уж кто-кто, а он даже с высоты «Белого дома» отчетливо видел все жизненные пласты – так опытный врач видит на снимках томографа каждую спайку и раковые метастазы мозга. Он знал Москву во всех ее пластах и разрезах. С тротуаров и перекрестков – глазами обычного постового, из окна патрульной «ментовки» – глазами старшины-водителя, из летящей на происшествие с сиренами и мигалками оперативки – глазами лейтенанта. К пятидесяти четырем годам он дослужился до генерал-майора милиции и так, наверное, и просидел бы в МУРе или в ГУВД Москвы до пенсии или инфаркта, но тут вдруг после двух туров президентских выборов все забурлило, пошла кадровая чехарда и в результате каких-то сложных многоходовых комбинаций он очутился, совершенно неожиданно для себя, в этом светлом безликом кабинете на одиннадцатом этаже «Белого дома». Он вполне отдавал себе отчет в том, что причиной его возвышения на этот этаж были не его заслуги перед возлюбленным отечеством, а просто так случилось, что силы противоборствующих сторон оказались равновеликими, и ситуацию могло разрешить лишь приглашение человека со стороны.

Вот он– то таким и был. И если на первых порах у него и были надежды приложить силы и немалый жизненный опыт к крупным, имеющим значение для судьбы всей страны делам, то довольно скоро от них не осталось и следа. Так же вдруг, как и началось, бурление стихло, кому не повезло -тех съели (и добро бы врагов, а то ведь друзей, ближайших союзников, вот что обидно), остальные притихли, как волки в лежке, переваривающие добычу. Грызня за посты и близость, как говорят блатари, к хлеборезке не ослабла, но как бы ушла в подполье, чтобы, когда придет срок, вновь выплеснуться на поверхность жизни шумными разоблачениями и скандалами.

И именно потому, что бывший начальник МУРа был ничей, он и оказался в странном вакууме, от которого у него словно бы закладывало уши. На закрепленной за ним машине с персональным шофером он аккуратно, к девяти, приезжал на работу, отсиживал на совещаниях и заседаниях, готовил справки, отчеты, аналитические записки, которых, похоже, никто не читал. Его советов не спрашивали, а когда он сам с ними высовывался, слушали вполуха, как взрослые, занятые важными делами люди слушают восторженно-наивного подростка. И когда Федоров вполне отчетливо это понял, он и спросил себя: а что я, собственно, здесь делаю?

Вот и сейчас от первых двух примитивных ответов на этот вопрос он невольно перешел к главному, глубинному его смыслу.

В этом состоянии тяжелой задумчивости и застали его Турецкий и Меркулов. На обычный, последовавший после взаимных приветствий вопрос Кости: «Как жизнь?» – Федоров искренне и вполне серьезно ответил:

– Жить стало удобнее, но противнее.

Меркулов сразу врубился в его настроение.

– Вон оно, значит, как? А мы-то радовались: наконец-то национальная безопасность России в надежных руках. Ну и что из себя представляют эти высшие этажи власти? При ближайшем рассмотрении?

– Высшие – не знаю. Могу только догадываться. А одиннадцатый – коммунальная кухня. Только в суп соседу здесь подсыпают не соль.

– А что? – заинтересовался Турецкий.

– Мышьяк. Ничем не могу тебя, Саша, порадовать, – продолжал Федоров, у которого никогда не было привычки ни сплетничать о начальстве, ни перекладывать на чужие плечи свои проблемы. – Лежит твоя бумага. А когда до нее руки дойдут – один Господь Бог знает.

– Какая бумага? – не понял Турецкий.

– Докладная. О международном антимафиозном центре.

Реакция Турецкого удивила Федорова.

– А-а! Пусть лежит. Я и думать о ней забыл.

– С чем же вы пришли? Неужели просто навестить старого товарища?

– Хотелось бы, Юра, соврать, – признался Меркулов, – но совесть не позволяет. Жизнь сейчас такая, что старых товарищей навещают разве что в больницах. С делом мы пришли. И если я все правильно оценил – с очень серьезным. – Он кивнул Турецкому: – Излагай!

– Но может быть, Юрий Иванович захочет прочитать документы?

– Не захочет, – ответил вместо Меркулова Федоров. – Бумагой что угодно обосновать можно, она хитроумие терпит. А живое слово – это живое слово. Можно, конечно, и тут лапшу на уши вешать, но все же не так это просто. Давай рассказывай.

– Но с одним условием, – согласился Турецкий. – Ты будешь слушать меня не как Федоров. Согласен.

– А как кто?

– Как Сам.

– Тогда мне нужно выяснить, как ты проник в мой кабинет.

– Ладно, не как Сам. А как полу-Сам. Есть такой?

– Допустим, есть.

– Вот так и слушай.

Меркулов все нынешнее утро читал расшифровки переговоров, доклады «наружки», факсы из Штатов и Германии и другие бумаги, от которых уже распухла пластмассовая папка с фирменным тиснением «Глории», дотошно расспрашивал о деталях, пытаясь вникнуть в самое существо этого необычного дела. Но теперь, слушая Турецкого в этом безликом кабинете на одиннадцатом этаже «Белого дома», досадливо поморщился и недовольно покачивал своей большой, заметно поседевшей за последний год головой. Не то говорил его друг и ученик Турецкий. Не то. Вернее, не так. Мало сделать хорошую работу – нужно уметь ее и подать. Или – уж коли мы живем в условиях рыночной экономики – продать. А если работа еще не сделана до конца, как это расследование, в котором белых пятен больше, чем закрашенных, продать ее – это вообще искусство. Не обладал такими талантами Турецкий. Не дано. А может, и не надо ему это уметь? Ему другое дано. А умение продавать – это другая профессия.

Об этом, вероятно, думал и Федоров. За много лет совместной работы МУРа и Генпрокуратуры Меркулов давно убедился в умении Федорова с ходу схватывать суть проблемы и давать ей точную оценку. Но теперь Федоров слушал Турецкого как-то рассеянно. В какой-то момент Турецкий даже прервал свой рассказ и довольно резко спросил:

– То, что я рассказываю, не кажется тебе важным?

– Ну почему, – благодушно, с барской ленцой отозвался Федоров. – Продолжай, Саша, продолжай. Я тебя очень внимательно слушаю.

И первый вопрос, который он задал, когда Турецкий наконец умолк, подтвердил это.

– Опровержение об открытии в ЮАР богатых месторождений никеля было опубликовано?

– Пять дней назад. В английском «Экономисте».

– Как это сказалось на котировке норильского концерна?

– Очень незначительно. Проблемы Норильска сейчас не вовне, а в самом городе, – объяснил Турецкий.

– Понятно, – кивнул Федоров, и в его взгляде опять появилась некая рассеянность и снисходительная ленца. – И что же, по-твоему, нужно сделать?

К ответу на этот вопрос Турецкий был, как казалось ему, очень хорошо подготовлен.

– Первое. Погасить задолженность норильчанам по зарплате. Всем. До последней копейки. И не просто погасить, но и выяснить, кто и куда замотал в Красноярске выделенные Минфином для Норильска деньги. Они были выделены, мы узнавали. И с треском, с сообщением в печати снять с работы за это главу красноярской администрации. Это будет не акт мести, а восстановление справедливости. В Норильске это оценят. Второе. Найти вместо «Востока-5» другой ледокол или полуледокол и немедленно задействовать его на проводку караванов с продовольствием для Норильска. Не найдется свободного в наших пароходствах, зафрахтовать в Финляндии или Швеции. И тоже опубликовать это в газетах и сообщить по телевидению. В Норильске должны знать, что зимой они не будут покупать сахар по цене золотого песка и пить «Ликер розовый». И третье. После всего этого в Норильск должна вылететь правительственная делегация и провести переговоры с объединенным забастовочным комитетом. Причем возглавлять делегацию должен не меньше чем вице-премьер или сам премьер.

Федоров усмехнулся:

– Ну сказал! По-твоему, этот забастовочный комитет – «большая cемерка»? Или руководство Международного валютного фонда?

– Сейчас он важней, чем «cемерка» и МВФ, вместе взятые, – возразил Турецкий. – То, что мы получаем от МВФ, – гроши. А в Норильске мы потеряем сотни миллиардов долларов. Мы потеряем контроль над всей никелевой промышленностью. Чтобы этого избежать, нужно немедленно остановить падение котировки акций «Норильского никеля» и поднять их цену насколько это сейчас возможно. А потом уж думать, что делать дальше.

Какое– то время на лице Федорова отражалась напряженная работа мысли, а затем оно вновь приняло лениво-отсутствующее выражение.

– Ну что я могу сказать? Вы правы, Александр Борисович. Да, правы. И что особенно приятно – ваше неравнодушие. Даже, я бы сказал, страстность. К проблемам нашей многострадальной России. Приятно видеть это в сравнительно еще молодом человеке. Очень приятно. Не так ли? – обратился он к Меркулову.

– Совершенно с вами согласен, – подтвердил Меркулов. – Высшая государственная задача сегодня – не только экономика, но и воспитание нового поколения людей. Преданных Родине. Готовых самоотверженно трудиться ради ее процветания.

– Вот именно, вот именно, – удовлетворенно подтвердил Федоров.

– А если конкретнее? – хмуро поинтересовался Турецкий.

– Приземленный вы все-таки, Александр Борисович, человек. Нет в вас высокого полета мысли. Ладно. Конкретнее так конкретнее. Задолженность по зарплате нужно конечно же погасить. А вот снять за это с работы главу красноярской администрации не так просто. Для этого нужен указ Президента. Красноярский край, между прочим, дал на выборах больше сорока процентов нам и лишь семнадцать – Зюганову. Как его после этого снять? Теперь насчет ледокола. Можно, конечно, найти. В том же Мурманском пароходстве. Или в Архангельском. Или даже зафрахтовать. Но представляете, Александр Борисович, сколько действий для этого мне нужно совершить? Уму непостижимо! Для начала оторвать задницу от кресла, снять трубку, набрать номер. Вызвать одного человека, второго. Попасть на прием к третьему. Потом контролировать ситуацию. При этом отвечать за все этапы. А зачем мне все это нужно?

– По-моему, я попал не в «Белый дом», а в самый что ни на есть желтый, – констатировал Турецкий. – Ты это серьезно, Юра?

К удивлению Турецкого, Федоров и Меркулов дружно от всей души расхохотались.

Федоров объяснил:

– Ты же хотел, чтобы я слушал тебя, как Сам или, верней, полу-Сам. Вот я так и слушал. И так же реагировал на твой рассказ.

– Как же можно пробить такого человека? Крупнокалиберным пулеметом?

– Разреши теперь мне попробовать, – предложил Меркулов. – Постараюсь обойтись без пулемета. – Он повернулся к Федорову: – Президентские выборы двухтысячного года, как я понимаю, Самого не волнуют?

– С какой стати? Новый срок ему не светит. По конституции. Даже если бы и захотел.

– А предстоящие вскорости выборы губернаторов волнуют?

– Безусловно.

– Понравится ли Президенту и его команде, если «красный пояс» распространится от Тамбова, Курска или Краснодара на всю Россию?

– Твердо говорю: нет.

– А так оно и будет, если предложения нашего друга Саши Турецкого не будут реализованы в самом срочном порядке. Норильский забастовочный комитет ведет переговоры о совместных акциях протеста и даже гражданского неповиновения с Воркутой, Кузбассом, Орско-Халиловским комбинатом, комбинатами «Североникель» и «Печенга-никель» на Кольском полуострове, с тульскими шахтерами и шахтерами подмосковного угольного бассейна. И переговоры, кстати, успешные. Если начнется бессрочная забастовка и в этих условиях пройдут выборы, есть сомнения в том, кто победит?

– Нет, – согласился Федоров.

– Нужен Президенту Совет Федерации красный, как знамя КПРФ Зюганова? Понравится он ему?

– Примерно как красная тряпка нравится быку на корриде.

– А чем обычно кончаются корриды?

– Понял, как нужно разговаривать в этом доме? – спросил Федоров у Турецкого.

– И это еще не все, – предупредил Меркулов. – Если всеобщая забастовка состоится, главным лозунгом будет не погашение долгов по зарплате, а отставка правительства. Не премьера – всего правительства. Так кто сейчас главней – руководство Международного валютного фонда или норильский забастовочный комитет?

– Убедили, – кивнул Федоров. – Это уже конкретные аргументы, а не абстрактные рассуждения о судьбе российской никелевой промышленности.

Турецкий лишь пожал плечами.

– Непостижимая логика. Какая-то шизофреническая. Живые миллиарды долларов – абстракция, а сиюминутная политическая игра – конкретность?

– Вот именно, – серьезно подтвердил Федоров. – Политика – как наука. Вот яблоко: красное или зеленое, вкусное или не очень. Конкретное. Вот оно падает с дерева. Проявляется второе свойство, общее не только для яблока, но и для всех предметов: вес. А скорость падения определяется законом всемирного тяготения. И что важней для науки – вкус яблока или закон Ньютона? А какими категориями оперирует экономика? Удельным весом никеля? Цветом нефти?

– Чушь все это! – бросил Турецкий. – Научные выводы бесспорны и всегда поддаются проверке. В отличие от политических решений.

– Тогда уподобь политику игре в карты. А получишь то же самое. Конкретная цель – деньги. А выиграть можно, только если знаешь значение всех этих шестерок, королей и тузов. Игра, конечно, бывает честная и с передергиванием. Это зависит от того, кто играет.

– И кто же сейчас сидит за карточным столом и разыгрывает судьбу России?

– Разные люди. К сожалению, очень разные. И шулеры среди них тоже не редкость. Но это ты и без меня знаешь. Давай твои бумаги. Изучу. Я должен быть готов к любым вопросам. А их немало.

– Информация в основном неофициальная, – предупредил Турецкий, передавая папку Федорову. – Собрано агентством «Глория». МУР тоже руку приложил.

– Разве дело не возбуждено и не принято к производству Генеральной прокуратурой? – спросил Федоров.

– Пока нет. Я узнал обо всем только сегодня утром, – объяснил Меркулов. – И по-моему, у нас сейчас нет оснований для возбуждения уголовного производства. Взрывом на полуледоколе «Восток-5» занимается Мурманская прокуратура, убийством Кузнецова – Московская, убийством Гармаша – Тверская. Остается афера с «Трейдинг интернэшнл». Но информация из Франкфурта оперативная. Ситуация типичная для нашего времени. Чтобы возбудить уголовное дело по факту финансовых махинаций в Народном банке, необходимо провести проверку всей его деятельности. А по закону мы не имеем права провести эту проверку, не возбудив уголовного дела. Так что… Появятся веские основания – сразу же возбудим дело и поручим его опытному следователю. Подберем кого-нибудь.

– Для чего подбирать? – удивился Федоров. – Турецкому и поручи.

– Он в отпуске. И отозвать его я не имею права. Приказ подписан генеральным прокурором.

– И я во всей этой истории уже лицо заинтересованное, – подтвердил Турецкий. – Моя роль ясная: собирать факты – основания для начала расследования. Доследственные материалы. А дело это нужно будет отдать Аркаше Косенкову. Парень молодой, цепкий, уже «важняк». Справится. Помогу ему, конечно, всем, чем смогу. Мы с ним на расследовании убийства профессора Осмоловского неплохо сработались, помните? – См. роман Ф. Незнанского «Кто стреляет последним» (М., 1996).»

– Не получится, – возразил Меркулов. – Косенков занят. Высшее руководство страны обязало Генеральную прокуратуру расследовать обстоятельства возникновения войны в Чечне и выявить виновных в этом, Косенков этим делом и занимается.

– Ты поручил это молодому следователю? – изумился Федоров. – Костя, да ты в своем уме?

– Да, поручил. И он неплохо справляется. Выполняет все предусмотренные Уголовным и Уголовно-процессуальным кодексами действия.

– Какие же?

– Ну, например, подготовил ключевые вопросы и вызвал повестками для допроса в качестве свидетелей ряд должностных лиц. В их числе Президента Российской Федерации, председателя кабинета министров, секретаря Совета Безопасности и некоторых других.

От изумления Федоров даже рот сначала раскрыл, а потом уж раскатисто, от души расхохотался.

– Я не могу! И они, конечно, тут же примчались и выстроились в очередь к следователю Косенкову? Размахивая повестками? И скандаля: «Извините, Виктор Степанович, но вас тут не стояло!» – «Нет, это вы извините, Борис Николаевич, меня тут именно стояло!» Это же сюжет для «Кукол»!

– Нет, они не приехали, – невозмутимо возразил Меркулов. – В связи с этим следователь Косенков намерен направить им новые повестки с предупреждением, что в случае повторной неявки без уважительных причин они будут подвергнуты принудительному приводу. Таково требование Уголовно-процессуального кодекса.

Федоров только развел руками.

– Ну знаешь! Это не просто бюрократия, а какая-то изощренная салтыково-щедринская. Прямо город Глупов!

– А поручить нам чеченское дело и не дать никаких возможностей расследовать его по существу – это, по-твоему, что? – перешел в наступление Меркулов. – Демагогия – вот что! А бюрократия – вполне законное средство борьбы с демагогией. И вполне морально оправданное.

– Ну дела… Ладно, работайте. Со своей стороны сделаю все возможное. Только вот что, – предупредил Федоров, – с этим Дорофеевым действуйте предельно осторожно. Если станет известно, что вы под него копаете, ваше расследование прикроют в ту же самую минуту. Его прочат в вице-премьеры. Будет курировать в правительстве экономический комплекс вопросов.

Турецкий возмутился:

– Но он же вор!

– А ты его поймал?

– Поймаю.

– Поймаешь, тогда и будешь говорить. Это не первый вор в российском правительстве, начиная с царя Гороха. И сомневаюсь, что последний.

– Он не будет вице-премьером, – решительно заявил Турецкий. – Во всяком случае, я сделаю для этого все, что в моих силах.

– Нелишняя оговорка, – одобрил Федоров. – Вот именно: все, что в твоих силах. А многое ли в твоих силах? Что ж, желаю успеха.

Из окна меркуловской «Волги» Турецкий оглянулся на «Белый дом», рафинадным брусом торчавший над пыльной летней Москвой. Хмуро заметил, обращаясь к Меркулову:

– В августе девяносто первого мы с тобой были внутри этого дома. В октябре девяносто третьего – снаружи. Но если заварушка возникнет еще раз, я буду сидеть дома и наблюдать за всем по телевизору.

– Кончай трепаться, – миролюбиво отозвался Костя. – А то я тебя не знаю. Усидишь ты у телевизора!

– А ты?

– Да и я, наверное, тоже… Куда тебя подбросить?

– В МУР. Есть еще одно срочное дело.

– Какое?

– Бурбон…

* * *

Не давался Турецкому этот орешек. Не раскалывался. Хоть лопни. И главное – материала-то было навалом, и какого! Все вроде известно: и фигуранты, и мотивы, даже вся комбинация с «Норильским никелем» от самого начала до конечной цели. И технология ее реализации. Ну какого рожна еще нужно? А чего-то все-таки не хватало.

И главная неясность была в том, почему этот Никитин-Погодин медлит с началом операции. Котировка акций норильского концерна минимальна. Официальное решение о лицензии на разработку Имангды – отговорка: Дорофеев прямо сказал ему, что может форсировать это дело. И все же этот лже-Никитин отказался. Причем, на что обратил внимание Дорофеев, очень резко. И вообще в последние дни был нервозным и даже – что несвойственно ему – раздражительным.

«По– видимому, у них что-то еще не готово», -подумал Турецкий.

Что может быть не готово? Ситуация на рынке – лучше не придумаешь. Все документы по Имангде у них в руках. Документы убийственной, фугасной силы. Публикация их вызовет ажиотаж на биржах всего мира, акции «Норильского никеля» взлетят на астрономическую высоту. И не полезут вверх, а именно взлетят – вмиг, в день. С публикацией ни малейших проблем, любой финансовый вестник ухватится за этот сенсационный материал обеими руками. Шутка ли – перетряхнуть основы на мировом рынке цветных металлов!

Так чего же они ждут? Что еще не готово?

А если готово все, а что-то мешает? И не что-то, а кто-то?

А это мог быть только Бурбон.

И значит, дни его были сочтены.

Как реагировать на эту ситуацию?

Это и обсуждали в кабинете замначальника МУРа Турецкий и полковник Грязнов.

К рассказу Турецкого о посещении Федорова Грязнов отнесся без всякого воодушевления. Ничего они не сделают. Но даже если вдруг серьезно вникнут в предупреждение Меркулова о красном Совете Федерации и сделают все по максимуму – что из того? Ну успокоят народ в Норильске, откажутся там от забастовки, акции концерна стабилизируются или даже на десяток пунктов поднимутся – решает это проблему?

В глубине души Турецкий понимал, что Слава Грязнов прав, но все же обиделся.

– По-твоему, мы должны были сидеть сложа руки? И следить за происходящим, как за футболом по телевизору? Предотвратить всеобщую забастовку – мало?

– Не выступай. Ты все правильно сделал. Что мог. Так и прикажи выгравировать на своем фамильном гербе: «Он сделал все, что мог. И совесть его чиста».

– На моем могильном камне это будет выгравировано, а не на фамильном гербе, – буркнул Турецкий.

– Хорошие у тебя шутки, – сказал Грязнов. – Жизнеутверждающие. Но я о другом сейчас думаю. В чем, собственно, заключается вся проблема? В самом общем виде?

– Проблема чья? – спросил Турецкий. – Никитин-Погодина? Дорофеева? Корейца? Бурбона?

– Наша. Органов правопорядка. МУРа. Генпрокуратуры. Твоя и моя.

– Сорвать преступную комбинацию с «Норильским никелем».

– Как мы это можем сделать?

– Набросать план? Можешь записывать. Первое: возбудить уголовное дело. Второе: арестовать Погодина. Третье: наложить арест на его счет в Народном банке, перевести эти деньги на депозит Генпрокуратуры. Четвертое: арестовать Дорофеева. Пятое: объединить дела об убийстве Кузнецова, Гармаша и о взрыве в Мурманске с делом о покушении на хищения в особо крупных размерах. Продолжать?

– Есть такой исторический анекдот. Петр Первый подъезжает к крепости, а ему не салютуют. Он вызывает коменданта: почему нет салюта? Комендант докладывает: ваше величество, у меня тридцать восемь объективных причин. Первая: нет пороха. Петр Первый говорит: достаточно. Так вот, – продолжал Грязнов, – «достаточно» я мог бы сказать тебе на первом пункте. И даже раньше. Почему, собственно, ты считаешь комбинацию с норильским концерном преступной? Обыкновенная финансовая операция. Конечно, крупномасштабная, но это не преступление. Игра на понижение, игра на повышение. В итоге «Норильский никель» попадет в чужие руки. Прискорбно, но в чем здесь состав преступления? С точки зрения закона комбинация безупречна.

– Если бы не два убийства и взрыв судна, – заметил Турецкий.

– Есть у нас доказательства связи этих дел с «Норильским никелем»? Нет. Есть уверенность. И только. Поэтому Костя Меркулов совершенно прав: нет никаких оснований для возбуждения уголовного дела. Сейчас, – уточнил Грязнов. – Арестовать Погодина? Можем, конечно. Как мошенника. Как только получим официальное уведомление из Нью-Йорка о смерти настоящего Никитина. Допустим, что даже его деньги переведем на депозит прокуратуры, хотя я понятия не имею, как можно это сделать без возбуждения уголовного преследования. Ну допустим. И что? А если они пришлют другого человека для реализации этой акции? И переведут еще сто двадцать четыре миллиона? Более того, а если этот человек уже в Москве и деньги уже лежат в каком-нибудь банке? Они понимают – игра стоит свеч. И как мы сможем им помешать? Никак. Ключ к этой проблеме – документы Смирнова. Буровые журналы. И этот ключ – у них.

– При аресте Погодина произведем обыск. И если найдем документы…

– Не найдем. В гостинице он их не держит. В его «форде» тоже нет, ребята Дениса проверили. Значит, прячет. Или у кого-то в Москве, или в камере хранения на вокзале. И об этом тайнике наверняка знает не только он. Не годится, Саша. Да и не в том проблема, чтобы сорвать комбинацию Погодина и Корейца. Она шире. Вспомни, что тебе говорил в Норильске бывший начальник экспедиции.

– Нужно заставить их платить за «Норильский никель» настоящую цену. А это сотни миллиардов долларов.

– Вот это и есть самая суть проблемы, – подвел итог Грязнов. – И решить мы ее пока не можем. Даже не знаем, с какого края к ней подступиться.

– Мне очень нравится твое оптимистическое «пока», – отметил Турецкий. – Если бы не упустили документы об Имангде – в два счета решили бы. Любая публикация в том же «Коммерсанте» – и все дела. Курс акций взлетает. Пусть скупают их по настоящей цене. И пусть дерутся за тендер. А мы спокойно будем заниматься расследованием.

– «Если бы не упустили», – повторил Грязнов. – Если бы да кабы! Ладно, если нельзя решить проблему сразу и целиком, будем отламывать от нее по кусочку. Что делать с Глузманом?

– А что с ним делать? – удивился Турецкий. – Возбудить за незаконную установку прослушки, взять подписку о невыезде и отпустить.

– Могут убрать его. Опасный свидетель. Ему уже три раза на работу звонили. Два раза из автомата, один – из «Восхода». Тот самый Артур Блохин. Отвечали: болен. Но могут пронюхать об аресте. Может, спрятать вместе с семьей на конспиративной квартире?

– У МУРа много лишних конспиративных квартир?

– Не много, конечно, сам знаешь.

– Машина у Глузмана есть?

– «Жигуль».

– Вот пусть сажает семью в свой «жигуль» и уматывает к каким-нибудь самым дальним родственникам. Или на юг. И сидит там, не высовываясь, пока нам не понадобится. А на звонки отвечать: в отпуске.

– Разумно, – подумав, согласился Грязнов. – А этого Блохина пока вообще трогать не будем. Чтобы их раньше времени не переполошить. Что-то он сможет, конечно, рассказать, но принципиального значения это сейчас не имеет. И вряд ли он много знает. Остается главный вопрос: что делать с Бурбоном?

– У нас только два варианта ответа на этот вопрос, – сказал Турецкий. – И оба плохие. Первый: ничего не делать.

– Бурбона прикончат, – напомнил Грязнов.

– Почти наверняка.

– Наверняка. Без «почти».

– Согласен.

– Погодин даст приказ начать скупку акций «Норильского никеля». И мы ничем не сможем ему помешать.

– Значит, остается второй вариант: организовать надежную охрану Бурбона.

Полковник Грязнов даже с места вскочил.

– Ты соображаешь, о чем говоришь? Мы только позавчера Мишку Володина похоронили! И теперь МУР будет охранять его убийцу, самого матерого бандита России? Только в страшном сне такое может присниться.

– Поэтому я и сказал, что оба варианта плохие. Какой хуже?

– Оба хуже.

– Но на каком-то все-таки придется остановиться.

Грязнов обреченно вздохнул и взял трубку внутреннего телефона:

– Начальника третьего отдела майора Софронова… Олег? Это Грязнов. Зайди ко мне. И захвати все рапорты оперативно-розыскной службы по Бурбону. – Он бросил трубку и направил в грудь Турецкого указующий перст: – Но разговаривать с ним будешь ты!

Муровские оперативники плотно сидели на хвосте Бурбона уже с неделю, со дня посещения Турецким пентхауса ассоциации «Восход», поэтому картина вырисовывалась из рапортов «наружки» достаточно полная.

Схема охраны Бурбона не имела ни одного слабого места. Во всех поездках по городу, в том числе из дома на работу и обратно, его постоянно сопровождали две машины по два-три охранника в каждой, не считая шофера. В его «лендровере» тоже постоянно сидели два телохранителя. В подъезде его дома всю ночь дежурили двое, еще двое – у лифта на последнем, шестнадцатом, этаже, где было всего две квартиры. Одна – Бурбона, а вторая – охраны. «Лендровер» всякий раз останавливался впритык к подъезду. Вокруг не было ни одного строения, которое могло бы послужить укрытием снайперу, – соседние дома, окаймляющие двор, были слишком далеко, а плоская крыша кирпичных гаражей во дворе хорошо просматривалась. Заложить взрывчатку в машину было делом совершенно невозможным: днем бурбоновский «лендровер» и машины сопровождения стояли во дворе ассоциации «Восход» под надежной охраной, а после возвращения его домой тут же загонялись в гараж со стальными, снабженными сигнализацией воротами. Маршрут его поездок на работу и с работы постоянно менялся.

Было всего одно место, мало-мальски пригодное для засады: узкая арка, ведущая от проспекта во двор. И единственный момент, пригодный для покушения – когда передняя машина сопровождения въедет в арку. Но площадка перед двором была полностью открытой, просто газон с чахлым кустарником, за которым даже ребенку не спрятаться, а охрана в машине прикрытия все время контролировала обстановку.

– Да, непросто будет его прихлопнуть, – заключил через полчаса полковник Грязнов, еще раз окидывая взглядом вычерченную схему подъезда к дому, арки и самого двора. – Только в одном вижу слабину: уезжает и приезжает примерно в одно и то же время. Возрастной, скорее всего, консерватизм.

– А его нужно прихлопнуть? – оживился Олег Софронов.

– Наоборот, – хмуро ответил Грязнов.

– Что значит наоборот?

Грязнов кивнул Турецкому: объясняй.

– Его нужно защитить от покушения, – сказал Турецкий.

– А оно будет?

– Обязательно.

– Когда?

– В любой день. Может быть, даже сегодня.

– И вы хотите, чтобы мои ребята этому помешали?

– Да.

Софронов всмотрелся в лицо Турецкому, словно хотел убедиться, что тот не шутит. А когда убедился, решительно заявил:

– Да я пальцем не шевельну для этого! И никто из моих ребят не шевельнет. Эта сволочь Володина убила. И мне теперь его защищать.

– Шевельнешь! – прикрикнул Грязнов. – И не просто шевельнешь – собой, если будет надо, прикроешь. Это тебе не новогоднее пожелание – это приказ.

Олег Софронов поднялся со стула и навис над столом Грязнова.

– Знаешь что, Слава, – негромко и даже словно бы дружелюбно проговорил он, – засунь себе в задницу этот приказ.

После чего извлек из внутреннего кармана кителя красную книжечку муровского удостоверения, бросил ее на стол и двинулся к выходу.

– Майор Софронов! – взревел полковник Грязнов. – Смирно! Кругом!

Софронов остановился и лениво, не по-уставному, развернулся.

– Два шага вперед!

Олег подошел к столу.

– Приказываю сесть!

– Ну сел… Дальше что?

Грязнов обернулся к Турецкому:

– Видал? Дожили! Прямо Сильвестр Сталлоне из фильма «Грязный Гарри»! Ну времена! Ну нравы! Забери свою ксиву, – бросил он Олегу. – И спрячь поглубже. И послушай, что тебе умный человек скажет… Давай, Турецкий, убеждай моего подчиненного. Меня он в грош не ставит. Может, тебе поверит!

Задача была не из простых. Турецкому пришлось мобилизовать все свои силы, чтобы как можно более кратко и убедительно втолковать Софронову, почему так важно сейчас уберечь Бурбона от покушения. Но он чувствовал, что его слова не достигают цели. Олег понимающе кивал, даже задавал уточняющие вопросы, но вряд ли проблемы концерна «Норильский никель» и миллиарды долларов находили отклик в его душе. В душе его было совсем другое. И Турецкий знал что: шопеновский марш, треск пистолетного салюта над свежим могильным холмиком на Востряковском кладбище и ослепшая от горя молодая вдова старшего лейтенанта Михаила Володина с двумя осиротевшими пацанами.

– Так что важнее – Бурбона прикрыть или взять того, кто его будет дырявить? – спросил Олег, когда Турецкий умолк.

– И то и другое, – ответил Грязнов.

– Ясно… – Софронов придвинул к себе листок со схемой, нарисовал возле арки, ведущей внутрь двора, небольшой квадратик. Объяснил: – Компрессор здесь стоит. Утром притащили. И какие-то работяги с отбойными молотками асфальт долбят.

– Какие работяги? – насторожился Турецкий.

– Обыкновенные, в оранжевых жилетах. Говорят, телефонный кабель пробило. – Он подумал и пририсовал возле компрессора маленький кружок. – А это коммуникационный люк.

– Откуда про работяг знаешь? – спросил Грязнов.

– «Наружка» сообщила.

– Почему в рапорте нет?

– Не успели оформить информацию. Пишут.

Грязнов схватил микрофон:

– Третий отдел майора Софронова – приготовиться к выезду! – Обернулся к Олегу. – Проверь, на месте работяги? Если липовые – задержи… Настоящие – замени своими людьми. Нужно будет – вызывай спецназ. И держи связь со мной. Действуй, Сильвестр Сталлоне…

Софронов быстро вышел.

– Не выполнит он твоего приказа, – предположил Турецкий.

– Какого?

– Прикрыть Бурбона. И я на его месте не выполнил бы.

Полковник Грязнов поморщился и сказал:

– Да и я, пожалуй, тоже… Как же нам быть?

– Я понял, в чем наша главная ошибка во всем этом деле. Плетемся в хвосте событий. А должны опережать, – сказал Турецкий.

– Легко сказать – опережать!

– Есть вариант. Нужно предупредить Бурбона о покушении.

– Как? – спросил Грязнов.

– Очень просто. Прийти и сказать.

– Кто к нему пойдет?

– Я.

Примерно секунд шесть понадобилось полковнику Грязнову, чтобы осмыслить ситуацию. Потом он спросил:

– А если Бурбон прикажет убрать Погодина?

Турецкий молчал. Но думал он не о том, как трансформируется проблема, если из игры будет выведен этот лже-Никитин. Он думал о самом Никитине, странная и светлая жизнь которого была прервана ударом ножа на темной окраине пригородного нью-йоркского парка Пелем-Бей. О двух необыкновенных женщинах, встречей с которыми одарила его судьба как бы во искупление своей вины перед ним. О его сыновьях Константине и Поле. О его дочерях Кате и Ольге. О его внуке, к которому, как высокий дворянский титул, перешло имя его деда – Игорь Никитин. И который никогда не увидит того, от кого унаследовал это имя.

Смерть опустошила души этих людей. И не только их. В чем-то и его, Турецкого, душу. И виновным в том – прямо или косвенно – был Погодин.

Полковник Грязнов молча смотрел на своего друга, терпеливо ожидая ответа. И Турецкий ответил:

– Ну и черт с ним!

И вдруг понял: сдвинулось. Нет, совсем не в том была главная ошибка, что события опережали их. В другом: слишком холодным, неодушевленным было для него до сих пор все это дело. Оно было профессией, работой.

А теперь стало жизнью.

* * *

К офису внешнеторговой ассоциации «Восход» Турецкий подъехал на такси. У подъезда отпустил машину и вошел внутрь, небрежно помахивая кейсом и не глядя на охранников. Так входит в учреждение деловой, уверенный в себе человек. Из-за белого стола в просторном холле навстречу ему поднялась молодая симпатичная женщина в подчеркнуто строгом костюме, с визитной карточкой, приколотой к лацкану ее пиджака. Дежурный администратор. Или – как теперь говорят – младший менеджер.

– Чем могу быть полезна?

– Моя фамилия Турецкий. У меня назначена встреча с генеральным директором ассоциации господином Житинским.

В руках младшего менеджера появился блокнот и тонкий золотой карандашик. Она пробежала им по списку и удивленно произнесла:

– Но… Вашей фамилии в списке на прием нет.

Турецкий объяснил:

– Эта встреча была запланирована четыре года назад – в тот самый день, когда господин Житинский впервые переступил порог своего кабинета. А сейчас пришло время ее провести. Я из Генеральной прокуратуры России.

– Можно взглянуть на ваше удостоверение?

– Разумеется.

Она что– то чиркнула в блокноте и вернула Турецкому удостоверение.

– Извините, но я должна узнать у господина Житинского, сможет ли он вас принять.

И скрылась в глубине холла.

Турецкий осмотрелся. В офисе «Восхода» не было ни добротного интерьера Народного бан-ка, ни деловой элегантности «Глории». Офис как офис. Бесполый, как его младший менеджер. И на всем был словно налет какой-то временности.

Таким же безликим, как весь «Восход», оказался и его генеральный директор, в кабинет которого младший менеджер провела Турецкого через просторную приемную, в которой томились в ожидании аудиенции несколько просителей.

Лет сорока. Не высокий и не коротышка. Не толстый и не худой. Не красавец и не урод. Типичный главный бухгалтер в каком-нибудь тресте, рано получивший эту должность и старающийся ей соответствовать. Только что сатиновых нарукавников на нем не было и вместо арифмометра на столе – компьютер.

Генеральный директор чуть приподнялся в кресле, изображая приветствие, и жестом предложил Турецкому присаживаться. Прочитал на листке, вырванном из блокнота младшим менеджером:

– «Старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры»… Вы сказали, что наша встреча с вами была запланирована еще четыре года назад. Что означают ваши слова?

– А разве не так? – спросил Турецкий. – Когда человек принимает такой пост, как у вас, он не может не думать о такой вот встрече в будущем.

– У вас странная манера шутить.

– Это не шутка. Житейский опыт. Плод, как сказал поэт, холодных наблюдений и сердца горестных замет. Мне почему-то кажется, что вы не очень уютно чувствуете себя в этом кресле. Я не прав?

– Деятельность ассоциации регулярно контролируется финансовыми органами, налоговой инспекцией и даже Управлением по борьбе с экономическими преступлениями. В наших операциях ни разу не было обнаружено ни малейших нарушений закона, – заученно произнес генеральный.

– Что весьма странно, – заметил Турецкий. – Особенно если учесть, какое огромное количество у нас законов и как часто они противоречат друг другу.

– И тем не менее это так. Можете затребовать отчеты и проверить.

– Зачем? Я и так верю. В части операций, которые в ваших компьютерах защищены уровнем «Б-2». А как насчет тех, которые хранятся под защитой «А-1» с наворотами? И тех, которые вообще нигде не фиксировались?

– Я отказываюсь продолжать разговор в подобном тоне. Если у вас есть ордер на мой арест, предъявите его. И мы продолжим беседу в присутствии моего адвоката.

Смысл этих слов не вязался с тоном, каким они были произнесены. Перед ним сидел человек не просто испуганный, а перепуганный смертельно, до паники. «Чего он так боится?» – подумал Турецкий. И вдруг понял: кабинет же наверняка прослушивается! К счастью, этот вариант Турецкий предусмотрел.

– Ну что вы, право, господин Житинский! – примирительно проговорил он. – Ордер, арест! У меня и в мыслях не было в чем-либо вас подозревать. Я просто хотел получить небольшую консультацию по проблемам внешнеэкономической деятельности. Я вижу у вас на столе сборник указов и законов на эту тему. Не разрешите его полистать?

Генеральный директор придвинул Турецкому пухлый том.

– Пожалуйста.

Но Турецкий не стал даже раскрывать справочник. Он вынул из кейса плоскую коробку глушилки – такой же, какую Денис Грязнов дал Дорофееву, включил и сдвинул рычаг до отказа вниз. Житинский с недоумением наблюдал за его действиями.

– «Жучки» в вашем кабинете выведены из рабочего состояния, – объяснил Турецкий. – У нас есть минуты три. Поэтому отвечайте быстро и точно. Я знаю, что вы не преступник, а чисто номинальный глава фирмы. Настоящий хозяин – Ермолаев? Только не стройте из себя партизана. Ермолаев?

– Да.

– Когда вы поняли, что попали в бандитское гнездо?

– Давно. Примерно через полгода.

– Почему не ушли?

– Не мог, я уже слишком много знал. Меня бы убили.

– Ермолаев делился с вами планами?

– Никогда. Он только приказывал, что, как и когда я должен сделать.

– Артур Блохин – человек Ермолаева?

– Да.

– Понимаете ли вы, что чем дольше здесь работаете, тем больше аккумулируете опасной информации, и в конце концов Ермолаев прикажет вас убрать?

– Да, это меня очень тревожит. Я уже не могу заснуть без снотворного.

– Что вы знаете о преступных сделках «Восхода»?

– Все. Или почти все. Я уже больше трех лет веду свою бухгалтерию. Не в компьютерах – в гроссбухе.

– С какой целью?

– Для самозащиты. Если почувствую опасность, пригрожу, что передам в прокуратуру эти документы.

– И думать забудьте! Вас будут пытать. Документы передадите нам, когда начнется официальное следствие.

– Когда это будет?

– Скоро. Вам сообщат. Последний вопрос. Вы встречались с президентом «ЭКСПО» О'Коннором?

– Да. Три раза.

– Он тоже подставное лицо?

– Нет. Он настоящий босс.

– Почему так думаете?

– С Ермолаевым он говорил как хозяин.

– Пока все. Возьмите себя в руки.

Турецкий выключил глушилку, спрятал ее в кейс, потом полистал справочник и бросил его на стол.

– Ну вот, кое-что прояснилось. Полезная книжка. Если увижу ее в киоске, обязательно куплю.

– Я могу вам ее подарить.

– В самом деле? – обрадовался Турецкий. – Ну спасибо. Большое спасибо.

– У вас есть еще вопросы ко мне?

– Нет. Я, собственно, пришел поговорить не с вами. К вам заглянул просто так, познакомиться. И засвидетельствовать свое почтение. Мне нужно встретиться с консультантом вашей ассоциации Николаем Ивановичем Ермолаевым. Есть у вас такой?

– Да. Я распоряжусь, чтобы вас проводили к нему.

– Я предпочел бы разговаривать с ним здесь. Его кабинет угнетает меня своими размерами. И я к тому же очень не люблю собак определенной породы. В частности, доберманов.

Житинский взял трубку. Не набирая никакого номера, сказал:

– Николай Иванович? Это Житинский. У меня в кабинете господин Турецкий из Генеральной прокуратуры. Он хотел бы поговорить с вами. У вас есть время, чтобы встретиться с ним?

Он положил трубку и сказал Турецкому:

– Сейчас спустится.

Турецкий усмехнулся.

– Всего несколько слов – и сразу ясно, кто здесь настоящий хозяин.

Житинский лишь развел руками.

Бурбон появился в кабинете не из приемной, а из небольшой двери в торцевой стене. Ее Турецкий принял было за вход в комнату отдыха, которые обычно примыкали к кабинетам большого начальства. Но там была не комната отдыха, а коридор, выводивший, вероятно, к внутреннему лифту, связывающему офис с пентхаусом.

– Разрешите представить, – начал Житинский, но Бурбон его оборвал:

– Мы знакомы.

– Да, – подтвердил Турецкий. – Имели однажды сомнительное удовольствие беседовать о сравнительных достоинствах философии Макса Штирнера и ранних пифагорейцев.

– Пойди погуляй, – сказал Бурбон Житинскому и повернулся к Турецкому: – Опять притащил спецназ?

– Неужели не проверили? – удивился Турецкий.

– Прячутся.

– Ни одного. Сегодня мне не нужно прикрытие.

– Просто так и пришел? Даже без пушки?

Турецкий распахнул полы своего белого полотняного пиджака, демонстрируя, что никакого оружия у него нет.

– Смелый ты, однако, ментяра!

– Кажется симптоматичным отсутствие в вашей фразе слова «был». А если мы двусторонне перейдем на «вы» и откажемся от терминов типа «ментяра» или «бандюга», то сможем вполне дипломатично продолжить переговоры. Так что фильтруй базар, Бурбон!

– Что нужно?

– Значит, мы начали переговоры? Прекрасно. Как выражаются дипломаты, уже сам этот факт дает основания для осторожного оптимизма. Дело в том, Николай Иванович, что на некотором отрезке времени мы с вами не враги, а – как это ни дико звучит – союзники. Или точнее: наши интересы временно совпадают.

– Какие?

– Вас волнует ваша личная безопасность?

– Допустим.

– Нас тоже.

Бурбон подумал и решительно заключил:

– Туфта.

– Стороны не сразу достигли взаимопонимания, – прокомментировал Турецкий. – Подойдем к делу с другой стороны. Вчера в четырнадцать двадцать пять вы встречались с генеральным директором Народного банка господином Дорофеевым. В семнадцать ноль пять господин Дорофеев имел приватную встречу с известным вам господином Никитиным в шестьсот тридцать четвертом номере гостиницы «Космос». В восемнадцать тридцать господин Никитин приехал на Центральный телеграф и по автоматической связи позвонил в Нью-Йорк. Содержание разговора не удалось зафиксировать, но номер абонента мы узнали. Это некий мистер Майкл О'Коннор, глава компании «ЭКСПО, импорт – экспорт»… Это еще не все, – предупредил Турецкий, заметив нетерпеливое движение Бурбона. – Сегодня рано утром, а в Нью-Йорке в это время был поздний вечер, в номере Никитина раздался междугородный звонок. Никитин выслушал сообщение и сказал в ответ только одну фразу: «Вас понял». Наводит это вас на какие-нибудь размышления?

– Что ему сказали? – спросил Бурбон.

– Тоже только одну фразу. А если быть точным – всего одно слово.

– Какое?

– Вам не кажется, что наши переговоры носят какой-то однобокий характер? Я вам сказал уже довольно много, а в ответ не услышал ничего.

– Что вы хотите услышать?

– Кто передал вам «жучок», который Очкарик должен был сунуть Никитину?

– Я не знаю этого человека.

– Не знаете? Или не хотите мне об этом сказать? Вы не согласились бы встретиться с незнакомым человеком. И не приняли бы от него такого поручения. Хоть и выполнили его достаточно своеобразно. Так кто же он?

– Не знаю, – повторил Бурбон.

– Боюсь, что наши переговоры не закончатся подписанием совместного коммюнике. Я попробую дать им новый импульс. Слово, которое сказали сегодня утром Никитину из Нью-Йорка, было таким: «Приступайте». И он ответил: «Вас понял». Расшифровать? Это «приступайте» означает только одно: приказ уничтожить вас, Николай Иванович. А такой приказ может отдать только один человек – Кореец. И он его отдал.

– Понт. Вы хотите нас стравить.

– Не понт, – возразил Турецкий. – Нам нет нужды стравливать вас. Вы сами это сделали, когда попытались влезть в бизнес Корейца. Он не из тех, кто прощает такие вещи.

– Я вам не верю. Он не мог отдать такого приказа.

– Потому что вы не знаете, о каком бизнесе идет речь.

– А вы знаете?

– Да.

– О каком?

– Я вам скажу только одно. Ставка в этой игре – десять миллиардов долларов.

– Полная туфтяра! Из ста двадцати четырех «лимонов» никто не может сделать десять «арбузов».

– Вы не можете, – согласился Турецкий. – И я тем более не могу. А Кореец может. И ему не светит отстегивать целый «арбуз» в «общак». А уж тем более делиться с вами. Поэтому он и приказал вас убрать.

– Вы можете это доказать?

– Могу.

– Докажите.

– Всему свое время. Сначала вы расскажете мне все, что знаете об интересующем меня человеке. Я вам скажу, чем вызван этот интерес. Я почти уверен, что именно ему приказано ликвидировать вас. И если мы будем знать, кто он, нам, возможно, удастся предотвратить покушение на вас.

– Зачем вам это надо?

– Чтобы помешать Корейцу провернуть свою комбинацию. Вы сейчас – единственное препятствие для него. Поэтому мы и заинтересованы в вашей безопасности. Итак, кто он?

– Я не знаю его.

Турецкий поднялся.

– До свидания, Николай Иванович. Наши переговоры зашли в тупик. И боюсь, что следующего раунда не будет.

– Но я в самом деле его не знаю! Я видел его у Корейца всего три раза. Случайно. Еще здесь, в Москве. Я спросил, кто это. Кореец сказал: так, диспетчер. Я и называю его про себя – Диспетчер.

– Может, он и в самом деле был диспетчером? В Москве у Корейца был целый парк иномарок.

– Нет, машинами занимался другой парень. Этот Диспетчер был чистильщиком. Убирал тех, кто Корейцу мешал.

– Кого?

– Это не мои дела.

– Что вы о нем знаете?

– Почти ничего. Он вообще в Москве не светился. Жил где-то за городом, ни с кем из братвы не общался. Кореец когда-то отмазал его от вышки. Он служил в Тбилиси, был капитаном армейского спецназа. Однажды застукал жену с любовником. Обоих пристрелил. Любовник оказался секретарем грузинского ЦК комсомола. Шили шестьдесят шестую – теракт. Кореец нанял лучшего московского адвоката, купил прокурора и судью. Террористический акт переквалифицировали на статью «Умышленное убийство в состоянии сильного душевного волнения». Дали на всю катушку по этой статье – пятерку. Года через два или три Кореец выдернул его из Джезказгана и с тех пор держал при себе. В Штаты он тоже его с собой забрал.

– Откуда вы это знаете?

– Я видел его у него на вилле – когда приезжал к Корейцу.

– С какой целью вы к нему ездили?

Бурбон еле заметно усмехнулся и ответил – совершенно в стиле международных телекомментаторов, которые уже так достали народ, что даже бабки в метро жаловались друг другу: «А у меня проблема – зять пьет. И никакого консенсуса». Примерно так и ответил Бурбон:

– Этот вопрос выходит за рамки наших переговоров.

– Согласен, – кивнул Турецкий. – Вы запомнили этого Диспетчера? Можете его описать?

– Лет тридцать пять. Чуть пониже меня. Спортивный. Черные волосы…

Турецкий достал из кейса фоторобот, присланный их Мурманского УВД, и показал Бурбону:

– Это он?

Бурбон сразу его узнал – Турецкий это понял по выражению его лица. Но с ответом помедлил, как бы раздумывая, что ему выгоднее – соврать или сказать правду. И решил, что нет смысла врать.

– Да. Он.

– Вот мы и пришли к заключительному коммюнике, – констатировал Турецкий. – Мы примем меры, чтобы найти и нейтрализовать этого Диспетчера. А вам бы я посоветовал сменить квартиру. Перебирайтесь в Мневники. Или на дачу в Ивантеевку. Строгино сейчас для вас слишком опасно.

– Я подумаю, – сказал Бурбон.

– И еще один вопрос, который выходит за рамки наших переговоров. Можете не отвечать на него. А можете и ответить. Это вас ни к чему не обязывает. Свидетелей нашего разговора нет. А если он записывается, то вашими людьми…

Турецкий лукавил. В кейс, которым его снабдил в «Глории» Денис Грязнов, был вмонтирован чуткий магнитофон, который можно было обнаружить, лишь вспоров подкладку. На пленке фиксировалось каждое слово, произнесенное в офисе «Восхода» с того самого момента, когда Турецкий в него вошел.

– Что за вопрос? – проговорил Бурбон.

– Три дня назад в Шереметьеве-2 в перестрелке был убит оперуполномоченный МУРа старший лейтенант Володин. Он был случайно убит? Или вы приказали его убрать? И если да – почему?

Лицо Бурбона потяжелело:

– Так вот, значит, зачем ты пришел? И целый час мне лапшу на уши вешал! Защитить он меня хотел. Не знаю я никакого Володина. А нужно – так убрал бы без всякой перестрелки, понял?

– Верю. Но я хотел бы, чтобы и вы мне поверили. Цель моего визита к вам была именно в том, о чем я рассказал. И я готов представить вам доказательство, что покушение на вас – не моя выдумка.

– Представляй.

Турецкий достал из кейса обычный портативный диктофон «Сони» и нажал кнопку «Плей».

"Стук в дверь.

– Войдите! Илья Наумович? Почему вы пришли сюда? Почему без звонка? Что случилось?

– Приходил Бурбон. Требует перевести ваш вклад на счет «Восхода». Я в безвыходном положении. Он знает, что моя семья в Афинах…"

Турецкий остановил запись. Объяснил:

– Гостиница «Космос». Шестьсот тридцать четвертый номер. Человек, который называет себя Никитиным, и Дорофеев.

"– Не морочьте мне голову. Ваша семья давно уже не в Афинах. А где – не знаем даже мы. Пока.

– Он убьет меня!

– Не успеет…"

Турецкий остановил магнитофон.

Бурбон молчал. Турецкий немного отмотал пленку назад:

"– Не морочьте мне голову. Ваша семья давно уже не в Афинах. А где – не знаем даже мы. Пока.

– Он убьет меня!

– Не успеет…"

Бурбон по-прежнему молчал.

– Еще раз? – спросил Турецкий. – Пожалуйста!

«– Он убьет меня!…»

– Хватит! – гаркнул Бурбон.

«– Не успеет…»

Турецкий спрятал магнитофон в кейс и молча пошел к выходу. Но, уже открыв дверь в приемную, не удержался – обернулся с порога и проникновенно сказал:

– Берегите себя. Ваша жизнь сейчас нужна России.

И вышел.

В кабинете заместителя начальника МУРа полковник Грязнов внимательно прослушал принесенные Турецким записи и задал только один вопрос:

– Про Мневники и Ивантеевку зачем сказал?

– Затем. Капитан спецназа. Представляешь, какая там может быть мясорубка? А его мы и так найдем. Запросим Тбилиси, не так часто там убивали секретарей ЦК комсомола. По делу проверим связи. И арестуем за взрыв на «Востоке-5».

Грязнов поднялся.

– Пойду узнаю, что там «наружка» доносит. По времени Бурбон уже должен выехать из «Восхода»…

В свой кабинет он вернулся минут через десять. Не вернулся, нет – ворвался. Турецкий никогда еще не видел своего друга в таком возбуждении.

– Бурбон едет в Строгино! Ты понял? Не в Мневники, не в Ивантеевку – в Строгино! Ты понял, что произошло? Он тебе не поверил. Решил, что в Мневниках и на его даче как раз и будет засада.

– Немедленно прикажи Олегу вывести ребят подальше от арки.

– Уже приказал, – буркнул Грязнов.

Оставалось ждать.

Ожидание было не слишком долгим…

На следующее утро газета «Московский комсомолец» вышла с аршинным заголовком на первой полосе:

«КРОВАВАЯ БОЙНЯ В СПАЛЬНОМ РАЙОНЕ. ДЕСЯТЬ УБИТЫХ, ДВОЕ РАНЕНЫХ. УБИТ КРУПНЕЙШИЙ УГОЛОВНЫЙ „АВТОРИТЕТ“ РОССИИ ВОР В ЗАКОНЕ БУРБОН. КТО СЛЕДУЮЩИЙ?…»

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Выбор оружия

Вместо пролога «ВАЖНЯК» В ОПАЛЕ

Глава первая. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ТУНДРЫ

Глава вторая. ИГРА НА ПОНИЖЕНИЕ

Глава третья. КРУГ РАССЛЕДОВАНИЯ

Глава четвертая. СТРАННЫЙ ГОСПОДИН Н.

Глава пятая. ФАКТОР РИСКА

Глава шестая. ВЫБОР ЦЕЛИ