Фридрих Евсеевич Незнанский

Золотой выстрел

Пролог.

ИНВАЛИД НА НАБЕРЕЖНОЙ

По набережной Невы в сторону причальной стенки, где возле широких гранитных ступеней, сбегавших к воде, покачивался пустой прогулочный теплоход «Невский-21», попросту называемый речным трамвайчиком, медленно двигался инвалид на костылях.

Хотя в Петербург, можно сказать, недавно пришла настоящая весна, полдень был жарким и солнце палило совсем уже по-летнему.

Инвалид чувствовал себя неважно: пот струился по его лбу, время от времени он останавливался и, привалившись задом к гранитному парапету, подносил спичку к окурку, будто приклеенному к его нижней губе. Сделав одну-другую затяжку, инвалид двигался дальше, постукивая тяжелыми костылями и волоча правую ногу.

На нем была камуфляжная форма, которую нынче носит кто ни попадя, на голове – застиранный, когда-то, видно, голубой берет десантника. И форма и берет сидели на инвалиде неуклюже, мешковато, как на всяком непрофессиональном нищем, работающем под «афганца» либо участника первой чеченской. Волосы были нечесаные, густо прошитые сединой, такой же неряшливой выглядела и нестриженая бородка.

Подойдя к спуску на крохотную пристань, он остановился, огляделся и стал неловко спускаться к теплоходу, рубка которого возвышалась над парапетом набережной, надеясь, вероятно, чем-нибудь поживиться у сердобольной буфетчицы. Теплоход старой постройки, и на нем должен обязательно быть буфет для любителей продолжительных прогулок на невском ветру.

Напротив стоянки, метрах примерно в трехстах, высилось здание, выстроенное в классическом стиле – с лепным фронтоном и колоннами. Заканчивалась реставрация особняка какого-то известного графа, который переоборудовали под новую гостиницу для богатеньких буратин и назвали вполне в духе времени – «Новый Питер». С фасада рабочие снимали строительные леса. Ветер поднимал с неубранной площади перед фасадом клубы пыли и, взвихривая, кидал в сторону Невы. Скорее всего эта пыль и была причиной того, что народ предпочитал пока здесь не появляться.

Между тем инвалид, приковыляв к борту теплохода, осторожно ступил на палубу и, скрытый высоким бортом, неожиданно ловкими, почти кошачьими движениями, прокрался к высокой рубке рулевого, сжимая костыли в одной руке и напрочь забыв о своей инвалидности. Еще миг – и он оказался бы в рубке, но… Скрипя, приотворился железный люк единственной крохотной каюты, служившей одновременно и подсобкой закрытого сейчас буфета.

Семейный экипаж частного теплохода состоял из трех человек: молодого капитана (он же рулевой), его супруги-буфетчицы и совсем еще не старого механика, папаши капитана. Сам капитан в настоящий момент находился в отсутствии, и его бойкая супружница, пользуясь случаем, охотно принимала незамысловатые ласки своего свекра, рыжего механика, упираясь пышной, давно не девичьей грудью в упаковки с минералкой, поставленные одна на другую. Это ей вдруг почудились шаги по пустынной палубе, о чем она испуганно шепнула сопящему сзади механику.

Тот недовольно оторвался от важного дела, пятерней подхватил портки и высунул взлохмаченную голову наружу. Его глаза встретились со взглядом мнимого инвалида. С полминуты они разглядывали друг друга, после чего механик сплюнул через борт комочком жвачки – рекламируемый по телику «дирол-вайт» определенно придавал процессу особый цимус – и захлопнул люк.

– Тебе показалось, – равнодушно сказал он, шлепком водворяя разомлевшую буфетчицу в прежнюю устойчивую позу. Она не возражала: никого так никого, – значит, просто послышалось. Тут вокруг все постоянно скрипит и стонет и вода громко хлюпает за бортом старой посудины. Но мысли эти у нее были пустяковые, мимолетные, поскольку, оборванный на самом интересном, механик с ходу взял такой темп, что буфетчице стало не до посторонних впечатлений. И когда несколько минут спустя палуба стала ускользать из-под ее широко расставленных ног, Катерине почудилось, что это и впрямь рыжий механик, жарко дышащий ей в затылок, раскачивает теплоход. А вовсе не по-весеннему беспокойная Нева…

Оказавшийся в рубке человек с костылями быстро задернул на всех окнах, кроме одного, выходящего на площадь, занавески, после чего стал решительно и ловко избавляться от лишнего. А этим лишним были мешковатая и поношенная камуфляжная форма, большие, растоптанные кеды, борода вместе с париком и беретом. Все было немедленно туго свернуто и засунуто в небольшой холщовый мешок с привязанной к нему пудовой гирей, который этот светловолосый, стройный мужчина достал из угла рубки.

«Мне еще ни разу в жизни не помешало чтение художественной литературы, – с беглой улыбкой на губах подумал он, развинчивая костыли, из которых тут же извлек детали снайперской винтовки и прицельного устройства. – Как там поступал в подобных случаях знаменитый Шакал из бессмертного романа Фредерика Форсайта, более напоминающего руководство для повышения квалификации киллеров?… Именно так Шакал и поступал», – удовлетворенно закончил он мысль, закрепляя рукояти костылей, превратившиеся в приклад и упор для стрельбы.

Затем он приспустил боковое стекло, сел на вращающийся стульчик и закурил сигарету «ява» из пачки, лежавшей на рулевой стойке.

Хотя до входа в новую гостиницу было никак не менее трехсот метров, через оптический прицел можно было четко рассмотреть замысловатые узоры на бронзовых ручках высоких входных дверей. Заказчик, поручивший финской фирме реставрационные работы, не желал видеть здесь никаких новшеств – раз здание старинное, то, значит, и весь антураж должен соответствовать. Натуральный мрамор, полированное дерево, хрусталь, бронза и соответственно усатый швейцар с галунами.

Мужчина, время от времени прижимавший глаз к окуляру, меньше всего думал обо всех этих деталях. Он был на работе. Точно так же, как и рано лысеющий сорокалетний господин, завершавший в данный момент совещание с руководством финской фирмы. Там, внутри здания. Через некоторое время он выйдет из этой высокой, украшенной бронзой двери на площадь перед гостиницей. Шагнет из темного проема в залитое солнцем пространство. И это будет его последний шаг. Так должно быть, поскольку человек, докуривавший чужую сигарету, производил лишь один выстрел.

Один– единственный…

Недаром же его так ценили!

Колебание палубы под ногами совсем не волновало его. Во время постоянных, изнурительных чаще всего тренировок он привык стрелять с раскачивающихся качелей, лежа в гамаке, прыгая с четырехметровой высоты… И всегда в стволе его оружия, пристрелянного лично, находился только один патрон. Конечно, здесь было немножечко позы, но таков уж его стиль. Своеобразный вызов судьбе, не лишенный определенного изящества. Пока промахов не случалось, а следовательно, не было и причины менять свой стиль работы.

Один выстрел. Еще его называли золотым. Он и в самом деле стоил дорого. Иногда очень дорого. Получаемые суммы этот человек никогда не пересчитывал, полагая, что отлично исполненная работа и должна добросовестно оплачиваться…

Скорее интуитивно он почувствовал невидимое ему движение за закрытыми дверями гостиницы. Аккуратно положив недокуренную сигарету на ящик у стены рубки, он взял в руки свое оружие и, выставив в узкую щель между приспущенным стеклом и оконной рамой самый кончик глушителя, навинченного на ствол винтовки, прильнул к окуляру.

Обе створки дверей распахнулись. Стали выходить люди, облаченные в синюю с красным форму строителей, в традиционных касках на головах. Сейчас должен был выйти из тьмы на свет тот, на ком судьба уже поставила свой жирный крест.

Он вышел. Невысокий, поглаживающий крупной ладонью пробивающуюся свою лысину, которой уже не дано ею стать. Он повернул голову к спутнику, собираясь что-то сказать. Но в этот миг указательный палец человека, привставшего со стульчика в рулевой рубке, мягко, но решительно нажал на спуск.

Убийца всем телом, всем своим существом ощутил, как немедленно взорвался порох в гильзе, зажатой внутри патронника, как, облегченно выдохнув, обрела наконец свободу пуля. Строго ограниченную свободу.

Мишень была слишком очевидна.

В прицел было отлично видно, как резко откинулась вбок голова человека со странной фамилией Варавва.

Привычно разбирая оружие на части и засовывая их все в тот же холщовый мешок, светловолосый мужчина размышлял, что жизнь, как, впрочем, и смерть, полна фантастических, непостижимых уму совпадений и противоречий. Было бы просто изумительно, если бы валяющийся в данный момент на розовом мраморе полированных ступеней Варавва вел отсчет своего рода от того библейского Вараввы, разбойника, которого по требованию иудейского народа помиловал римлянин Понтий Пилат. А вот он, суперкиллер, как его иногда называют, решил вопрос иначе. Точнее, если по совести, не он сам решил, решили другие, а он лишь исполнил. Но ведь и Понтий не сам принимал окончательное решение, им повелевала высшая сила. В противном случае история пошла бы иным путем…

Разумеется, его миссия поскромней, но все-таки в только что свершившемся акте ему привиделось нечто библейское, вечное.

Он никогда не жалел об однажды использованном оружии, уносившем с собой в небытие частицу и его самого. Как не мучился душой и по поводу своих мишеней. И в этом также крылась причина его постоянного успеха.

Одной затяжкой он докурил не успевшую погаснуть сигарету и щелчком выстрелил окурок в серую, грязную воду за окном.

Мешок был заполнен, затянуты тесемки. Через три-четыре минуты, когда с площади прилетят истеричные вопли милицейских и медицинских сирен, сюда, в рубку, поднимется рыжий механик со сладострастным выражением на сытой роже и отправит груз вместе с гирей на дно Невы. Только за одно это он получит тысячу баксов, которые оставлены ему в конверте, лежащем возле рулевой колонки. Ну и еще за то, что при особой необходимости он вынужден будет припомнить какого-то инвалида-попрошайку, который отирался возле его судна, пока он сам занимался любовью со своей снохой Катериной. Девка-то в самом соку, а мужик ее – точная копия рыжего механика, только помоложе, – того будто не замечает. Эх, непросты семейные дела, и кто из нас без греха?… Да и девку жалко…

По набережной Невы в сторону от площади неторопливо уходил стройный мужчина в изящном костюме из серой немнущейся ткани, мягких замшевых ботинках и с плащом на руке.

– Ну вот и все, – негромко сказал он сам себе. И хмыкнул: – Солоник им нужен!…

В этот же день он взял такси и отправился в Петергоф, где еще ни разу не был. Устроил себе своеобразную экскурсию в великое прошлое России. После чего вкусно и сытно отобедал в дорогом ресторане, а поздним вечером возвратился в свой скромный номер в гостинице «Европейская».

Он никуда не торопился. Включил телевизор, сообщавший о городских новостях, просмотрел хронику криминальных происшествий, выслушал мнения оперативников, отвечавших на многочисленные вопросы рвущихся к ним с микрофонами журналистов. Отчасти его заинтересовало известие о том, что сегодняшнему дерзкому и, совершенно очевидно, заказному убийству придается громкий политический смысл. Оказывается, этот Варавва был президентом концерна «Северо-Запад», финансировавшего партию «Солидарность трудящихся», основанную недавно группой молодых бизнесменов и политиков, оппозиционно настроенных в отношении правительства. Но все эти детали были уже совершенно неинтересны.

Проверив запертую дверь, он открыл платяной шкаф и обнаружил в глубине его кожаный кейс. Достал, поставил на стол, открыл и, не считая, просто пробежал глазами по плотным пачкам долларов, тесно уложенным в кейсе. Взял лежащий сверху конверт, уже понимая, что денег в кейсе больше, чем ему следовало получить. Значит, здесь и аванс за новую работу. Они не сомневались, что он не откажется от предложения.

Кейс он закрыл и убрал обратно в шкаф. А с конвертом в руках уселся в кресле возле настольной лампы. Закурил и только после этого вскрыл конверт.

В нем лежала фотография молодого человека с волевыми чертами лица и холодным взглядом глубоко сидящих глаз. Жесткий бобрик волос, высокий, но нахмуренный лоб, квадратный подбородок, сжатые в ниточку губы…

Сидевший в кресле отодвинул фотографию на длину вытянутой руки, приблизил, закрыл глаза, запоминая. Показалось странным сравнение данного типа лица с музейными римскими патрициями и цезарями, которых он видел сегодня в петергофском дворце.

На обороте фотографии было написано: «Генеральный директор ОАО „Северо-Запад“ Каждан Вадим Петрович». И ниже цифра «100 000». Последнее являлось стоимостью очередного заказа. Отдельно на квадратном листочке значился адрес Каждана.

Прочитав его, мужчина улыбнулся: судьба снова подавала ему свой знак. Дача Каждана, где тот проживал постоянно, находилась в Петергофе.

Однако, как следовало из следующей строчки, набранной на компьютере, в настоящее время и еще в течение ближайших трех суток господин Каждан будет находиться в Москве, в Министерстве экономики. А остановился он в гостинице «Рэдиссон-Славянская». Иными словами, исполнителю предоставлялось право выбора места встречи со своим клиентом.

Для размышлений ему хватило пяти минут. После чего он решительно поднялся, разделся, принял в ванной душ, побрился и надел чистое белье. Фотография и записка возвратились в конверт, а тот лег во внутренний карман серого пиджака.

Через полчаса с небольшим чемоданчиком и кейсом в руках он спустился вниз. Пожилой администратор искренне посочувствовал гостю, срочные дела которого отзывали его в Москву, так и не дав возможности более подробно ознакомиться с достопримечательностями северной столицы. Однако же тут имелись и свои плюсы: не будет мороки с билетом. Сезон еще не наступил – и спальные вагоны «Красной стрелы» остаются практически полупустыми.

Сам же администратор после ухода приятного мужчины раскрыл книгу регистрации и вычеркнул жильца сорок первого номера Светличного Сергея Николаевича, бизнесмена из Москвы, проживающего, согласно его паспортным данным, на улице Старая Басманная, тридцать шесть, квартира одиннадцать…

Глава 1. ВРЕМЯ ОСТОРОЖНЫХ И ПОСЛУШНЫХ

Грязнов едва не опоздал на коллегию Министерства внутренних дел и теперь злился, что приходилось под насмешливыми взглядами коллег пробираться в первые ряды, поскольку задние были полностью заняты.

В последний год от обилия сидячей работы начальник МУРа погрузнел, наметившаяся было плешь превратилась в лысину, окруженную густым еще, правда, венчиком некогда рыжих волос. А очки, которые он непременно надевал, отправляясь на важные совещания, придавали его внешности серьезный и даже ученый вид.

Пока Грязнов пробирался вдоль ряда, заставляя некоторых из уже сидящих коллег подниматься, чтобы пропустить его к тому месту, откуда ему призывно махнул рукой начальник Следственного комитета МВД РФ Евдокимов, вошел министр.

Панкратов сухим кивком приветствовал сидящих в зале, как уже принято в последнее время в верхах, поздоровался за руку с двумя своими первыми замами, занимавшими места справа и слева за длинным овальным столом, и сел.

– Слышь, Вячеслав, – наклонился к Грязнову Евдокимов, – ты уже в курсе, что в Питере замочили какую-то шишку?

– В каком смысле? – шепотом спросил Грязнов.

– В смысле – замочили?

– Да нет, – шишка.

– А-а, – пренебрежительно отмахнулся Евдокимов, – им сейчас удобнее всего по каждому случаю шить политику. Совсем работать разучились… Мух ноздрей давят. Ну, я слышал, наш им сегодня выдаст.

Евдокимов кивком указал в левую сторону рядов, где сидела группа питерских руководителей Главного управления внутренних дел. Именинники, значит. Грязнов вытянул шею, чтобы разглядеть, кто приехал, и увидел Виктора Гоголева, недавно назначенного начальника Петербургского уголовного розыска. Он был на полголовы выше своих коллег. Словно почувствовав на себе взгляд Вячеслава Ивановича, Виктор Петрович медленно повернул голову, узнал и едва заметно кивнул.

Между тем Виктор Анатольевич Панкратов, с явным осуждением поглядывая на группу питерцев, говорил именно о вчерашнем убийстве президента крупнейшего в Северо-Западном регионе концерна Дмитрия Дмитриевича Вараввы, с которым, как выяснилось, был лично знаком новый, недавно избранный Президент Российской Федерации. Не требовалось большого ума, чтобы понять: весь пафос выступления министра внутренних дел Панкратова был наверняка продиктован уже состоявшимся нелегким для него разговором в кремлевском кабинете.

Далее министр, оттолкнувшись от конкретного вопиющего факта, вернулся к сводке, подготовленной аппаратом, по поводу состояния дел с преступностью. Не о борьбе с ней, а именно о преступности, как таковой. Цифры, которые он при этом приводил, были действительно впечатляющими: за последние несколько лет девять тысяч умышленных убийств, более двадцати только за прошедшие три месяца. Причем выполненных по заказу. То есть практически нераскрываемых. И вот теперь уже, перейдя, собственно, к деятельности правоохранительных органов Петербурга, министр буквально излился желчью в адрес местного милицейского руководства, обильно цитируя при этом президента. А цитаты эти, при всем умении нового президента сдерживать свои эмоции и касаться исключительно фактов, казались поистине убийственными. Или же таковыми представлялись присутствующим на коллегии в интерпретации Панкратова.

Грязнову, да и не только ему, было хорошо известно о, скажем так, натянутых, если не вовсе не приязненных отношениях нового президента с питерским губернатором Алексеевым. Они сложились таковыми еще в прежние годы, когда нынешний президент еще работал в Петербурге, а одно время даже постоянно контактировал с Алексеевым. Дальнейшие дороги, как говорится, у них разминулись, но высокая политика снова свела не то чтобы бывших врагов, но что не друзей – это точно.

Алексеев, губернаторский срок которого заканчивался в ближайшие месяцы, вовсе не собирался оставлять свой важный и в экономическом, и, разумеется, в политическом смысле пост. У президента же, если верить пиаровским слухам, были на этот счет совсем иные планы. И борьба тут, судя по всему, обещала быть весьма драматичной.

С другой стороны, не совсем понятен был в данный момент и пафос Панкратова. Ведь, опять же по слухам, вероятно не без оснований циркулировавшим в здании министерства на Житной улице, а кроме того – в Думе на Охотном ряду, не говоря уже о Белом доме на Краснопресненской набережной, нынешний министр внутренних дел и петербургский губернатор были связаны крепкой и давней дружбой. Чуть ли не учились вместе. Но слухи слухами, а вот факты – вещь упрямая. И было доподлинно известно, что во время прошлогоднего скандала, возникшего в северной столице, когда в прессу были сброшены сведения о привлечении бюджетных денег во время предвыборной кампании Алексеева, боровшегося за губернаторское кресло, не кто иной, как Виктор Анатольевич Панкратов, срочно оказавшийся тогда в Петербурге, сумел как-то повлиять на думскую комиссию, занимавшуюся расследованием этого грязного дела. После чего оно само собой и заглохло. Как было сказано, оно оказалось спровоцированным злостными измышлениями, активно распространяемыми оппонентами действующего губернатора. В общем, довольно темная история, которая на фоне происходящего в России выглядит обычными предвыборными пиаровскими играми. Пиар, как объяснил Грязнову племянник Денис, – от английского «паблик релейшнз», то есть связь с общественностью. А тут – та еще связь и с той еще общественностью…

«Засоряют родную речь черт-те чем!»– возмущался Грязнов, понимая в то же время, что их маразм уже давно вторгся в российскую жизнь и, накладываясь на маразм отечественный, однажды выдаст такой букет, что кое-кому мало не покажется…

После уничтожающего выступления министра, помянувшего, по известному выражению, всуе и все руководство региона – вот тебе и лучший друг губернатора Алексеева! Ну просто думай что хочешь! – пришлось выступить начальнику Петербургского ГУВД, который уже понял, что дни пребывания его на генеральской должности сочтены. Речь его была вялой, оправдывающейся, констатирующей всем давно известные факты. Ничего нового или конкретного он не предложил, в основном ссылался на объективные трудности, как то: отсутствие средств на агентурную работу, на следственные мероприятия, даже на топливо для транспортных средств, не говоря уже хотя бы о малом повышении окладов действующим сотрудникам. Вещи не новые, всем надоевшие и решаемые, главным образом, в постановлениях, а не на практике. Одним словом, сказано было немало, а по существу – ни о чем.

Грязнов с сожалением слушал безликое и абсолютно некритичное выступление, но думал не о судьбе начальника, а о Викторе Петровиче Гоголеве, которого, под общую косу, может достать руководящий гнев. Питерскому угро тоже особо нечем было похвастаться, хотя сыщики – и это отлично знал Грязнов по собственному опыту – там работали практически на износ. А что касается заказов, то тут вовсе нет никакой необходимости иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что все громкие убийства последних лет являются в той или иной степени результатом криминальных разборок, в которых участвуют уже не просто воры в законе или криминальные авторитеты, а бери гораздо выше – большой бизнес, не успевший переделить якобы бесхозную государственную собственность, и государственные чиновники, оседлавшие такой высокий уровень, до которого иному сыщику и в жизнь не добраться… Вот Витьку будет жалко.

Однако вопреки ожиданию большинства присутствующих на министерской коллегии никаких незамедлительных оргвыводов Панкратов делать не стал. Напротив, будто проникшись безмерными заботами питерских товарищей, он снизил тональность разноса, подведя общий смысл жесткого разговора к тому, что, по мнению президента и его собственному, питерцам придется очень много поработать, чтобы восстановить к себе доверие и лично президента, и Министерства внутренних дел.

Опять, значит, общие слова… Гора родила мышь… Нет, сказал в завершение министр, прежде чем перейти к другим вопросам, помощь питерцам будет несомненно оказана. По указанию генерального прокурора, с которым министр имел встречу накануне, в Питер будет направлена бригада следователей из Генпрокуратуры, которые и покажут местным кадрам, как надо работать в современных условиях, когда почти повсюду в стране идет процесс сближения криминала с госчиновничеством на политической и экономической основе.

Грязнов дождался Гоголева в вестибюле здания министерства. Виктор был мрачен.

– Ты хоть пообедать-то успел? – спросил Вячеслав.

– Да когда?… – отмахнулся Гоголев. – Ну как тебе наш?

– Молочный кисель. – Грязнов с детства ненавидел это блюдо. – Но, видно, все-таки попал в нужную струю. Не стал обострять и вроде бы даже принял все обвинения в свой адрес, хотя ни в одном не признался. Это, брат, большая наука, нам с тобой не по плечу.

Гоголев с сомнением посмотрел на приятеля, но промолчал.

– Надеюсь, у тебя на вечер никаких мероприятий не запланировано?

– Мы уезжаем «Стрелой», – ответил Виктор Петрович.

– Тогда плюй на свое начальство и поехали обедать, – решительно предложил Грязнов. – Если будут вопросы, скажешь, что проводил консультации с коллегами из МУРа. А я подтвержу…

Отправились традиционно в «Узбекистан», где у Грязнова был кабинетик, в котором можно было говорить о чем угодно и в абсолютно спокойной обстановке. Ну а кроме всего прочего, еще и кухня! Та еще, настоящая, из славного социалистического прошлого.

По дороге Виктор спросил:

– Так чем же тебе понравилось выступление нашего генерала?

– А разве я сказал, что понравилось?

– Тогда я не понял?…

– Мы поговорим… – Грязнов кивнул на шофера Мишу.

Обсуждать руководство в присутствии подчиненных, даже тех, кому веришь, начальник МУРа не считал необходимым. Любой человек слаб, а формула: «Слово – не воробей, поймают – вылетишь» -была как нельзя более актуальна. Гоголев посмотрел на Вячеслава Ивановича и усмехнулся.

– Помнится…

– Все было, Витя, – глубокомысленно изрек Грязнов. – А я чем дольше живу, тем вынужден все чаще прислушиваться к словам нашего общего друга Сани Турецкого, да, впрочем, и собственного племянника Дениса. Кажется, снова приходит время осторожных и послушных. Понятна формулировка?

– Еще как… Да, видимо, ты прав. Это что, новые веяния?

– Похоже, грядут изменения. Но в них мало кто верит, хотя и надеются.

– У нас тоже идут такие разговоры. Точнее, возникают. Все же он из наших.

– Угу, – пробурчал Грязнов, понимая, что Гоголев говорил о новом президенте, имевшем самое непосредственное отношение к силовикам, возглавляя одно время Федеральную службу безопасности. Будет очень жаль, если вес, который заказывает себе штангист, выходя на помост, окажется ему не по силам.

– Ну у него вроде другой профиль! – засмеялся Гоголев.

– Все так. Но чтоб выкинуть с татами тот груз, что достался в наследство, требуется не только умение, но и мужество. Дзюдо переводят как «благородный путь»… Не знаю, не знаю…

– Считаешь, для России рановато?

Грязнов не ответил, лишь пожал плечами. На этом их эзопов диалог закончился. А возобновился разговор уже в новом качестве за столом в закрытом кабинете ресторана «Узбекистан».

– Мне сегодня наш главный следак сообщил о какой-то шишке, упавшей в ваших краях, – начал Грязнов, когда взяли по рюмочке и утолили первую потребность в закуске. – Валил, между прочим, на политику. Это так? И что, это в самом деле чувствительный удар по нашему новому?

– Насколько я разбираюсь в колбасных обрезках, Слава, некая связь тут имеется. Но настолько отдаленная, что, видно, кое-кому пришла идея блефануть: а ну как пройдет! Как я понимаю это дело, наш питерский триумвират – я имею в виду тех, у кого в городе и вообще регионе на сегодняшний день в руках реальная власть, – начал зачистку перед очередными губернаторскими выборами. В этом вся соль. Дима Варавва сильным противником не был, но у него были деньги. И наверняка побольше, чем у нашего губернатора четыре года назад. Включая и те бюджетные, которые Алексееву в конце концов удалось списать. Не без московской помощи, разумеется. Ты знаешь, о ком я.

– Догадываюсь.

Гоголев не назвал фамилию Панкратова, но и без этого было понятно, что речь шла именно о нем. Неприятное это чувство – уличать собственное начальство в бесчестности. Но, к сожалению, такие понятия, как коррупция, в российском Уголовном кодексе отсутствуют, следовательно, и ненаказуемы. Поскольку мы все еще играем в ту демократию, которая к подлинной имеет такое же отношение, как… ну, к примеру, гуманизм к расстрелу Дома Советов… Ставшего затем презрительным БэДэ, а позже – холуйским Белым домом.

Почему– то все чаще в последнее время вспоминались те трагические дни конца девяносто третьего, возникали из небытия его «герои», быстро и ловко сменившие свою расчетливую политическую принципиальность на успешный и вовремя приватизированный бизнес. Отдаленным уже эхом разносил эфир визгливый голос благополучной и «всенародно любимой» актрисы, требовавшей раздавить гадину. Это про депутатов Верховного Совета, про соседей, иной раз даже по лестничной площадке…

И вот, кажется, подходила к концу эпоха бандитского передела, все реже стали ссылаться на тот исторический факт, что-де и Америка в свое время прошла подобный этап, после чего дети морских пиратов и придорожных разбойников становились благопристойными джентльменами, сливками общества. Да и о чем, собственно, говорить, если российские нувориши от криминального бизнеса успели уже освоить райские кущи Лазурного побережья, а их отпрыски вполне сносно чувствуют себя в разных Гарвардах и Оксфордах…

Все так. Никто, кстати, не собирался всерьез поворачивать историю вспять, но очень не хотелось бы новой крови, с которой в России начинается каждая новая эпоха. Однако для спокойствия нации требовалось жесткое слово, был необходим решительный жест. И ждали его от только что избранного президента, поскольку от предыдущего так ничего и не дождались. А у нового лидера страны было одно, но важное преимущество перед добрым десятком его конкурентов, рвавшихся на самый верх: он был для большинства политтусовщиков темной лошадкой, однако сам полностью владел информацией. Он был из «своих».

Так размышляли Грязнов с Гоголевым, может, и невеликие политики, зато высокие профессионалы в своем деле, сыщики до мозга костей. Гоголев же еще крепко надеялся и на то, что с помощью президента в бывшей его, как говорится, вотчине будет наконец наведен порядок и Питер перестанут именовать криминальной столицей России.

От большой политики, без которой нынче не обходится ни одно застолье – еще одна сугубая черта российского характера, – перешли к частностям. Грязнова интересовала в чисто профессиональном плане последняя заказная акция в Петербурге. Некоторые детали, что во время коллегии нашептал на ухо Евдокимов, указывали на то, что заказ выполнен профессионалом экстра-класса.

Виктор Петрович подтвердил: действительно, был произведен один выстрел. Предположительно из снайперской винтовки. С довольно приличного расстояния. Не оставлено решительно ни малейших следов.

– Короче, Слава, если бы я не знал, что известный Солоник перешел в мир иной, я бы не сомневался, что это его работа. Его почерк.

– А ты лично видел его труп? – с иронией поинтересовался Грязнов.

– Нет, но…

– Вот и я не видел. А русский мужик, к которым я с удовольствием отношу и себя, пока не пощупает, не поверит. Неплохое, кстати, правило.

– Однако имеются свидетельства!

– Чьи? Греческой полиции? А они что, не люди? Им вполне хватает своей зарплаты? Но даже если мы примем гибель Солоника за данность, то почему бы не поставить вопрос несколько в иной плоскости? Например: да, был такой уникальный парень. Однако его мастерство не божий дар, а результат настойчивых тренировок. Плюс соответствующие физические данные. Разве все это, вместе взятое, невозможно повторить? И вот находится человек, полностью соответствующий Солонику по всем параметрам. Что дальше? А дальше легенда продолжается. Кумир возвращается. Как тот бессмертный Фантомас.

– Игра в двойников?

– И это тоже. Но давай подумаем о психологическом факторе. Если, скажем, новоявленный киллер работает под Солоника, сохраняя и, возможно, даже подчеркивая, как ты говоришь, его почерк, то и мы вполне можем сделать для себя какие-то выводы. К примеру, мы уже знаем, как работал Саша Македонский. Как ему обеспечивали подход к объекту. Как он выглядел и какие способы мимикрии предпринимал. Мы многое теперь знаем. Конечно, я не уверен, что твой – как его там? – Варавва, стал жертвой именно Солоника, но кому-то этот образ не дает покоя, и тогда киллер, присвоивший себе стиль, будем считать, покойного супер-киллера, должен невольно повторить и его ошибки. О которых знаем мы, но совсем необязательно, что знает он, этот новый убийца. Понятна мысль? Или же все мои построения ни к черту.

– Не скажи, тут есть… есть, Слава. Надо будет еще разок поглядеть, понюхать. Спасибо за совет. А ты не в курсе, кому будет поручено расследование? Кто возглавит оперативно-следственную группу?

– Ну да, – засмеялся Грязнов, – тебе, разумеется, Саню подавай! Спелись!

– При чем здесь это? Я в том смысле, что если Панкратов имеет в виду варяга, то лучше Турецкого не придумаешь. Ты бы, между прочим, сделал добро своим питерским коллегам, заглянул бы к Меркулову. Подсказал, что ли. Я так понимаю, что мимо Константина Дмитриевича такие вопросы не проходят.

– В конечном счете решение будет принимать он, как зам генерального по следствию. А вот что касается Сани, тут не знаю, честное слово. На нем висят два или три тухляка, и он, по-моему, даже захандрил по этой причине. А когда Александр Борисович хандрят, можешь себе представить, что это такое!

– И Константин Дмитриевич разрешает ему это дело? – засмеялся Гоголев.

– У Меркулова своя точка зрения. Он считает, кому много дано, с того много и спросится. И навешивает на Саню новые и новые тухляки. Как лучшему другу.

– Вот уж воистину: избави Бог от друзей, а с врагами мы и сами как-нибудь… Но данная ситуация, скажу тебе, Вячеслав, лично для меня плюсовая, поскольку этот киллер сделал свое дело чисто. Практически не оставил следов и свидетелей. А шишка, как ты его называешь, то есть Дима Варавва, даю голову на отсечение, убит по политическим мотивам. Он мешал нашему триумвирату. Поддерживал финансово болдинскую партию. Мог стать, да и стал бы непременно, главным соперником нашего нынешнего Алексеева.

– Слушай, друг ты мой, – оживился Грязнов, – уж не хочешь ли ты заявить, что это губернатор Алексеев с помощью лучшего друга министра МВД Панкратова потихоньку расправляется со своими будущими конкурентами в политике?

– Не знаю, что говорят тут у вас, какими сведениями пользуетесь, а у нас, в Питере, по данному поводу давно уже пришли к общему знаменателю. Если хочешь однозначно, то – да.

– Откуда такие сведения, если не секрет?

– Да какой секрет? – поморщившись, отмахнулся Гоголев. -Чем у нас кончаются все министерские проверки, знаешь? А ничем! Потому что накануне, как говорится, разбора полетов из Москвы раздается телефонный звонок от господина Панкратова, и после этого все выводы проверяющих выглядят с точностью до наоборот.

– Но он же все-таки министр, – с упрямой улыбкой возразил Грязнов. – А потом, где ты видел указ об отмене телефонного права? Он же, поди, не приказывает, а советует? Ибо обладает куда большей информацией, чем все эти комиссии, вместе взятые. Да и к тому же с самого-то верха ему наверняка видней? И еще добавлю: если комиссии так легко соглашаются с мнением министра, значит, скорее всего, у них самих были на этот счет большие сомнения. Которые можно трактовать и так, и этак. А в подобных ситуациях всегда побеждает целесообразность, верно? Не мне тебе это говорить.

– Странный ты какой-то, Вячеслав, – после небольшого раздумья заметил Гоголев, настроение у которого заметно ухудшилось. И так уж не блистало, а теперь вообще, что называется, дошло до нуля. – То ли дурака валяешь со мной… То ли дошлым стал. Изворотливым…

– Ха! – словно обрадовался Грязнов. – Заметил? Я ж тебе с самого начала сказал: это, брат, большая наука! Стены собственным лбом таранить не велика честь. А ты лучше прикинь, поставь себя на место того же Панкратова. Или, на худой конец, Алексеева. Опять же прикинь не слова, которые говорятся на совещаниях типа сегодняшнего, а хотя бы некоторые дела, да хоть и свои собственные. Вот скажи, тебя нынче часто вызывают наверх и дают ценные указания, а? Ведь забыл уже, что это такое!

– Да разве только в этом дело!

– Ты знаешь, Витя, я вообще стараюсь ни в каких разборках не участвовать, тем более министерских. Почему? Да потому, что пахнут они… непристойно. Мягко выражаясь.

А вот теперь захохотал Гоголев.

– Ну Грязнов! – разводил он руками. – Ну оторвал! Это ж надо! Непристойно! Откуда слово-то такое выкопал? Из какого словаря? Скажи кто, ни в жисть бы не поверил! Чтоб Грязнов и – непристойно!…

– Bо! – воскликнул Вячеслав. – Теперь ты наконец, кажется, стал понимать. Все меняется, Витя. И мы тоже меняемся. Но ты так и не ответил, из каких источников черпаете информацию?

Гоголев помолчал, успокоился. Они налили по рюмочке, чокнулись, выпили, стали закусывать. И только после длительной паузы Виктор Петрович вернулся к вопросу Грязнова. Внимательно посмотрел на своего старого товарища и сказал:

– Тебе как другу… Но строго между нами. Я сегодня был у Латникова…

Произнес он это так, будто разговор с первым заместителем министра внутренних дел, курирующим, в частности, и уголовный розыск, был явлением необычным и, более того, весьма значительным.

– Ну и что? – Грязнов явно не разделял этой значительности.

– Ты вообще-то с ним знаком?

– Вижу на совещаниях. А тебя что, после беседы с ним обуревают возвышенные чувства?

– Не ерничай, Слава, – не принял легкомысленного отношения Грязнова Гоголев. – Скажу тебе честно, я в первый раз увидел толкового, умного человека.

– Ну уж ты скажешь! – протянул Грязнов. – А я что же? А тот же Турецкий? А ты вообще хоть иногда в зеркало смотришь?

– Да ну тебя к черту! – не выдержал Гоголев. – С тобой же ни о чем нельзя поговорить серьезно… Нет, в данном случае я готов отвечать за свои слова. А речь у нас, между прочим, шла об очень важных вещах.

– Примера не жалко?

– Ну, во-первых, в ближайшее время возникнет несколько громких процессов…

– Опять, что ли, на олигархов бочку покатят? – с иронией спросил Вячеслав.

– Ну вот видишь, сам, оказывается, знаешь.

– Да не знаю я, честное слово. Просто мне давно уже все это обрыдло. Популизм этот… Ну а еще чего он сказал?

– Ты, я смотрю, относишься к Латникову не очень, да?

– Витя, дорогой ты мой, я не знаю, как вам видно из Питера, но у меня твердое убеждение, что Валентин Евгеньевич Латников давно и небезуспешно рвется в Белый дом, ну на худой конец и главный кабинет на Житной тоже не помешает. А отсюда и честность, и неподкупность, и особая доверительность в разговорах с людьми, подобными нам с тобой. Поди, предваряя итоги сегодняшнего совещания, предупредил: мол, не тушуйтесь, работайте как работали, на вас наша главная опора… Так?

– В общих чертах, – неохотно согласился несколько обескураженный Гоголев.

– Эх, Витя, друг ты мой старый!… Уж какие мы с тобой стреляные волки, а все маху даем. Все на что-то надеемся… Вот придет новый барин, он рассудит. Он всем сестрам по серьгам. Не надоело?

– Значит, ты считаешь, что я зря?…

Грязнов лишь пожал плечами: мол, понимай как пожелаешь… Больше они в этот вечер о делах старались не говорить, найдя иные темы для беседы – о прошедшем еще одном лете, о семейных делах Виктора и племяннике Вячеслава, который весьма успешно развивал деятельность агентства «Глория», основы которого заложил еще сам Вячеслав Иванович. К большой политике они не возвращались. Каждый остался при своем мнении. Грязнов не поколебал убеждений Гоголева относительно заместителя министра Латникова, а Виктор Петрович не стал дальше убеждать Вячеслава в том, что замена Панкратова Латниковым – это, пожалуй, единственное, что может действительно привести к реальным переменам в их ведомстве. А возможно, и в обществе. Ведь прав же Валентин Евгеньевич, говоря, что пора дать по рукам зарвавшимся олигархам и высокопоставленным чиновникам, тесно окружавшим прежнего, немощного президента и полагавшим, что их статус-кво не изменится. Да и потом, должен же кто-то конкретно помочь новому лидеру сформировать свое отношение к навязанному, по сути, окружению? А то что-то уж больно долго он молчит, не высказывается, словно ждет чего-то. Что же касается сегодняшнего выступления министра, то оно, скорее всего, является отражением нечеткой, двойственной политики самого министерства – и нашим, и вашим. Не более. Оттого и беззубое. Хотя и крикливое…

Глава 2. ЗАКАЗ НА КИЕВСКОМ

Сергей Николаевич Светличный действительно проживал в Москве на Старой Басманной улице. Но и в РЭУ, и соседи по лестничной площадке знали, что Серега двухкомнатную квартиру свою сдает за доллары какой-то сомнительной семейной паре беженцев из Азербайджана, а сам проживает где-то на даче под Москвой, которая ему неожиданно досталась по наследству от помершей тетки. Дача, по словам того же Сереги, была зимней, со всеми возможными в сельских условиях удобствами, то есть душ и сортир во дворе, а дрова для печки сложены вдоль стенки старого сарая загодя. Вода соответственно из персонального колодца, вырытого, кажется, еще до войны, в конце тридцатых. Ничего более конкретного никто не знал. Кстати, и сведения насчет оплаты в долларах были почерпнуты из разговоров бабулек на лавочке у подъезда, толком-то кто скажет? Ведь сразу, поди, такой налог накатят, что жилье себе дороже обойдется.

Обо всем этом был в курсе светловолосый мужчина, в кармане которого лежал подлинный паспорт Сереги Светличного. Именно подлинный, тогда как сам хозяин владел всего лишь дубликатом, выданным ему взамен украденного, – так он написал в заявлении в отделение милиции, хотя на самом деле потерял документ по пьянке, но за утерю следовало платить штраф, а так он отделался выговором начальника паспортного стола. В оригинале, выданном еще при советской власти, были две фотографии Сереги – восемнадцатилетнего и когда ему исполнилось двадцать пять. Сейчас ему хорошо за тридцать, хотя выглядит он достаточно молодо, однако любой придирчивый взгляд вряд ли бы обнаружил некоторое несходство основных параметров лица фотографии в паспорте и у нового владельца паспорта. Со временем, известно, выражение лица меняется, грубеют черты, поэтому для серьезного анализа необходима довольно сложная экспертиза. А с чего бы вдруг в обычной жизни возникла в ней необходимость?… Похож, и ладно.

А владелец паспорта был действительно похож на Сергея Николаевича Светличного. Собственно, это обстоятельство и продиктовало в свое время необходимость «утери» документа его прежним хозяином. И, зная теперь о нем практически все основное, новый Сергей мог не беспокоиться за собственную судьбу. Просто надо быть постоянно в курсе дел оригинала и не пересекаться с ним. Поскольку такое «пересечение» определенно стоило бы подлинному Светличному жизни. Но пока в ликвидации того не было острой необходимости.

Итак, новый Сергей Николаевич прибыл в Москву и прямо тут же, с соседнего вокзала, отправился на электричке в Кратово, что по Рязанке. Там, на Первомайской улице, он круглый год снимал часть дачи. Дом стоял в глубине старого, заросшего лопухами сада, имел два выхода: один для старичков-хозяев, а другой – для жильца. Хозяева были людьми спокойными и нелюбопытными, им было в высшей степени наплевать, чем занимается симпатичный и одинокий молодой человек, снимающий у них две утепленные комнаты с верандой, лишь бы вовремя платил за жилье да шумных компаний не водил. А уж они сами следили, чтобы в ведре постоянно была свежая вода, а в комнатах тепло от печки, которую они топили со своей половины дома.

Дачное жилье тоже соответствовало легенде Светличного. Но главное заключалось в том, что практически ни один человек, с кем был связан делами Сергей Николаевич, не знал о нем. Способ же связи был прост, как и все нынче в этом мире. Молодой человек, сидящий на телефоне и представляющийся менеджером Акимовым, записывал сообщения для Сергея Николаевича, а сам Сергей Николаевич звонил раз в сутки и оставлял свои распоряжения, которые касались в основном места и времени встречи для обсуждения условий каждой новой работы.

Зная, что дома его обед не ждет, Сергей Николаевич сошел с электрички в Быкове и отправился неспеша в аэропорт. Погода стояла прекрасная, не холодная и не жаркая, ходу было минут пять-семь, зато там и хороший ресторан, и московский телефон.

Не предполагая еще, как сложится день, он плотно пообедал и под кофе выпил пару рюмок коньяку. И вид у него был как у всякого благополучно завершившего свои московские дела и покидающего столицу провинциального бизнесмена средней руки, то есть при деньгах, но без особых претензий.

Затем он посмотрел на свои часы: приближалось время ежедневной связи, если, конечно, не случалось форсмажорных ситуаций.

Из уличного телефона-автомата Сергей Николаевич набрал нужный номер. Менеджер Акимов был у аппарата. И записал сообщение, что для проведения сантехнических работ в гостинице «Киевская», что расположена возле одноименного вокзала, сегодня вечером потребуются двое подсобных рабочих.

Следующий звонок был сделан из соседней телефонной будки. Приезжий звонил старому приятелю дяде Вите. Просьба была обычной: опять потребовался кое-какой инструмент. А дядя Витя слыл знатным умельцем: металл в его руках творил чудеса.

Старик понял, о чем шла речь, и пригласил звонившего посетить его, ну скажем, да хоть и завтра, прямо с утречка, чтоб потом весь день зря не пропадал.

А проживал дядя Витя неподалеку, в поселке Ильинская, где и работал слесарем при заводишке, выпускающем минеральную воду. Владел слесарь большим, старым уже домом, к которому был пристроен кирпичный сарай, он же механическая мастерская. Дядя Витя в просьбах никому из соседей не отказывал, если случалась нужда по металлической части: ключ там потерял, у чайника наследственного серебряный носик отпаялся, самовар ли сгорел, – все шли к дяде Вите, не встречая отказа.

Но подлинной и главной страстью старика было оружие. Правда, знали об этом считанные единицы. Сергей Николаевич знал. Он каждый раз сам привозил нужный ему для работы карабин, пистолет, либо «калаш» и просил дядю Витю «дотянуть» оружие. А у дяди Вити по каждому очередному экземпляру возникали уже и свои соображения. Короче, проект обсуждался, после чего мастер засучивал рукава, а спустя некоторое время Сергей Николаевич получал, по сути, уникальный инструмент для одноразового использования. Для выполнения заказа. После чего оружие или тщательно хоронилось, или оставлялось на месте исполнения заказа – словно в насмешку над нерадивыми ментами, только разводившими руками после очередного заказного убийства.

Дядя Витя не оставался внакладе, редко тиражируя свои изобретения. Его оружие стоило дорого, но оно и стоило того. Зарабатывая на одном этом, старый мастер мог себе с легкой душой позволить проявлять подлинное бескорыстие в отношении всех этих хозяев старых кастрюль и самоваров, слывя человеком добрым и безотказным.

Вернувшись на дачу, Сергей Николаевич зашел к хозяевам, сообщив, что прибыл из очередной командировки. Бабке вручил кулек дорогущих трюфелей, купленных в буфете аэропорта, а старику – бутылку «смирновской», пусть погудит маленько. После этого он ушел к себе, переоделся, взял в сумку все необходимое и отправился в Москву, на Киевский вокзал, для рекогносцировки.

С «подсобниками» он встретился в вестибюле гостиницы «Киевская» точно в назначенное время. Втроем они, переодевшись в припаркованном у гостиницы микроавтобусе в голубую униформу вокзальных носильщиков, обошли весь вокзал, который в связи с очередными обострениями чеченских событий, как и прочие многолюдные общественные места, был насыщен милицейскими. Огляделись, прикинули, отметили, что с некоторых точек отлично просматривались подходы и подъезды к «Славянской», а также гостиничные автостоянки. После чего вернулись в микроавтобус, снова переоделись. «Подсобники» получили – каждый свое – задания от Сергея Николаевича, с чем он и отпустил их. Следующая встреча должна была состояться завтра утром в кафе на Большой Дорогомиловской.

Один из помощников отправился в «Рэдиссон-Славянскую», чтобы выяснить буквально все о постояльце из Петербурга господине Каждане: в каком он номере, куда выходят окна, каков распорядок дня, когда выезжает, на чем, кто сопровождает и все остальное, что имеет решающее значение при выполнении заказа.

Второй – специалист по оружию – отбыл в своем микроавтобусе к посреднику, осуществляющему поставки необходимого вооружения. Он был страшный жучила – тот сукин сын, поставщик, но зато и выполнял практически любой заказ буквально в считанные часы. Он жил и работал под Москвой, служил в воинской части. Сергей однажды встретился с ним, в начале своей работы, и понял, что с этим жучилой по кличке Майор можно сотрудничать. Тем более что он имел крепкую «крышу» где-то в военных верхах.

Оглядев место будущего действия, Сергей заранее продумал, что ему понадобится, сделал заказ и выдал соответствующую сумму «подсобнику». Оружие он всегда приобретал сам, сам следил за его подгонкой, а после без жалости оставлял. Профессия требовала.

Покончив с основными делами, он решил наконец, что может немного подумать и о себе. Наугад среди возможных кандидатур выбрал Алену Перовскую и позвонил ей. Алена считала себя актрисой, была очень неплохо сложена, не ленива, но пока призвание свое могла как-то реализовывать, работая на подпевках у какого-то – Сергей Николаевич не интересовался – очередного эстрадного монстра. Хорошо выглядела, сексуально двигалась и что-то мурлыкала в микрофон типа: «Ай-я-яй, ой, ой!» А вообще говоря, Алена была персонажем известного старинного анекдота о парадоксах.

Один приятель говорит другому, что вчера пообедал сырокопченой колбасой, плохо себя почувствовал, а врачи поставили диагноз «отравление рыбой». «Во-во! – подхватывает второй. – Аналогичный случай в нашем подъезде. Папаша – академик, мамаша – доктор наук, а дочь – блядь! Ну не парадокс?»

Так вот, отец Алены был и в самом деле крупнейшим в прошлом филологом, академиком, а мать – самым настоящим доктором медицинских наук. Но теперь они были очень стары и почти ничего не слышали. Чем, собственно, и пользовалась дочь, устраивая в своей комнате бурные оргии, пока ее заслуженные родители обсуждали перед телевизором политические новости. В жизнь дочери они предпочитали не вмешиваться, абсолютно не понимая нынешнюю молодежь.

Алена оказалась дома и даже обрадовалась звонку симпатичного провинциального бизнесмена, изредка наведывающегося в столицу, не жлоба, умеющего и оторваться, и подходящий интим создать. Алена вечером не работала, что вполне устраивало Сергея Николаевича, который отнюдь не собирался возвращаться ночевать на дачу. А не работала она по той причине, что неожиданно – надо же, и погода хорошая! – охрипла, похоже простудилась. Поэтому и голос у нее был сипящий, надтреснутый. И это тоже устраивало Сергея Николаевича – он предложил радикальный способ лечения: горячий коньяк и секс, после чего ее гланды станут как новенькие. Она поняла намек и хрипло захохотала, откровенно обещая приятному московскому гостю великолепную расслабуху.

А расслабиться было необходимо. Все-таки его утонченное ремесло требовало всякий раз немалого нервного напряжения, как он это ни скрывал от самого себя. В частности, если ему во время работы приходилось с кем-то иметь контакт, он старался всегда знать о своем вольном или невольном помощнике как можно больше, чтобы иметь в виду его слабости.

Вот и в последнем петербургском деле, когда ему пришлось выйти на пароходного механика, он без особого труда выяснил наиболее уязвимую деталь его биографии. И увидел, что деталь эта обладает щедрыми и далеко не девичьими формами и смотрит на неформальные отношения со своим свекром весьма положительно, и активности ее мог бы только позавидовать муж, ни ухом ни рылом не ведающий о странностях своей семейной жизни. Просто заботливый папаша-механик, когда его припекало, ставил посудину к причалу, отправляя сына разбираться с транспортным начальством по разным существенным и несущественным поводам. Живут же, однако, люди…

Словом, вовремя и по существу дела брошенный намек вмиг превратил туповатого механика в послушного помощника, который всего лишь за отсутствие любопытства получал целую тысячу долларов. Ради этого стоило и посудину в указанное место поставить, и сынка подальше отослать, и внимание снохи сосредоточить исключительно на самом для нее важном и полезном.

В конце концов, когда еще выпадет такая удача! А ведь всего и делов-то – помалкивать да девку шуровать в свое удовольствие…

Разбираясь в человеческих слабостях, Сергей Николаевич невольно и сам испытывал возбуждение, которое, впрочем, не мешало работе, но которое требовалось время от времени гасить. Известным и испытанным способом. Одним из таких способов лучше других владела Алена Перовская, парадоксальная девушка, до которой конечно же очень далеко любвеобильной простушке с невского теплоходика. И он, не теряя лишних минут, отправился на старый Арбат, где в таком же старом профессорском доме его ожидал кратковременный отдых перед новой работой.

Вечеринка, как назвала Алена очередную встречу со щедрым, хотя и редко посещающим ее любовником, удалась. Как все очень энергичные люди, следящие за своим здоровьем, он проснулся рано, а все необходимые гигиенические процедуры, включая душ и бритье, не заняли у него и получаса. После чего, уже на ходу выпив чашку кофе со сливками, он покинул ее – легкий и приятно опустошенный. Уж она-то постаралась от души. Нет, приятный парень, хотя несколько замкнутый. А в общем-то совсем уже и не парень, а вполне зрелый и знающий себя мужчина, естественно эгоист, как, впрочем, все они, имея в виду прежде всего собственное удовольствие и меньше всего думая, что при этом чувствует женщина, партнерша.

Алена была женщиной трезвой, прекрасно знала свои возможности и достоинства. Достаточно разбиралась она и в мужчинах. Поэтому не видела ничего необычного в эгоистической требовательности Сережи, это у них, у мужиков, с возрастом проходит. И тогда они становятся сами уже послушными, как котята, и приторно ласковыми. Тогда из них хоть веревки вей. С Сережей до этого, конечно, было еще далеко, он слишком заметно уважал себя. Поэтому всегда платил ей за доставленное удовольствие более чем щедро. И делал это без навязчивости и подчеркнутого своего мужского превосходства. Да вот хоть и вчера…

Явился будто с дипломатического приема – холеный, выглаженный, с букетом дорогущих испанских роз. С любимым его «бифитером» в сумке. Обычно скупой на информацию о собственных делах и бизнесе, он с интересом, причем не показным, а искренним, стал расспрашивать ее о проблемах, которых, разумеется, у всякой красивой женщины всегда навалом. Как бы между прочим заметил, что в последнее время, кажется, и его собственные дела пошли в гору, а следовательно, он без всякого ущерба для своих финансов может немножко стимулировать и ее потребности. Без навязчивости и даже, похоже, не считая, положил на ее туалетный столик пачку баксов и тут же забыл о ней. Она позже пересчитала купюры: две тысячи долларов стоили того, чтобы хорошо постараться.

Да, все было проделано с достоинством и красиво, но Алену невольно настораживала и даже томила некоторая словно бы недосказанность. Ну да, провинциальный бизнесмен, если это действительно так, как он говорит. И дела устроились как нельзя лучше. И баксы захрустели. Впрочем, они у него всегда, сколько она помнит, хрустели в кармане. И тем не менее что-то было в их отношениях нарочитое, придуманное. Будто железный распорядок дня у школьного отличника: завтрак, обед, ужин, время на уроки, на то, на се – ни минуты лишней. И наконец Алена поняла, в чем дело: в их взаимоотношениях не было одного – души! Все остальное было, а вот душа отсутствовала. И если у Алены, случалось, возникали какие-то мысли, а точнее, виды на Сережу, то теперь она отчетливо поняла: надо либо все оставить как оно есть – то есть нечастые свидания, насыщенные физическими упражнениями, вежливая оплата затраченных усилий и – баста, либо иное устройство жизни, в которой провинциальному бизнесмену места не будет. Но не будет также и баксов на подзеркальнике. Дилемма для современной думающей женщины достаточно нелегкая…

Проводив своего кавалера и закрыв за ним дверь, Алена вернулась к окну, выходящему на старый Арбат, еще пустынному в этот ранний утренний час. Она увидела Сережу, вышедшего со стороны Староконюшенного переулка, – высокого, элегантного в туго перетянутом, длинном светлом плаще. Уверенным жестом он остановил какую-то важную иномарку, на миг склонил голову к окну водителя и затем, спокойно обойдя машину вокруг радиатора, уселся на переднем сиденье с таким видом, будто эта сверкающая иномарка была его собственной. Действительно, деньги делают людей уверенными и неторопливыми, запоздало подумала Алена, задергивая занавеску, ибо собиралась еще как минимум два-три часа поспать: ночная работа изнурила ее, а вот ему хоть бы хны. Встал, подпоясался, и был таков. За что же Господь опускает женщин до уровня вещей, полезных здоровью, но отнюдь необязательных?…

Их мысли были схожи. Как раз об этом мельком подумал и Сергей Николаевич, направляясь на Казанский вокзал: дядю Витю лучше всего было брать с раннего утра, пока к нему не зачастили нуждающиеся в мужской руке соседки и пока производственные нужды не увели его в цех. А мысли его сводились к тому, что Алена удобна во всех отношениях. Была. И до сих пор. Потому что нынче ночью он увидел, точнее, вдруг почему-то обратил внимание на ее взгляд. Большие глаза ее, блестевшие отраженным светом арбатских фонарей, показались болезненно просящими чего-то неведомого ему. Может, какой-нибудь особой откровенности? Но это же чушь! Или ожидания чего-то невероятно важного в ее жизни? А вдруг бабе просто замуж приспичило?! Быт свой решила окончательно устроить, имея в уме его шальные заработки… Надоело девушке от случая к случаю, захотела постоянно? Нет, это не для него. Возможно, с кем-то другим у нее и получится, но никак не с ним. Значит, как это ни грустно, придется с Аленой завязывать. А жаль, ведь именно с ней он и почувствовал однажды огромное удовлетворение и облегчение сразу после выполнения очередного заказа.

«Что ж, однако, поделаешь? – сказал сам себе Сергей Николаевич, доставая из бумажника пятьдесят долларов – обещанную плату важному водителю какой-то шишки, которая, по всему видать, маялась в это время у своего подъезда в ожидании персонального транспорта. – Свято место пусто не бывает…» Это он себя имел в виду.

И снисходительно улыбнулся.

Электричка до Сорок седьмого километра стояла на девятом пути. В третьем головном вагоне Сергея Николаевича ожидал один из вчерашних «подсобников» Игорек. Он сидел у окна, и возле его ног стоял футляр для электрогитары. Сергей Николаевич сел напротив. Шутливо поинтересовался настроением. Игорек ответил, что все в порядке, протянул проездной билет. Поезд между тем тронулся. Они еще поговорили о хорошей погоде, редкой в это время года, затем Игорек попрощался и вышел на Электрозаводской. «Гитара» отправилась с Сергеем Николаевичем.

Сам он сошел в Ильинской и, изображая притомившегося в Москве дачника, пешком направился по нужному ему адресу. От платформы Ильинская до дяди Вити было подальше, чем, к примеру, от Быкова, но Быково было поселком шумным – аэропорт все же! – полно милиции, да и проживающий народ хорошо знал друг друга. А вот Ильинская – типичные тихие дачи среди сосновых деревьев и старых садов за высокими дощатыми заборами. Улицы пустынные, усыпанные прошлогодней бурой листвой, свежо пахнущей хорошо распаренным банным веником.

В тишине и одиночестве он дошел до дачи дяди Вити, открыл калитку и направился по выложенной кирпичом кривой дорожке вокруг дома. Мастерская была пристроена вплотную к жилому помещению, и дяде Вите, чтоб заняться делом, стоило лишь перейти, по сути, из одной комнаты в другую. Но в той, другой, были свои секреты и совершенно иная, непохожая на обычную жизнь.

Дядя Витя не был просто мастером золотые руки. Он превосходно понимал, кто пользуется трудами его уникального таланта. Потому и брал спокойно, без всякого зазрения совести, большие деньги за свои труды, за смекалку, за умение придать совершенство любому изобретенному человеком оружию. А что, совесть не мучила? Так разве она свербит душу изобретателя автомобиля, который в двадцатом веке стал подлинным убийцей?! Сколько жертв невинных на счету у этого равнодушного «давителя»! И что по сравнению с ним какой-нибудь дядя Витя, в руках которого обычный серийный, скажем, карабин обретает неведомую дотоле меткость и дальнобойность, а сам размещается в футляре, к примеру, обыкновенной скрипки! И если в подобных сравнениях пойти дальше, то тот же автомобиль без всякой пощады давит направо и налево не только глупых зевак, но и невинных детей, в то время как изделие рук дяди Вити убирает лишь тех, кто неправедными делами своими того несомненно заслужил. Во всяком случае, хотелось в это верить…

Завидев свет в кирпичной пристройке, Сергей Николаевич, согнутым указательным пальцем постучал в окно. Дверь тут же сама и отворилась, пропуская гостя в освещенное помещение, наполненное кисловатым запахом струганого и опаленного металла. Дядя Витя в круглых очках стоял возле негромко гудящего и будто чавкающего станка, списанного бог весть когда по старости. У дяди же Вити он и сверлил, и строгал, и вообще вытворял такое, чему нет и названия.

Кивком поздоровавшись, дядя Витя пальцем показал на стул, предлагая тем самым открыть принесенный футляр и объяснить, что там требовалось доработать, что дотянуть до полнейшего совершенства.

Через несколько минут дядя Витя понял, что от него требуется. На этот раз не надо было изобретать, ломать голову над тем, как придать снайперской винтовке форму инвалидного костыля. Задача была технически не особенно сложной. Надо было к снайперской винтовке, среди специалистов называемой «винторезом», сняв родной приклад, приделать складной, от АКСУ. Затем убрать магазин, так как в нем нужды нет, приделать опоры – для устойчивости во время выстрела, спилить заводской номер и, наконец, подогнать американский компактный прицел ночного видения М-937, так чтоб его было легко снять. Этим прицелом Сергей Николаевич пользовался в исключительных случаях ночной работы и дорожил им. В отличие от любого оружия. А может быть, прицел этот был для него своеобразным талисманом.

– Ты не голодный, часом? – спросил между прочим дядя Витя.

– Кофеек с утра… Пока вроде нет.

– Ну так я скажу хозяйке, – дядя Витя имел в виду свою супругу, которая никогда не лезла в его дела, – она тебе сейчас сварганит пару бутербродов. А водички себе ты и сам купишь. Там, подале, летом палатку открыли, любые тебе напитки. И давай-ка переоденься, – он показал в угол, где на вешалке висели комбинезон, телогрейка, шерстяные шапочки, стояли резиновые сапоги, – да ступай поброди по леску. Корзинку возьми, сморчков наберешь на жареху. А я тут пока покумекаю. И раньше вечера не приходи, некогда мне будет. Сумку-то свою оставь, в ней понесешь-то?

– В ней, дядя Витя.

– Вот я и подгоню. Давай одевайся да ступай себе. Подыши воздухом…

Пристрелку готового к употреблению оружия они произвели в начале седьмого вечера в темном помещении заводского склада, где к тому времени уж давно никого не было. Склад был несуразно длинный, давней постройки и к тому же полупустой. Так что там и сторожить-то было особо нечего, продукция перепрофилированного производства уходила практически с колес.

Дядя Витя принес толстое полено и положил торцом вперед в дальнем темном углу. Противоположный занял Сергей Николаевич с модернизированной винтовкой в руках. На торец бревна старик налепил мишень и, зная метод работы своего постоянного заказчика, выдал ему три патрона: два – на отстрел и один рабочий. Мишень, отчетливо видимая в прицеле, была поражена дважды и по-робингудовски. То есть вторая пуля вошла в отверстие, сделанное первой. После чего дядя Витя унес полено с собой – на растопку. А заказчик, уложив легко разобранное им оружие в сумку, отсчитал дяде Вите положенные ему пять тысяч долларов, по уговору.

Дома, в Кратове, Сергей Николаевич снова переоделся соответственно намеченной работе: темные джинсы, черные мягкие «адидасы», тонкий шерстяной свитер и серая утепленная куртка. На голове модная вязаная шапочка. Далее – сумка на плечо и снова электричка в Москву. Собственной машины, вопреки необходимости, Сергей Николаевич не имел и предпочитал видеть себя в любом автомобиле исключительно в качестве пассажира. Ну вот такой был у него своеобразный бзик или, иначе говоря, суеверие. Иметь личного водителя профессия не позволяла, а держаться за руль самому – именно так он расценивал другую форму езды в автомобиле – было противно его натуре. Всякий раз, отправляясь выполнять заказ, он, будто актер перед выходом на сцену, сосредоточивался, уходил в себя, обретая абсолютную уверенность в своих силах и способностях, а все дальнейшее оставалось уже делом техники.

Из дому с помощью мобильника он связался со вторым «подсобником», Мишей, и поинтересовался настроением и вообще жизнью. Тот ответил, что ждет гостей не раньше чем к полуночи.

Миша весь день вел скрытое наблюдение за объектом и был твердо уверен, что указанное лицо появится у гостиницы «Рэдиссон-Славянская» только в двенадцать часов. К двадцати трем тридцати, другими словами, следовало быть уже на точке.

Встречу Сергей Николаевич назначил на двадцать три у «Киевской» все в том же микроавтобусе.

Свою куртку он сменил на просторную рабочую спецовку, под которой была совсем незаметна сумка с «инструментом», а на ноги надел удобные мягкие ботинки. В таком виде он и вышел из микроавтобуса. А на Мише была одежда, напоминающая форму, в которой ходит внешняя гостиничная обслуга. Его место сегодня было у входа в гостиницу, откуда он должен был дать знак исполнителю, когда появится объект.

Тщательная дневная разведка показала, что больших трудностей проникновение на крышу здания вокзала не представит. С правой стороны от фасада был пристроен круглосуточный «Джекпот», на крышу его вела железная лестница, которой пользовались ремонтники. На крыше меняли верхнее покрытие, и отовсюду торчали балки с колесиками талей, временные лестницы и металлические желоба для спуска замененных конструкций. Ночью там, естественно, никто не работал, но строительный беспорядок, сопровождающий всякое полезное дело, наличествовал спонтанно.

По– спортивному ловко Сергей Николаевич взобрался на крышу «Джекпота», стараясь не шуметь, проскользнул к следующей лестнице и через короткое время устроился за бортиком крыши вокзального помещения. Еще несколько минут занял процесс сборки оружия.

В прицел была отлично видна площадь перед входом в гостиницу. Чуть в стороне – будка охраны, за ней место для парковки автомобилей тех, кто останавливался в «Славянской». Левее – другая стоянка, эта для гостей, а не постояльцев. Из дверей гостиницы вышел человек в темном, остановился на ступенях, закурил. Огонек его сигареты сделал, как бы невзначай, два круга – маленький и побольше. Значит, Миша на месте, а объект еще не прибыл.

Сергей Николаевич устроился поудобней и весь превратился в слух: любое движение на крыше означало бы для него опасность. Глаза же не отрывались от сигаретного огонька.

Внезапно он почувствовал посторонний взгляд. И не взгляд даже, а непонятное, необъяснимое внимание к своей особе, что-то определенно давящее и очень неуютное. Медленно он скосил глаза влево, чуть повернул голову по направлению к источнику опасности и… едва не рассмеялся. В нескольких десятках метров от него, над головой, распластал крылья огромный орел – один из четырех, украшающих квадратную башню главного павильона вокзала.

«Ну что, брат, пора? – пронеслось в голове. – Мы вольные птицы, да?…»

Орел, естественно, не отвечал, но хищно нависал над ним, определенно имея намерение сорваться со своего насеста и рухнуть всей огромной темной массой на затаившегося убийцу. Что-то неприятное будто шелохнулось под рубашкой на спине, как холодком потянуло. Сергей Николаевич набрал полную грудь воздуха, медленно, контролируя себя, проделал упражнение йога, задерживая воздух в груди, и, уже полностью успокоившись, снова прильнул к глазку окуляра прицела ночного видения.

Черт знает что почудится, укорил сам себя…

Миша переместился на площади перед гостиницей и закурил новую сигарету. Приближалось контрольное время.

Сергей Николаевич старался вообще избавиться за время ожидания от любых посторонних мыслей о предстоящем деле. Слушал, как равномерными толчками сердце гонит кровь, шевелил пальцами, подобно пианисту, перед тем как он кинет их на клавиши, наблюдал за бессмысленным передвижением человеческих фигур перед гостиничным входом. Таким оно представлялось отсюда, с высоты, почти от растопыренных лап взмахнувшего крыльями орла.

Сигнал появился, как всегда, неожиданно, хотя исполнитель был готов к нему в любой момент, Миша взмахнул рукой с сигаретой и тут же начал, поплевывая на огонек, гасить ее. Другая рука его, словно нечаянно, откинулась в сторону. Глядя по направлению, указанному рукой, Сергей Николаевич увидел въезжающий за ограду «мерседес». Миша ошибиться не мог, и поэтому машина немедленно приковала к себе все внимание сидящего на крыше.

«Мерседес» сделал по площади полукруг и остановился напротив ступеней, ведущих к двери. Вышел шофер и, обойдя машину, открыл правую заднюю дверцу. Ишь ты, европейский шик! Двери-то должны открываться автоматически. Значит, особо ценят все эти «новые» и «новейшие русские» почтительное отношение к собственной персоне. А вот гостиница, похоже, еще не доросла, нет, не тянет! Ведь эту работу обязан был бы совершить швейцар, приглашая гостя, а уж тем более – постояльца.

Но и эти мысли промелькнули посторонне, не отрывая внимания от главной цели.

Из салона появилась нога в блестящем ботинке. Затем, согнувшись, выбрался крупный мужчина с квадратными плечами и короткой стрижкой.

Перед внутренним взором сидящего на крыше исполнителя немедленно возникла фотография господина Каждана, где тот был очень похож на кого-то из римских патрициев. Да, господин из «мерседеса» и был тем самым лицом. Что тут же подтвердил Миша, демонстративно сложивший руки на груди крестом.

Каждан повернулся лицом ко входу в гостиницу. Он что-то говорил шоферу, будто не торопился уйти. Его почти квадратный затылок был огромным в окуляре прицела.

Исполнитель дважды согнул и разогнул указательный палец и положил его на крючок.

Каждан не захотел повернуться лицом к своей судьбе. И не надо. Так ничего, вероятно, и не поняв, он вдруг всей массой тела рухнул, навалился на шофера. Который тоже ничего не сообразил, даже на шаг отступить не успел и потому рухнул и сам, стукнувшись затылком о каменную плиту ступени, погребенный под массивной тушей своего шефа.

Короткое время на площади у гостиницы творилось нечто непонятное: кричали невесть откуда появившиеся женщины, бежала, топоча шнурованными ботинками охрана, появилось множество посторонних людей. И все это колыхалось бессмысленной массой, передвигалось, размахивало руками.

Киллер аккуратно снял с оружия прицел и сунул его в сумку. Само оружие заткнул поглубже в кучу досок и листов железа. А сам, стараясь не делать лишних движений, будто кошка, скользнул вверх по крыше, после чего так же ловко спустился на другую сторону. Он успел оглянуться на орла, прежде чем шагнуть на ступеньку лестницы, ведущей с крыши «Джекпота» на землю. Нет, никому орел не угрожал. Просто вид делал, что страшный, а на самом деле наверняка давно устал изображать царя птиц, да и выглядел-то как один из тех, что в массовом порядке производили в былые веселые деньки на всех кавказских курортах в качестве сувениров для отдыхающих на целительных минеральных водах…

Он немного постоял в темном закутке возле лестницы и потом спокойным шагом направился вдоль вокзала в сторону гостиницы «Киевской», где был припаркован микроавтобус и куда должен был в ближайшие полчаса подойти Миша. С известием, что заказ выполнен и что теперь можно произвести расчет. Со своими «подсобниками» Сергей Николаевич никогда не торговался, более того, каждый раз добавлял тысчонку-другую за якобы отличную работу. «Подсобники» ценили такое к себе отношение и не зарывались, так как отлично понимали, что столь высоко оплачиваемую работу для себя они вряд ли когда найдут. И риска, если по большому счету, можно сказать, никакого…

Завершив все свои дела на сегодня и получив подтверждение непосредственного свидетеля проведенной акции, что выстрел достиг цели, Сергей Николаевич вручил Мише конверт с суммой на двоих плюс премию, переоделся и покинул микроавтобус. До следующей работы. Следующего заказа. И соответственно следующего телефонного звонка «подсобникам».

Метро уже закрылось, но на площади повсюду светились зеленые фонарики такси, а также было навалом частников, готовых за приличную сумму увезти тебя да хоть на край света.

Он подумал, что, конечно, мог бы блестяще завершить рабочий день в объятьях Алены, но вспомнил о своем решении. Как бы там ни было, а собственных решений, принятых однажды пусть даже по случайному наитию или из упрямства, он еще ни разу не менял. Может статься, в этом заключался его постоянный успех? Хотелось бы думать…

Завтра надо будет подъехать на Белорусский вокзал и там, из автоматической камеры хранения, забрать кейс со второй половиной заработанной суммы. Возможно, что и с конвертом, в котором окажется новый заказ. Но этого не хотелось бы. Два исполнения подряд – это много даже для него, опытного киллера. Надо сделать небольшой перерыв. Махнуть куда-нибудь на юга, ненадолго, на парочку неделек. С хорошей, послушной девочкой. Отрешиться, пожариться на раннем солнышке. Попить легкого вина. Покуролесить, показать девочке, что есть настоящая беззаботная жизнь.

Но для начала надо будет посетить Центральный телеграф на Тверской и в отделе «До востребования» получить по своему паспорту телеграмму, в которой, вместе с запоздалыми поздравлениями по поводу давно прошедшего дня рождения, будет указан и номер автоматической камеры.

Ну а пока можно подумать, кого из девочек высвистать. Алена к указанным лицам уже никакого отношения не имела. С этими мыслями Сергей Николаевич подошел к веренице частников. С ними проще. Таксист завтра станет трепаться приятелям, как накануне возил за город большого «карася», а у тех тоже на языке не задержится. Другое дело – частник, ему лишние глаза и уши хуже налоговой инспекции. Кстати, и Кратово – свет неблизкий, не всякий с ходу решится. Да еще за полночь…

Глава 3. ВЕРСИЯ ТУРЕЦКОГО

"Как быстро подрастает смена!… Или это мы в последнее время стали стремительно и необъяснимо стареть?… Вопрос, конечно, скорее психологический, нежели философский. Кто-то верно заметил: как себя чувствуешь, так и выглядишь. И ощущения твои зависят исключительно от тебя же самого. Отсюда резюме: ты можешь управлять не только собственным самочувствием, но в конечном счете и возрастом…

Возможно, в идеале оно и так, однако любопытно, что думает по этому поводу Олег Борисович? Нет, Лопушку это все до фени, вряд ли он задумывается о чем-нибудь подобном…"

Придя к этому несколько высокопарному выводу, Александр Борисович Турецкий поднял телефонную трубку, набрал номер и сказал:

– Олег, если ты не сильно занят, подскочи ко мне сюда, на Дмитровку.

Олег Левин, следователь по особо важным делам Генпрокуратуры, советник юстиции, сидел, как и все остальные его коллеги, в здании Следственного управления в Благовещенском переулке. Это лишь Турецкому, когда он и не был еще «генералом от юстиции», как острил его друг генерал милиции Грязнов, стараниями другого лучшего друга, Константина Дмитриевича Меркулова, заместителя генерального прокурора, была в буквальном смысле выбита привилегия иметь местом своего обитания небольшой кабинетик в главном доме на Большой Дмитровке, тогда еще Пушкинской улице. А ведь был в ту пору Турецкий таким же следователем, правда старшим. «Важняком», как говорят в миру.

Тот же Грязнов, имея в виду данную привилегию Александра Борисовича, которую, кстати говоря, каждый в Генпрокуратуре умудрялся толковать по-своему, со своей колокольни, и не всегда в пользу Турецкого, однажды высказался так:

– Это, Саня, проделано для того, чтобы ты постоянно находился у Кости под рукой. Тут тебе и первые вздрючки, и, коли повезет, царские милости.

Ну тут уж как сказать? Если с первым было всегда все в порядке, то со вторым, то бишь с милостями, что-то не получалось. Однако была и польза от такого перемещения с Благовещенского, как раз вот Костя-то и был под рукой у Александра Борисовича, то есть не было острой нужды носиться по начальству, доказывая, что ты, честное слово, не верблюд. А для дела это очень важно.

Что же касается Олега Левина, которого Турецкий попросил заскочить к себе, то этот еще недавний юноша, прозванный среди своих Лопушком за детски пухлые губы, пушистые ресницы и вообще непозволительную для «важняка» внешнюю медлительность, начинал девять лет назад у Александра Борисовича стажером1.

1См. роман Ф. Незнанского «Направленный взрыв».

И вот, гляди ж ты, червонца даже не отмотал, а стал советников юстиции, иначе говоря, надел погоны подполковника. Растет молодежь, подпирает, да чего там, скоро так прямо и заявит:

– Устал, старик, вали отдыхай, а мы тут уж как-нибудь сами. Ну да, сами с усами…

Александр Борисович не сердился сейчас, тем более не злился. Он просто брюзжал. Черт-те что! Никогда не замечал за собой подобной гадости!…

А может, не хотел замечать? Этот ехидный вопросик подбросил ему внутренний голос. Он же, собственно, и подвиг Александра Борисовича на грустные размышления о старости, о бренности, о нахальной молодежи. И началось это тогда, когда Турецкий покинул Костин кабинет, вышел в приемную, а Клавдия Сергеевна, секретарша Меркулова, даже не удостоила его взглядом. И это – Клавка! Что на земле твоей творится, Господи?!

Точно, стареем… Небось когда Лопушка увидит, так сразу вся и вспыхнет, и задвигается щедрыми своими телесами, и даже чашку кофе, поди, поднесет! Как же, молодой, перспективный! Да и собой вовсе не так уж и плох. Как же все эти стареющие бабы на молодежь падки!

При слове «старость» все прямо-таки восставало в Александре Борисовиче, словно сам организм категорически протестовал против даже возможности подобного предположения. Нет, это, конечно, мазохизм – растравливать себя, казнить неизвестно за что, сомневаться в себе.

Да вот хоть и та же Клавдия. Ведь, кажется, совсем недавно сама так и млела в объятиях «дорогого Сашеньки» и такие чудеса демонстрировала, что куда им всем, этим соплячкам! А однажды дошло до того, что он в азарте завалил ее прямо тут, на этом письменном столе, и так глубоко уязвил ее чувствительную душу, что она целый месяц потом не здоровалась, не разговаривала, страдая и выдерживая характер. Столько драгоценного времени потеряла зря, балда…

Но и это, если честно, давно уже было.

Вот и Костя сегодня заметил, глядя сочувствующими глазами:

– Устал, Саня? Вид что-то у тебя не боевой…

А где тут быть боевому-то? Когда тебе всучивают заведомые тухляки? Один завалил, другой не справился, давай теперь ты, Турецкий, покажи, как надо работать! Дуракам, значит, вроде как бы снисхождение от начальства, а тебе очередная каторга.

Шлепнули в Питере крупного финансового туза, кормильца одной из новых партий, коих ныне до чертовой бабушки. Знает же Костя, что заказухи как раз профиль Александра Борисовича. Мало кто нынче способен быстро раскрыть заказное убийство, а у Турецкого получается. Так нет, посоветуй, Саня, кого, по твоему мнению, мы можем послать в северную столицу, чтоб он смог максимально быстро выйти на след заказчиков.

Вот и возмутился:

– Костя, а что, у нас, ты полагаешь, много специалистов? Или я уже ни на что не гожусь?

А Меркулов тут и сказал с сострадательным выражением на лице: вид, мол, у тебя не боевой. И про усталость добавил.

Здесь бы самое время возмутиться, но сдержал себя Турецкий и встал, чтобы уйти, обещая подумать.

– Подумай, подумай, – напутствовал его Костя, иронически глядя вслед, а Турецкий ну прямо-таки спиной почувствовал его иронию, – это тебе сейчас очень полезно!

Жаль, конечно, что не вышло с Питером. Самое бы время именно теперь, в данный исторический момент, отойти от набивших оскомину тухляков и развеяться на пронзительном невском ветру.

Так получалось, что приходилось Александру Борисовичу посещать по служебным делам Петербург либо поздней осенью, либо ранней весной, вот как сейчас. И это ощущение дождя, ветра или же холодного, слепящего солнца постоянно ассоциировалось с удачными расследованиями. Как будто одно непременно зависело от другого. Нет тут, конечно, никакой мистики, просто, вероятно, сама атмосфера создавала магическое поле, в котором мысль работала быстро и четко.

Жаль, сорвалось…

И Клавка еще добавила. Ишь ты, как повела носом! Можно подумать, он ее чем-то оскорбил. Но чем и когда? Цветочка, что ли, давно не дарил?…

Эх, Турецкий! А ведь ты и в самом деле стареешь, если забыл, что красивой женщине, и особенно той, с которой ты был когда-то близок, надо обязательно дарить цветочек! Всякий раз подтверждать, что она по-прежнему прекрасна, обаятельна, желанна и все такое прочее. И делать это искренно, а не демонстративно, чтоб другие видели. Вот ведь в чем секрет вечной молодости.

Или мудрой старости?…

– Разрешите, Александр Борисович?

Вежливый вопрос Олега, застывшего в дверях, прервал поток воспоминаний о знойных женских прелестях, густо приправленных изрядной долей самоедства.

– Заходи. Молодец, быстро. Давай выкладывай, какие у тебя в настоящий момент самые неотложные дела? Я имею в виду те, которые можно без ущерба для следствия переложить на чужие плечи.

– А в чем суть, если не секрет?

Нет, все– таки Лопушок Лопушком и останется. Или пень ты неповоротливый, а никакой не Лопух. Другой бы с одного только намека все усек и с ходу зарядил бы своих коллег. А этот -что да зачем…

– Я к тому, – по-своему истолковал молчание старшего товарища Олег Левин, – что по убийству в Большом Черкасском дело я завершил, а сейчас готовлю для передачи в суд.

Турецкий знал об этом деле: в самом центре Москвы, напротив Лубянки, среди бела дня застрелили бизнесмена из Екатеринбурга. Но, к счастью, нашлись свидетели того, что убийцы действовали нагло, в открытую. Олег, на которого повесили это дело, раскрутил его, что называется, в лучших традициях самого Александра Борисовича. Ну что ж, подрастает смена-то!

Нет, не прав Александр Борисович в отношении молодых. Не всех, но некоторых.

– У тебя помощник-то есть?

– Есть.

– Ну вот пусть он и займется оформлением. А для тебя нашлось дельце, как говорят, на сотню баксов. В Питере замочили большую шишку.

– Это Варавву, что ли?

– Смотри-ка! – удивился Турецкий. – Да ты, брат, никак газеты читаешь?

– Еще и телевизор успеваю посмотреть, – не принял юмора Олег, серьезный человек, которому теперь уж никак не подходило прозвище Лопушок.

– Молодец. Тогда вот что, дорогой Олег Борисович. Не сочти за труд, чисто по-товарищески, сбегай в Столешников, на вот тебе сотню, да купи там красивую розу. Поярче, попышнее, понял? Сегодня у нашей Клавдии Сергеевны, кажется, что-то вроде именин. Когда пойдем к Константину Дмитриевичу, ты ей и вручишь. С поздравлением. Женщины очень ценят наше внимание. А тебе, как я понимаю, надо будет сегодня же, ночным, отправиться в Питер и принять это дело к своему производству. Этот самый Варавва, по моим сведениям, старый знакомец президента Буланова. Вот и делай выводы…

Когда Олег ушел, Турецкий позвонил Меркулову и сказал, что через двадцать минут готов зайти к нему с предложением. Меркулов пробормотал в трубку нечто похожее на «угу».

Клавдия Сергеевна имела вид независимый и неприступный. Как, впрочем, каждая уважающая себя секретарша большого начальника.

Но когда Олег Левин достал из-за спины огромную пунцовую розу на полутораметровом стебле и протянул ей, она вмиг и сама превратилась в подобие этой прекрасной розы.

– Боже! – воскликнула она. – Красота какая! Это кому же?

Вопросик был наивным до дикости.

– Вам, дорогая Клавдия Сергеевна! – Олег, оказывается, мог быть учтивым до умопомрачения, а его вежливый полупоклон ну просто умилял.

– В честь чего? – окончательно изумилась Клавдия.

– Александр Борисович, – Олег чуть склонил голову в сторону Турецкого, застывшего позади него в позе Наполеона, посетившего Поклонную гору, – сказал, что у вас именины…

– Именины сердца, – слегка уточнил Александр Борисович в ответ на стремительный взгляд Клавдии. – Разве не так?

Ах, женщины! Да все они прекрасно понимают и все видят…

– Благодарю вас, Олег Борисович… – продолжала цвести Клавдия Сергеевна. – И вас тоже, Александр Борисович. Пожалуйста, проходите, Константин Дмитриевич ждет вас. Кофе выпьете? Или чаю?… Ах, какая роза! Ну мужчины!

Последняя фраза была произнесена так, что Турецкий понял: Клавдия простила и его, и всех остальных мужиков надолго. Если не навсегда.

За долгие годы совместной работы в прокуратуре Меркулов и Турецкий привыкли понимать друг друга не только с полуслова, но и с полунамека. Поэтому, когда Александр вместе с Олегом вошли в его кабинет, он несколько удивленно посмотрел на Левина, перевел взгляд на Турецкого и вопросительно поднял брови. Турецкий молча кивнул. И на этом завершился их молчаливый диалог.

– Присаживайтесь, – показал на стулья по другую сторону огромного письменного стола Константин Дмитриевич. – Значит, ты так считаешь, Александр Борисович?

– Полагаю, лучше Олега никто с делом не справится.

– Это хорошо. Наши соображения совпали… Олег Борисович, вы уже в курсе, что сегодня вам придется выехать в Санкт-Петербург?

– Александр Борисович…

– Ну да, ну да…– Костя поднял указательный палец, вероятно, для того чтобы подчеркнуть особую важность задания, но ему помешал звонок внутренней связи.

Он снял трубку, потом оглядел присутствующих, странно поиграл бровями и ответил:

– Ну хорошо, я не возражаю.

Отворилась дверь его кабинета, и Клавдия Сергеевна внесла большой поднос с расставленными на нем чашечками кофе и подстаканником со стаканом, в котором был заварен темно-красный чай – специально для Меркулова. На тарелочках лежали печенье и конфеты, горка сахарных кубиков. Все это Клавдия торжественно водрузила на круглый стол в углу большего кабинета, как бы предлагая всем перейти от служебной к более непринужденной обстановке. После чего удалилась с победоносной улыбкой на лице.

Проводив ее недоуменным взглядом, Меркулов спросил:

– Чего это с ней? – но посмотрел при этом на Турецкого. Тот, естественно, пожал плечами, ухмыльнулся, тут же спрятав улыбку:

– Может, просто настроение хорошее… Опять же… бабье лето. Это так называется, Олег? Или, наоборот, бабья весна?

Левин лишь пожевал пухлыми губами и ничего не ответил. Меркулов окинул их подозрительным взглядом, наверняка подумал о чем-то приятном, потому что сказал:

– Ну ладно, пойдем попьем чайку-кофейку, – и поднялся из-за своего стола…

Разговор продолжился.

– Мне бы не хотелось, Олег Борисович, – говорил Меркулов, прихлебывая чай, – чтобы прокуратура выказывала при расследовании какие-либо политические пристрастия. Я говорю это для того, чтобы вы знали: питерские товарищи за убийством господина Вараввы видят определенную политическую акцию. А суть ее заключается в следующем. После раскола в стане демократов, о чем нам упорно талдычили весь прошлый год практически все без исключения средства массовой информации, один из их бывших лидеров, Андрей Болдин, как вы тоже помните, опираясь на своих петербургских соратников по Демократической партии, создал новую партию, названную ими «Солидарность трудящихся». И костяк ее составили, так надо понимать, истинные современные трудящиеся, то есть ряд крупных бизнесменов, финансистов, промышленников. Дмитрий Варавва был одним из них. Опять-таки по сведениям из Питера, он активно поддерживал партийную кассу. Вам, Олег, вероятно, придется встретиться с Болдиным в процессе расследования. И вот тут мне будет очень уместно передать вам слова нашего генерального, который не далее как вчера был вызван в Кремль, к нашему президенту, где имел с ним весьма продолжительную беседу. О чем там у них шла речь, могу только догадываться. Генеральный же задачу сформулировал так: убийство Дмитрия Вараввы рассматривается первым лицом в государстве как акция политическая. Как дерзкий вызов криминальных структур Питера, сросшихся с нечестными госчиновниками, всей демократической общественности города. И это обстоятельство особенно тревожно, ибо произошло, что называется, накануне губернаторских выборов… Еще из сказанного ясно, что президент, вопреки уверениям прокоммунистически настроенным некоторым СМИ, вовсе не благоволит к нынешнему питерскому губернатору Алексееву. И более того, их подспудные неприязненные отношения родились много раньше, еще во времена предыдущего губернатора Саблина. С которым наш новый, кстати, работал долго и, в общем, довольно успешно.

– Извини, Костя, – вмешался Турецкий, полагая, что разговор за чайным столом разрешает и некоторые неофициальные вольности, – а тебе Славка не звонил?

– В смысле? – не понял или сделал вид, что не понял вопроса, Меркулов.

– В том, что он с Витей долго беседовал. С Гоголевым. Мы позже встретились, проводили Витьку на вокзале. Так вот, там имеются некоторые чрезвычайно любопытные детали.

– Мы обсудим их. Позже, – сказал Меркулов. И Турецкий понял, что он уже в курсе. – Так вот, Олег Борисович, расклад сил в Питере на сегодняшний день примерно такой. С одной стороны, как я уже заметил, партия «Солидарность трудящихся», а с другой – чиновно-криминальный альянс. Настойчиво всем нам вдалбливается мысль о старых приятельских связях губернатора Алексеева и министра МВД Панкратова… Ты это имел в виду, Саня?

– Да, – кивнул Турецкий.

– Это не факт. Но со счетов сбрасывать нельзя… Теперь что касается самого убийства. Ты ведь, Саня, уже обсуждал этот вопрос с друзьями, да?

– О киллере?

– Вот именно. Ты знаешь, я предпочитаю не лезть в оперативные дела. Пусть ими занимаются настоящие профессионалы. Вроде того же Вячеслава или твоего Гоголева. Их соображения, насколько я смог их извлечь из Вячеслава…

– А что, он уже не вязал? – улыбнулся Турецкий. – Странно, вообще-то, когда мы расставались, он был как стеклышко. Матовое такое…

– Все правильно, я так и понял. Но раз ты сам при сем присутствовал, тебе и карты в руки. Посвяти коллегу в соображения своих приятелей.

– Слушаюсь, товарищ начальник. Так вот, Олег, у питерцев сложилось убеждение, что это заказное убийство совершил известный тебе Александр Солоник. Ни больше ни меньше.

– Но это же бред! – фыркнул Левин.

– Многие так считают. Но, увы, далеко не все. Как раз Питер – исключение из общепринятых убеждений. Тебе хоть из телевизора детали известны?

– Нет, я просто как факт, не больше.

– Так вот, в пользу питерцев говорит почерк. Один выстрел и с довольно приличного расстояния. Вспомни аналогичные ситуации с Отариком, Глобусом, Бобоном, с другими.

– Но ведь есть же его могила?

– Не-а, – покачал головой Турецкий. – Была. А теперь нету. И вообще, Олежка, в этой темной истории вовсе не сказано последнее слово. А потом тот же Грязнов, к примеру, не исключает, что под Солоника может работать какой-нибудь высокий профи, этакий, понимаешь ты, суперкиллер. А почему нет? Почерк? А что, разве у нас талантливые люди перевелись?

– Ты сейчас договоришься, – мрачно пообещал Меркулов.

– Я же ничего не утверждаю, Костя, – засмеялся Турецкий, – а в данном случае, при отсутствии хоть сколько-нибудь внятных версий, любая неглупая может иметь право на существование. И потом, талант мы всегда называем талантом, даже если он и преступный. Вспомните! Талант – он везде талант…

– Что в любви, что в половой жизни, – закончил за Турецкого Левин. – Как говорит Александр Борисович.

– В самую точку, Олег! И прошу заметить: последнее не одно и то же!

– Ладно, хватит вам базарить… – пробурчал добродушно Меркулов. – Все остальные детали расследования обсудите без меня. Время у вас еще имеется. А теперь прошу внимания. Вчера ночью у гостиницы «Рэдиссон-Славянская» был убит одним выстрелом другой петербургский бизнесмен – Вадим Каждан.

– Имеются связи? – вмиг навострил уши Турецкий.

– Господин Каждан был генеральным директором того самого концерна «Северо-Запад», коим командовал Варавва, будучи его президентом. И в дополнение: снова один выстрел. Точно в затылок. И с большого расстояния, метров примерно двести-триста. Оружие убийцы найдено на крыше Киевского вокзала рабочими, которые ведут там строительные работы. Дело возбудила Московская городская прокуратура. Коли есть охота, можете съездить на Новокузнецкую и ознакомиться с протоколами осмотра места происшествия, а также заключением судмедэксперта. Может быть, это что-то подскажет, не знаю… Во всяком случае, объединять дела об убийствах президента и гендиректора «Северо-Запада» в одно производства я пока оснований не вижу. Этим Кажданом занимается «важняк» Томилин, ты его знаешь, Саня, так что если Олегу Борисовичу потребуется помощь, уж не откажи, восстанови свои былые связи. Да вы, по-моему, с Томилиным и не конфликтовали в ту пору, когда мы все там, на Новокузнецкой, работали.

– Нормальный был мужик… Ну маленько с гонором. Так это даже помогает, когда свидетелем проходит какая-нибудь шишка. Спесь-то ведь по-всякому сбивать приходится…

– Это верно, – вздохнул Меркулов. – Ну все, свободны. Олег Борисович, идите оформляйте командировку, я сейчас позвоню.

…– А как же вы, Александр Борисович? – спросил Олег, когда они покинули кабинет Меркулова. Он не совсем понимал роль Турецкого в состоявшемся разговоре у заместителя генерального прокурора.

– Что – я? Как всегда, на подхвате! Хуже нет – чужие дела доследовать… Слышь-ка, а я бы на твоем месте все же смотался в Московскую прокуратуру. Вдруг зацепочка? Мало ли… Передай Жоре привет. Георгию Наумовичу. Он возражать не станет. Скажи, просьба Меркулова. Или моя, если хочешь. А вообще, если поедешь, я могу ему позвонить – предварить, так сказать…

– Пойду оформлюсь, а потом загляну, – деловито сказал Олег и церемонно поклонился сияющей Клавдии Сергеевне.

Когда он ушел, Турецкий сказал осуждающим тоном:

– Вот, Клавдия, до чего ты молодых людей доводишь.

– Ты бы уж помалкивал, – упрекнула в свою очередь она, – проказник!

«Ба! – подумал Турецкий. – Неужели до Клавдии докатились какие-то сильно порочащие мое имя слухи?! Невероятно!»

– Ты серьезно? – тихо спросил он, наклоняясь над ее столом.

– По поводу чего? – с вызовом спросила она.

– По поводу про-каз-ни-ка, – произнес со значением и по складам.

– Роза – это, конечно, твоя фантазия?

– А чья же еще!

– И что ты этим хочешь сказать?

– То, что ты, Клава, хорошая баба. И что я тебя люблю. И раньше любил. Причем неоднократно.

– Нахал ты, – томительно вздохнула она. – А ведь я так давно тебя не… ощущала…

Он посмотрел на ее крупное, ухоженное тело, так и рвущееся из сковывающих его одежд, и подумал: а действительно, почему бы и нет? Кому от этого станет плохо?

– Так и быть, боюсь, что ты меня уговорила. Дождись меня у служебки, где стоит моя машина. Я отвезу тебя домой, Клавдия. Зачем тебе трястись в метро с авоськами?

– Какая забота! – фыркнула было она, но вовремя поймала себя за язык: – Я согласна.

– Я надеялся на это. – Он подмигнул и вышел.

В кабинете Турецкого застал звонок Грязнова:

– Привет! Клавдия сказала, что ты у Кости. К чему пришли?

– Витино желание не исполнилось. В Питер отправляется Олег Левин, ты его знаешь. Способный мальчик. Только что закончил колосковское дело, что в Большом Черкасском.

– А-а, этого уральца?

– Его, болезного.

– Ну слава богу… Виктор просил упредить, кого пришлют. Считаешь, наш человек?

– Вполне, так и скажи. А что у тебя есть по вчерашнему, у «Славянской»?

– Ну, доложу тебе! – словно развеселился Грязнов. – Если б не наша всеобщая дурость, я бы решил, что это работа одного снайпера.

– Почему дурость? Ведь и Варавва, и Каждан, поди, друзья-приятели и руководят одной большой конторой…

– Концерном, если быть точным, – поправил Грязнов. – Но разве стрелок не мог достать обоих у них же, в Питере? Разве не дурость? И не руководят они, а уже руководили. Кстати, и пули одного калибра – девятка. А ружьецо хитроумное, тут есть о чем помараковать. Появились у меня кое-какие соображения на этот счет, но я хочу обсудить их с Дениской. Он уже однажды, помнится, работал в этом направлении…

– Напомни.

– Есть где-то у нас под боком народный умелец. Вот он, по моим представлениям, доводит инструмент до ума. И вчерашнее ружьецо не первый случай. Я поднял некоторые старые дела и увидел схожий почерк. Понимаешь, какая тут идея? Не человек под оружие, а, наоборот, оружие под человека. Киллера я имею в виду. И в этом смысле питерский Солоник, если я прав насчет дури, очень мне напоминает уже известного Македонского, как ты любишь говорить – почившего в бозе. По не до конца проверенным данным. Кстати, ты о могиле-то его в Афинах слыхал? Ну про исчезнувший памятник?

– Читал, Слава. Кто говорит – он на свалке, а кто утверждает, что под ним никакого Солоника вообще не было. Потому, мол, и мать уехала, не дождавшись похорон. Да много чего пишут… Если всему верить… А по поводу дури? Знаешь, Славка, может, и в этом есть свой потаенный смысл. Ну к примеру… Это ведь абсурдно? Бегать-то за своей жертвой по разным городам. Абсурдно. А вдруг здесь имеется расчет как раз на наше с тобой восприятие? Мы говорим: чушь, разные исполнители, просто почерк похож, а на самом деле один человек. Молодой. Шустрый. Ни с чем не связанный. Имеющий толковых помощников и, соответственно, крупные гонорары. Им сейчас сколько платят?

– Если всерьез, а не просто тещу убрать, то в среднем от пятидесяти тысяч до пятисот. В баксах, разумеется.

– А чего, можно маленькую армию содержать. Там, на крыше-то, что, все было просто? Пришел, залез, стрельнул и ушел?

– Если бы я не знал, где ты вчера был, Саня, – засмеялся Грязнов, – то решил бы, что ты выезжал с оперативно-следственной группой и сам вел осмотр. Один к одному. Что может вполне подтвердить твою мысль насчет маленькой армии. Но действовать все равно придется пока через мастера-оружейника. Это самый надежный путь. У меня эти киллеры уже во где сидят!

– А в Питере оружие пока так и не обнаружили? – Турецкий вспомнил, что Виктор Гоголев обещал поставить об этом в известность москвичей, как только что-то обнаружится.

– Пока молчат.

– Ты знаешь, Славка, после Витькиного вчерашнего рассказа у меня тоже кое-какие мыслишки появились, но давай поговорим попозже, при встрече. А мне еще Олега напутствовать. Пока.

Друзья вчера позвонили Александру из «Узбекистана» и сообщили, что были бы не против угостить его хорошим хасыпом, то есть узбекским аналогом грузинских купат, это можно было не объяснять Турецкому, считавшему этот ресторан на Неглинке своим тайным прибежищем от житейских невзгод. Впрочем, Грязнов тоже так считал.

Так вот, уже порядком захмелевший начальник Питерского угро авторучкой нарисовал на ресторанной салфетке – для большей наглядности – место действия на невской набережной, восстановленное с помощью показаний немногочисленных свидетелей. Турецкий эту салфетку – большую, крахмальную – унес с собой из ресторана. А потом, разглядывая ее, и в самом деле пришел к некоторым выводам. Со Славкой их обсуждать не было ни малейшей нужды. А вот Олегу, если он будет слушать внимательно, его соображения могут действительно помочь. Но, помимо всего прочего, Александр Борисович имел и некоторые корпоративные соображения. И Олег, по этим его соображениям, никак не должен был уронить в Питере честь Генеральной прокуратуры.

Поэтому когда Олег Борисович, оформив командировочные документы, зашел в кабинет Турецкого, надеясь на скоростях получить какие-то особо ценные указания, а затем успеть съездить в Мосгорпрокуратуру, после чего заскочить домой, собраться, ибо неизвестно, сколько времени займет неожиданная командировка, он даже несколько растерялся от предложения Александра Борисовича сесть, чтобы подробно и не заботясь о времени обсудить некоторые детали предстоящего дела.

Вступление было более чем:

– К Томилину тебе, Олежка, ехать, пожалуй, незачем. Я заскочу при случае и, если увижу что стоящее, отзвоню тебе в Питер. Поезд твой уходит в полночь. Значит, успеешь переодеться, поужинать – и в дорогу. Машинку служебную я тебе закажу. Все. А теперь давай о деле.

Турецкий вытащил из ящика письменного стола скомканную ресторанную салфетку, разостлал ее, разгладил. На ней синими, кое-где расплывшимися чернилами был изображен непонятный чертеж. Прямые линии, круги, жирные точки, квадраты…

– План местности, – сказал Турецкий удивленному Левину, – изображенный собственноручно начальником питерской уголовки Виктором Петровичем Гоголевым. Для вас с ним это будет своеобразным паролем, понял? Предъявишь при встрече салфетку, и он поймет, с кем имеет дело. Ну в смысле наш человек. Это тем более важно, что ты явишься к ним в качестве варяга. Тут наши деятели решили, что подобные дела больше питерцам поручать нельзя: мол, не тянут они. Представляешь, какая обида? А тут, пардон, еще ты. Усек? Вот поэтому Витя и станет твоей правой рукой. Если ты, Олег, все сделаешь правильно…

– А может, все-таки лучше бы вам ехать? – задумчиво сказал Левин.

– Вопрос уже решен, Олег. И потом, давай пока не будем заглядывать в завтрашний день. Чем черт не шутит… Итак, площадь. Забыл ее название, и хрен с ним. Вот здесь новая гостиница. Портал, выход, ступени веером, видишь?

Левин кивнул.

– Отлично. Здесь набережная. Спуск к самой воде. А на этом месте некоторое время, говорят, стоял пароходик. Из семейства речных трамвайчиков. Стоял, стоял, да вдруг отчалил. И только его и видели. Пароходик этот, понял?

Раздался телефонный звонок. Турецкий досадливо поморщился и взял трубку.

– Слушаю, – сказал без всякой радости в голосе. – Кто?! Господи боже мой! Родная моя, прости! Работа, ну конечно, что же еще! Вот с Олегом Борисовичем сидим, обсуждаем план расследования. Он же сегодня уезжает в Питер, ну да… Да нет, зачем же, это мне Костя лично поручил, а как иначе! Я все понимаю, но – увы! Ну кому ж, как не тебе, известно-то! Вот так, жалость моя… Ага, и сладость. И радость, все вместе. Ну конечно, до следующего раза! Чтоб я?! Да никогда! Ты что, разве плохо меня знаешь?! Ну то-то! У меня, дорогая моя, слово – закон. Нет, не как сегодня, а вообще… Вот именно, настаиваю. Обещаю. Клянусь, если тебе так хочется. У-умц! – Турецкий, вытянув губы в трубочку, издал звук, отдаленно напоминавший нечто похожее на поцелуй, и, облегченно выдохнув, положил трубку на место. Увидел вопросительный, смеющийся взгляд Олега и отмахнулся ладонью: – Это все пустое, юноша, займемся делом. Итак, пароходик.

Турецкий положил обе ладони на чертеж…

Глава 4. ЗВЕЗДА И ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

За случаем не надо было охотиться, он сам свалился в руки. Получив на Центральном телеграфе поздравительную телеграмму, Сергей Николаевич отправился на Белорусский вокзал и вынул из автоматической камеры хранения очередной кейс. Усмехнулся про себя: если и дальше работа пойдет с такой скоростью, можно будет открыть небольшую лавочку по продаже кейсов.

Там же, на площади Белорусского вокзала, на скамье у памятника великому пролетарскому писателю, с тоской наблюдающему, опершись на палочку, за бесконечным движением автотранспорта по отнятой у него улице Горького, Сергея вдруг достал звонок его мобильника. А он сразу как-то и не сообразил, кто бы это мог быть, поскольку номер своего мобильника не раскрывал. Сам пользовался при острой нужде, но посторонние… А может, кто-то ошибся? На всякий случай включил связь и измененным, тонким голосом спросил:

– Эта кто-о?

– Не валяй дурака, Светленький! – раздался бодрый и близкий, будто с той стороны Тверской, женский голос. – Ты от меня нигде не спрячешься!

Сергей выдохнул с облегчением. Звонила та самая девушка, на встречу с которой при выборе подружки на недельку-другую он меньше всего мог рассчитывать. И прежде всего потому, что ее просто не было ни в Москве, ни в Питере, ни вообще в России.

Нелли Кутепова была звездой. Не из тех, которых назначают на эту весьма сомнительную должность дельцы от шоу-бизнеса ради дальнейшей собственной раскрутки, а самой доподлинной, с международным признанием. Во-первых, Нелька была действительно красавица, каких мало, а во-вторых, в никакой раскрутке давно уже не нуждалась, приобретя подлинный блеск на подиумах у покойного ныне Версаче и Валентино. В Европе за ней охотились папарацци. В России за честь постоять рядом с ней боролись видные политики и бизнесмены, отягощенные заботой исключительно о себе, любимых.

Нелька все это, естественно, прекрасно знала и видела, а обладая, ко всему прочему, еще и ярко выраженным авантюрным характером, в подобных тусовках вела себя вызывающе, не гнушаясь легкими скандальчиками, чем еще больше соблазняла всю эту общественно-политическую шушеру, полагавшую, что именно так и должна выглядеть настоящая «светская жизнь».

С Сергеем у нее были своеобразные отношения. Зная о нем то немногое, что он сам посчитал возможным ей рассказать, то есть о службе в ГРУ – Главном разведывательном управлении Министерства обороны России, о том, что и по сей день, хотя он уже ушел со штатной должности, ему приходится принимать участие в разного рода спецоперациях, чаще всего связанных с риском для жизни, ибо «контора» не любит отпускать своих бывших сотрудников, владеющих обширной информацией, о том, что в этой связи ему приходится нередко «убывать в командировки», ну и кое-что иное из области шпионско-детективного чтива, – так вот зная это все, а об остальном, разумеется, догадываясь, Нелька и сама, возможно, мечтала об увлекательной и полной книжных опасностей великой жизни Мата Хари. Но конечно, желательно, чтоб без ее трагического финала. И Сергей, чувствуя эту ее авантюрную жилку, иногда для пользы дела, но так, чтобы девушка случайно не вляпалась в ненужные ей разборки, использовал ее связи и знакомства. Она, сама возможно того не замечая, оказалась вполне приличным информатором.

А Сергей – она и знала его как Светличного, потому и называла на свой манер Светленьким, – исподволь подогревал в ней авантюрный интерес.

Но все это уже в некотором роде история. А вот откуда она сейчас взялась?

– Ты где? – уже нормальным голосом спросил Сергей.

– Интересное дело! Дома, где же еще?…

– И надолго? – Вопрос был весьма важным для него.

– Это будет зависеть от ряда обстоятельств, Светленький. И у тебя в этом недлинном ряду есть свое место. Когда увидимся? И вообще, не засиделся ли ты в своем гордом одиночестве?

– Вопрос, конечно, интересный, – с нарочитой эстрадной интонацией произнес он. – Если ты дашь мне ровно пять минут для принятия решения, я тебе перезвоню и мы договоримся о встрече. У меня тоже есть кое-какие планы относительно тебя, меня и нас с тобой. Не возражаешь?

– Жду, – коротко ответила она и отключилась.

Но для того чтобы принять решение, Сергей должен был знать собственные ближайшие перспективы. А они находились внутри кейса, который лежал в настоящее время у него на коленях.

Набрав код, он поднял крышку и увидел свой гонорар.

Cepгeй прикинул: по пять тысяч долларов в каждой упаковке. Всего десять штук. Правильно, вторая половина. Но больше всего его обрадовало отсутствие конверта. Это означало, что он получал передышку. Вероятно, Патриарх, единственный человек, с которым Сергей имел дела в Питере, снизошел к долетевшим до него мысленным мольбам киллера и разрешил немного развеяться. Потому что обычно конверт с очередным заказом вручался вместе со второй половиной гонорара. Сроки исполнения устанавливались отдельно. Как и обговаривались все прочие условия. Для этого и существовал менеджер Акимов, денно и нощно дежуривший у телефона. Но всех этих промежуточных контактеров Сергей предпочитал не видеть и не встречаться с ними даже в крайних случаях. Вот тут уж точно: береженого и Бог бережет.

А Патриарха знал. Савелий Иванович Монахов занимал в питерской воровской иерархии высший пост не по возрасту, он был не так уж и стар: шесть десятков еще не тот срок, чтобы рваться на пенсию. И уж какая там пенсия, если половина жизни прошла, что называется, в местах не столь отдаленных, да и три ходки как-то трудно назвать трудовым стажем, обеспечивающим прожиточный минимум, подаренный государством. Монах – так звали его до того, как он удостоился клички Патриарх, – и не стремился сесть на шею бедному государству. Образно выражаясь, он никогда и не слезал с нее. Но Патриархом он стал за ум и железную хватку, с помощью которой привел к послушанию немалую часть питерского криминалитета, неустанно осваивая новые территории и уже в открытую диктуя свою волю властям предержащим. Он щедро платил нужным людям, а те, в свою очередь, обеспечивали его безопасность и снабжали необходимой информацией. В нем, оказывается, все больше нуждались, поскольку видели – Патриарх устанавливает порядок. Точнее, стремится к нему. Такой порядок стоил недешево, но если говорить по правде, то он и стоил того. Власть, бизнес и криминал, по мнению Патриарха, наконец-то обретали зримое триединство. И главную заслугу в этом Савелий Иванович сознательно отводил себе. Он умел договариваться. Не со всеми, нет, оставались откровенно бандитские группировки, объединявшие идейных «отморозков», но к ним Патриарх никакого отношения не имел. И даже отчасти гордился этим.

Известность, а пуще того – слава в криминальном мире зарабатывается сугубо индивидуальным путем. И однажды Сергея нашел посланец Патриарха, после чего профессиональный снайпер, обладавший целым рядом прочих, весьма важных достоинств, начал работать исключительно на одного заказчика. И работы оказалось немало. Причем хорошо оплачиваемой. Более чем хорошо.

Отсутствие конверта в кейсе говорило прежде всего о том, что Патриарх был доволен, ибо его недовольство опять-таки показал бы очередной конверт с одной какой-нибудь напечатанной на принтере строчкой вроде: «Что ж так-то?» Было подобное однажды, в самом начале совместной работы, когда акцию пришлось повторить: объект случайно выжил.

Или же у Патриарха в настоящее время просто не было под рукой подходящей работы для высокого профессионала. По мелочам Сергей не разменивался. Потому и гонорары его начинались с пяти ноликов.

Ну а раз так, то звонок Нелли пришелся как нельзя вовремя. И Сергей уже без каких-либо сомнений набрал на мобильнике ее петербургский номер.

Пока шли долгие гудки вызова, он снова вернулся к мыслям о ней.

Кутепова… Нет, она не имела отношения к громкой фамилии белогвардейского генерала, которого в тридцатом году в Париже похитили чекисты и о дальнейшей судьбе которого знали только в ведомстве Менжинского, в ОГПУ. На модные нынче вопросы о возможных родственных связях Нелли всегда отвечала со смехом: «Мы даже не однофамильцы», имея в виду старый еврейский анекдот: «Цыперович, вы не родственник того Цыперовича, который сбежал за границу?» – «И даже не однофамилец!»

Но дело в том, что предки Нелли были люди довольно состоятельные. В послеблокадном Ленинграде у Кутеповых сохранилась старая квартира, которой, к счастью, не коснулись ни фашистские бомбы, ни местные мародеры. И все это досталось Нелли в наследство после смерти родителей. Они все же успели поставить дочь на ноги, дать ей хорошее филологическое образование, знание французского и английского языков, как то считалось весьма пристойным и даже обязательным в старых петербургских семьях. Ну а все последующее стало уже делом ее собственных рук, ума и настойчивости. Плюс, конечно, удачи.

Познакомился c Нелли Сергей донельзя просто. Как-то посреди зимы у него случился простой, и он использовал его для повышения своего культурного уровня – стал ежедневно ходить в Эрмитаж. Там и встретился с девушкой, которая проводила экскурсии с иностранцами, говорящими по-английски. Зная язык, Сергей присоединился к иностранцам, желая познакомиться главным образом с обаятельным экскурсоводом. Что и произошло на третий или четвертый день. Оказывается, Нелли просто заменяла заболевшую подругу, а сама она к служащим Эрмитажа никакого отношения не имела. Интересный молодой человек, буквально пожиравший ее восторженными глазами, но не делавший никаких попыток немедленно затащить девушку в постель, ей в конце концов даже понравился. А после двух-трех ресторанных вечеров, во время которых ее окружало его молчаливое обожание, а также моментальное исполнение любых ее маленьких прихотей, Нелли, следуя советам древних, вспомнила, что лук с постоянно туго натянутой тетивой однажды перестает быть грозным оружием и привела молодого человека с повадками опытного любовника в свою берлогу. Где он и остался на все дни, отведенные ему для передышки. Вот тут уже они познакомились настолько близко – теснее, как говорится, некуда, – что Сергей решился открыть ей часть своей запутанной биографии. А у Нелли начинался новый этап в жизни: она недавно умудрилась пройти отборочную комиссию, приглашавшую российских девушек для работы в престижных европейских Домах моделей. Разумеется, впереди была еще школа, изнурительные занятия, постижение сокровенных тайн подиума. Но этого Нелли не боялась, трудиться она умела, а ее деловой хватке мог бы позавидовать и зрелый бизнесмен. Она и добилась своего: уже в следующем году ее пригласил – подумать только! – сам Джанни Версаче. Это был необычайный взлет! А после нелепой гибели великого кутюрье последовало приглашение от Валентино. На мировой небосклон взошла новая звезда…

– Ты хочешь сообщить о своем решении? – без всяких предисловий начала она.

– О положительном решении…

– В смысле – положил? – захохотала она.

– Вас потянуло к импотентам, мадам? – смеясь, осведомился Сергей.

– А что, и среди них встречаются достойные… собеседники! С одним из таких я, кстати, недавно довольно близко познакомилась.

– И кто же он – этот достойный собеседник? – с нарочитой суровостью спросил он.

– Ха! А ты, полагаю, наверняка его знаешь. Бывший наш питерский губернатор Саблин. Вообще говоря, я думала о нем хуже. Нет, именно поговорить он мастер. Но это все ненужные подробности. Так ты сейчас где?

– В настоящий момент возле Белорусского вокзала в Москве. Но уже через сорок минут буду в Шереметьеве. Так что, если у тебя есть желание, можешь меня встретить в Пулкове с первым же рейсом.

– Вот это я понимаю. «Ты свистни, себя не заставлю я ждать…» А у тебя что-нибудь скоротечное? Или мы сможем чуть-чуть оторваться?

– Все будет зависеть исключительно от тебя, дорогая.

– Все, что зависит от меня, дорогой, – язвительно подчеркнула эта излишне самостоятельная «мадам», – исполняется быстро и качественно. В отличие от некоторых… подполковников. Тебя, кстати, еще не повысили?

– Я из тех, дорогая, кого можно повысить разве лишь до перекладины. С которой спускается веревочная петля. Это не я, это один остряк заметил, еще в позапрошлом веке.

– Ну хорошо, оставим этот вопрос для более позднего обсуждения. Я тут, памятуя о своем обещании подыскать для нас что-нибудь подходящее, кое-что наметила. Тебе будет интересно. Поэтому я встречу тебя в Пулкове, а потом мы сразу подъедем в одно местечко. Кажется, тебе должно понравиться…

Он вспомнил, что однажды попросил Нелли как личность известную теперь в питерских высоких кругах присмотреть приличный особнячок, который можно было бы отреставрировать и превратить в уютное гнездышко. Не вечно же ошиваться по всяким кратовским дачам. И если Нелли удалось обнаружить что-то подходящее, это было бы в самый раз. Деньги есть, а процесс оформления у умных людей много времени не занимает. Нелли к тому же превосходная «крыша», к которой вряд ли у налоговых органов возникнут вопросы: от ее доходов на Западе интересы сотрудников главного российского налоговика господина Салтаганова никак не страдают, а значит, и пара-троечка «зеленых лимончиков», истраченных на покупку дома, подозрения не вызовут…

– Ты умница, моя дорогая. И последний вопрос: я тебя узнаю?

– Ну ты и нахал! Неужели ты думаешь, что за последние два месяца я так постарела?!

– Напротив, безумно похорошела! Хотя я и не уверен, что такое вообще возможно. Всякий раз, встречая тебя, дорогая, я больше всего боялся ослепнуть.

– М-да-а? – протянула она. – Тогда советую на всякий случай напялить темные очки, – безапелляционно заявила безумно самонадеянная девушка. В России почему-то, прикидывая возраст на глазок, принято всех незамужних называть девушками, ну а Нелли как нельзя лучше подходила под эту возрастную категорию, в то время как сама довольно успешно разменяла третий десяток. – Пока-а?…

И это ее много обещавшее «пока» вмиг изобразило перед мысленным взором Сергея такие красочные перспективы, что впору было немедленно хватать первое же попавшееся под руку такси.

Он так и поступил. Но только неторопливо и с достоинством. Зная, что «его» от него никуда не уйдет.

Предупреждение об очках оказалось весьма нелишним, ибо Нелли была на редкость ослепительно красива. Что Сергей немедленно отметил, гася в себе невольную ревность. Взгляды мужиков были более чем красноречивы. А Нелли словно купалась в этих знойных потоках немого обожания.

Вообще– то Сергей предпочитал как можно реже появляться в ее обществе, поскольку взгляды, направленные на нее, невольно обращались к ее спутнику, а вот последнее никак не устраивало его: профессия требовала осторожности и определенной безликости. Впрочем, он всякий раз надеялся, что его достаточно стандартная внешность заранее определяет ему роль телохранителя, охранника, а таких людей обычно не замечают. Точнее, не фиксируют на них своего внимания. В конце концов, он охраняет всего лишь тело, а не душу красавицы с весьма, надо сказать, раскованными манерами. Вот, вероятно, и считали все эти «жирные кошельки», по большей части явившиеся миру из плодородных кавказских долин, что важней всего соблазнить душу блестящими посулами, а тело само упадет в руки, куда ж еще!…

Однако купание купанием, а знойная навязчивость раздражала. Потому, наверное, и первый миг встречи как-то скомкался. Обнялись почти по-семейному, она запечатлела на его щеке родственный поцелуй, подхватила под руку, и они почти бегом покинули здание аэровокзала. На платной автостоянке сели в ее «пежо», и Нелли в стремительной манере вырулила на шоссе, ведущее не в город, а совершенно в противоположную сторону.

– Куда это ты меня?

– Едем, тебе должно понравиться, – не объясняя, бросила она, оставляя позади одну машину за другой. Наконец смилостивилась: – Это недалеко, меньше двадцати километров. В Павловске.

– Чего это тебя в резиденцию русских царей-то потянуло? Зов дворянских кровей?

– Сейчас ты у меня доостришься… – зловеще пообещала Нелли.

– И что будет? – усмехнулся Сергей.

– А то, что я сверну вон в тот лесок, и ты так никогда не узнаешь, что тебя могло ожидать в Павловске.

– Ну что ж, – беспечно заметил он, – умереть в твоих объятиях – пожалуй, самое достойное, что могла бы предложить мне завистница судьба. Я не возражаю. Сворачивай.

– Ага! Дождешься! Как же! Нет, Светленький, я буду казнить тебя медленно, до-олго, я тебя всего выпотрошу, выверну наизнанку, превращу в сухой лист, который разве что в профиль будет напоминать одного моего любовничка. Я тебя…

– Будем считать, что я испугался. Но давай поступим разумно: казнь не станем отменять, а просто отложим до возвращения в город и тогда посмотрим, может, преступник достоин снисхождения? Вдруг он еще на что-нибудь сгодится?

– Испугался? Трус! Вы все, мужики, трусы порядочные…

– Все – это кого ты еще имеешь в виду?

– Поймал… Нет, просто меня иногда заносит.

– Есть веская причина?

– Как тебе сказать, Светленький, и есть, и нет. Иногда устаешь от крутой жизни, хочется чего-то иного…

– Просто отлично! – засмеялся Сергей. – Лучшего объяснения и я бы не мог придумать. Принимается. Давай посмотрим, что ты там приглядела, решим проблему, а потом я тебе сделаю одно маленькое, но, надеюсь, приятное предложение. Идет?

Она испытующе уставилась на него. И Сергей не выдержал первым, сдался.

– На дорогу смотри!… – И после паузы стал рассказывать: – А я недавно был тут, в Питере, без тебя. – Он не стал уточнять, когда и при каких это случилось обстоятельствах. – Освободился вечерок, вот и отправился в Петергоф… В Петродворец, – поправился он. – Побродил, посмотрел… Подумал, что все это дело было бы гораздо интереснее, если бы вдвоем с тобой. Я люблю слушать, когда ты рассказываешь про старину… К чему, думаешь? А вот если бы можно было купить хороший дом, я бы, наверное, предпочел Петродворец. Что скажешь?

– Круто задумано! – теперь уже засмеялась она. – Но, боюсь, это не по карману… Впрочем, если бы такой вопрос стоял передо мной, я, не задумываясь, выбрала бы Царское Село…

Они как раз проезжали через Пушкин, бывшее Царское Село, наблюдая просыпающуюся после долгой зимней спячки истинную красоту.

– А на это, – спросил Сергей, кивая в сторону величественного здания Лицея, – хватит кармана?

– Я думаю, на то, что ты увидишь сейчас, должно хватить. В крайнем случае, придется тебе помочь. Не возражаешь?

– С чего бы это я стал возражать, дорогая? Да и вообще, как тебе известно, все мои планы касаются в первую очередь тебя…

Двухэтажный особняк, находившийся в глубине старинного парка и обращенный фасадом к какому-то безымянному притоку речки Славянки, в добрые старые времена, по словам Нелли, принадлежал любовнице императора Павла княжне Малаховой. Классическая строгость эпохи удачно сочеталась в нем с уютными интерьерами апартаментов, к сожалению стараниями многих поколений доведенных до уровня обыкновенных коммунальных квартир. В настоящее время дом, лишенный всех необходимых удобств, пустовал, грозя превратиться в мрачный вертеп для бомжей. Зданию требовалась срочная реконструкция. Восстановить интерьеры в первоначальном их виде было уже невозможно, время потрудилось, чтобы история обрела состояние ветхости. Но если не браться за все сразу, а восстанавливать по частям, то княжеский особняк в конце концов можно было бы превратить в отличное жилье. Собственно, коммуникации издалека тянуть не надо, необходимо восстановить уже имеющиеся и пришедшие в негодность из-за человеческого небрежения. Ну а потом…

Осмотр помещений в сопровождении сотрудника жилищно-эксплуатационной конторы, на балансе у которой числился дом, не вызвал активных положительных эмоций у Сергея. Когда он мысленно прикинул, во что обойдется реконструкция, реставрация и прочее, у него как-то отпала охота владеть подобными особняками.

У Нелли же новый осмотр – а она здесь уже побывала дважды и даже умудрилась побеседовать с управляющим строительной конторой – вызвал заметное воодушевление. Не сильно обращая внимание на пессимистическое выражение лица своего спутника, Нелли, как заправский бизнесмен и знаток всяческих строительных премудростей, задавала профессиональные вопросы, касавшиеся капитального ремонта фасада, сантехнических работ и прочего, чем вызывала заметное уважение долговязого и худощавого чиновника, тот отвечал с достоинством и полнейшим уважением к собеседнице: будущая хозяйка – и этим все сказано. Одним словом, заказывала музыку здесь она, а Сергей, по его собственному выражению, представлял всего лишь «жирный кошелек». Или чековую книжку. На худой конец – толстую барсетку.

Когда осмотр и беседа подошли к концу и они вернулись к щеголеватому Неллиному «пежо», сотрудник жилконторы неожиданно предложил свои услуги в качестве доверенного лица на весь восстановительно-строительный период. Нелли поинтересовалась, чем вызвана эта просьба, на что молодой человек ответил, что сам он, собственно, родился и вырос в этом доме, что живы еще люди, которые помнят, как тут все было раньше. И уж если и в самом деле возрождать малую жемчужину из павловской короны, то лучше всего руководить этим делом профессиональному архитектору, кем он и является по образованию.

Предложение было насколько неожиданным, настолько и интересным. Нелли переглянулась с Сергеем, и он несколько обескураженно, ибо был абсолютно не готов к принятию любых решений – как положительного, так и резко отрицательного, – смешался и кивнул, словно бы соглашаясь.

– Принимается, – мгновенно отреагировала Нелли. – Детали обсудим самое позднее послезавтра.

– Завтра, – мрачно поправил ее Сергей.

– Почему? – удивилась Нелли.

– Потому что послезавтра мы можем оказаться где-нибудь на Лазурном берегу.

Нелли оценила ответ, помолчала с минуту и широко развела руки в стороны.

– Вот видите, Александр Иванович, – значит, завтра. Но вам же теперь придется взять на себя и все, что касается оформления, всю эту юридическую казуистику. Впрочем, доверенность и прочие необходимые документы вы получите уже завтра. Приезжайте в Питер, вот адрес. – И она протянула молодому человеку свою визитную карточку, отпечатанную на золоченом пластике.

В мире большого бизнеса нет места кадровикам из отставных полковников, решающих твою судьбу, там есть хозяин (или хозяйка), говорящие «да» или «нет». Вот что понял из всего происшедшего Александр Иванович Затопин, еще недавно молодое дарование, обуреваемое мечтами о возрождении красоты, а ныне мелкий чиновник, подписывающий и перекладывающий с места на место никому не нужные бумажки. Удача сама прыгнула ему в руки в лице этих новых буржуев. В конце концов, что бы с ними ни произошло когда-нибудь потом, а маленький дворец княжны Малаховой его стараниями обретет вторую жизнь. И потомки однажды скажут ему спасибо…

Он проводил глазами сверкающий алыми огнями заграничный автомобиль и, вздохнув, еще не веря своему счастью, отправился в контору подбирать документы, которые понадобятся ему во время новой работы…

А в «пежо» тем временем шел свой разговор.

– Ты не поторопилась? – без всякой обиды на то, что его «женили», спросил Сергей.

– А ты против? Так бы сразу и сказал.

– Нет, что ты… – пошел на попятный Сергей. – Я просто не был готов к столь скоропалительному решению… И потом, я думал, что мы с тобой просто въедем в красивый дом, где все уже стоит на своих местах, а нам останется лишь осваивать многочисленные ложа – под балдахинами и без оных – как понравится. А здесь, вижу, и конь не валялся… Откуда эта идея?

– Ты не поверишь, – хмыкнула Нелли, – мне подсказал ее Саблин.

– Когда? Теперь уже, после возвращения из Франции?

– Ну познакомились-то мы гораздо раньше, еще в Париже… – как-то не очень охотно отозвалась Нелли. – Но то знакомство ни к чему не обязывало…

– А что же, значит, появились уже и обязательства? – с иронией спросил Сергей. Этакое партнерство его никак не устраивало. Хотя та же Нелли высказалась по поводу бывшего губернатора Санкт-Петербурга вполне однозначно.

– Нет, и, пожалуйста, не мечи искры, нечего ревновать. У нас не только ничего не было, но и не могло быть. Хотя должна тебе заметить, что если бы не его болезни…

– Он что, сифилитик?

– Нет, – живо откликнулась Нелли, – и даже не филателист! У него сердечная недостаточность, причем в ярко выраженной форме. Ему вообще ничего нельзя делать. А он книги пишет, выступает, занимается политикой…

– Ага, и чего ж это он с таким «здоровьем» в губернаторы-то метит? Я слышал, он собирается всерьез выдвигать свою кандидатуру. И это после того, как его с треском посадили на предыдущих!

– Ну мне он говорил, что это как раз у Алексеева и было нечисто. Что Москва и местные бывшие партийные кадры вкупе с питерским криминалом завалили его кандидатуру. А то бы прошел.

– Как же, как же… Знаешь, расскажи-ка мне о нем, что он за человек? – Сергей спросил без всякой задней мысли, просто чтобы поддержать беседу в длинной дороге. Потому что никаких решительно симпатий к этому известному демократу, одному из основателей демократического движения, Сергей, как и всякий бывший военный, как большинство из них, ни малейшего почтения да и вообще какого-либо пиетета не испытывал. Просто спросил, а Нелли стала рассказывать, совершенно не придавая значения своему рассказу.

И начала она с того, что это именно Саблин посоветовал ей выкупить особняк княжны и довести его до ума. Сейчас он стоит копейки, но если подойти к делу умно – а каким образом это сделать, уж он-то подскажет, – то, когда закончится реставрация, особняку в буквальном смысле цены не будет. Саблину были ведомы планы иностранных фирм, готовых даже и не купить, а лишь взять в аренду, чтобы восстановить согласно первоначальному облику старинные дворянские дома и усадьбы в России, после чего разместить в них свои офисы. Так что в любом случае, если Нелли когда-нибудь и передумает жить в доме княжны, продать его она сможет за сумасшедшие деньги.

Грамотная постановка проблемы лишний раз убедила Сергея, что раздававшиеся в адрес Саблина во время прошлой выборной кампании обвинения в коррупции и откровенной спекуляции жильем имеют под собой почву. Он, видишь ли, и знает, и умеет, и где что лежит в курсе, ну, золотой человек при большой сердечной недостаточности. А в общем, жулик – он жуликом и останется, в какие бы одежды ни рядился…

Тема иссякла сама по себе. Сергей перестал внимательно слушать, а Нелли, заметив это невнимание, перевела разговор в иную плоскость.

Кажется, кто-то намекал на Лазурный берег, как на один из возможных вариантов? Ну и что, это очередной блеф или дружеский розыгрыш?

Лазурный берег возник так же спонтанно, как и согласие на покупку княжеской развалины. Но объяснять все это в настоящий момент Нелли было бы верхом безрассудства. И Сергей сказал, что идея устроить совместный отдых где-нибудь в райских краях копошилась в его мозгах давно, да все времени как-то не было. А сейчас он рассчитывает на две недели покоя. Вот и делай выводы, дорогая…

С другой стороны, неожиданная покупка и все с нею связанное требуют наличия определенной суммы, которая обозначится, видимо, в ближайшие день-два. О самой сумме беспокоиться, разумеется, нет нужды, но одновременно возникают некоторые проблемы, которые также придется решить в темпе.

Ну, к примеру, миллионом баксов он в настоящее время располагает, хотя тот дом и трети не будет стоить. Но как говорится, лиха беда начало, и во что обойдется реставрация, один черт знает. Значит, к сказанному накинь вдвое, для начала. Покупателем будет, конечно, выступать Нелли, ибо у нее все абсолютно чисто с налогами, платить же будет он, Сергей. Сложившиеся уже отношения вполне устраивают обоих, менять их ни он, ни она не собирались, а вообще говоря, ему очень подошла бы роль ее телохранителя, в особых ситуациях подающего полезные советы… Но все это следует обсудить с утра и на свежую голову. Хотя он сильно сомневался, что головы с утра будут у них действительно свежими…

Нелли поймала его красноречивый взгляд и втопила педаль газа с таким азартом, что у Сергея едва не хрустнули шейные позвонки…

Утром, плескаясь в душе, она вдруг сообщила ему, что давно не испытывала подобной душевной и телесной облегченности. А он, валяясь на широченном лежбище, молча кивал, улыбаясь и вспоминая изысканные ночные позы своей гениальной любовницы. И еще он подумал, что прогулка на Лазурный берег, в сущности, ничто по сравнению с тем проектом, который – с его первоначальной подачи, кстати, – возник в умной головке Нелли относительно княжеского особняка. Однако ни от первого, ни от второго отказываться теперь не было смысла.

Придя к такому решению, он снова вернулся мыслями к Нелли, к бурной прошедшей ночи и неожиданно расхохотался.

– Что с тобой? – донеслось из ванной.

– А ты выгляни! Вот удивишься!

– Ну что еще меня может сегодня удивить? – Она появилась в дверях с полотенцем вокруг стройных высоких бедер, встряхивая мокрой своей каштановой гривой, уставилась на него. – О! – И рот, и янтарные глазищи ее округлились. – Кажется, я не рассчитала свои силы… Нет, милый, этот номер у тебя не пройдет. Победить сегодня должна я!

Глаза ее продолжали разбрызгивать золотые искры, ноздри напряглись, как у породистой кобылицы. Полотенце упало к ее ногам, а сама, явно ведь утомленная, чертовка, проказница, вытянулась, поднявшись на кончики пальцев, и медленно пошла к нему потрясающей походкой королевы подиума.

Она оказалась все-таки излишне самоуверенной и потому встретила свой миг победы отчаянным воплем, после чего окунулась в нирвану. А вот он, ловко опрокинув тяжелое и безвольное тело очаровательной девушки на спину, деловито и чинно продолжил собственные утехи и скоро добился того, что она, сонно приоткрыв глаза, констатировала:

– Сумасшедший… Победил слабую девочку и радуешься?…

Получив полнейшее удовлетворение, он откинулся, благо места хватило бы на целый эскадрон гусар летучих, и стал размышлять о том, что надо будет устроить так, чтобы Нелли познакомила его как бы невзначай с этим Саблиным. Если тот знает, что и как делается в этом мире по части приватизации собственности, грех не воспользоваться этими знаниями. А взятки ведь все равно давать надо, так уж лучше с умом и по делу – дешевле на круг обойдется.

Глава 5. ОШИБКА РЫЖЕГО МЕХАНИКА

Олег не думал, что его кто-то станет встречать. И очень удивился, когда увидел на перроне подходящего к нему рослого милицейского полковника. Наверняка, подумал, это и есть тот самый лучший питерский сыщик Виктор Петрович Гоголев, о котором говорил Турецкий. Значит, позвонили, предупредили…

– Олег Борисович? – приветливо спросил полковник и в ответ на кивок Левина протянул руку: – Гоголев.

– Да, – улыбнулся Олег, – Александр Борисович мне много о вас хорошего рассказывал.

– Да? – словно бы удивился Гоголев.

Вопрос ответа не требовал. Гоголев посмотрел на маленький чемоданчик Левина и с почти незаметной иронией спросил:

– Надеетесь быстро разобраться в деле?

– Хочется надеяться. Но почему вы так решили?

– Багажа, вижу, не взяли. Или есть?

– Нет, здесь все.

– Понятно, – снова двусмысленно хмыкнул Гоголев и обернулся к шедшему сзади сержанту милиции: – Володя, помощь не нужна, возвращайся к машине. – А потом сказал и Левину: – Тогда пойдемте потихоньку. Ваши просили меня по возможности ввести вас в курс дела…

Из недолгого рассказа начальника уголовного розыска Петербурга явствовало, что в городе и, естественно, в области шла настоящая криминальная война. Началась она не сегодня и даже не позавчера, а в те далекие уже дни, когда из Кремля долетел известный клич: «Берите суверенитета сколько унесете!» Но суверенитет – это власть, а власть без экономики – ничто. Вот и пошел великий передел собственности. Государственные предприятия за гроши уходили в частные руки. Криминальный бизнес сотрясался от внутренних разборок, при этом любой победитель немедленно обращал свой алчущий взор на власть. В житейский обиход стремительно вошли новые понятия, присущие прежде исключительно уголовному миру, такие, как «замочить», опустить", всякие «стрелки» и «разборки», характеризующие опять-таки как нельзя лучше взаимоотношения новейших бизнесменов со своими партнерами или конкурентами. А сами «взаимоотношения» приобрели теперь абсолютно уголовный характер: пуля, бомба и похищение стали решающим аргументом в споре, а чаще всего единственным и наиболее простым способом разрешения любого конфликта. Один из ведущих в стране регионов в области науки, промышленности и культуры, Северо-Запад превратился в самый бедный, живущий на дотации соседей. Казнокрадство и коррупция достигли небывалого, немыслимого уровня. Что с особенной силой проявилось в период губернаторства Родиона Алексеевича Алексеева, пришедшего к власти на волне патриотического движения. Конечно, среди главных его тезисов, которые должны были определить дальнейшую политику в регионе, являлись борьба с коррупцией, с уголовщиной, поддержка честного, легального бизнеса, помощь немощным старикам и детям, забота о культуре… Чего только не было сказано на многолюдных митингах! Чего не обещано уставшим от жалкого существования обывателям! И люди снова поверили в «честную власть». И снова, как уже случалось не раз, были подло обмануты. Продолжались разборки, убивали бизнесменов и банкиров, госчиновников и директоров предприятий. Убивали всех, кто становился на пути у оборзевшего криминала. Последние громкие убийства двух питерских предпринимателей в Петербурге и Москве, по сути двух главных руководителей крупнейшего в регионе концерна, есть не что иное, как прямой вызов уголовной власти и уголовного мира всем тем, кто требует, чтобы власть принадлежала гражданскому обществу. И в городе уже есть такая сила, есть партия, объединившая и ведущих политиков, и бизнесменов, и промышленников, и просто честных людей…

Ну уж, ну уж, заметил про себя Олег Левин, прямо по Ильичу: есть такая партия!… А Виктор Петрович, похоже, не имея реальной возможности справиться с разбушевавшимся криминалом, готов все свалить на политику и уголовную власть. Это ж надо такое придумать! Из его краткого резюме выходило так, что нынешний губернатор чуть ли не пляшет под дудочку уголовников. Тогда ясно, что под этакую музыку можно списать какое угодно преступление. И сколько угодно.

Странно, что Александр Борисович характеризовал Гоголева как очень опытного и умного сыщика. Пока Левин услышал лишь складные речи привыкшего раскручивать одну и ту же тему милицейского чиновника.

Но ведь и Турецкий был не от конфирмации, как он любит это повторять, и, значит, разбирается в людях. Да вот и Вячеслав Иванович Грязнов тоже называет Гоголева чуть ли не своим другом. А может, этот Виктор Петрович сейчас просто туфту ему лепит? Заморочку устраивает? Мол, вон как у нас все тут сложно и к тому же замешено на самой высокой политике. Так что куда тебе, милый! Вот и чемоданчик у тебя с бельем на одну сменку, долго не задержишься…

И уже вовсе подтвердил сомнения Левина неожиданный вопрос Гоголева. Полковник, видно, заметил, что его информация как-то не шибко заинтересовала москвича и, напротив, даже вызвала какое-то легкое отчуждение. Потому, надо понимать, и спросил:

– А что, Александр Борисович не говорил вам, не собирается ли он посетить Северную Пальмиру?

Ишь ты, как витиевато загнул!… Левин пожал плечами:

– На эту тему у нас с ним разговора не было.

– А о чем же вы говорили? Если, конечно, не секрет фирмы? – И опять в голосе полковника просквозило нечто вроде насмешки.

– О деле говорили главным образом… У вас сейчас какие планы, Виктор Петрович?

– Да вот… доставим вас в гостиницу. Разместитесь. Позавтракаете, надо полагать. Душ примете. А там можно будет и поговорить поконкретнее. Почитаете протоколы, фотографии посмотрите. Не знаю, может, у вас имеются и свои предложения?

– Имеются.

– Ну хорошо, мы их обсудим в гостинице, – заметил Гоголев, не дождавшись продолжения.

Начальник уголовного розыска ездил в «мерседесе». Вероятнее всего, из элементарного уважения к гостю из Генеральной прокуратуры он сел на заднее сиденье, рядом с Левиным.

Когда машина тронулась, Олег решил в последний раз проверить свои подозрения относительно искренности Гоголева. Он достал из внутреннего кармана пиджака свернутую салфетку из ресторана «Узбекистан», расправил ее на коленях и посмотрел искоса на реакцию полковника.

Тому достаточно было лишь взглянуть на нее, чтобы рассмеяться – весело и непринужденно.

– Ну чудаки! – воскликнул он наконец. – Так надо ж было с этого и начинать! А я-то! И Сашка ваш – тот еще темнила! Едет, говорит, к тебе ревизор. Почти инкогнито! Это ж надо! – Гоголев от широты души даже легонько хлопнул Левина по плечу. – Ладно, Олег Борисович, все, что я вам наговорил, вы, поди, и сами знаете…

– Может быть, даже и с вашей подачи, но Константин Дмитриевич Меркулов, у которого мы были с Турецким, говорил едва ли не слово в слово. Правда, он еще и триединство упомянул. Но осторожно. Сказал, факт нуждается в серьезной проверке.

– Ну да, эту проблему мы как раз с Сашей и Славкой обсуждали в «Узбекистане». Вот и салфеточка оттуда. Ну слава богу, картина прояснилась. Однако мы все равно давайте-ка махнем сперва в гостиницу…

– Знаете, Виктор Петрович, я пока усталости от дороги не ощущаю, поэтому, если, конечно, вас не затруднит, хотел бы сразу съездить туда, на место. Чтобы взглянуть собственными глазами.

– Не возражаю. Володя, курс меняется! Двигай на Малоохтинский проспект. Это недалеко, напротив Синопской набережной.

Он сказал так, будто Левин был в Питере старожилом. А Олег вообще впервые в этом городе. Поэтому он откинулся на спинку и стал наблюдать в окно машины за проносящимися мимо строгими зданиями, имеющими определенно какой-то свой особый стиль и шик.

Над Невой гулял ветер. В воздухе висела сырость. Даже яркое утреннее солнце казалось пока холодным. Кутаясь в плащ и ежась от непривычно резких порывов ветра, Олег вслед за Гоголевым выбрался из машины и пошел к гранитным ступеням, ведущим с набережной к воде.

– Вот здесь, у стенки, – показал полковник, – болтался, по свидетельству одного из очевидцев, теплоходик типа «Невский». У нас их несколько десятков, этих прогулочных речных трамвайчиков. Сейчас ведем проверку, но пока положительного результата нет. Большинство вообще еще на приколе.

– Насколько я понял из вашего рассказа, Виктор Петрович, – Олег взмахнул сложенной салфеткой, – по основной версии стреляли именно отсюда, с этой точки? Или пока предположение?

– Это уже не предположение, а результат баллистической экспертизы.

– Но «Невский» здесь стоял? А особые приметы там, что-то необычное – этого нет?

– Понимаете, Олег Борисович, какая тут штука, – Гоголев присел на парапет набережной, – все прогулочные теплоходики так или иначе находятся в частных руках, короче, речные извозчики. И их капитаны согласовывают свои маршруты, время и прочее с добрым десятком инстанций – от управления речного пароходства до различных туристических фирм. Поэтому кто был, когда и где – это большая головная боль, но мы выясняем. К тому же официальная навигация еще не открыта и все эти «Невские» болтаются то здесь, то там. И еще одна существенная деталь: экипажи на них, как правило, семейные, поэтому что сказал капитан, то и остальные повторяют. Но этим вопросом занимаются мои ребята. Думаю, результат скоро будет.

Олег Левин спустился к самой воде – мутной, серо-зеленой. Шлепающие по граниту набережной волны качали мусор – мятые пластиковые бутылки, сигаретные пачки, щепки и ветки, обнажая бороды ржавых водорослей, выныривающих из-под воды. Остро пахло бензином и какой-то погребной сыростью.

Он прикинул на глазок: парапет набережной был высокий. Обсуждая этот вопрос с Александром Борисовичем, они пришли в выводу, что снайпер мог находиться только в рубке рулевого. Это при условии, что стреляли именно с теплоходика. Ну и что тогда делали дальше? Отплыли вместе с киллером? Это слишком рискованно…

Турецкий, конечно, высказал одну идею, а точнее, предложил свою версию, до которых он был великим мастером. И посоветовал обсудить ее с Гоголевым. Что Олег и собирался сейчас сделать. Он поднялся от воды, присел рядом с Гоголевым, с интересом наблюдавшим, как Олег разглядывал воду, невскую перспективу. Это понятно, человек впервые в Питере, все ново и любопытно.

Конечно, было бы весьма заманчиво выдать версию Турецкого за плод своих собственных размышлений, возникших на месте преступления. Но Олег не стал усугублять и без того довольно сложные, как он понял, отношения москвичей с питерцами. Не на уровне, скажем, Грязнов – Гоголев или тот же Гоголев – Турецкий, а вообще, в принципе. Поэтому без всяких предисловий и начал.

– Вчера у Александра Борисовича возникла мысль, которую он попросил меня обсудить с вами. И если она не покажется вам идиотской – это его выражение, – то соответственно провести следственные действия. А суть вот в чем. Киллер, о котором вы говорили в Москве, несомненно высокий профессионал. Зря светиться он не станет, поскольку каждый лишний свидетель – это реальная опасность его провала. Значит, видеть его мог максимум один человек из экипажа «Невского». Но этот человек никогда не сознается, поскольку наверняка получил от киллера или тех, кто обеспечивал его подход к объекту и дальнейшую безопасность, хороший гонорар. Дальше. Уплыть с места преступления киллер тоже не мог. Он же не стал бы полагаться на то, что милиция, примчавшаяся на место преступления, лопухнется и не перекроет немедленно любое движение в радиусе действия снайпера. А тут тебе «Невский», который вдруг отвалил от причальной стенки и пошлепал себе невесть куда. Ну конечно, его должны были бы остановить. Значит, риск, который исключался. Сделав свой единственный выстрел, киллер покинул судно. Возможно, даже до того, как сюда примчалась милиция. Оружие – а по вашему предположению опять-таки это могла быть снайперская винтовка – он с собой, естественно, не взял. Точнее, оставил на судне. И это лишний аргумент в пользу того, что у киллера был-таки сообщник или невольный помощник на «Невском». Который и ликвидировал это оружие. Каким образом? Единственно возможным – утопил в Неве. Вывез на середину реки и там выбросил за борт? Вряд ли. Это опять риск, что кто-то может заметить. Значит, выбросил здесь, где-то у причала, и в тот момент, когда киллер покидал борт судна. Так вот, повторяю слова Турецкого: если соображение не кажется диким, надо пригласить сюда водолазов.

Гоголев с улыбкой посмотрел на Олега, покивал:

– А вы, ребята, молодцы, ей-богу! Сразу за жабры берете. – Он посмотрел на свои наручные часы. – Через полчаса сюда должны подъехать следователь с понятыми и бригада водолазов из порта. С последними у нас вечная проблема, поэтому до сих пор и не успели пошарить… Нет, в самом деле молодцы. Я ведь к этой мысли только вчера пришел. Но я же на месте, а вы вон где!

То, что Гоголев объединил Левина с Турецким в одном понятии «молодцы», то есть честно и искренне отдал должное своим московским коллегам, обрадовало Олега и очень расположило к полковнику. А это значило, что они сработаются. Прав оказался Александр Борисович: народ здесь толковый, только они не любят, когда приезжие москвичи нос задирают и глядят на них как на захудалую провинцию.

– Ну что, – нарушил невольную паузу Гоголев, – может, ecли у вас, Олег Борисович, нет пока дополнительных просьб, поедем устроимся? Позавтракаем, посмотрите материалы, сюда можно будет снова потом подъехать… А ждать да догонять – самое тухлое дело… Заодно решим, когда вам будет удобно собрать теперь уже вашу оперативно-следственную группу, познакомитесь с людьми. Что же касается жилья, то тут есть выбор – номер в гостинице или наше ведомственное жилье. Неплохое, кстати, далековато, правда. Но транспортом, как руководителя, вас, разумеется, обеспечат.

– А Александр Борисович что предпочитал в таких случаях?

– О! – Гоголев многозначительно закатил глаза. – Саша, по моему мнению, имеет пол-Питера знакомых, и главным образом по женской части. Поэтому его действия часто бывают непредсказуемы. Но официально останавливался в «Московской». Хотя и не помню, чтобы разок там переночевал. – Гоголев засмеялся и проницательно посмотрел на Олега. – Я не сильно компрометирую в ваших глазах вашего же товарища? Или шефа? Какие у вас отношения?

Да все он уже понял, потому и тон такой взял!

– Нормальные отношения, – улыбнулся Левин. – Когда-то я начинал помощником у Турецкого и ни разу еще не пожалел об этом.

– Ну и славно. Тогда поехали…

Поселился Олег Левин в гостинице «Московская». И пока в маленьком, одноместном, номере приводил себя в порядок, Гоголев заказал в буфете завтрак.

– Ну что у вас там нового, в столице? – Полковник спросил так, будто год не был в Москве. А сам два дня назад вернулся.

Чего это он? Как говорится, пустую беседу поддержать? Или что-то имеет в виду?

– Последнюю сводку по Москве видели? – спросил Олег, скалывая шапочку с яйца, сваренного в мешочек.

– Каюсь, – отпивая глоток черного кофе, улыбнулся Гоголев.

– Лежит на столе. Сегодня еще не видел, хотя с нее и надо начинать день. А что, есть новенькое?

– Главным образом по вашей части. Замочили очередного питерского бизнесмена. В Москве, на Киевском вокзале. Или около.

– А, это вы про Каждана… Телевидение уже успело показать, видел. Но, к сожалению, никаких подробностей. А вам что-нибудь известно?

– Ничего, кроме того, что почерк тот же, что у нашего сегодняшнего…– Олег заметил, как легко усмехнулся Гоголев, и понял отчего: он сказал «нашего», как бы не отстраняясь, а, наоборот, беря питерские проблемы и на себя. – А кроме того, найдено оружие, прошедшее перед употреблением дополнительную подгонку. Дело возбудила Мосгорпрокуратура, Александр Борисович обещал переговорить со следователем, ознакомиться с материалами и информировать нас.

– О, так это уже что-то! – обрадовался Гоголев. – На пальчики, конечно, рассчитывать не придется, но сравнительный анализ может подсказать…

– А Вячеслав Иванович рассчитывает обнаружить умельца, который мог заниматься оружием.

– Тогда нам вообще делать нечего!

– А ну как не расколется? – хмыкнул Олег.

– Это у Вячеслава-то?! Не думаю, нет, не думаю…

– Ну ладно, это все дело будущего, хочется верить, что ближайшего. А на сегодня все поворачивается так, что спешная, почти одновременная ликвидация обоих руководителей концерна тянет скорее на акцию политическую. Или же кто-то давно положил глаз на «Северо-Запад» и теперь будет пропихивать в руководство своего человека. По методу известного нашего олигарха: покупать не предприятие, а его руководителя. А эти бывшие, видно, не хотели «продаваться», вот их и ликвидировали. Но тогда никакой высокой государственной или антигосударственной политики тут нет, а все сплошная экономика. Сплошной черный бизнес.

– Или сочетание того и другого, – добавил Гоголев. – Вы в курсе того, кем был Варавва?

– Да, в общих чертах. Деньги для партии и все такое прочее. Остается выяснить, кто являлся основным конкурентом «Северо-Запада», и тогда, может, станет понятно, откуда ветер дует.

– В этом вопросе мы поможем… Я думаю, будет очень полезно встретиться вам с Андреем Болдиным, лидером партии «Солидарность трудящихся». Он хорошо знал Варавву. А они оба, кстати, и Варавва и Каждан, входили в учредительный совет болдинской партии. Видите, как тут все тесно переплелось? И деньги, и ближайшие выборы… А что еще по киллеру?

– По версии Александра Борисовича, обоих коммерсантов убрал один человек. И если это действительно так, то, значит, киллер, выполнив заказ здесь, немедленно убыл в Москву, где сутки спустя, также одним выстрелом из «винтореза» со складным, кстати, прикладом и пулеметными стойками-упорами уложил следующую свою жертву. Причем так, что никакой после этого «контрольный» не понадобился. Как, впрочем, и в первом случае. И позиция была тоже выбрана максимально удобная: и с набережной Невы площадка перед строящейся гостиницей была как на ладони, и в Москве, с крыши Киевского вокзала, – лучше не придумаешь. То есть даже подходы к цели одинаковые. С учетом снайперского оружия с одним патроном, гильза от которого осталась в патроннике. Видно, мужик крепко уверен в себе. Это если судить по тому «винторезу», что найден на крыше Киевского вокзала.

– Смотри-ка, – покачал головой Гоголев, – это ж надо – «винторез» приспособить… Дорогая штучка, а ночной прицел нашли?

– Нет, похоже, с собой унес. Тоже дорогой, поди. А ночью, где-то около нуля, – ему без прицела там и делать было нечего. Но раз сохранил, значит, пожалел. А если где ненароком пальчик оставил, это ему выйдет боком. В полночь ведь, как ни осторожничай, за каждой мелочью не уследишь.

– Выходит, – подвел итог Гоголев, увидев, что Олег уже допил свой кофе, – кое-какие кончики появились. И если мы правильно думаем, вернее, движемся в одном направлении, то у Вячеслава в Москве появились некоторые шансы. А он их не упустит. Поехали? И еще решите, где будете сидеть: могу предоставить место у себя, если пожелаете, можно и в прокуратуре. Тут только одна небольшая тонкость, нюансик, что ли… Понимаете, ваши питерские коллеги ревниво относятся к тому, например, что тот же Александр Борисович предпочитал до последнего времени больше со мной общаться, нежели с ними. Но это понятно, он ведь сыскарь по натуре. Так что смотрите, тут выбор за вами. Чтоб вам потом не стали создавать ненужные сложности.

– Спасибо, что предупредили, – улыбнулся Олег. – Буду иметь в виду. Тогда начнем с того, что я встречусь с вашим прокурором, ознакомлюсь с материалами дела, а потом мы решим, как будет лучше и удобнее для работы. А то ведь и вправду подумают, что я какой-нибудь ревизор. И свое обещание по поводу Болдина не забудьте, пожалуйста. И кстати, насчет водолазов.

– А к ним какие вопросы? Работают уже, поди. Позвоним, узнаем, может, что проклюнулось…

Большой спасательный катер, на котором прибыли водолазы, покачивался у причальной стенки. Возле компрессора, подающего воздух водолазу, находящемуся под водой, трудился старший команды. На поверхности Невы, в том месте, где работал в настоящее время водолаз, покачивался ярко-красный буек.

У самой воды, по гранитным плитам полукруглой лестницы, расхаживал следователь прокуратуры, а наверху, в открытом «рафике», сидели в томительном ожидании каких-то возможных событий эксперт-криминалист, оперативник и двое понятых, приглашенных на случай острой необходимости. А вдруг и в самом деле обнаружится чей-нибудь труп! Иначе чего бы тут болтаться водолазам? Они народ занятой, пустяками не занимаются. Спуск к воде был на всякий случай огражден металлическими стойками, с протянутыми бело-красными полосатыми лентами. И это сразу привлекло внимание любопытных.

Местный участковый, следящий за порядком и недопуском посторонних к воде, уже устал повторять, что ничего особенного, а тем более интересного здесь не происходит, что смотреть и ожидать нечего. Но упрямый народ скапливался и толпился, сочиняя и тут же горячо обсуждая самые невероятные истории. Телевизоры-то нынче все смотрят, так что опыта самостоятельных криминальных расследований у народа не занимать…

Сергей Николаевич ехал в такси по набережной, и непривычное столпотворение почти у самой воды сразу привлекло его внимание.

– Проезжай, не задерживайся, – поторопил он водителя. – А у следующего переулка остановись, я выйду.

– Но ведь вы ж хотели… – Шофер не забыл, что клиент, садясь в машину, назвал ему совсем другой адрес.

– Ничего, уж ты не обеднеешь, парень, – сказал клиент, протягивая водителю вдвое больше того, что показывал счетчик.

Сергей подождал, пока уедет такси, и медленным, прогулочным шагом направился обратно, туда, где гужевались любопытные. Он тоже был любопытным. Тем более что с того момента, когда он уходил с этого места, прошло всего-то пять дней…

Проснувшись позже обычного, Сергей увидел, что возлежит в полном одиночестве. Записка на столе все объяснила.

«Светленький, я полетела по делам. Встречусь с юристом, закажу билеты. Обедаем в 7 часов. Я заеду. Отдыхай, на телефон не обращай внимания. Спасибо тебе. Н.».

Насчет билетов – это понятно. Вчера решили, что лучше всего это сделать ей. В паспорте Светличного срок въездной визы во Францию еще не кончился, и авиационные билеты на рейс в Ниццу конечно же удобнее сделать женщине, которая во Франции же и работает.

Но Нелли еще собиралась успеть обговорить с юристом все аспекты сделки по приобретению дома в Павловске. А этот процесс займет наверняка немало времени.

Однако и торопиться было тоже некуда. Можно и полежать, почитать что-нибудь. Видак посмотреть…

Соорудив себе легкий завтрак, Сергей почувствовал вдруг какое-то непонятное томление. Что-то и где-то было явно не так. Но причины своего беспокойства он еще не видел. Опять, что ли, эта чертова интуиция? Как человек, работающий на острие лезвия, Сергей суеверно уважал свою интуицию, еще ни разу не подводившую его, но если честно, то так же искренно и ненавидел. Потому что всякий раз, чувствуя непонятное томление в груди, уже знал: готовится очередная бяка.

Вчера же вечером в туалетной комнате Нелли – это было нечто среднее между салоном и будуаром – Сергей обнаружил десяток натянутых на деревянные болванки париков – от серебристо-белого до жгуче-черного. Шутя примерил один из них – темно-каштановый. Посмотрел в огромное зеркало, подмигнул себе и усмехнулся: парик пришелся в самую пору. Они все – эти парики – были стрижены под мальчишку, Нелли в них работала на подиуме.

Увидев его в таком образе, Нелли даже присвистнула от восторга:

– А ты знаешь, тебе здорово идет! Этакий стройный сероглазый брюнет. Нет, это опасно, бабы уведут!

Он засмеялся, вернул парик на место и вскоре доказал своей любовнице, что тревоги ее напрасны.

Но сейчас, одеваясь, чтобы выйти на улицу, куда его настойчиво приглашала проклятая интуиция, он вошел в туалетную и тщательно приладил перед зеркалом парик. Снять его можно всегда, а вот на улице при необходимости не натянешь.

Таксист без колебаний согласился отвезти его на проспект Энергетиков, но сам он для себя решил, что выйдет где-нибудь на Малой Охте.

И снова он вынужден был констатировать, что интуиция, кажется, не подвела его. Из обрывков разговоров он понял, что здесь, у причальной стенки, работают водолазы, труп чей-то ищут. То ли сам утоп, то ли утопил кто. Но, похоже, сильно пахнет убийством. А это уж, считай, второе за одну неделю! То, сообщали по телевизору, вон там, у гостиницы, главного ее строителя грохнули, теперь еще утопленник…

Сергей постарался незаметно этак просочиться поближе к ограждению, но в то же время стараясь не привлекать внимания к своей персоне. Он даже ниже ростом сделался, и воротник плаща поднял, и шляпу надвинул пониже на глаза.

У воды явно что-то произошло важное. Засуетились на палубе катера, человек, стоявший у самого обреза воды, замахал рукой наверх, на набережную, и из милицейского «рафика» выбрались несколько человек, один из которых был в форме капитана милиции, и зашагали вниз, к воде.

Из– за их спин видно было плохо. Но когда из воды появился водолаз в огромном круглом шлеме и прорезиненном костюме, народ как-то разочарованно вздохнул. Ждали чего-то определенно ужасного, а глазастое страшилище медленно протянуло стоящим на лестнице всего-то странный мешок. Небольшой, из которого, громко журча в немой тишине, текла вода.

Разочарование толпы было настолько сильным, что она стала стремительно редеть. Оставаться рядом и продолжать наблюдать за всем дальнейшим было уже просто опасно. И Сергей отошел подальше, но глаз с происходящего у причала не спускал.

А между тем милицейский капитан бегом притащил из «рафика» кусок брезента, который разостлали на камнях и стали доставать из мешка металлические конструкции, камуфляжную одежду, и все это раскладывали на брезенте. Человек в штатском, видимо – главный, побежал в «рафик» звонить. Он был далеко, и Сергей пожалел, что пошел не в ту сторону. Надо было пойти туда да послушать, о чем этот мужик говорит.

Потом из мешка вытряхнули парик, бороду с усами и наконец вывернули сам мешок наизнанку, стали внимательно рассматривать. Один из тех, седенький, достал из кармана большую лупу, что-то сказал, и тут же милиционер призывно замахал своему главному, что говорил по телефону, рукой: иди, мол, быстрее.

Вот тут Сергея уже просто обожгло подозрение. Вернее, прозрение. Неужто этот рыжий козел отдал ему свой собственный сидор? Ведь на них обычно пишут имена владельцев! Армейская, да, вероятно, и флотская привычка… Ай-я-яй! Что ж ты натворил, рыжий гад?

Сергей понимал, что, может быть, неправ, но любая его ошибка в данный момент становится смертельно опасной. И медлить больше нельзя. К сожалению. Ну что ж, рыжий механик сам подписал свой приговор. Он должен был выкинуть мешок подальше, чтоб тот исчез навсегда. Он поторопился, решил избавиться от опасных улик сразу. И ошибся. А это ведь как у тех же саперов, где ошибаются только один раз…

Он вышел к недалекому мосту через Неву и остановил частника на потрепанной иномарке. Тот сразу согласился везти пассажира хоть на край света. А надо было недалеко, в район Купчина, где возле железнодорожной станции Сортировочная проживал Федор Филиппович Стругов, рыжий механик прогулочного теплохода «Невский-21» вместе с сыном и его супругой, толстозадой и полногрудой Катериной…

Гоголеву немедленно сообщили о находке, которую обнаружили-таки водолазы примерно в двадцати метрах от причальной стенки на дне Невы. Глубина здесь оказалась небольшая, что-то около двух метров. А привязан был мешок к спортивному «пудовику», который тоже подняли из воды. Сомнений быть не могло, это оказалось именно то, что и искали.

Найденное привезли и разложили на большом столе в экспертно-криминалистической лаборатории, куда тотчас явились и Гоголев с Левиным.

Картинка нарисовалась просто отличная.

Поношенная камуфляжная форма, растоптанные кеды, берет десантника и парик со всеми причиндалами указывали на то, что киллер применил маскировку. Будучи человеком рослым, порядка ста восьмидесяти пяти, он, скорее всего, изображал инвалида на костылях. Именно они и составляли одновременно и футляры, и отдельные части его снайперского оружия. Эксперта просто восхитила мастерская компоновка деталей. Работа была действительно выполнена остроумно, очень экономно и, вероятно, стоила больших денег. Так что заказывать ее мастеру лишь для того, чтобы произвести один только выстрел и, кстати, оставить гильзу в патроннике, мог позволить себе настоящий профессионал, получающий за свою работу очень высокие гонорары. И уверенный в себе.

Но была и еще одна особенность. Собственно основой изделия была СВУ, то есть укороченный вариант снайперской винтовки конструктора Драгунова, принятой на вооружение в спецподразделениях МВД. Значит, либо мастер-оружейник, либо сам киллер имели доступ к этим закрытым арсеналам. Оптический прицел ПСО-1M, разработанный в Белоруссии специально для этой винтовки и также брошенный киллером, имел заводской номер, следовательно, была возможность проследить путь изделия.

Однако наибольшей удачей явилось то, что на внутренней стороне мешка, иногда именуемого солдатским сидором, была нашита тряпочка, на которой имелась фамилия владельца. Буквы, правда, размылись, едва просматривались, но эксперт-криминалист пообещал, что сумеет восстановить написанное.

Все найденное было внесено в протокол, тщательно описано и сфотографировано. И материалы Гоголев немедленно отправил факсом в Москву, Грязнову.

Продолжая обсуждать плод фантазии неизвестного оружейника, эксперт-криминалист, человек предельно вежливый и, вероятно, начитанный, все морщился, постукивая себя согнутым указательным пальцем по виску, словно силился что-то вспомнить. Это заметил Гоголев и спросил с усмешкой:

– Какие проблемы, Осип Андреевич?

– Да вот, Петрович, – совсем по-простецки, со смешными гримасами ответил тот, – все никак не могу вспомнить, где я про это дело читал… Про костыли эти самые.

Настал черед блеснуть и Олегу.

– У Форсайта наверняка, Осип Андреевич, – сказал он небрежно. – Детективщик английский. А роман называется «День Шакала». Там киллер на де Голля покушается. Можно сказать, один к одному.

– Точно, молодой человек! – обрадовался криминалист. – А о чем это говорит? О том, господа мои уважаемые, что, скорее всего, киллер наш – человек грамотный. Я не в том смысле, что он буквы алфавита знает, а в том, что у него мозги работают в определенном направлении. И мимикрия, и оружие – тому яркое подтверждение. Вот и ищите его среди грамотных, а не среди спортсменов-отморозков. Он выполняет заказ творчески, вот что…

– Чего это вы, Осип Андреевич, – засмеялся Гоголев, – к спортсменам-то без всякого уважения? Или обидели чем?

– Зря смеешься, Петрович. Вашим спортсменам этакие фантазии, – криминалист ткнул пальцем в собранное оружие, – абсолютно до лампочки. У них все свое, привычное. А тут большая голова работала. А если по крупному счету, то две: мастер и исполнитель. По поводу мастера не знаю, но, вероятно, он человек немолодой и с большим опытом работы с живым металлом. А что касается исполнителя, то я бы поискал его среди тех, у кого есть высшее образование. Я имею в виду – военное. И специальное. Может быть, сильно обиженный. На что-нибудь или даже на кого-нибудь. Их теперь достаточно, особенно после Чечни… Ну ладно, если я вам пока больше не нужен, пойду займусь мешком…

Не прошло и часа, как эксперт позвонил Гоголеву и сказал:

– А ведь я прочитал.

– Ай, молодец! – воскликнул Гоголев. – Ну не томи, Осип Андреевич!

– Тебя, Петрович, конечно, не интересует, как я это сделал. Я знаю. Осип Андреевич нужен, когда вы ничего не понимаете. Нужно, чтоб он понял. И вам доложил. А вы потом сами будете докладывать высокому начальству, что вот, мол, благодаря тому и этому, с помощью некоторых усилий, нам удалось установить и так далее. А где, извини, Осип Андреевич?

– Я понял, не продолжайте. Вас интересует благодарность перед строем, в приказе или материальный стимул?

– Опять ты не понял. Меня интересует не «или», а чтоб все знали и чтоб я с этого имел.

– Клянусь, будет и приказ, и материальная благодарность. Ну не томите!

– А зовут хозяина мешка, или звали, Эф Эф Стругов. Кстати, чтоб тебе было известно, фамилия происходит, как говорили прежде, от разных водоплавающих средств, вроде струга, челнока, корабля, лодки. И носили их потомственные речники. Так что тут что-то есть. Займись, Петрович.

Гоголев тут же вызвал своего помощника и дал ему срочное задание через спецсправочную выяснить, есть ли такой человек, где проживает и чем занимается. Или, может быть, какие-то его родственники.

Одновременно, понимая, что проверка много времени не займет, отдал приказ оперативникам быть готовыми к выезду.

Помощник явился минут через двадцать, и вид у него был обескураженный.

– Ну что? – Гоголев стремительно поднялся из-за стола. – Чего молчишь?! Что произошло, Гена?

– Полный абзац, Виктор Петрович. Нашел я фамилию. Не одну, а две – и обе по одному адресу: Сортировочная…

– Да черт с ней! – перебил Гоголев. – Суть давай!

– Вот я и говорю. Две фамилии в одной квартире: Стругов Федор Филиппович и Стругов Игорь Федорович. Надо понимать, отец и сын, потому что отчество у второго – Федорович, а старший – Федор.

– Не объясняй, это и дураку ясно. Дальше!

– Ну звоню, чтобы выяснить, проживают ли такие. Трубку берет женщина и говорит каким-то необычным голосом, будто ее кто-то душит: «Кто звонит?» Ну я стараюсь вежливо, чтоб не возникли подозрения: «Скажите, – говорю, – Федор Филиппович дома?» А в ответ не то вой, не то крик: «Ох, уби-и-ли!…» И все. И трубку бросили. Не положили, а бросили, потому что я еще минуты три этот вой слышал.

– Дежурную оперативно-следственную группу на выезд! – резко бросил Гоголев и схватил телефонную трубку. Набрал номер: – Олег? Извини, сейчас не до формальностей. Только что, как я понимаю, убили того самого Эф Эф Стругова. Я выезжаю. Ты со мной? Выходи на улицу, подхвачу.

Глава 6. НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ ТВОИ…

Поручая племяннику Денису и частному охранному предприятию «Глория» поиск и оперативную разработку поставщика оружия, Вячеслав Иванович Грязнов исходил прежде всего из соображений абсолютной секретности данной операции. Ему уже приходилось накалываться, когда в момент задержания очередного босса оружейной мафии тот вдруг словно растворялся, видимо кем-то предупрежденный, а вместо себя подсовывал всякую мелкую рыбешку вроде какого-нибудь сопливого дилера, с которого толком и спросить-то было нечего. Ему, мол, привезли сумку, он в свою очередь отвез и оставил в камере хранения на одном из московских вокзалов, а кто и чего – он этого не знает. Либо заведомая ложь, либо и в самом деле система отработана как часы.

И даже не эти неудачи раздражали, злили начальника МУРа, а сознание того, что в его доме затаился вор. Ссучившийся мент, «крот», бандитский агент – как хочешь называй, однако сущность предательства от этого не менялась.

Была и еще одна причина, по которой Грязнов решил привлечь к операции «Глорию». Один из ее сотрудников, Алексей Петрович Кротов, имел личную весьма широкую агентурную сеть, куда входили не только представители самых разнообразных форм современной обслуги, от бандерш и проституток до директоров крупнейших магазинов, салонов и ресторанов, но и некоторые братки из оргпреступных группировок, как и отдельные уголовные авторитеты. Не все они работали на Крота, чаще делились кое-какой информацией, помогали установить ту или иную личность. Крепкий крючок, на котором они сидели у Крота, и деньги, причем хорошие, – вот, собственно, два основных стимула, понуждавших их к сотрудничеству с человеком, о коем им в общем-то было известно очень немногое: когда-то служил в военной разведке, уволился, имеет свое дело.

Кротов действительно в свое время работал в Главном разведывательном управлении Министерства обороны тогда еще СССР и уволился в чине майора. Но кроме него в «Глории» теперь занимались оперативно-разыскной деятельностью бывшие офицеры разведгруппы спецназа, прошедшие и Афган, и Чечню. Одно время они даже служили у Грязнова в МУРе, но затем вместе со своим шефом, когда тот, покинув МУР, организовал собственное агентство, перешли в «Глорию». Поверив посулам одного из очередных, временных, министров внутренних дел, Вячеслав Иванович вернулся-таки в уголовный розыск, а замечательные кадры его предпочли остаться в подчинении у Дениса Грязнова. И правильно сделали. Как понимал их теперь Вячеслав Иванович, частенько, особенно в острых ситуациях обращаясь за помощью в «Глорию» и оплачивая свои задания из тех средств, что ему отпускались для проведения спецопераций!

Ну и наконец последнее. Ни для кого не было тайной за семью печатями то обстоятельство, что многие кадровые сотрудники всякого рода спецподразделений опять-таки различных спецслужб в тяжелые для своих «контор» дни ушли на вольные хлеба. А многих из них вынудили уйти за их нежелание исполнять, мягко выражаясь, неразумные, неадекватные, как любят говорить психологи, указания своего начальства. Уходили не только строптивые люди с неуживчивыми характерами, как правило, покидали секретную работу истинные мастера своего дела. Кто-то находил себе прибежище в охранных агентствах, в частном сыске, кто-то заводил свое дело, а кому-то не везло. И подобные кадры были неоценимой находкой для отцов организованной преступности.

И когда эксперт-криминалист посоветовал Виктору Гоголеву пошарить где-то среди бывших спецов, а начальник питерского уголовного розыска, естественно, немедленно сообщил и о совете, и о новой находке в Москву, в МУР, Грязнов и решил снова обратиться к своим бывшим сыскарям.

С этой целью он не стал приглашать к себе на Петровку, 38, ни племянника, ни бригаду Севы Голованова, старшего из сыщиков «Глории» – зачем лишний раз хороших людей светить? – а отправился в субботу сам на Неглинку, в район Сандуновских бань, где в старинном шестиэтажном доме весь цокольный этаж занимало ЧОП «Глория» и имелось отдельное помещение, оборудованное для особо секретных совещаний.

Предупрежденные заранее, начальника МУРа встретили Денис, Голованов и Кротов. Рассевшись в спецпомещении вокруг круглого стола, сыщики уставились на Грязнова-старшего в ожидании новой информации. Вячеслав Иванович достал из кожаной папки плотный конверт и вынул оттуда принтерные распечатки фотографий, пришедших из Петербурга. Их дополняли присланные совсем уже поздно вчера копии протоколов допросов сына и снохи покойного Стругова, произведенных следователем по особо важным делам Петербургской городской прокуратуры Чибисовым в присутствии начальника уголовного розыска Гоголева и «важняка» из Москвы Левина. Но сами допросы касались совершенно конкретного вопроса – участия убитого механика в подготовке покушения на президента концерна «Северо-Запад» Варавву.

А вот фотографии оружия киллера с подробными описаниями его особенностей, сделанными петербургским экспертом-криминалистом, сразу заинтересовали знатоков оружия, каковыми являлись Голованов с Кротовым. Ну и помимо всего прочего, теперь появилась наконец возможность сравнить оба образца – петербургский и московский, с крыши Киевского вокзала, чтобы сделать хоть какие-то выводы о том мастере, который производил их доводку.

– Прошу вас учесть мнение Осипа Андреевича, питерского криминалиста, – сказал Вячеслав Иванович. – По словам Вити Гоголева, этот спец считает, что мастера-оружейника следует искать среди пожилых людей, привыкших к работе, как он заметил, с живым металлом. Витя подчеркнул это обстоятельство.

– Тут, я думаю, дядь Слав, – совсем по-домашнему, учитывая узость круга совещающихся, заметил Денис, – легче всего было бы, конечно, проверить по вашей муровской картотеке. Я имею в виду какие-то схожие образцы.

– Все так, – вздохнул Грязнов-старший, – но никакое описание или визуальное сравнение не даст желаемой картины. Я бы привлек к делу кого-нибудь из наших стариков, которые не страдают отсутствием памяти. То, что у них осталось здесь, – Вячеслав Иванович постучал пальцем по своему лбу, – не заменит никакая картотека. Ты Семену Семеновичу Моисееву давно звонил? Каюсь, виноват я перед дедом, только при большой нужде и вспоминаю…

– Да ничего с ним не случилось, – заулыбался Денис. – Было дело, я как-то заскакивал. По дороге сюда. Коньячку ему купил.

– Быть того не может! – изумился Грязнов-старший. – Он что, уж не запил ли от одиночества?

Семен Семенович был криминалистом, что называется, от Бога. И на пенсию ушел в свое время с должности прокурора-криминалиста Мосгорпрокуратуры. И ни в какой он Израиль к своим детям не уехал, а сидел себе посиживал в однокомнатной квартирке да изредка помогал Грязнову распутывать всякие загадки, коими всегда полна жизнь сыщика.

– Ты будешь сильно смеяться, – продолжал улыбаться Денис, – но он сказал мне, что коньяк понадобится не ему, а вам с дядей Сашей, когда вы наконец вспомните о старике и пожалуете в гости. И кстати, как я ни настаивал, деньги за коньяк он мне таки всучил и очень обиделся, когда я отказывался их взять. Так что пришлось, уж извини. Это с его-то грошовой пенсии.

– Упрек принимаю, – серьезно ответил Вячеслав Иванович. – Тогда вот тебе и задание. Мои сделают такие же снимки «винтореза», забирай все и кати к Семену. Скажи, что я в ближайшее время навещу его. За Саню пока ничего сказать не могу. Что говорить, ты знаешь, может, дед припомнит что-нибудь из своей богатой практики. Или просто даст толковый совет. А теперь давайте перейдем к самому исполнителю. Есть мнение, опять-таки Осипа Андреевича, что киллера следует искать среди бывших спецов, то есть по вашей линии. – Грязнов посмотрел на Голованова и Кротова.

– Если иметь в виду, что он работает по крупным персонам, – заметил Кротов, – то, следовательно, и заказчики – персонажи ничуть не меньшего полета.

– Это одно, – согласился с ним Голованов. – Но ему никак не должно быть больше сорока. Учитывая физическую подготовку и стиль работы. Значит, наш ровесник. Я говорю о себе. А если это так, то у него за плечами могли быть и Афган, и Чечня. Из обиженных начальством? Почему нет? Пошарить, конечно, стоит, дам задание ребятам. Но вообще говоря, я бы здесь в большей степени рассчитывал на твои связи, Алексей.

Кротов задумчиво покивал, прикидывая, кто из его обширной агентуры мог бы тут оказаться полезным.

– Должен вам заметить, друзья мои, – сказал Грязнов, – что все больше утверждается мнение, будто работает здесь хорошо известный всем нам Солоник. Так, во всяком случае, считают питерцы.

– Валерьян мертв, – возразил Кротов, назвав Солоника той кличкой, которую тот носил в своей курганской группировке. – И потом, как утверждают хорошо знавшие его люди, Македонским он сам назвал себя просто из куража. Да, он метко стрелял, но, как правило, самым обычным способом, без особых выкрутасов, какие мы имеем в данных двух конкретных случаях. И вообще, он совсем не идеально владел оружием. А после всего того, что происходило с ними, в частности со Светой Котовой, о трагической судьбе которой мы все знаем, я не думаю, что он, каким-то образом оставшись в живых и сменив внешность, снова взялся бы за старые дела.

– Ну почему? – пожал плечами Голованов. – Жить-то надо! А что он еще умеет? Я говорю о профессии.

– Ну, во-первых, он не так был беден, чтобы зарабатывать на кусок хлеба. А во-вторых, наверняка нашлись бы лица, готовые вывести его из игры.

– Не видишь противоречия в своих словах? – спросил Голованов.

– Нет, Сева, напротив. Говоря о «лицах», я имел в виду наших с тобой бывших коллег. Если Солоник и в самом деле работал на них, то у них были все основания от него именно избавиться. Вывести из игры раз и навсегда. Но! Для прикрытия своей же противоправной деятельности оставить, а точнее, превратить его в легенду. Мол, кто-то ему помог, он сменил внешность, живет под другим именем и так далее.

– Одну минуту! Но ведь в Афины на опознание и его трупа, и расфасованной, извини за грубость, по чемоданам Котовой приезжали матери и того и другой. И не опознали! Это же о чем-то говорит.

– Как раз и ложится в мою версию. Именно легенда! Которую можно использовать в любой нужный момент. Как сегодня, к примеру.

– А что конкретно? – спросил Грязнов.

– Конкретно? Я не исключаю, что произойдет очередная утечка и выяснится, что питерских борцов за демократию и соответственно против прокоммунистического режима в Питере или, скажем так, союза красных и бандитов, поскольку в митинговых спорах и дискуссиях эти понятия ставятся на одну доску, убрали все те же спецслужбы, мечтающие о возвращении тридцать седьмого года. Ведь муссировались же в печати слухи о связях Солоника со спецслужбами? И что из Матроски бежать ему помогли, и Грецию организовали, и все такое прочее. Кому это было нужно? Спецслужбам? Да вы что, ребята! Уши торчат.

– Пока не доказано ни то ни другое, причем официально, мы можем выдвигать любые версии, – развел руками Голованов.

– А вот тут ты абсолютно прав, Сева, – подытожил Кротов. – Значит, как профессионалы, давайте все-таки думать о том, кто ловко и умело воспользовался легендой о Солонике. Я бы даже добавил: слишком ловко и слишком умело. И вот в это «слишком» я как раз и не верю. Не знаю, где бы и когда успел Солоник поднабраться такого опыта, если был три года лишен практики. А киллер как пианист, и живая мишень – это не петушок в тире. Нет, не верю…

– Короче, что вы предлагаете? – прервал затянувшийся спор Грязнов.

– Да мы в общем-то и не спорим, – улыбнулся и Голованов. – Так, дискутируем иногда на общеобразовательные темы… А насчет предложений? Будем работать. Вы нас обеспечьте копиями уже имеющихся материалов. Иной раз какая-нибудь мелочь может оказаться решающей. И хорошо бы, чтобы поменьше народу знало о нашей работе.

– Это условие номер один, – подтвердил Грязнов. – Из посторонних об этом в курсе только трое: Меркулов, Турецкий и Гоголев. Ну и я, конечно. А вам карт-бланш…

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ

СТРУГОВА И. Ф. (с применением звукозаписи)

…

Следователь по особо важным делам городской прокуратуры г. Санкт-Петербурга советник юстиции Чибисов Ю. В. в своем рабочем кабинете с соблюдением требований ст. 157, 158 и 160 УПК РСФСР допросил в качестве свидетеля по уголовному делу No 317:

Стругова Игоря Федоровича…

Вопрос. Игорь Федорович, расскажите о том, что произошло сегодня здесь, в вашей квартире, где вы постоянно проживаете вместе с отцом Струговым Федором Филипповичем и своей женой Струговой Екатериной Ивановной.

Ответ. Я даже не могу сказать, что буду способен передать то, что произошло. И главным образом – как. Дело в том, что я спал.

Вопрос. Вы спите днем?

Ответ. Нет, вообще-то нет, конечно. Но сегодня пятница, а по пятницам, если нет вечерней работы, мы с батей традиционно выпиваем по рюмочке. Суббота и воскресенье, как правило, самые рабочие дни. А на воде под этим делом… сами понимаете. Ну вот мы в обед и взяли по маленькой. А меня чего-то развезло, я и пошел в нашу с женой комнату, задремал.

Вопрос. В котором часу это было?

Ответ. Думаю, в начале второго… Ну вот, пообедали мы, я и завалился подремать маленько. Не знаю, сколько времени прошло, потому что проснулся я от совершенно дикого Катькиного крика.

Вопрос. Что она кричала?

Ответ. Она слов-то не кричала. Она просто – не знаю, как выразиться, – орала, вопила, визжала, что ли. Я понял только одно: убили. А кого, что?… Ну пока пришел в себя, гляжу, а она в полнейшей истерике. На полу валяется, крутит ее, бьется. Я сразу-то и не сообразил, что входная дверь открыта настежь. А как выглянул! Мать твою! Батя на площадке валяется, а кровищи вокруг него! Гляжу, в глазах сплошной туман, и я, главное, не знаю, чего делать. То ли к бате кидаться, глянуть, живой ли, то ли Катьке пендюлей надавать, чтоб пасть наконец заткнула. А тут и соседи повыскакивали! Новый крик, мать их… Валька-сосед, он когда-то в клинике пахал, сразу все понял, к бате кинулся, чего-то пощупал, обернулся ко мне, а я столбом стою, и говорит: «Вызывай, говорит, „скорую“ и ментов». То есть милицию. Ну я в дом и пошел. Катьке дал пинка, чтоб замолчала. Набрал ноль два, сказал адрес и что батя убитый на лестнице лежит. А мне сказали, чтоб я ничего не трогал и никому другому не разрешал. А они, то есть милиция, сами кого надо вызовут и привезут… Вот и все.

Вопрос. А дальше что было? Супруга вам не рассказывала о том, как оно случилось, пока вы спали?

Ответ. А чего она может рассказать? Когда сама грамм триста засадила как миленькая. Она маленько слаба по этой части. Оттого у нас, извините, не всегда бывает ладно в семье. Батя, спасибо ему, мирил, а то б давно разбежались.

Вопрос. Ну вы-то ее сами хоть расспрашивали? Кто приходил к вашему отцу? Зачем? Может, она узнала посетителя? Или тот вообще в квартиру не заходил? Когда ваш отец на лестницу вышел, к кому?

Ответ. Не, не спрашивал… Ее и менты – извиняюсь, милиция пробовали допросить, ничего не получилось. Как в отключке. Или ревет белугой: «Батя, батя…» Она тоже его батей звала. Любил он ее. Как родную дочь. А вон как вышло…

Вопрос. Во время обыска в комнате вашего отца среди личных вещей была обнаружена тысяча долларов. А объяснить, откуда у него могла оказаться такая сумма, ни вы, ни ваша супруга так и не смогли. Больше того, по ее показаниям, она даже и предположить не могла, что у него окажется такая большая сумма. Что вы на это скажете?

Ответ. Ну и дура. Тоже мне сумма! Для кого, может, и большая. А в нашем деле бывало, помню, снимал какой-нибудь хлюст теплоход на весь день, а то и с ночевкой где-нибудь на заливе и чтоб с музыкой и девками, – так на одном шампанском три куска имели. А за прочие обслуги баксы только так и летели!

Вопрос. Финансовые органы, конечно, в курсе?

Ответ. А зачем? Про чаевые в законе не сказано… Так что я думаю, батя просто копил на черный день. Никто ж из нас не застрахован… Да вот сам и доказал, к примеру.

Вопрос. Попрошу вас вспомнить, Игорь Федорович, где вы находились днем семнадцатого числа.

Ответ. А какое это имеет отношение к убийству?

Вопрос. Есть некоторые основания полагать, что может иметь самое непосредственное. Так где вы были в понедельник семнадцатого числа?

Ответ. И все-таки я не понимаю… Где был? Ах, в понедельник? Так в управлении и был. У зама начальника. Наш «Невский» – он как бы частный, но взятый в аренду. Поэтому, с одной стороны, мы вроде бы как хозяева, кого хотим, того возим, но все равно приходится отчитываться в управлении. Полный идиотизм. Ну вы представьте…

Вопрос. Давайте ближе к теме. Кто может подтвердить, в какое время вы там были?

Ответ. Да хоть Катерина… Пирогов может, зам-начальника. Я у него в приемной больше часа сидел как дурак.

Вопрос. Почему – как дурак?

Ответ. А потому что мне батя сказал утром, что звонили из управления, от Пирогова, и тот велел явиться. Какие-то у него ко мне вопросы, что ли, были. Я и поехал… А что как дурак, это потому, что он на меня вылупился и говорит: «Чего приперся? Я тебя вызывал?» «Вызывали, – говорю. – Мне передали». Он на столе у себя календарь перелистал, плечами пожал и говорит: «Ну ладно, раз явился, слушай, чего скажу…» И еще полчаса всякой херней голову мне морочил. Ну что невыгодно транспорт держать, что за аренду мало платим… Старая песня… Да, а еще секретарша пироговская подтвердить может, что я там сидел. Многие меня видели…

Вопрос. Хорошо, мы проверим. А где в это время должен был находиться ваш теплоход – «Невский-21»?

Ответ. Как обычно, у стенки. На Речном.

Вопрос. А вот у нас имеются свидетельские показания, что «Невский-21» с двенадцати до часу дня находился у причальной стенки напротив Синопской набережной. Как это могло случиться? Вы давали такое указание механику как капитан судна?

Ответ. Не помню. Но я нашел судно на месте, на Речном. А чего они там делали, на Малоохтинской пристани? Надо Катьку спросить…

Вопрос. У нас будет такая возможность, поскольку ваша супруга уже пришла в себя наконец. Да вы сидите, успокойтесь. До всего дойдет очередь. Значит, вы не давали указания механику, то есть своему отцу, отправляться на Малоохтинскую?

Ответ. Не давал.

Вопрос. А он сам мог направить туда судно? Без вашего разрешения? Как его непосредственного начальника.

Ответ. Ну, во-первых, у нас не те отношения, чтобы отдавать приказы. Батя все-таки. Не знаю, может, ему надо было что-то.

Вопрос. И часто случалось так, что он без вашего ведома уводил куда-то судно?

Ответ. Даже не знаю, чего и сказать… Ну, может, раз-другой… Вот было приболел я. Так он и сам прекрасно справлялся. Мы ж потомственные речники. И дед мой по Неве бегал. А прадед – так тот все озера как свои пять пальцев знал – и Ладогу и Онего. Вы не удивляйтесь, это у нас так принято Онежское озеро называть. А вообще я вам так скажу. Наш «Невский»-то – одно только название, что теплоход, а на нем и одному делать нечего, если в своем деле хорошо разбираться. А батя прежде и в рулевых бегал, и механику постигал.

Вопрос. Ну хорошо, тогда прочитайте и распишитесь на каждой странице. А вот здесь, что с ваших слов записано верно. У вас есть возражения, поправки?

Ответ. Нет, все так. А послушать, что будет жена говорить, мне можно?… Ну да, понимаю. Только я хочу заранее вас предупредить: эта сучка соврет дорого не возьмет.

Вопрос. Почему вы так говорите о собственной жене?

Ответ. А потому что она лучшего не заслуживает. Но обсуждать эту тему я с вами не собираюсь. Это мое личное дело. Давайте подпишу…

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА СТРУГОВОЙ Е. И.

…

Вопрос. Екатерина Ивановна, успокойтесь и расскажите, как было дело. Кто позвонил, когда, словом, нам надо знать все обстоятельства, перед тем как произошло убийство Федора Филипповича. Вспомните подробно, чем вы занимались?

Ответ. А чем занимались? На кухне сидели… Гарька спал. Он такой, рюмку хряпнет – и на боковую. А мы сидели… Ну про что говорили? Про жизнь, конечно. А тут телефон.

Вопрос. Кто взял трубку?

Ответ. Батя, конечно. Я не знаю, кто позвонил, а он мне не сказал. Говорит, сейчас подъедет один, я выйду на минутку и вернусь. Господи, если б знала!

Вопрос. А что вы должны были знать?

Ответ. Я бы тогда дверь не открыла.

Вопрос. Значит, все-таки открыли вы? А в предыдущих показаниях вами сказано, что вы к двери даже не подходили. Вот, пожалуйста: «Он сам пошел к двери, узнал кого-то и вышел с ним на площадку».

Ответ. Ну да. Только я тогда вся была не в себе…

Вопрос. Когда открывали дверь или когда отвечали на вопросы следователя?

Ответ. Ой, ну не помню! Чего говорила, чего не говорила… Просто я в ванную, а тут и звонок. Ну я открыла. А там мужик стоит незнакомый.

Вопрос. Как он выглядел?

Ответ. Ну как… Высокий. В плаще светлом, длинном. Волосы темные, длинные тоже, до плеч… Нет, не знаю… Сказал, что к Федору Филипповичу. Я хотела сказать: «Проходите», но батя сразу появился и меня отодвинул, сильно так, говорит: «Ступай куда шла, делом займись», это, значит, чтоб я отвалила. Ну я и ушла. А потом все нет и нет. Не знаю, сколько прошло. Потом я выглянула за дверь, а там… Ой, не могу!…

Вопрос. Извините, Екатерина Ивановна, что нам приходится по нескольку раз задавать одни и те же вопросы, но что вы делали дальше?

Ответ. А я помню? Орала, наверно. Гарька как угорелый на площадку вылетел. Тоже закричал. На меня. Потом все прибежали…

Вопрос. Ну дальнейшее нам известно. Скажите, а какие у вас были отношения с вашим «батей», как вы его называли?

Ответ. А вам чего?… Нормальные. Он не Гарька, не обижал меня. Да какое вам всем дело?!

Вопрос. Вы зря волнуетесь, мы понимаем ваше теперешнее состояние. А вопрос я задал для того, чтобы прояснить, насколько Федор Филиппович доверял вам. Ну, к примеру, не скрывал ли каких-то своих дополнительных доходов? Он с сыном-то ладил?

Ответ. По-разному было… А доходы – чего доходы? Все в общий котел шло.

Вопрос. А как же тысяча долларов, о которой вы уже говорили, что не знаете, откуда у него такие деньги?

Ответ. А может, он хотел мне какой подарок сделать! И вообще, почему их конфисковали? Какое право имеете? Нет такого закона, что нельзя у себя дома доллары держать!

Вопрос. Все правильно. И никто эти деньги у вас не конфисковывал, наши эксперты проведут дактилоскопический анализ, снимут с купюр пальцевые отпечатки и, если эти деньги добыты не преступным путем, их вам обязательно вернут. А вы ответьте: где был ваш «Невский» семнадцатого числа, когда капитан, он же ваш муж, Игорь находился в управлении?

Ответ. Где! На месте были. У стенки.

Вопрос. У какой? В Речном порту?

Ответ. А где ж еще!

Вопрос. А вот у нас имеются показания свидетелей, которые утверждают, что теплоход «Невский-21» семнадцатого числа начиная с двенадцати дня до половины второго находился возле причальной стенки на Малоохтинской. Что вы на это скажете?

Ответ. А я сейчас помню? Ишь когда это было! Чего я, каждый час должна, что ли, помнить?… Мое дело какое? Буфет. А если нет пассажиров – какой же буфет?

Вопрос. И чем же вы занимаетесь, когда на теплоходе нет пассажиров?

Ответ. А вам-то какое дело? Чем хочу, тем и занимаюсь! Книжки, может, читаю! С мужиками трахаюсь! Чего – нельзя?

Вопрос. Зря вы, Екатерина Ивановна, взяли такой тон. Дело в том, что от вашего честного ответа зависит, сумеем ли мы отыскать убийцу вашего свекра. А вы не хотите помочь следствию. Хотя были предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. А ответственность может быть очень для вас серьезной. Я повторю свой вопрос: где вы были в то время, когда ваш теплоход находился на Малоохтинской?

Ответ. В каюте была… В подсобке.

Вопрос. Одна?

Ответ. Да чего теперь говорить?… С батей… Только вы Гарьке не говорите. Хотя…

Вопрос. Это Федор Филиппович сам привел теплоход на Малоохтинскую? Или получил указание от капитана, Игоря Федоровича?

Ответ. А я-то откуда знаю? Батя сказал, сейчас сбегаем в одно местечко, а потом вернемся. Иди, говорит, отдыхай пока. Я попозже подойду… Ну я и пошла в каюту. Потом он пришел.

Вопрос. Находясь в каюте – и пока вы были одна, и позже, когда к вам пришел Федор Филиппович, – вы ничего подозрительного или там странного не видели? Не слышали? Не обнаружили? Вспомните, пожалуйста, это очень важно.

Ответ. Да ничего такого… А-а! Ага, было. Я бате говорю: «Там по палубе кто-то ходит». Он выглянул и говорит: «Тебе показалось».

Вопрос. Но вы-то уверены, что слышали чьи-то шаги?

Ответ. Тогда – да, а сейчас… Батя потом сказал, что там, на набережной, какой-то нищий ошивался. Думал, наверно, что теплоход пустой. Но когда батю увидел, куда-то ушел.

Вопрос.: Значит, все-таки был?

Ответ. Ну откуда я знаю! Я ж не выходила на палубу…

Вопрос. А когда вы ушли в Речной?

Ответ. Батя на часы посмотрел и сказал, что пора возвращаться.

Вопрос. Так все-таки с какой целью вы плавали на Малоохтинскую? Просто постоять у стенки?

Ответ. Ну чего вы пристали?! «Зачем» да «почему»! Я что, капитан? И потом, у нас плавает дерьмо, а мы ходим, ясно? Может, батя проверял чего, может, у него двигатель плохо фурычил!

Вопрос. Вот поглядите на эти предметы и скажите, они вам знакомы?

Ответ. Так это ж Гарькина гиря! Он ее в рубке всегда держит, форс показывает, отжимает по полсотне раз, когда девок на борту много… А мешок? Вроде батин. Там внутри написано должно быть. Да, похоже, его.

Вопрос. Экспертиза показала, что мешок действительно принадлежит Федору Филипповичу Стругову. А теперь скажите, почему этот мешок вместе с гирей, привязанной к нему, чтоб он не всплыл случайно, оказались на дне Невы как раз в том месте, где стоял ваш «Невский»?

Ответ. А я почем знаю? Я, что ль, его туда кидала? А мешок-то зачем был привязанный?

Вопрос. Вот тут и есть самое главное. Говорите, нищий какой-то возле вашего теплохода ошивался? А ваш, извините, «батя» не сказал вам, как тот выглядел?

Ответ. Ну тоже скажете! Будто больше думать было не о чем! Я и не спрашивала. Нищий, сказал… А-а, точно, говорит: инвалид.

Вопрос. Понятно. Инвалид, значит. Стало быть, надо понимать, на костылях или как?

Ответ. Да какая теперь разница… Что вы ко мне со всякой херней пристаете? Не знаю я. А теперь уже и знать не хочу. Кончилась моя жизнь…

Вопрос. Почему вы так считаете? Bы же совсем молодая женщина… Вон всего… Слушайте, вам действительно только двадцать лет?

Ответ. А что, старухой смотрюсь? Я к тому «кончилась», что дом на бате держался, а теперь…

Вопрос. Не раскисайте, Екатерина Ивановна. Мужу вашему мы эти некоторые ваши признания предъявлять не станем, но и вы нам помогите. Вот посмотрите фотографии. Здесь те предметы, которые были вынуты из утопленного мешка вашего свекра. Принадлежность мешка, повторяю, установлена экспертизой точно, там, на тряпочке, была написана фамилия Стругова. А вот в самом мешке, вы видите, находились камуфляжная форма, старая обувь, парик с усами и бородой, а также детали разобранного оружия. А если эти детали правильно сложить, то получаются инвалидные костыли. Что вы на это скажете?

Ответ. Это что же, значит, мне тогда не почудилось?

Вопрос. Вот это нам и хотелось бы знать. Это во-первых. А во-вторых, вспомните, что делал Федор Филиппович, когда… Ну… оставил вас и ушел из подсобки? И что делали вы?

Ответ. Чего делала?! Раз вы такие грамотные и сами все понимаете, в себя приходила! А батя? Пошел в рубку… Потом – к машине. Вернулся к штурвалу, и мы пошли.

Вопрос. В котором часу вы отвалили от стенки на Малоохтинской?

Ответ. Да разве ж я теперь помню? В два мы были в Речном, вот и считайте…

Вопрос. Хорошо, вернемся к посетителю. Постарайтесь детально, как можно подробнее описать нам того человека, которому вы открыли дверь. Вот вы сказали: длинные волосы до плеч. А как по-вашему, это не мог быть, к примеру, такой же парик, какой мы извлекли из мешка? Вы же ведь женщина, вас не обманешь – искусственные волосы у мужчины или свои. Вспомните, подумайте.

Ответ. Вот! А я еще подумала, помню, чего-то не так! Волосы-то темные и длинные, а брови у него светлые. И глаза тоже вроде. Он темные очки снял, когда спросил. Свет на лестнице совсем слабый.

Вопрос. Тогда давайте пока на этом закончим. Пойдите оденьтесь, на улице свежо. И мы с вами съездим к нам на службу, где попросим вас помочь составить фоторобот этого преступника. Как это делается, вам покажут специалисты. А после вас доставят домой на машине, можете не беспокоиться. Надеюсь, вы не откажетесь оказать такую помощь следствию?

Ответ. Да что уж теперь делать!… Поехали. Гарьке только скажу…

Прочитав протоколы показаний свидетелей, сыщики как-то странно переглянулись, помолчали. Кротов хмыкнул негромко и словно бы вздохнул:

– Да уж, воистину неисповедимы пути твои, Господи… Живут же люди…

– Ты в укор, что ли, или как? – усмехнулся Голованов.

– Ладно вам, жеребчики, – буркнул Грязнов, заглядывая в конверт. – А теперь глядите на то, что смогли составить наши питерцы по показаниям грешной Катерины.

На стол легла фотография сравнительно молодого человека. Высокий лоб, удлиненные черты лица, светлые брови, прямой нос и четкая нитка сжатых губ. Волосы – явный парик. Наверняка перестарались при составлении фоторобота. Или, наоборот, сочли нужным акцентировать это обстоятельство. А так довольно обычное лицо прибалтийского происхождения. Совсем, кстати, незапоминающееся, стандартное. Такие типы, не имеющие характерных признаков, визуальных, так сказать, зацепок, определенно не могут иметь отношения, например, к братве. Там ведь тоже свой стандартный типаж – бык на быка похож словно брат-близнец. Но опять же целая армия не может состоять исключительно из близнецов, дело-то выглядит именно так. Вот и с этим типом. Если подобные лица где и искать, так, пожалуй, среди оперативников из таких «контор», как ФСБ или ГРУ. К последней Kpoтов имел еще не так давно самое непосредственное отношение. Правда, не к тому подразделению, в котором мог бы проходить службу этот «артист».

Почему именно «артист»? А возможно, из-за всех этих причиндалов – переодеваний, маскировки, париков… Артистическая, значит, натура. Такой водяру в подворотне по собственной инициативе жрать не станет, разве что только для прикрытия. Образованный, выходит… А механика финкой уделал как профессионал. Но тогда у него и связи должны быть на соответствующем уровне. И прикрытие. И дно незаиленное, где он при необходимости вынужден отлеживаться. Словом, тут было о чем подумать.

– Попробуем немного дотянуть фоторобот, – задумчиво сказал Кротов. – Он, конечно, не брюнет…

– И не поэт, – поддакнул Голованов.

– И не герой, – добавил Денис. – Как там, в песне-то? Объявляю заранее?

– А вот тут ты, Денис Андреевич, не совсем прав. Парень как раз мог быть героем. Но сильно кем-то обиженным. Как это у нас чаще всего и случается. Или счел свои заслуги недооцененными по достоинству. В общем, у меня есть некоторые соображения, подумаю и доложу.

– Ну что ж, – Грязнов-старший тяжело поднялся, – тогда я еще раз, мужики, приношу вам свои извинения, что заставил ради своих забот оторваться от субботнего отдыха.

А вот тут уже все откровенно заулыбались. Блажит товарищ генерал. Это в какие же времена народ в «Глории» позволял себе устроить в субботу уикенд? Впрочем, Вячеслав Иванович и сам сразу понял, что хватил лишку. Надо было сдавать назад. И он пошел к висящей на вешалке своей роскошной кожаной генеральской куртке и добыл из необъятного кармана бутылку коньяка.

– В мои времена, – сказал как бы самому себе, – всегда где-то поблизости должны были находиться соответствующие емкости. Неужто обычаи исчезают вместе с уходом патриархов?

– Мы можем пройти ко мне в кабинет, – небрежно кинул Денис.

– Ты неправ. Зачем персоналу знать, как проходят закрытые совещания? – возразил Грязнов.

– Уж и персонал! – фыркнул Денис.

– Все равно, – упрямо настаивал Грязнов. – Вон у вас на часах такой охранник, что боже меня упаси! Я уж не говорю о том, что не пожелал сразу признать меня. Но и признав, ксиву потребовал. Понимаю, дисциплина – она для всех одна. Правильно?

– Вы не в курсе. – засмеялся Сева Голованов, – Тут было дело, к нам один псих ворвался. Так еле скрутили. Вот и решили теперь – от греха, знаете…

– И все равно тут как-то уютнее… Давай, Дениска, неси сюда чего у тебя там есть. Прав ведь Алексей – пути и в самом деле неисповедимы. А береженого все-таки Бог бережет…

Глава 7. СЛЕД «ОРУЖЕЙНИКА»

Семен Семенович разглядел в дверной глазок гостя и стал открывать многочисленные свои запоры, приговаривая:

– Сейчас, сейчас… Ну здравствуйте, здравствуйте, юноша! Какими судьбами?

– Вам тыща приветов, Семен Семенович, – сказал, входя, Денис. – И от дяди, и от дядь Саши, и вообще от всех моих сотрудников.

– Понятно, – кивнул Моисеев, снова старательно задвигая щеколды, – вы, конечно, по делу, а не чтоб просто навестить старика. Понятно… А вот в наше время…

Он недоговорил и зашлепал в кухню, жестом приглашая Грязнова-младшего следовать за собой, маленький, сгорбленный и как будто чем-то сильно обиженный. Впрочем, обида его была Денису понятна: старик ждал гостей для беседы, для воспоминаний, для чая под коньячок. А тут явился этакий молодой и независимый и вместо доброго разговора об ушедших временах просто скажет: «Семен Семеныч, вспомните-ка, а кто это в начале восьмидесятых проходил у вас по делу об „оружейниках“?»

Вячеслав Иванович, уезжая из «Глории», так и сказал:

– Напомни Семену про дело об «оружейниках». Там у нас, помнится, проходили некоторые умельцы. Может, следок найдется. Я от вас, ребята, конечно, не жду, что вы мне стрелка на блюдечке поднесете, но то, что мы сможем при благополучном стечении обстоятельств проникнуть в его окружение, представляется мне несомненным.

Денис едва не поперхнулся от столь замысловатого оборота, прозвучавшего из уст Грязнова-старшего с потрясающей безапелляционностью. Оставалось лишь сокрушенно вздохнуть: вот, мол, к чему приводит постоянное общение с «верхними» людьми. Теперь уж и не скажешь просто: «Парни, помогите найти мастера-оружейника, который готовил инструмент для убийцы».

Пересказывая сейчас Семену Семеновичу основное содержание разговора в «Глории», Денис, естественно, не мог отказать себе в удовольствии поцитировать и слегка поскоморошничать по дядькиному адресу. Моисеев заглатывал с восторгом. Это ведь была та живая бестолковая и стремительная жизнь, которой он на своей пенсии был практически лишен. А мозги-то еще ого-го! И на память грех жаловаться!…

Словом, вот так, с юмором, и подошел Денис к главной своей просьбе. Упирая на то, что в первую очередь это просьба самого начальника МУРа. Ну а о питерских коллегах и говорить не приходится. Семен Семенович все понял правильно и почувствовал значительность момента. К тому же нерастраченным еще, хоть и старческим, своим нюхом он почуял исходивший от молодого человека аромат известного, но малоуважаемого в прошлом прокурором-криминалистом Моисеевым напитка, именуемого коньяком. Сам он всегда предпочитал спирт. Лучше неразбавленный. Но времена меняются, кого нынче удивишь настоящим «спиритус вини»! Да еще в стране, серьезно пострадавшей от всякого рода заграничных «роялей»…

– М-да, – значительно заметил старик, – есть у меня кое-что для освежения памяти.

Он полез в буфет и достал оттуда бутылку коньяка, принесенного Денисом.

– Семен Семенович, но я за рулем, – неуверенно сказал Денис.

– Вот именно, – успокоил Моисеев. – По маленькой никогда не вредило… И потом – вам, молодой человек, вовсе не следует лишать одинокого старика хоть какого-то праздника.

Остановились на том, что коньяк гораздо приятнее в употреблении, если его просто капать в чай, который Моисеев наливал в простые общепитовские чашки из горячего заварного чайника.

Завершив небольшой ритуал, старик удалился в комнату, где долго рылся среди старых своих блокнотов и тетрадей с поблекшими от времени чернильными записями. Наконец он, кажется, обнаружил то, что искал, и торжественно вынес на кухню.

– Давайте будем смотреть, – серьезно заявил он, перелистывая собственные записи. – Вот что-то имеется. А вы говорите – компьютер!

Денис ничего такого не говорил.

– Ну-ка посмотрим, что тут ваш умелец сочинил, посмотрим.

Моисеев стал внимательно рассматривать снимки «костылей» и «винтореза».

– Так что я вам должен сказать… – проговорил он как бы сам себе. – Этот ваш стрелок – человек уже немолодой, нет. Знаете, что говорят по этому поводу? А говорят, что истинный стрелок, как и хороший коньяк, с годами становится качественнее. И мастер, который готовил эти инструменты, его отлично знает. Все достоинства, некоторые слабости… Да, и это есть. Самонадеянный, определенно. И что вы возразите, если оружие готовится на один выстрел, а потом его можно оставить? А вся хитрость заключается совсем не в том, чтобы усовершенствовать ну, к примеру, убойные качества. Тут немножко наоборот, он ему облегчает оружие, убирает лишний вес. Зачем? А я вам так скажу: секрет здесь в том, чтобы сделать оружие незаметным. Замаскировать его под обыденный предмет, не вызывающий ни у кого из посторонних подозрения, понимаете? Ну чтобы не быть голословным, напомню такой случай. Было, вы наверняка читали, такое семейство, кажется, Овечкины. Или я уже с кино путаю… Это те, которые самолет угоняли. Так вот, они, если мне не изменяет память, пронесли оружие в самолет в футляре от контрабаса, да? А этот ваш убийца, он что же, на крышу Киевского вокзала, да еще ночью, с этаким бегемотом полезет разве? Как бы не так! Он с собой футляр от скрипочки прихватит. Это я фигурально выражаюсь, но вы понимаете, о чем я хочу сказать.

– Понимаю.

– Ну а раз понимаете, то, вероятно, уже догадались, что мастера надо искать не среди профессионалов оружейников, которых все эти штучки-дрючки абсолютно не интересуют, а среди любителей. Но больших любителей и знающих дело. И этот, – Моисеев ткнул широким ногтем в фотографии на столе, – скорее конструктор. Конечно, я не держал в руках его изделий, но вижу, что он – не Калашников, не Драгунов и даже не Стечкин, он, если хотите, фантазер. Который отлично знает стиль работы своего заказчика. Вот смотрите, и там и тут ножки для упора. Они вообще нужны? Нет. А тут? Оказывается, нужны, потому что он заранее знает, что стрельба будет вестись с большого расстояния. И, несмотря на все «облегчения» изделия, оно все-таки остается для стрелка тяжелым. Особенно если еще учитывать и ночной прицел. Который вы, кстати, не обнаружили.

– В первом случае нашли. А во втором – нет, хотя он стрелял практически в полночь. И расстояние там не меньше трехсот метров.

– Это только подтверждает, что прицел у него очень дорогой. У нас таких не делают. И достать трудно. Хотя сегодня… – Моисеев с сомнением покачал головой. – За большие деньги сегодня можно даже слона купить. Только где его держать?…

– Со слонами, Семен Семенович, проще. А вот где умельца обнаружить?

– А я разве еще не сказал? – хитро улыбнулся Моисеев. – Ох, неужели старость? Ай-я-яй! Действительно, пенсия… Да вы не стесняйтесь, молодой человек, наливайте себе чай и капайте, капайте коньячок… А Вячеславу Ивановичу скажите, что он правильно вспомнил дело «оружейников», только вот заглянуть в него не удосужился. А там у нас проходил некто… – Он полистал записи. – Вот, если он еще жив, а лет ему сейчас, должно быть, за шестьдесят. Это в те дни он был молодой и красивый… Да, старость не красит, это верно.

– Вы фамилию забыли назвать, Семен Семенович, – вклинился в новый поток воспоминаний Денис.

– Ах, фамилию? Да разве в ней дело! Вы послушайте эту историю, нет, я не задержу вашего внимания, честное слово, но надо же вам знать, с кем, возможно, придется иметь дело. Пейте, пейте… И мне плесните… Спасибо, молодой человек. Знаете, я часто завидую Вячеславу. Ну да, он таки не собрался завести собственных детей. Но у него есть вполне приличный племянник. А где мои? Они не хотят сюда, а я не желаю туда. Помните этот старый анекдот? Еще до так называемой перестройки. В Черном море встречаются два парохода: один из Израиля в Россию, а другой, наоборот, из России в Израиль. И на носу каждого стоит по еврею, и каждый из них, видя друг друга, крутит пальцем у виска. Сумасшедший! Мишигенер! Вот так и я… Ах да, «оружейники»! Взяли мы банду с хорошо исполненным самодельным оружием. Такие пистолеты, что сам бы Токарев позавидовал. Ну в конце концов вышли и на изготовителей. Оказались умельцы, которые обосновались в мастерской «Металлоремонт» на Малаховском рынке. Кастрюли паяли, ведра, чайники, делали ключи, а в свободное от работы время мастерили оружие. Которым и пользовались уголовники. Заведующим той мастерской был сравнительно молодой тогда человек, лет тридцати, по-моему, или чуть больше. И звали его… вот, Виктор Ильич Бессонов. Невысокий, помню, худенький. Сам вместе со своими мастерами у станка стоял. Пальцы в металле. Знаете, так въедается со временем, что никакой «Силит» не возьмет. Это название я по телевизору слышал, между прочим. Ну так вот, взяли мы всю бригаду во главе с начальником. Посмотрели, много они там, у себя, любопытного понапридумывали, насочиняли. А когда пошли допросы, все мастера эти грехи на себя берут. Откровенно начальника своего отмазывают. И сумели-таки. Так ничего и не смогли ему толком предъявить. Он, оказывается, не знал, чем по ночам занимались работники, сам, по свидетельству клиентов мастерской, обладал поистине золотыми руками. А вот невиновен, да и все! Что-то он тогда тем не менее получил, но потом следы его как-то потерялись… Я, собственно, почему о нем вспомнил… Знаете, молодой человек, у каждого есть своя тяга или интерес на всю жизнь. И уж если, как говорится, дал тебе Бог что-то, так уж действительно дал. За что потом и спросит. Вы меня понимаете? Нет, я не уверен, что точно вывожу вас на нужного человека, но вы попробуйте его все-таки отыскать – он и проживал где-то в тех же местах – и поспрашивать. Может быть, он подскажет кого-то. Все может быть… И адрес его был в деле, нетрудно найти. А дядюшке своему скажите, что я и в самом деле скоро на него обижусь…

Как всякий высокий профессионал и индивидуалист, Кротов предпочитал работать в одиночку. Причем задачи он себе ставил максимально сложные. К примеру, вычислить стрелка – это было действительно интересно, поскольку тут интеллект выступал против такого же интеллекта. Это не игра в казаки-разбойники, где один убегает, а другой догоняет. И бегать здесь не надо было, требовалось думать и хорошенько напрягать необходимую агентуру.

Стрелок как бы бросал вызов, не только умело заметая свои следы, но в то же время будто нарочно подставляясь: вот мои клиенты, вот вам мой почерк, а вы теперь попробуйте поймайте.

Одной из наиболее реальных возможностей вычислить стрелка являлось бы определение круга лиц, снабжавших его оружием. Причем не каким-нибудь ТТ китайского производства, а оружием, обладавшим специфическими особенностями и предназначенным для войск особого назначения. Следовательно, поставщик оружия имел доступ к закрытым арсеналам. Хотя, с другой стороны, что считать закрытым в нынешних условиях, когда ухитряются воровать даже ядерные припасы… И тем не менее!

Кротов в принципе знал, как можно достать хорошее оружие и у кого. Но одно дело знать, а совсем другое – взять поставщика на горячем.

Опять же, взять-то, конечно, можно, устроить грамотную провокацию, пробежать по цепочке и накрыть поставщика. А дальше что? Ну сознается он, что и сам является всего лишь неприметным звеном в цепочке торговцев оружия, даже покажет на парочку братанов, коим и в самом деле передавал «волыны». Те, естественно, будут отрицать, а потом сознаются – и дело уйдет в песок. А где оружие? Да в Москве-реке утопили. На самой быстрине, иди ищи…

Был у Кротова один кадр, которым он предпочитал не рисковать. Парень прошел Чечню, был ранен, от родимого государства, кроме устной благодарности от бывшего неблагодарного министра обороны, ничего не поимел и после выхода из госпиталя – жить-то надо! – оказался невольно втянутым в уголовные дела. Кротов помнил его по тем временам, сумел отыскать и устроил душевный разговор. Выяснилось, что парень и сам тяготится своим вынужденным положением, но выхода из него для себя не видит.

Одним словом, повторялась старая история, когда после Отечественной войны огромная масса героических летчиков-истребителей, большинству из которых ко Дню Победы исполнилось по двадцать с небольшим лет, оказалась, по сути, выброшенной за борт мирной жизни. Что они умели, кроме как летать да сбивать врага? А ничего практически. Но пока они летали и сбивали, другие успели – и часто весьма успешно – устроиться в мирной жизни. И вот победители вынуждены были находить свой путь к установлению справедливости, ради которой они, собственно, и воевали. Отсюда и всплеск уголовщины. Это потом уже, много позже, войдет в обиходную речь «вьетнамский синдром» у американцев, ну а у нас – «афганский» и «чеченский». Со всеми вытекающими последствиями.

Кротов сумел найти и нужные слова, и помочь материально, а в особо экстремальных ситуациях сам руководил поступками своего агента. И кличку ему дал – Чижик. Не от фамилии или по каким-то иным внешним признакам – парень казался непоседливым и внешне легкомысленным, как тот знаменитый персонаж из детской песенки, – а по глубинному смыслу строк песенки: «Стали чижика ловить, чтобы в клетку посадить. А наш чижик улетел…» – и так далее. Таким образом, к воспитанной в годы военной службы в спецназе осторожности Чижика добавлялся холодный и расчетливый ум профессионального военного разведчика Кротова.

В последнее время дела у реутовской братвы шли хуже некуда. Она оказалась в сфере жизненных интересов, с одной стороны, балашихинских, а с другой – измайловской оргпреступной группировки. А когда и туда, и сюда, и много мути со дна поднимается, – самое то ловить рыбу. По старой пословице.

Чижик вышел на связь после двух условных звонков Алексея Петровича.

Встретились на даче Кротова в районе Николиной Горы. Тянуть или юлить у Алексея Петровича не было никакой необходимости, и он сразу взял быка за рога.

– Скажи-ка мне, Сережа, – без предисловий начал он, – по некоторым моим сведениям, в недавней разборке, что учинили измайловские с балашихинскими, была в употреблении парочка «кедров». Поскольку такие стволы вовсе не предназначены для криминальных разборок, мне хотелось бы что-нибудь узнать о каналах поступления. Ваши ведь не пользуются услугами мастеров-оружейников?

– Нашим это без надобности. А вас что, только эти модели интересуют?

– Hе только эти, Сережа. Тут в одном деле «винторез» засветился. Кое-что другое тоже. Вот я и подумал: как бы выйти на поставщика? Он явно завязан на арсенале, откуда спецназ МВД снабжается.

– Есть один, я слышал. Он и живет в Балашихе. Но напрямую ни с кем не работает. Подход нужен. Причем такой, чтоб он знал посредника.

– У тебя есть, какого не жалко? А за себя можешь не волноваться, я устрою так, что ты останешься вне всяких подозрений.

– Да это понятно… Ладно, я подумаю. Сколько есть времени?

– Ну чтоб не особо тянуть, два-три денька.

– Попытаюсь… Тогда поеду?

– Как у тебя? – Кротов потер большим и указательным пальцами. – Штука баксов не помешает?

– Не помешает, – улыбнулся Чижик, принимая деньги. – На дело пойдет.

– Ты сам не лезь. На «жучка» этого меня аккуратно выведи, а дальше я сам с ним разберусь…

Но оказалось, что длительных сроков не потребовалось. Чижик позвонил уже вечером и сообщил, что есть новости. На этот раз встретились в казино «Массимо» в Доме туриста, что в конце Ленинского проспекта. Кротов нашел Чижика возле игорных автоматов. Тот был настолько увлечен покером, что не обращал никакого внимания на окружающих. Кротов остановился за его спиной, наблюдая.

Нет, Чижику явно не везло, «однорукий бандит» его откровенно делал. И Чижик пыжился и негромко чертыхался.

– Зовут Гриша Малой… – услышал Кротов бормотанье Чижика, перемежаемое многочисленными «твою мать». – Одинцов, растудыт твою… Верхняя Красносельская, восемнадцать, тридцать семь… Да что ж ты, блин, делаешь?… От Галаха… тянет в Бутырке, твою мать! Слушай, не стой за спиной! – повернул он к Кротову разъяренную физиономию. – Ну че ты, в натуре! Отвали, мужик!… – И снова прилип к автомату.

Кротов пожал плечами, хмыкнул и отошел. Побродил еще немного у столов, посмотрел на лица, замершие в истерическом ожидании вокруг рулетки, у стойки бара присел и взял коньяку.

Посидел, покурил, махнул рукой, как проигравшийся завсегдатай, и оставил негостеприимный для пожилого игрока Дом туриста.

Время было не настолько позднее, чтобы Грязнов-старший мог покинуть службу. Кротов из машины связался с ним. Не объясняя, для каких целей это понадобилось, попросил Вячеслава Ивановича, исключительно ради ускорения дел, прояснить вопрос с неким Григорием Одинцовым, проживающим на Верхней Красносельской улице в доме восемнадцать. Все остальные данные могли быть в картотеке МУРа. Грязнов пообещал быстро все выяснить.

И пока Алексей Петрович неторопливо ехал по Ленинскому проспекту в центр, а затем петлял, чтобы выехать на свой старый Арбат, звонок начальника МУРа настиг его.

– Нехорошие у тебя знакомые, Алексей, – бархатисто смеялся Грязнов. – Вот послушай… Он у тебя еще и умелец! Начал с подделки документов, сто девяносто шестая по старому кодексу. Дали год. Вернулся и загремел по хулиганке уже по новому, двести тринадцатая, – вторая, групповуха. Получил пятерик, отсидел четыре и вышел по амнистии. По последним данным, активно напрашивается на двести двадцать восьмую, пункт второй, – это xpанение и сбыт наркоты. Известен ребятам из ОНОНа, но, видно, успел пройти на шконках хорошую школу. Ходят вокруг, а взять не на чем… Да, квартиру запиши, тридцать седьмая. Проживает с матерью и отцом. Родители совсем старые, пьют, скандалят. Короче, очень неблагополучная квартира. Соседи стонут, но нет закона, чтоб всех сразу под белы ручки. А на фиг он тебе, если не секрет?

– Слышал, посредничает по интересующему нас вопросу.

– А-а, ну желаю удачи…

– Про Галаха-то хоть что-нибудь скажешь?

– Извини, забыл. Есть такой, только суд уже состоялся и он отправился в Мордовию. На той неделе. Твой информатор мог и не знать, имей в виду. Галахов Дмитрий Михайлович, сорок лет от роду, вторая ходка. Тянули на двести восьмую – как участника вооруженного бандформирования, а переквалифицировали на двести двадцать вторую – хранение и сбыт оружия, впаяли шесть лет. Как выглядит? Лысый, шрам над левой бровью, шепелявит, рост под сто восемьдесят. Кулак – пуд. Устраивает тебя такой дружок?

– Лучше не бывает, – засмеялся Кротов. – Ну до скорого.

Он подумал, что сейчас ехать в район метро «Красносельская» уже поздновато. Лучше бы навестить Гришу с утра и передать ему шепелявый привет от Галаха. Но с утра этот наркоман и уголовник может оказаться не в себе, а с «больным» человеком разговор чаще всего бессмысленный. «Ломающийся» наркоша бывает более подозрительным, чем требуется. И менее контактным.

Значит? Как говаривал артист Тихонов, изображая не по годам мудрого Штирлица? Значит, сейчас.

И Кротов, вместо дома, отправился на Садовое кольцо, до Комсомольской – и дальше, к Сокольникам.

Получив необходимую первоначальную информацию от Семена Семеновича Моисеева, Денис немедленно все упреки старика переадресовал дядьке, который бурчал что-то виновато-неразборчивое в трубку и сетовал на недостаток свободного времени, будто у него хоть когда-то случался его избыток, и клятвенно обещал навестить Семена.

– Время, будь оно… – без конца оправдывался Грязнов-старший.

– Ну да, – неумолимо напирал «жестокий» племянник, вдоволь наглядевшийся на печальное одиночество «деда», – как с дядь Сашей по «Узбекистанам» шляться, так оно у вас вдруг находится! Вот взяли б да навестили лучше!

– Насчет Сани не надо! – оживился Грязнов. – У нас с ним исключительно ради дела. Не путай, племяш!

Но так или иначе, а дело «оружейников» он приказал найти в архиве и срочно доставить к нему в кабинет. Денис мог подъехать в любую минуту и ознакомиться с ним.

Ну знакомиться особой охоты он не имел, его интересовали адреса участников, и главным образом Виктора Ильича Бессонова, которого так и не забыл Моисеев.

Вячеслав Иванович тоже не отличался слабой памятью, а после такой подсказки сразу заметил, что проживал тот умелец не то между Отдыхом и Кратовом, не то между Кратовом и Сорок вторым километром. Но в любом случае Кратово там фигурировало. От этого для начала и можно было танцевать как от печки. А уточнить можно будет чуть позже. Это если у Дениса уже смола горит в заднице, не терпится ему отыскать умельца.

Денис не обиделся и заметил, что смола сейчас вспыхнет у его сотрудников, которых он сразу по возвращении в «Глорию» отрядил на Казанский вокзал. Но сыщики решили ехать двумя машинами: Голованов с Филей Агеевым, а Володя Демидов с Самохой, Колей Самохиным. Так легче будет прочесать поселковые базары от Малаховки до Раменского. Уж если имеется где-то умелец по паяльно-лудильной части, то кому ж, как не местным жителям, особенно его женской половине, и знать-то об этом.

И вот теперь новая информация от Грязнова-старшего заметно сузила поиски.

Однако ни доверительные беседы с работницами поселковых Советов, ни заинтересованный треп на маленьких пристанционных базарчиках и среди теток, торгующих у магазинов зеленым продуктом с собственных огородов, ничего не дали. Кто-то что-то вроде помнил, а чтоб по делу – нет. Может, и было, но давно. Время-то вон как бежит! Где углядеть…

Когда по телефону пришло уточнение адреса искомого Бессонова, выяснилось, что таковой действительно проживал в Отдыхе на Лесной улице. Но дом давно продал и переехал, а куда – кто ж знает!

И снова – от печки. То есть от малаховского рынка, где, возможно, могли еще остаться старожилы, помнившие времена, когда в летние месяцы приезжие из Молдавии вовсю торговали совершенно роскошным вином, наливая его в пивные кружки – по двадцать копеек за штуку. Вот ведь жизнь была! И так по всей дороге – от Люберец до Раменского. И чем такая жизнь не устраивала?…

Много чего наслушались сыщики, подбивавшие собеседников на воспоминания. И вот среди пивного трепа неожиданно мелькнуло имя дяди Вити, был тут такой умелец. Любую рухлядь до ума доводил, за что и был особо чтим совсем еще и нестарыми хозяйками. Был, был, да, видать, на ремесле и погорел. С бандой, что ли, связались ребятки. Всех тогда и замели. Срока дали. Ну какие из них пропали, сгинули без следа, а некоторые, говорят, отсидели свое и вернулись. Про дядю Витю вообще-то неизвестно, но он вроде не кратовский, нет, он поближе, быковский, наверно.

Но и в быковском поссовете, как называли это учреждение местные жители еще по старинке, ничего о дяде Вите не было известно. Посоветовали обратиться к соседям, в Ильинскую. И слава тебе господи, что не пренебрегли советом, послушались.

А проживал гражданин Бессонов, в прошлом судимый, как объяснили в местном отделении милиции, на улице Апаринской. Это ежели идти по правой стороне, потому что по левой она – Опаринская. Улица пограничная между двумя поселками, а власти никак не могут вот уже три десятка лет договориться, кому по всей своей стороне менять вывески, так и живут, снося постоянные насмешки жителей-соседей.

Мощный джип и девяносто девятая «Лада», зарулившие в узкий переулок возле дома Бессонова, ни у кого особого любопытства не вызвали. Было понятно, что подобные машины здесь не редкость.

Дядю Витю Голованов, изображавший крутого братана, прибывшего в сопровождении своих «шестерок», нашел в мастерской.

Окинув холодным и безучастным взглядом интерьер со всеми железками и прибамбасами, Голованов никаких переговоров с мастером вести не стал, поручив это дело шустрому на язык Филе. В самом деле, не бригадиру же заниматься такими пустяками. Дядя Витя «не понимал», почему приехали именно к нему. Он ни с каким оружием, кроме сковородок, отродясь дел не имел. Но и Филя Агеев, даром что маленький, отличался необыкновенной настырностью. И когда понял, что уговорами не взять, назвал несколько имен уголовных авторитетов, которых наверняка не мог не знать Бессонов, и сослался, что они, собственно, здесь по их наводке.

Вероятно, дядя Витя рассудил, что ментовка вот так, внаглую, действовать не станет, да и не умеет, а крутизна так и перла из самого бригадира и двоих его амбалов – мужиков здоровенных, накачанных, с равнодушными ледяными глазами и явно мающихся от того, что нельзя прямо вот тут взять его, дядю Витю, за жопу, а не рассусоливать чего-то, ссылаясь на старых «законников».

Одним словом, дядя Витя, еще не давая ни на что своего согласия, согласился выслушать, что от него требуется. И тогда на свет божий появилась фотография разобранных костылей.

По тому, как вспыхнули и слегка заметались глаза старого мастера, Голованов понял, что попали в самую точку. Очень уж неожиданной оказалась для Бессонова демонстрация фотографии его же работы. Он же все-таки не актер, чтобы умело скрывать свои эмоции.

Но легкую растерянность быстро сменили удивление и даже изумление по поводу «чужой» работы.

– Изделие, конечно, интересное, ничего не скажешь. И работа с выдумкой. Только извините, господа… – Дядя Витя запнулся. – Вам-то какая в этом надобность?

– А базара не будет, – тут же возразил Филя. – Ты, дед, свое знай. А то любопытные долго не живут. Типа того, сечешь?

– Да уж куда ясней… – хмыкнул недобро мастер. – А башлей-то у вас, мальчики, хватит? Это ведь вам не тип-топ! Тут мозга нужна.

– А нам без разницы, – хвастливо возразил Филя, покачивая рыжей кожаной барсеткой. – Говори свои слова.

– Так, думаю, на двадцать кусков потянет, – с сомнением в голосе произнес Бессонов. – «Зеленью».

Они «не обратили внимания» на формулировку. А на сумму живо отреагировали.

– Ты, дед, с какого… сорвался? – возмутился Филя. – Ты че, в натуре?!

– Матерьял твой? – мрачно пробасил Голованов.

– Да побойтесь Бога! Где ж я вам «винтаря»-то возьму! Это ваша забота. А вот работа – моя. Если получится. В первый раз. Попробую.

Ну да, стал бы этот старый хрыч рисковать: попробую, а вдруг не получится!… Все-то он может и ничего не боится. Темнил, темнил и, наконец, видать, поверил, что не случайные посетители у него в гостях, а из тех, кого никакие иные проблемы не колышут. Надо – и подай. Но ведь и торг еще не закончился.

– Да ты чего, дед, охренел совсем? – продолжал нажимать Филя. – Двадцать кусков за какие-то вшивые костыли?!

– Так если дорого, кто ж настаивает? Ступайте себе в металлоремонт. Там завсегда умелец найдется. Может, сообразит…

– Нет, ты, дед, не сечешь, – крутил головой Филя. – Ну десять кусков – куда ни шло.

– Вам работа нужна или фикция? – взорвался наконец и старик. Надоело ему вести бессмысленный торг.

Голованов понял, что тут можно легко переборщить. А настоящая братва хоть счет деньгам и знает, однако же и на жлобство не пойдет. Особенно в важном деле. И он жестом остановил Филю. Тот умолк, как и положено всякой «шестерке», на полуслове. Почтительно и выжидательно уставился на бригадира. А Голованов не торопился, как бы с высоты своего авторитета оценивая ситуацию.

– Забито, – сказал наконец. Он был, разумеется, недоволен, он и не скрывал этого. Но надобность была выше той цены, что запросил мастер. И с этим приходилось считаться. – Аванец чирик, – заявил он Филе. – Привезешь вместе с керогазом. Завтра. И кончай качалово. Принеси ампулу, мы с дедом за ажур раздавим…

Филя бегом принес из джипа бутылку коньяка. У деда нашлись только четыре стакана. Но Филя разлил в два – Голованову и Бессонову. Остальным пить было не положено.

Голованов поднял свой стакан, пронзительно посмотрел на старика и одним махом выпил. Поставил на стол и кивнул с достоинством. Пошел к двери и уже на выходе, чуть обернувшись, махнул ладонью. Пробурчал нечто напоминающее «аля-улю», то есть «пока».

Старик видел, как машины важно вырулили на улицу и медленно и значительно покатили в сторону Егорьевского шоссе, а потом вдруг рванули и сразу исчезли в облаке пыли.

Бессонов вернулся к своему верстаку, где стояла бутылка, слил в нее остаток из своего недопитого стакана и закупорил. Коньяк был действительно хороший, его малыми стопочками надо, а не аршинами, как этот живоглот – в один прием.

Затем он придвинул к себе фотографию собственного изделия и задумался. Было о чем. Много вопросов вызвало у него это неожиданное посещение. И первый, главный: откуда у них оказалась фотография? А второй, не менее, кстати, важный: как же это получилось, что он, старый, стреляный волк, согласился? Ведь тем самым косвенно подтвердил, что имеет отношение к костылям. Что его подвигло? То, что базар произошел очень стремительно? Нагло? Пожалуй, да. Ментовка на такие провокации вряд ли способна, а вот эти люди иначе просто и не умеют.

Ну в конце концов, если вдруг выяснится, что все это – сплошная провокация, у него всегда найдется отмазка: пошутил! Кто ж такие деньги запрашивает! А потом – ну пристали с ножом к горлу, надо было как-то отвязаться, вот и наобещал. А сам, что называется, ни сном ни духом, ни-ни, никакого отношения к оружию! В общем, решил Бессонов, завтра все покажет. Если привезут ствол и аванс выдадут, тогда одно дело. А если…

Все больше зацикливался на этом самом «а если» Виктор Ильич и какой-то холодок ощущал на спине, между лопатками. Он запер мастерскую и перешел в дом. Жена колготилась на кухне, где вовсю гремел телевизор, страдая за очередных мексиканцев. Но и дома не сиделось. Надо было срочно что-то сделать, a вот что, не понимал еще старик. Тяпнуть, что ли, чтоб мысли прояснить? А тревога между тем все нарастала, и скоро он почуял, что ему вовсе уже невмоготу.

Самым простым было снять трубку и позвонить. Но со своего аппарата – через телефонистку на почте – он никогда бы не решился говорить об опасности. Да и номер, по которому придется звонить, светить нельзя ни при каких условиях. Серега в свое время написал на газетном клочке этот номер, велел запомнить и бумажку уничтожить, поскольку звонить по нему можно в исключительных случаях, в смертельно опасных ситуациях. А потом – стереть в памяти. Вот и представился случай… бумажку он не выкинул. И хранилась она у старухи за иконами, не решился Бессонов уничтожить записку, как велел Серега. Знал потому что, что даже самые блеклые чернила крепче самой твердой памяти. А уж ему-то на память было грех жаловаться. Он достал скатанную в трубку бумажку, прочитал цифры, записанные в ней, повторил про себя, закрыв глаза, еще раз, чтобы запомнить, и, кинув бумажку в печку, принялся натягивать старый брезентовый плащ.

– Дело есть, – сказал всполошившейся было жене, куда это мужик собрался на ночь-то глядя. – Приду скоро. Позвоню. На почту схожу.

– Так ты лучше на фабрику! – Жена по старой привычке называла цех по производству минеральной воды его прежним названием. И еще поняла, что у старика секретный разговор.

Он подумал, что вообще-то баба права, чего в такую даль двигать! Но, с другой стороны, в дежурке обязательно охранник будет, а при нем какие разговоры! Нет, надо на станцию, там и телефон-автомат имеется, и на почте отдельная будка на улице, да на худой конец, можно и до аэропорта дойти – там полно московских телефонов.

Бессонов вышел на улицу, освещенную фонарями, и стал дожидаться какого-нибудь попутного транспорта – все же до станции Быково неблизко.

Вскоре тормознул старенький «Москвич».

– Тебе далеко, дед? – спросил приветливый голос.

– Так до станции, сынок. Не подбросишь?

– Садись…

Когда «Москвич» тронулся, из темноты переулка почти неслышно выехала темная девяносто девятая «Лада».

– Ты не ошибся? – спросил сидевший за рулем Самохин.

– За кого меня держишь, Самоха! – фыркнул Филя Агеев. – А ведь старый хрыч, поди, на станцию намылился…

Глава 8. «ГЛОРИЯ» ДЕЙСТВУЕТ

Уезжали они в сторону Егорьевского шоссе важно, с форсом. Специально чтобы старик подумал, будто его посетили какие-нибудь егорьевские или куровские – поди нынче разберись, кто откуда. Но у железнодорожного переезда Голованов сказал Филе, чтоб тот притормозил. Остановилась и «Лада», шедшая следом.

А перед этим в джипе состоялся такой короткий диалог.

– Ну ты молоток, Сева! – ухмылялся Филя Агеев. – Коньячок-то хоть приличный был?

– А я и почувствовать не успел, – смущаясь, сознался Голованов.

– Ну и правильно. Братва смаковать не умеет, да и ни хрена в этом не понимает… Как считаешь, он купился?

– Хочется верить. Но…

– А чего – но? Мы парни крутые, круче некуда. Перли паровозом, по понятиям опять же.

– Но почему он не спросил, откуда фотик? Ведь узнал же, голову даю на отсечение.

– Hе давай, – засмеялся Филя, – а то чепуха получится: Голованов и без головы. А что узнал, это точно, я тоже заметил. Почему, говоришь, не спросил? Вопрос. Но я бы ему тогда ответил, что свои люди в ментовке дали. Правда – она, Сева, любые испытания выдерживает. Я вот своим знакомым мужикам всегда советую: не врите женам, что на службе задержались, говорите правду – к знакомой бабе заглянул. Зачем? А в самом деле, зачем к ним ходят? Вот так, с шутками-прибаутками и – ляля-тополя. Зато если она тебя среди ночи разбудит и пытать станет, твоя правда – вот она, на языке…

– Да ну тебя к черту! – рассмеялся Голованов. – А если он все-таки не поверил?

– Думаешь, сбежит? Дом бросит, старую жену – а ради чего? Он разве дал подписку, что это его работа? Да он же нам ничего так и не сказал. Пообещал попробовать, ну и что? Вот другое зря. Надо было нам, пока с ним базар вели, в самом доме легонький шмончик устроить.

– А смысл?

– Так ведь у него наверняка где-то баксы прячутся. А с каких, извини, доходов большие баксы? С кастрюль? Сечешь? Вот и он сечет и, значит, хорошо прячет свои гонорары. Немаленькие, кстати, если за каждое изделие по двадцать штук. Очень неплохо. Только что он с ними делать-то будет…

– Со шмоном ты перегнул. К тому же в доме хозяйка оставалась. И вообще, это все пусть Вячеслав Иванович производит, не наше дело. К тому же против старика у нас с тобой ничего нет конкретного, кроме «хочется верить». А это не факт. Ты лучше скажи, Филя, какие шаги он сейчас предпримет? Знаешь что, посигналь ребятам и прижмись-ка вон к тому кустарничку.

«Лада» приблизилась и остановилась. Вышли Самохин с Демидовым.

– Появились сомнения? – спросил Самохин, подходя.

– Как угадал? – первым отреагировал Филя.

– Да вот и Демидыч чего-то кряхтит и носом крутит – первый и самый верный признак недовольства.

– Так в чем вопрос? – серьезно спросил Голованов. – Давайте, ребята, обсудим по-быстрому, в темпе, и принимаем решение.

– Я бы хвост оставил, – пробасил Демидов.

– Согласен, – поддержал Самохин. – Нервный дед, может начудить.

– С чего ты взял, что он нервный? – удивился Филя. – Наоборот, мне он показался тем еще дубом. Разве что на фотике малость прокололся.

– Ты-то болтал и не замечал, – возразил Демидов, – а я глаз с него не спускал. Так он пять раз в лице менялся. А фотик, парни, – это фигня. Я так думаю, не в нем сейчас главная для него проблема, а в том, как мы на него вышли. Авторитеты авторитетами, но он, видать, не на братву работает, а на отдельных киллеров. И вот как те его находят, тут нам думать надо.

– Так одно другому не противоречит, Демидыч, – вмешался Самохин. – И те, и другие – бандиты, и у них свои связи. Да, он, скорее всего, и тут я с Демидычем согласен, штучный мастер и на сомнительные предложения от не менее сомнительных типов не пойдет. А то, что он согласился взяться за работу, так это пустяки: завтра приедем, а хозяйка скажет, что дед куда-то отвалил и, когда вернется, не доложил. Вот и будет нам тогда «аля-улю».

– Есть резон, – подтвердил Голованов. – Тогда принимаем следующее решение. Филя с Самохой – в «Ладу», она меньше бросается в глаза, чем наш «ровер». Связь не отключаем, а завтра с утра мы с Демидычем вас меняем. Все остальное по ходу.

– А пожрать чего-нибудь не осталось? – жалобно протянул Филя. – Где ж среди ночи-то достанем?

С собой взяли в обрез, чтобы просто перекусить по возможности, полагая к ужину вернуться в Москву.

– Откуда? – развел руками Голованов. – Все съели.

– А ты еще и коньяк выдул! – язвительно добавил Филя.

– Это был вопрос необходимости, – поднял указательный палец Сева. – Будешь в следующий раз старшим, поступишь по собственному усмотрению. Ничего, ребята, до утра дотянете, а мы вам чего-нибудь привезем. Если нужда будет.

На том они и расстались…

Самохин закатил машину под тень большого куста боярышника, росшего вдоль забора напротив бессоновского проулка, и Филя, помня, что у деда собаки нет, отправился под окна его дома. Одна из занавесок в большой комнате оказалась не полностью задернутой, и Филя, прильнув к щели, наблюдал за происходящим. Ему казалось, что он смотрит телевизор, у которого выключили звук.

Дед сидел у стола, подперев голову руками. Потом поднялся и ушел куда-то в угол. Вернулся с клочком бумажки в руках. Надел очки, прочитал что-то, закинул голову, как бы запоминая прочитанное, наконец скомкал бумажку и бросил ее в печь, открыв дверцу топки. Но огня там не было. Да и на дворе тепло, кто ж топит-то в доме печь, если газ имеется? А что газ есть, указывала желтая труба, подведенная к дому старика. Значит, кинул он бумажку просто по привычке.

Но вот дед вышел из комнаты и через короткое время вернулся – уже в тяжелом плаще с капюшоном, какие носят ночные сторожа – брезентуха, и полез в шкаф. Что-то достал оттуда, сунул в брючный карман и захлопнул дверцы.

Филя ужом скользнул вдоль дома и через мгновенье был уже по другую сторону забора.

– Самоха! – Он вскочил в машину к Николаю, подремывавшему за рулем. – Дед куда-то намылился. Ты давай за ним, телефон у тебя есть, в крайнем случае машину оставишь у вокзала, дай вторые ключи. А я здесь должен провернуть одно дельце. Он чего-то в печку кинул, а она не горит. Я погляжу что, и мы тогда с тобой свяжемся.

Наконец– то из проулка появился Бессонов. Не скажи Филя, во что он одет, ни за что бы не признал его Самохин. И когда дед остановил «Москвич» и поехал к железнодорожной станции, Самохин неторопливо двинулся следом. А Филя отправился обратно к дому старика.

Втихаря, как он хотел, не получилось: старый козел оборудовал свои двери такими замками, что простой отмычкой не обойдешься. Ну что ж, не вышло по-тихому, придется шумнуть. И Филя нажал на кнопку дверного звонка.

Услышал трель, потом быстрые шаркающие шаги, голос хозяйки:

– Чего забыл, ай?

Звякнула обычная щеколда, потом что-то щелкнуло и дверь отворилась. Пожилая женщина вглядывалась в темноту со свету, и Филя спокойно и решительно шагнул через порог.

– Ой, к кому вы? – запоздало испугалась было хозяйка.

Но Филя захлопнул дверь и, крепко взяв ее за предплечье, ввел, почти втолкнул, в комнату.

– Не бойтесь, – сказал низким и повелительным голосом, – не будете шуметь, с вами ничего не случится. Я не грабитель, не разбойник и насиловать вас также не собираюсь! – Произнеся эту заранее заготовленную фразу, Филя ткнул в нос оторопевшей женщины свое ярко-алое удостоверение с золотым орлом: – Уголовный розыск. Поэтому сядьте и сидите себе смирно. Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте, сядьте!

Хозяйка безвольно опустилась на стул.

– У вашего мужа были посторонние люди?

– Не-е-ет, – почти проблеяла она.

– Неправда! Сегодня приезжали четверо на двух машинах! Вы их видели? – Филя очень рассчитывал на то, что она его не узнает.

– Мельком, – пробормотала она. – В мастерскую ушли, а после уехали.

– А в прошлые дни? – Филя задумался на минуту. – Ну вот… во вторник или в среду… И учтите, мне нужна правда именно от вас, потому что то, что нам надо, мы знаем и сами. Но если вы станете врать, вам же будет хуже. Я не пугаю, я ответственно предупреждаю. Ну?

– Да приезжал к Вите три дня назад… Утром.

– Кто? Как он выглядел?

– Как зовут, не знаю, но Витя с ним знаком. Я ему еще пару бутербродов с колбасой завернула.

– Это зачем же? – Филя давил и тоном, и своим грозным видом, не оставляя испуганной хозяйке времени ни сообразить, ни что-нибудь придумать.

– Дак он же гулять в лес ходил.

– А когда вернулся?

– Как вернулся, уехал. На автобус сел.

– Зачем он приезжал?

– Дак один Витя и знает. А я не интересуюсь.

– Как он выглядел?

– Ну чего. – Женщина вроде стала успокаиваться. – Как? Высокий мужчина был. Представительный. Одетый хорошо, вот.

– Волосы какие?

– А русые. Светлые такие, коротко стриженные.

– Глаза! Рот! Подбородок! Да что ж из вас все тянуть надо?

– Дак чего глаза? Обыкновенные два глаза. И рот есть…

Филя сурово глядел на нее – не придуривается ли? Нет вроде.

– Зовут как?

– Витя его Серегой звал…

Она уже забыла, что говорила, будто не знает имени гостя. Филя вынул фоторобот киллера, на котором тот был изображен без парика, со светлыми волосами. Протянул женщине:

– Он?

Она посмотрела и так, и этак, голову склонила набок, губы поджала.

– Навроде похож. А может, и нет. Волос у него короче.

– Значит, по вашим словам, этот самый Сергей приехал к вам в среду утром, потом сходил в лес и вечером уехал на автобусе?

Женщина, поджав губы и нахмурясь, кивнула.

– А теперь смотрите внимательно! – Филя взял со стола газету, развернул ее на полу возле печной топки, открыл дверцу и заглянул внутрь. Там было множество мелких бумажек и окурков. Все это он аккуратно выгреб и разложил на газете.

– Господи! – шепотом сказала женщина. – Эт-то еще зачем?

– А вот смотрите, что я сейчас здесь найду…

Филя быстро рассортировал бумажки, отодвинув в сторону ненужные вместе с окурками и оставив скомканные. Ловко развернул одну, другую и нашел ту, что искал. На газетном обрывке авторучкой были написаны цифры. Их количество говорило о том, что, скорее всего, это был телефонный номер мобильника, который так старательно запоминал старик, прежде чем бросить бумажку в топку. Вероятно, она ему служила чем-то вроде урны для мусора. Да и разве придет в голову нормальному человеку, что кто-то полезет в печь разбирать весь этот хлам.

– Ну вот и она, – удовлетворенно заметил Филя. – Поглядите, вам знаком этот телефонный номер?

Она безучастно взглянула и отрицательно покачала головой.

– Я так и думал. – Филя достал телефонную трубку и набрал номер головановского сотового. – Сева, вы уже на подъезде?

– На Ново-Рязанском, а что?

– Запиши номер, тут до хрена цифр, – значит, код и абонент. – Глядя на женщину, он стал диктовать цифры. Но на лице ее не отразилось никакой реакции. Значит, и в самом деле не знает. – Давайте теперь проверяйте, чей он. Коля взял след, а я тут, в доме, с хозяйкой беседую. Робота, можно сказать, узнала. Ты меня хорошо понял, Сева?

– А дед не сбежит?

– Там же Самоха, – с укоризной заметил Филя. – От него и ты не сбежишь. Ладно, говори, какие дальнейшие действия.

– Сиди на связи. Сейчас свяжусь с Вячеславом Ивановичем.

– Жду.

Филя отключил телефон и, глядя на хозяйку, печально покачал головой:

– Плохи дела, гражданочка. В очень неприятную ситуацию влип ваш супруг. Очень… В такую нехорошую историю попал, что, боюсь, и возраст ему не поможет, осудят его и приличный срок дадут. Он ведь уже однажды сидел у вас?

– Дак что ж теперь, если однажды по дури попался, потом всю жизнь отвечать?! – почти закричала она. – Отсидел он свое, а боле ни в чем не виновен!

– Эх, кабы так… – сокрушенно покачал головой Филя. – Он у вас оружие для бандитов делает. А те потом людей убивают, понимаете?

– Дак неправда это! Какое оружие?! Он отродясь, кроме кастрюль да сковородок, ничего в руках не держал! Поклеп это! Я знаю, чьих рук дело! Завидуют Витьке!

– А он разве хорошо у вас зарабатывает? – спокойно перебил Филя. – Что-то по вашему дому и хозяйству не видно. Или деньги копите? Ну тогда другое дело.

– Чего копить-то?! – снова будто взорвалась хозяйка. – Ну куда копить? Детям, что ль, по полатям? А где они, дети?… – Она закрыла лицо головным платком, плечи задрожали.

Филя молчал, пусть поплачет – все равно ведь сейчас ничего не изменишь.

А старик– то оказался шустряком. Расстался он с водителем «Москвича» возле магазина у станции, который уже, ввиду позднего времени, был закрыт, но на его стене снаружи висел новенький телефонный аппарат под полукруглым пластмассовым козырьком.

Самохин остановился, проехав чуть вперед, и стал наблюдать. Аппарат был хоть и новый, еще днем сыщики обратили внимание, но не работал. Поэтому старик, раздраженно махнув рукой, тут же нырнул в туннель под железнодорожными путями.

Николай вынул из бардачка портативный магнитофон, запер машину и махнул через пути поверху, на другую сторону. Увидел старика, который бодро выбрался из туннеля и по асфальтовой дорожке засеменил в сторону почтового отделения. Шел, не оборачиваясь и не оглядываясь, – значит, был уверен, что за ним никто не следит. Это хорошо. Самохин двигался следом по темной стороне, куда не доставал из-за высоких кустов свет редких фонарей.

В здание почты старик не вошел. Возле лестницы стояла телефонная будка, куда он тут же и сунулся, плотно затворив за собой стеклянную дверь. А Самохин свернул вдоль ограды и подошел к будке с ее тыльной фанерной стороны. Услышал бормотанье. Это старик негромко произносил цифры, которые набирал на аппарате. Потом воцарилось молчание. Впрочем, тишина длилась недолго. Послышалось звяканье рычага – старик повесил трубку, затем снова снял и стал опять, бормоча, набирать длинный номер.

Самохину в принципе была понятна подобная конспирация. Набираешь цифры, слушаешь три или четыре долгих гудка и вешаешь трубку. И сразу набираешь номер заново. Вот тогда тебе отвечают. Нехитрый вариант. Так, видно, и тут. На всякий случай включил магнитофон и прижал микрофоном к стенке будки.

– Сережа, Сережа! – громким шепотом заторопился старик. – Ты меня слышишь?… Да это я, дядя Витя, ага… Слышь-ка, ты костыли-то что, оставил на виду?… Как нет, когда ко мне нынче крутые прикатили и в нос фотку тычут: твоя, мол, работа?… «Какие», «какие»? А я знаю, что ли, откуда? Крутые, говорю… Чево?… Не, не признал, нет! Да чего хотели! Чтоб я такие же им сделал, ага. К завтрему обещали ствол вместе с аванцем доставить… Не ты вывел? Не врешь, парень?… Да не, чего ж божиться-то. Не нравится мне это дело, Сережа, вот как. Чего делать-то?…

Дальше старик довольно долго слушал и молчал, похоже, получал инструкции, как себя вести, и наконец снова заговорил:

– Не, про «винторез» речи не было. Ага, понял. Супруге скажу, она будет знать, где меня найти. Лады, Сережа, до встречи.

Снова звякнула трубка. Дед еще постоял в будке, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, погремел металлическими монетами в кармане и, резко обернувшись, увидел Самохина.

Николай стоял, небрежно привалившись плечом к будке. Ему показалось, что у старика подкосились ноги и тот стал как-то неловко оседать. Подхватил под локоть, придержал, приблизив лицо, пронзительно посмотрел Бессонову в глаза и негромко произнес:

– Поговорил с заказчиком-то? А то темнил! Не знаю, мол, ничего не ведаю… Дурак ты старый, вот что я тебе доложу. Пойдем со мной.

– Ку…куда? – едва смог выдавить из себя Виктор Ильич.

– Чего – куда? – удивился Самохин, не отпуская дедова локтя. – Домой к тебе. Ты ж собирался бабке сказать, где намерен залечь на дно. Вот и скажешь. А заодно и мы с тобой побеседуем.

– Не знаю ничего, – заторопился старик.

– Сейчас вспомнишь. – Самохин быстро перегнал кассету и включил на воспроизведение.

Послышались шумы, звяки, а затем быстрый дедов говорок: «Сережа, Сережа…» Самохин остановил кассету.

– Ну, признал?… – И добавил вновь обмякшему старику: – А с бабкой-то твоей мы уже поговорили. И номерок этот, по которому ты звонил, мы из печки твоей выудили. Так что валять ваньку дальше никак не советую. И притворяться, что загибаешься. Пошли к машине… А по дороге ты мне что-нибудь расскажешь. Договорились? И учти, гражданин Бессонов, теперь это в твоих личных интересах.

– А вы… откуда? – Старик, похоже, был в полной прострации.

– Оттуда. Вы правильно угадали, Виктор Ильич. Ну, не будем тянуть время.

Чтоб не привлекать к себе внимания, Самохин перевел Бессонова через пути, поверху, народ с подошедшей электрички низом пошел, через туннель. В машине, посадив деда рядом, на правое сиденье, и заблокировав его дверь, Самохин вынул телефонную трубку и набрал номер Агеева. Филя тут же отозвался.

– Ну как там у тебя? – весело спросил Николай, глядя на деда. – Старушка-то в порядке?

– Все в норме! – ответил Филя, а Самохин чуть отстранил трубку от уха, чтоб Бессонов слышал ответы. – А у тебя?

– А муженек рядом. Еще не совсем понимает, насколько влип. Сейчас приедем, начнем объяснять. Ты, часом, не догадался нашим позвонить?

– Можешь себе представить, что догадался. Они уже едут сюда. Вместе в Вячеславом Ивановичем.

– Ну лады. – Самохин сунул трубку в карман и завел двигатель. Тронул машину, повернулся к Бессонову: – Повезло тебе, гражданин хороший! Сам начальник Московского уголовного розыска генерал Грязнов будет тебя допрашивать. Не каждый такой чести удостаивается, имей в виду. Так что очень советую, пока мы едем, постарайся быстренько все вспомнить. В целях сохранения собственной шкуры. И кстати, насчет того «винтореза» можешь тоже не беспокоиться. У нас он.

Бессонов, насупившись, молчал.

Уже подъезжая к дому, Самохин сказал, не глядя на деда, а как бы самому себе, размышляя вслух:

– А все-таки зря звонил этому Сереже… Он же всех засвеченных немедленно убирает. Сам. Никому не передоверяет. Вот и мужика того, что ему с твоими костылями помог, да потом выбросил не там, нашли мы, – финарем заделал. И тебе, дед, велел залечь на дно до его приезда. Значит, и тебе подписал он… Сережа! – Николай громко хмыкнул. – Фамилию-то его хоть знаешь?

Но Бессонов угрюмо молчал.

– Ну гляди, как хочешь… Мы его по номеру мобильника вычислим. Только тогда и тебе тоже никакого снисхождения от судебных органов.

– А если назову? – вдруг словно очнулся старик.

– На то суд есть. Полагаю, учтут. Возраст, то, другое… Мой совет: конечно, лучше вспомнить…

– Я-то ведь и не поверил, что вы крутые! – вдруг заторопился Бессонов.

– А мы не шибко и старались, – усмехнулся Самохин. – И решение ваше правильное, Виктор Ильич. Вас же, можно сказать, на горячем взяли.

– Да ничего вы не взяли! – резко возразил старик. – Сам дурак оказался…

– Значит, стечение обстоятельств, – не стал раздражать его Николай. – Мы поигрались, а вы прокололись.

– А как вышли-то на меня? Или секрет? – уже миролюбиво поинтересовался Бессонов. – Кто стукнул-то?

– Ну и жизнь у вас, Виктор Ильич, – вздохнул Самохин. – От каждого стука вздрагивать, поди, приходится… Слава ваша подвела вас. Все же великий умелец!

– Хм… слава… – Было заметно, что старик остался доволен ответом.

И это правильно, решил Николай. Пускай гордится. Самодовольство – это такое качество, что нередко мозги расслабляет. А под это дело и разговор доверительней. Расколется старик.

В это же самое время к дому под номером восемнадцать на Верхней Красносельской улице подкатил белый «мерседес» Алексея Петровича Кротова. Поставив машину на сигнализацию, Кротов пошел к подъезду. По табличке, прибитой над дверью, вычислил, что тридцать седьмая квартира находится в соседнем подъезде на первом этаже. Это хорошо, далеко не бегать.

Лампочка на лестничной площадке не горела. Кротов посветил зажигалкой, нашел кнопку звонка на дверной филенке и нажал, не снимая пальца. В квартире долго верещало, пока не послышались шаркающие шаги.

– Кого? – спросил испитой, хриплый голос.

– Одинцовы тут проживают?

– Ну!

– Григорий нужен.

– Нет его, басурмана.

– Вам тут передачка.

– От кого? – В голосе послышался интерес.

– От знакомца Гришиного.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Свет изнутри показал, что цепочки на ней не было. И Кротов с силой и решительно отодвинул дверью человека, стоявшего за ней. Вошел в тесную прихожую. Огляделся, кашлянул в кулак и в упор уставился на плюгавенького старичка в тренировочных штанах с пузырями на коленях и в тапочках на босу ногу. Сам же Алексей Петрович был одет как на ответственный прием – с иголочки и с белой бабочкой.

– Кто такой будете? – спросил небрежно и сморщил нос, будто от хозяина плохо пахло.

Тот даже растерялся от лицезрения столь важного господина. Никогда такие, поди, не заглядывали в его обшарпанную двухкомнатную хавиру, иначе и не скажешь.

– Папаша я ихний… – сказал и сглотнул плюгавый. – Гришин, значит. Передачка-то от кого? – меркантильный интерес оказался выше всякой осторожности. А с другой стороны, чего этому алкашу бояться-то?

– Это после. А где сам? – Кротов сознательно повысил Гришу в чине.

– Вообще-то… – замялся хозяин, почесывая пяткой другую ногу. – Да дрыхнет он. Велел всем говорить, что его нету.

– Поглядим, – кивнул Кротов. – Он там? Там? – показал пальцем на одну и другую двери в комнаты.

– Сюда пройдите, – хозяин показал на ближайшую и хотел было войти первым. Но Кротов властно остановил его за плечо и отодвинул в сторону.

– У нас секретный разговор. Если понадобитесь, я позову. Он включил свет и закрыл за собой дверь.

В комнате были стол, табуретка и раскладушка, застланная голубым клетчатым одеялом. На ней валялся в трусах здоровенный парень лицом вниз. А его ступни в рваных носках свешивались с маленькой для парня койки.

Кротов придвинул к раскладушке табурет и сел. Стукнул парня по спине ладонью:

– Просыпайся, Григорий!

Тот разом сел, как и не спал вовсе, а лишь притворялся. Но физиономия его была мятой и отечной. Спутанные волосы свисали на лоб. Вид сидевшего перед ним Кротова явно ошарашил его.

– Тебе, Гриша, от Галаха привет.

– От кого? – попробовал напрячь мысли парень. – Не знаю такого.

– Чтой-то ты, – неожиданно зашепелявил Кротов, – Митрия Михалыча забыл, а, Гриша? Напомнить? Или для верности такой же шрамик, – Кротов чиркнул себя ногтем над левой бровью, – поставить?… Сиди, сиди! – добавил злобным голосом. – И пасть захлопни, а уши открой.

– А где вы его видели? – нашелся парень.

– Где надо, там и видел.

– Так он же в Бутырке!

– Ага. Был. А он уж неделю как в Мордовии. Могу адресок черкнуть. Ну да ладно, слушай сюда, Гриша. Была у меня с Галахом на неделе стрелка. Ты ж не новичок в нашем деле, понимаешь – курорт курортом, а деловым балду гонять западло. Короче, назвал он мне тебя, а я на бога брать не буду, скентуемся – много валюты получишь.

– А он маляву передал?

– Ага. Сейчас. Ты думаешь, мы что, в кабаке с ним сидели? От тебя, Малой, вот чего требуется. Нужны стволы. Пока немного, но спецуха. Потом – много. Галах говорил, ты знаешь. Выводи меня на барина и получай отступные. Хорошие. Очень хорошие, Малой, надолго хватит. А для тебя у меня тонкая работенка найдется.

– Надо подумать… – Гриша запустил здоровенную свою пятерню в волосы. И вдруг его рука метнулась к горлу гостя. Ловок оказался парнишка-то!

Кротов легко, будто заранее ждал, уклонился от рывка Григория, перехватил его руку, вскочил – миг! – и парень грохнулся башкой об стол, который тут же улетел в угол комнаты. Короткий удар носком ботинка по почкам заставил упавшего вскрикнуть и скорчиться.

– Добавить, Гриша? – спокойно спросил Кротов, оглянулся на заскрипевшую дверь и увидел перепуганные глаза Гришиного родителя. – Закрой дверь, бля! – заревел Кротов, и дверь тут же захлопнулась. – Вставай, мудило. И не чуди, пасть порву.

Гриша на коленях добрался до своей раскладушки и рухнул на нее. Кротов достал из кармана небольшой, изящный пистолет, передернул затвор и подбросил на ладони:

– Еще раз попробуешь, пристрелю, ясно? И твоих туда же, мне дураки свидетели ни к чему. Вставай да надевай портки. Поедем в Балашиху. Или куда там. Представишь меня. И получишь свои бабки.

– Так если сами знаете, зачем же я вам? – проскрипел Гриша.

– А чего я знаю, то к тебе не имеет отношения. Неужели Галах в тебе ошибся? Ну повеселится, когда расскажу… Только тебе, Малой, будет уже не до смеха. Одевайся, парень.

– А он нас не примет. Надо заранее звонить, забивать стрелку, а так… не-а.

Кротов достал из кармана трубку мобильника и требовательно посмотрел на Гришу:

– Говори номер.

– Я сам. – Тот протянул руку.

– Сам будешь без меня! Диктуй.

И тот подчинился, назвал семь цифр. Кротов набрал, услышал долгие гудки, наконец «алле» и передал трубку парню.

– Малой это, – заторопился Гриша. – Заказ есть. Срочный… Заказчик крутой, от Галаха. Да знает он. – Парень зажал ладонью микрофон и спросил: – Тебя как?

– Крот.

– Крот у него погоняло. Слыхал, да? Ну вот, а я чего говорю… Буду в десять, лады.

Кротов забрал у него трубку и спросил:

– Ну что он, будут стволы?

– Пиши – какие, а я ему утром отвезу. Слыхал ведь.

– Утром поедем вместе. Другой вопрос: что сейчас с тобой делать? Одного оставлять нельзя, глупостей наделаешь. С собой тащить, так на хрен ты мне нужен?

– А если не доверяешь, чего тогда хочешь? – с вызовом возразил парень.

– А ты разве заслужил доверие? Мало чего Галах скажет! Он теперь на зоне, пока туда, пока обратно, да и времени для душевного разговора уже нет. Значит, одевайся, поедешь со мной. А завтра отвезу тебя сам. Как его зовут?

– Майор.

– Ах вон что! Понял, из бывших, значит?

– А он еще служит, говорили.

– Кто говорил-то?

– Да Галах же и говорил.

– Ну ладно, остальные детали меня пока не интересуют.

– А куда ты меня повезешь?

– В санаторий, – хмыкнул Кротов. – Одевайся…

Он привез Одинцова к себе на дачу на Николину Гору и запер в бане, дав ему тюфяк, одеяло с подушкой и бутылку водки с батонами хлеба и колбасы. А прежде чем запереть дверь бани, рубленной из бревен в обхват, показал своего сторожевого пса-кавказца, которого на ночь спустил с цепи.

Из дома позвонил Денису и узнал, что Вячеслав Иванович выехал по звонку Голованова: нашли мастера-"оружейника". Кротов, в свою очередь, рассказал о том немногом, что удалось узнать о Майоре. Денис, который теперь поневоле выполнял роль диспетчера, обещал Кротову немедленно связать его с дядькой, как только тот появится. Одно дело – дать в ухо какому-нибудь Малому, а совсем другое – брать Майора.

Глава 9. МАЛЫЙ ХУРАЛ

– Родион Алексеевич, – сказал Тютюнник по телефону, – я полагаю, что тебе негоже светиться в Солнечном.

– А что я там забыл? – грубовато ответил губернатор Алексеев.

– Ты-то ничего не забыл, – мелко засмеялся Тютюнник, – поскольку большинство твоих забот, как правило, ложится на чужие плечи. Но, по-моему, ты высказывал желание немного разобраться в собственных перспективах. Или я неправ и оно уже прошло?

– Что-то ты, Юрочка, загадками стал в последнее время изъясняться. Ох, не нравится мне это…

– Вот и будет повод поговорить, обсудить. Устроить так называемый малый хурал. Сугубо свои. Без кого солнце не восходит. Я имею в виду солнце нашей северной губернии.

– Ты, смотрю, от скромности не умрешь! Солнце! Поселок Солнечное! Себя, что ль, в новые губернаторы замыслил? Так и скажи. Чтоб я заранее знал, с кем схлестнемся.

– Не-ет, – снова засмеялся Тютюнник, – я тебе, Родион Алексеевич, не конкурент. Вот кормилец – это да. Куда б ты без моего банка!

– Спасибо, что напомнил, – сухо заметил Алексеев, и эта резкая смена тона была сразу замечена Тютюнником.

– Не лезь в бутылку, Родион Алексеевич. Все мы люди-человеки, и у всех у нас свои заботы и проблемы. Только я свои, если ты заметил, на твои плечи не перекладываю. Короче, пора нам сесть за круглый стол…

– Кому – нам?

– Нам – это тебе, мне и Патриарху. Чтоб обид в дальнейшем не было. Приглашать Савелия Иваныча к тебе в резиденцию я считаю неправильным. Но и держать его постоянно в качестве прийди-подай-ступай-вон тоже нецелесообразно. Он толковый мужик. Прошлое? Ну не совсем чистое, как хотелось бы. Но у него в руках пока реальная власть, это тебе известно. И если желаешь, это именно его криминал сдерживает вылившиеся за все границы мыслимого хватательные инстинкты твоих чиновников…

– Не тот разговор ты затеял, Юрий Львович. Не телефонный это разговор.

– Вот и я говорю: давай сам подъеду, ты спокойненько сядешь, мы с тобой прокатимся, по дорожке дернем по рюмашке. А после я же тебя и доставлю в теплые объятия твоей дорогой супруги. Тоже тепленького, поскольку на хорошее угощение Савел не скупится. А ты любишь вкусно пожрать. И я, кстати, тоже грешен. Ну договорились? И давай без обид.

– Ладно, подъезжай. Но я бы очень, Юра, не хотел, чтобы мне прямо завтра кто-нибудь ткнул в нос, что я с уголовным авторитетом чаи гоняю в приватной обстановке.

– Если тебя волнует только эта сторона вопроса, можешь на меня полностью положиться. На Савела, к слову, тоже. Кремень…

Человек, которого известный петербургский банкир Юрий Львович Тютюнник назвал «кремнем», проживал в поселке Солнечное, в трех километрах от Репина. Дом его, неброский и обнесенный обычной деревянной оградой, глядел окнами на залив. Но внешняя обыденность двухэтажного строения с успехом компенсировалась богатством интерьера. Савелий Иванович Монахов – от роду человек простой и несведущий в эстетических изысках новорусских нуворишей – терпеть не мог все эти обязательные для них краснокирпичные крепостные зубцы на стенах и сторожевые башни, крытые финской черепицей. Его дом был простой, без всяческих архитектурных излишеств – колонн там и портиков, огромных стеклянных витражей за коваными решетками и прочих явных признаков богатства. Он был сложен из кирпича, но снаружи облицован пластинами дикого камня – этакое могучее приземистое строение, которое, как говорится, из пушки не прошибешь. А сосны вокруг дома и высокий деревянный забор практически скрывали его от чужих глаз. Постороннему же человеку вообще не следовало задаваться вопросом: чей-то жилой дом здесь или какой-то закрытый объект, коих в нашей жизни хватает на каждом шагу?

Сюда, к простым деревянным воротам, и привез петербургского губернатора Алексеева его давний приятель, а в последние годы, можно сказать, и верный соратник, банкир Тютюнник.

– Савел – человек простой и без интеллигентских закидонов, – сказал Юрий Львович, когда его огромный шестисотый «мерседес» въехал в ворота и покатил по широкой кирпичной дороге к дому. – Поэтому ты не дави на него своим авторитетом. Он к тебе, насколько мне известно, относится совсем неплохо. А результат этого отношения тебе также известен. Возможности Савела дорогого стоят.

– Ты так его представляешь, будто мы с тобой к государю императору на прием прибыли! – криво усмехнулся Алексеев.

– А ты, Родион Алексеевич, – в тон ему ответил Тютюнник, – не так уж и далек от истины. В своем государстве Савел будет побольше чем просто император.

– Господь Бог, что ли?

– Для кого-то – да, не исключаю.

– И кто же из нас кому нужен?

– Ох! – тяжко вздохнул банкир. – Снова ты за свое… Я повторяю – как прежде говорили: глухой да услышит! – что Монахов один из немногих, кто способен обеспечить тебе порядок и результативные губернаторские выборы. А реальная власть, дорогой ты мой Родион Алексеевич, стоит некоторых уступок с твоей стороны. И кстати, не очень обременяющих твою бывшую высокопартийную совесть. Не обижайся, я выражаюсь фигурально. Зато у тебя явно выигрышная позиция по сравнению со всеми этими Ядринскими, Болдиными и прочей якобы демократической шушерой. А ведь они только начинают свой марш в Питере, и цель уже oбъявлена. Ты их цель, и конкретно именно тебя они будут пытаться переломить через колено. Да что я тебе все это рассказываю!

– Ну почему? – поощрил Алексеев. – Иногда бывает очень полезно услышать от своих сторонников, партнеров, да и просто близких по духу людей, как они мыслят твое, а значит, и свое будущее, чем располагают, на чем строят расчеты и какие дивиденды желают получить…

– А что поделаешь! – несколько натужно рассмеялся Тютюнник. – Мы с тобой не первый год. Кто-то в тандеме должен быть ведущим, а кто-то ведомым. Так вот, с ведущего и больший спрос. Не так?

– Ладно, Юра, давай послушаем, что за дело предлагает нам твой Патриарх, а к нашему разговору всегда есть возможность вернуться.

– Ну вот и молодец, Родион Алексеевич, все ты правильно улавливаешь. И еще одна маленькая деталь для полного твоего понимания нынешней ситуации. Но это сугубо между нами, ясно?

Алексеев кивнул.

– Монахов держит свои капиталы в моем «Петербурге». Думаю, не все – кто ж кладет все яйца в одну корзину, – но что их общак у меня, я почти не сомневаюсь. А ты вряд ли представляешь, что это за суммы.

– Давно держит?

– Тебе это важно знать?…

– Спонсоров вообще предпочтительнее знать в лицо.

– Вот и прекрасно, – уже шутливо бросил Тютюнник, – значит, вам тем более приятно будет познакомиться лично.

Он сделал знак водителю, и тот, не выходя из машины, открыл обе задние дверцы…

– О, какие гости! – воскликнул стоящий в дверях высокий, под стать Алексееву, пожилой человек с гладко зализанными редкими седыми волосами, одетый по-домашнему, в застиранную джинсовую пару. – Юрий Львович, извините мой непрезентабельный вид! Никак не рассчитывал, что вам удастся заманить ко мне на фазенду самого Родиона Алексеевича…

«Врет, – подумал Алексеев, – все он прекрасно знал. Играет под простачка, а глазки насторожены…»

– Прошу в дом, к столу, извините, уж чем богат… А вы расслабьтесь маленько, пиджачки сымайте, давайте по-нашему, по-простому. Да и воскресенье нынче, чего бы не сбросить груз забот непосильных за добрым застольем!

«Ишь как излагает… пахан…» – никак не мог отделаться от ощущения неудобства Алексеев. Раздражало его навязчивое, показное радушие Монахова, его простецкое «сымайте», да и собственная уступчивость, продиктованная в общем-то больше острой необходимостью, чем желанием иметь какие-то контакты с криминалитетом.

Собственно, в необходимости-то и было все дело.

Прошлые губернаторские выборы, которые Алексеев выиграл у демократа, как говорили, первого созыва Анатолия Саблина, были обеспечены двумя факторами: безудержным ростом коррупции среди чиновничества всех уровней и бурным всплеском криминальных разборок. Причем первое явилось результатом полного бессилия демократов, затеявших обширную приватизацию государственной собственности, а по сути – передачу за бесценок крупнейших предприятий в частные руки. А второе стало логическим продолжением процесса разворовывания государственных средств и дальнейшего передела уже частной собственности.

Алексеев твердо обещал – в этом его активно поддержали народно-патриотические силы – покончить в самые ближайшие сроки и с первым, и со вторым. Народ успел уже устать от «демократических» преобразований, под флагом которых выступал Саблин. Алексееву же крепко помог мощный вброс в средства массовой информации обильного компромата на Саблина и его окружение, вовсе не стеснявшегося заботы о собственном кармане.

Если у Родиона Алексеевича и были какие-то благие намерения при вступлении во власть, то они вскоре превратились в те самые вековечные плиты, коими, как известно, выложена дорога в ад. А смена власти в конце концов вылилась в победу одной группы коррупционеров и преступников над другой. Иначе говоря, все та же разборка, в которой помимо Алексеева, естественно, выиграл временно тот же Тютюнник, ближний круг связанных с ним бизнесменов и, как оказалось, Патриарх, успевший за последние годы взять под свою руку преступный Петербург.

Но, подобно всему остальному на свете, кончался срок губернаторства Алексеева. Снова поднял голову вернувшийся из своих зарубежных вояжей Саблин. А с другой стороны, на «Алексеева и Кo» навалились молодые волки, как Родион Алексеевич называл новую генерацию демократов во главе с Андреем Болдиным, возглавившим общественное движение за солидарность с трудящимися, а в последнее время и партию с аналогичным названием. Но самое пикантное, как иной раз издевался над ними Юрий Тютюнник, – руководящее ядро и актив партии Болдина составили главным образом молодые бизнесмены, промышленники, директора некоторых заводов, устоявших и во времена оголтелой приватизации, и после августовского дефолта. Самими же трудящимися в этой партии и не пахло. Да разве в названии дело! А вот на знамени партии было написано: «За честный легальный бизнес и за честную власть!» Ну один к одному те же слова, что произнес в Смольном, вступая в должность, и сам Родион Алексеевич. Правда, болдинцы утверждают, что в старые слова они вкладывают новый, глубинный смысл. И с этим приходилось считаться.

По старой российской привычке (на службе – о бабах, а с бабой – о службе), Юрий Львович, опрокинув первую же рюмку смородинового «абсолюта», заговорил, к неудовольствию Алексеева, о политике. Будто мало ее каждый божий день!…

С упрямой настойчивостью римского сенатора Катона Старшего, требовавшего непременного разрушения Карфагена, Юрий Львович в очередной раз обрушился на болдинскую «Солидарность трудящихся». Дескать, все их лозунги не более чем демагогия, рассчитанная исключительно на обывателя. Ибо любая честная власть может проистекать лишь от власти, обладающей силой. Только сильный может себе позволить рассуждать о справедливости, об открытости. А для слабого эти рассуждения не более чем завуалированный способ достижения собственной безграничной власти. Примеров тому сколько угодно. Да хоть та же Америка, осознающая свое абсолютное право диктовать миру условия существования. А все эти болдинские болтуны – они озабочены лишь одним: как урвать свой кусок, и желательно пожирнее. Трудящиеся!…

Монахов ел и пил понемногу, неторопливо. Остро посматривал на своих гостей, в спор с Тютюнником не вступал. Он больше наблюдал за молчаливым Алексеевым и будто ожидал, когда наконец Тютюнник выдохнется, выговорится и можно будет перейти к серьезным делам. И пафос банкира был ему не очень понятен. Чего доказывать и без того ясное! А главное – кому? Губернатору, который спит и видит, как продлить свое пребывание во власти? Ему, Патриарху, предпринимающему для той же цели определенные усилия, по сравнению с которыми все разговоры банкира – пустое сотрясение воздуха? Странно, что Алексеев молчит да слушает. А ведь он не мог не догадываться, зачем его сюда привез Юрий Львович.

Заметив, что темперамент Тютюнника не угасает, Монахов поглядел на часы и предложил своим гостям ненадолго отвлечься. Впрочем, не прекращая застолья. Дело в том, что ему позвонили из Москвы – на вопросительные взгляды Алексеева и Тютюнника он предпочел не реагировать – и пообещали любопытное действо по телевизору. Вот время как раз и подходит. Ожидается передача, организованная ведущим тележурналистом Романом Крамаренко. А посвящена она будет готовящимся губернаторским выборам в Санкт-Петербурге. Гости не желают послушать, о чем пойдет речь? Естественно, пожелали. Тем более что и застолье оказалось весьма изысканным. Стерляжья ушица, севрюжка – и такая, и этакая, свежеотваренные раки в белом вине и многое другое, что уже одним своим видом вызывало аппетит…

По знаку хозяина откуда-то из глубины помещения двое молодых людей прикатили на тележке огромный экран телевизора, включили, передали пульт хозяину и незаметно удалились.

Надо было отдать должное этому Крамаренко. Краткий анализ ситуации в Питере, который он сделал, прежде чем расцветить свою передачу живыми картинками, иллюстрирующими весьма скверное положение дел в городе в связи с очередным всплеском преступности, отмеченным двумя последними громкими убийствами крупных бизнесменов, указывал на его доскональное знание болевых точек и острейших проблем города. А его красноречию мог бы позавидовать и сам Саблин в лучшие свои годы яростного борца за демократические преобразования в государстве.

Особенно доставалось от Крамаренко действующему губернатору, его преступной политике невмешательства, а следовательно, поощрения криминального разгула. И в этой связи отчетливо прозвучали обвинения в адрес министра внутренних дел Панкратова, с точки зрения ведущего передачи – явного пособника всех безобразий, творящихся в городе на Неве.

Были повторены уже известные телезрителям факты откровенных услуг, оказанных министром губернатору Алексееву, когда возник вопрос о бюджетных деньгах, потраченных на избирательную кампанию кандидата от народно-патриотических сил, и когда министр Панкратов приказал своим подчиненным, проводившим проверку, не раздувать кадила. Демонстрировались на экране старые фотографии, где Алексеев и Панкратов выглядели по меньшей мере закадычными друзьями.

Пафос Крамаренко набирал силу. Речь шла теперь о многочисленных подтасовках с избирательными бюллетенями во время прошлой губернаторской кампании. Находились свидетели, которые утверждали, что им попросту затыкали рты, угрожали их жизни, но вот теперь, накануне новой кампании, они наконец прозрели, у них проснулась гражданская совесть и они больше не могут молчать. А попутно на экране – криминальные разборки, трупы на асфальте, кровавые лужи, взорванные автомобили…

Странной, заметил Алексеев, была реакция Тютюнника. То ли он успел захмелеть, расслабился, по недавнему призыву хозяина дома, то ли в этом была какая-то пока непонятная игра, но Юрий Львович сопровождал каждый новый тезис телеведущего восклицаниями: «Вот же сукин сын!… Какой мерзавец, а?… Ну дает!… А ведь не отнимешь – талантлив, сволочь!…» И прочее в таком же духе. Непонятно было, огорчает его Крамаренко или, напротив, невольно приводит в восторг.

Или же, мелькнула шальная мысль, он до такой степени расслабился, что из него выглянуло подлинное его нутро? Но тут, надо отдать должное и Алексееву, он в общем-то никогда не сомневался, что партнерство, сотрудничество, даже кажущаяся дружба с Тютюнником – все-таки не более чем конъюнктура. И будет эта «верная дружба» длиться до той минуты, пока это им обоим выгодно и необходимо. Ну что ж, хотя бы честно…

А вот следующий пассаж Романа Крамаренко, уже перешедшего от демонстрации «портрета лица» питерского губернатора к иным околоправительственным слухам и сплетням, удивил и даже слегка ошарашил Родиона Алексеевича. И он даже подумал: уж не ради ли этого, собственно, «выстрела» и затевалась вся воскресная передача…

Опять– таки пользуясь слухами, но доверительно сообщая их с серьезнейшим выражением на лице, телеведущий высказал чье-то ответственное соображение о том, что время очередного министра внутренних дел подошло к финишу. Им, мол, все недовольны и в Кремле, и в Белом доме, его ни в грош не ставит Государственная Дума, его кадры срослись с преступностью, на что опять-таки указывают поистине вопиющие факты уголовной хроники. Короче, по всему выходит, что дни Панкратова сочтены, а на его кресло уже рассматривается новая кандидатура. И она, по мнению телеведущего, основанному, разумеется, на тщательном анализе общественного мнения, может явиться той знаковой фигурой, из-за которой, может быть впервые, не схлестнутся в противоречиях кремлевская администрация, правительство и парламент. А фамилия этой фигуры -Латников Валентин Евгеньевич, первый заместитель Панкратова.

И тут Роман Крамаренко, привыкший выдавать собственное мнение за уже готовое решение высшей инстанции, совершил, на взгляд Родиона Алексеевича, непростительную ошибку. Он заявил с привычной безапелляционностью, что по сведениям, поступившим от его источников, на столе у президента уже лежит подписанный указ об отстранении Панкратова и назначении на его пост генерал-полковника милиции Латникова.

Знать, кому-то очень это надо было. Или же чрезвычайно хотелось. Вот и поторопились. Сам Крамаренко на этот шаг по собственной воле вряд ли бы пошел.

На последнюю новость каждый из сидящих за столом отреагировал по-своему.

Монахов многозначительно усмехнулся, но тут же спрятал свои глаза. Однако в них успело промелькнуть некое торжество. Что это могло означать, Родион Алексеевич не понял. Но невольно насторожился.

У него у самого по поводу Латникова не было твердого, сложившегося мнения. А если быть до конца честным, то оно было скорее отрицательным, нежели положительным. Возмущал уже сам факт обнародования указа при живом, как говорится, министре. А вот с Панкратовым его действительно связывали старые приятельские отношения. Однако вовсе не такие, о каких живописал телеведущий. Ну да, Панкратов всегда был не самым «удобным». Жестким, требовательным, в совершенстве владел, как говорили в прежние времена, пресловутым телефонным правом, пару раз таким вот образом действительно оказал Алексееву добрые услуги, запретив раздувать никому не нужные и неуместные скандалы вокруг средств во время избирательной кампании. Причем требования к общественности «разобраться и примерно наказать» проистекали именно от Саблина и иже с ним, вчистую проигравшего тогда губернаторскую гонку. И пользовавшегося, кстати, по абсолютно достоверным данным, запрещенными приемами по дискредитации своего конкурента. Так что тут, можно сказать, все было более-менее чисто со стороны победителя Алексеева. Однако чем же вызван столь яростный наезд на нынешнего министра? Иначе ведь, кроме как этим уголовным термином, атаку Крамаренко не назовешь…

А Юрий Львович Тютюнник, успевший добавить, отреагировал сугубо по-своему:

– Ну ребята дают!… Да, кое-кому мало не покажется!…

Алексеев повернулся спиной к огромному экрану телевизора, демонстрируя свое откровенное нежелание смотреть дальнейшее. Монахов понял этот демарш и выключил экран. И тотчас двое тех же молодых людей укатили его в глубину большой, отделанной светлым деревом столовой.

– Ну как вам новости? – с непонятной усмешкой поинтересовался Монахов, ни к кому из гостей конкретно не обращаясь.

– Крепко мы у него в печенках сидим, – хмыкнул внезапно протрезвевший Тютюнник.

– Ты имеешь в виду Крамаренко? – не поднимая головы, спросил Алексеев.

– Да нет, – отмахнулся Юрий Львович, – его хозяина. Тот сейчас, по моим сведениям, опять на Саблина делает ставку.

– Пустое, – покачал головой Алексеев. – Дважды в одну воду не входят. А Толя так замаран скандалами с жильем и взятками, что ему бы не об этом думать.

– Зря вы его недооцениваете, – негромко заметил Монахов.

– Да по мне – что? – пожал плечами Алексеев. – Пусть пробует, если хочет. Только ничего у него, кроме очередного позора, не получится. Ну а уж мы постараемся вытащить тогда на свет все его грязное белье. А то, что он рядится в тогу добровольного изгнанника, это действительно на первых порах может на какой-то интеллигентский слой электората повлиять. Но временно. А я, – Алексеев поднял над столом сжатый кулак, – не дам ему покаяться. Он у меня сполна собственного говна накушается…

– Есть способы гораздо проще… – бросил Монахов и посмотрел на Тютюнника. – Позвольте заметить, Родион Алексеевич, что лично мне… да вот, полагаю, и Юрию Львовичу тоже… да, пожалуй, и всему нашему делу – как общему, так и частному – перемены в городе не нужны. Нам власть необходима. А все эти псевдодемократические разборки – это пусть они у себя на партийных съездах устраивают… Я вот другими сведениями владею. Если желаете…

– Из того же источника? – Алексеев с улыбкой кивнул в сторону, куда укатили телевизор. Его несколько озадачила и удивила гладкая речь «пахана».

Монахов поиграл бровями, дескать, что на это ответить, но так ничего и не сказал.

– И о чем речь? – напомнил Тютюнник.

– Речь, если желаете, скорее, не о чем, а о ком. О человеке, который у вас, гости дорогие, меньше всего вызовет опасений, а на деле является самой главной угрозой. А зовут эту вполне реальную угрозу Валентиной Сергеевной Зинченко.

– Погоди, Савел, это ты про вице-премьера, что ли? – нахмурился Тютюнник.

– Про нее, сердешную…

– И что?

– А то, говорят, что сам президент ее сюда направляет как бы своим представителем, доверенным лицом – одним словом, как в анекдоте: «Вот тебе, Адам, баба, зовут Евой, выбирай жену!» А еще есть у меня сведения, что покойный Каждан гонял в Первопрестольную не по своим финансовым делам, а для того, чтобы от имени питерцев, стало быть, договориться о едином кандидате на твой, Родион Алексеич, извини за простоту, стул. А вот этим единым кандидатом по решению президента, питерца нашего бывшего, и станет баба, которую собираются выдать замуж за наш Питер. Теперь понятно, про кого речь? Не знаю только вот, успел тот Каждан договориться или нет. Но это уж теперь и не мои проблемы.

– Проблемы, Савел, как я понимаю, остаются общими, – назидательно заметил Тютюнник, странным образом ставший абсолютно трезвым. Хотя, не отказывая себе, активно продолжал прикладываться к любимому своему «абсолюту-куранту».

– Так ведь… – усмехнулся хитро Монахов, – обсуждать-то их не по моей части. Мы только что и могём – действовать. В чем я тебе, Юрий Львович, душа сердешная, никогда не отказывал. Да вы угощайтесь, угощайтесь, гостюшки дорогие, может, еще чего подать прикажете? У нас здесь по-простому. Ешь-пей-гуляй, только дело свое не забывай.

– Спасибо, – серьезно ответил Алексеев, – в охотку закусил. Все у вас вкусно… А чего вы про Саблина-то Толю?… Как подумаю, опять эта гонка, опять потоки лжи и грязи! Уж в чем, в чем, а в этом-то поднаторели… Ах, не хочется! – Алексеев горько и безнадежно вздохнул.

– А я и говорю, – скучным голосом заметил Монахов, – зачем это все? К тому же он сердчишком слаб. Опять же, как ты, Родион Алексеич, заметил, потоки… Волнения, значит. Всяко может случиться. Все под Богом ходим. Ему и принадлежим со всеми грехами своими…

– Так ведь Бог – он пока еще примет решение! – хмыкнул Тютюнник.

– Бог-то он Бог, да сам не будь плох. Слыхал, поди, такую присказку? А про что она? Вот то-то… Тут, правда, еще одна непредвиденная ситуация возникла. Не знаю, как отнесетесь…

– Неприятная? – поднял брови Тютюнник.

– Как поглядеть. Слыхал я, из Москвы следака прислали, это по Варавве тому. Надо понимать, местным кадрам вроде бы как уже и доверия нету? Не справляются сами?

– Так решения принимались в Генеральной прокуратуре, a сам генеральный постоянно глядит в рот президенту и ждет, чего тот скажет. – Алексеев не хотел бы рассуждать дальше на эту тему, но уже сказанное требовало продолжения, которого от него ждали собеседники. Это ведь тоже – своего рода тест на прочность губернаторской позиции: как он отреагирует на присылку варяга. – Я думаю, ничего страшного или оскорбительного для нас тут нет. Пусть роет.

– С одной стороны так, – кивнул Монахов. – А с другой – вроде как недоверие. Новая-то метла в угро, поди, еще и не освоилась, а тут нате вам!

– Не надо, Савелий Иванович, – поморщился Алексеев, – казаться большим католиком, чем папа римский. Или у вас тут имеется свой личный интерес?

Он заметил, как Монахов искоса глянул на Тютюнника и отвернулся, неопределенно пожав плечами. Мол, нужно мне это все как зайцу стоп-сигнал. Не ответил на вопрос. Но Алексеев понял несказанное. Ну еще бы, стал бы «пахан» поднимать вопрос о следователе из Москвы, если бы сам не имел к делу отношения! Фигуры и Вараввы, и Каждана не были интересны Родиону Алексеевичу. поскольку серьезной опасности для него не представляли. Но раз их убрали, причем обоих и довольно дружно, – значит, кому-то они крепко наступили на мозоль. С другой стороны, концерн «Северо-Запад» – серьезный конкурент на рынке. А раз так, то и заказчика надо искать в верхних сферах, возможно что и в Москве. Оттого, поди, и Генпрокуратура так оживилась. Но сказал он другое:

– Я вспомнил, по молодости дело было… Работал в одном объединении. Много туда молодежи пришло, толковые ребята. А вот с шефом не повезло. Такая сволочь оказался! Дышать не давал. Думали, соображали, чего делать. Жаловаться? Так он у начальства в большой чести. Коллективную телегу накатать? А в ту пору за организацию «коллективки» органы могли так жопу надрать, что, как ты говоришь, Юрий Львович, мало не покажется. Короче, придумали. Молодые же, повторяю, все были. Уговорили одну девку – вот такая была оторва! – Алексеев показал большой палец. – Сказали, что ее физиономия нигде фигурировать не будет. Согласилась. Прошла неделька-другая, она и говорит: «Готов, созрел полностью». Ну, поработали мы в отсутствие шефа в его кабинете, народ-то хоть и молодой, но опытный, с тонкой прибористикой дела имели. А тут и она, красотка наша. Завалила она нашего сукиного сына на его же письменный стол и так ловко отодрала, что наша кинокамера на его выпученных глазах сосредоточилась. Ну и на ее ляжках. Словом, вышло все в самом лучшем виде. – Алексеев заулыбался, отдавшись приятным воспоминаниям.

– Ну и что дальше? – плыл в улыбке и Тютюнник. – Шантаж?

– Да какой, к черту, шантаж? Просто показали ему пару фоток, наиболее выразительных, и сказали: решай сам. И он, понимая, что от нас снисхождения не дождется, сам подал заявление. Такой вот был случай. А еще говорят бывалые охотники, что если у щенка над ухом неожиданно выстрелить, он на всю жизнь в душе испуг затаит и никаким уже охотничьим псом не вырастет. К чему. А к тому, что способы бывают разные… На кого что действует. Кто бабы своей боится, а кто начальственного гнева. Кому достаточно над ухом пальнуть, а кому и по сусалам разок съездить. А крайности… они, думаю, нам ни к чему. Но это я так. Вы сами взрослые мужики, знаете, чего вам бояться, а на что надо просто шикнуть погромче. Как на пса шелудивого.

Не любил Родион Алексеевич давать прямые советы, люди сами думать должны. А дойдет до них или нет, это уже их забота.

– Согласен с тобой, Родион Алексеевич, – сказал Монахов. – Во всем нужен порядок… Я вот тут тоже прикидывал, как бы это мне половчее, без болтовни лишней, начать помаленьку порядок в нашем порту наводить… Уж больно много там чуждого народу! Ни тебе дисциплины – финансовую имею в виду – ни хороших поступлений в городскую казну. А те крохи, уж извините, они ж курам на смех! Или – проценты. Да разве они такими должны быть? Непорядок.

– А что, как считаешь, Юрий Львович? Прав ведь по-своему Савелий-то Иваныч! Давно пора. Руки все не доходят.

– Согласен. Заодно и разборки прекратятся. А то сделали из нас, понимаешь, криминальную столицу! Да и хозяина на это дело лучше Савелия Ивановича мы вряд ли сыщем.

– Ну что ж, тогда заметано, – улыбнулся Алексеев, хотя в душе у него скребли кошки. Но он твердо знал, что в больших делах, в главном, всегда надо вовремя чем-то поступиться.

– Вот за что уважаю тебя, Родион Алексеич! – воскликнул Монахов. – Деловой ты мужик. Не тянешь, не крутишь, мозги, извини, не засераешь. Давай, хочу за твое здоровье! Как говорится, ты… ну и мы! Можешь рассчитывать…

…Возвращаясь восвояси из гостеприимного дома Монахова, Алексеев все обдумывал засевшую в его мозгу фразу – беспокойную, словно гвоздь: «Можешь рассчитывать…» Интересно, на что?

На то, что бандиты уберут с дороги всех его соперников?

Что все в городе останется как было за четыре года его губернаторства? Иначе говоря, что новый срок его власти уже обеспечен?

Или же это обещание можно рассматривать как обычное «спасибо» от человека, который в общем-то не сильно и нуждался в твоей подачке. Ну а раз ты сам захотел облагодетельствовать, то – спасибо, можешь и ты на меня когда-нибудь положиться. Если сильно припрет.

Посоветоваться бы с Юркой… Да очень не хотелось сейчас демонстрировать свою растерянность перед новыми обстоятельствами. Толя Саблин, конечно, не проблема. Сердечко у него, видишь ли, больное. А у кого оно нынче здоровое?

Гораздо хуже и опаснее выглядит вызывающий демарш президента, который вознамерился возвести на губернаторский трон вице-премьершу Зинченко. Если у него этот номер пройдет, то немедленно полетит коту под хвост вся губернаторская независимость. Зачем же, скажут, их выбирать, деньги народные зря тратить и при этом еще наблюдать, как «народные избранники» друг друга дерьмом прилюдно мажут? Назначил президент – и дело с концом! Логично, если глядеть из Москвы.

Алексеев уже ни минуты не сомневался, что сведения эти верные, не соврал Монахов, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу: вот, мол, какие у меня источники, а я не гнушаюсь, делюсь с тобой…

И если это так, то Питер в данном случае пробный камень. Пройдет – не пройдет. У многих губернаторов по России сроки кончаются, не один из них задается главным вопросом: что же дальше?

А дальше должно стать – как народ проголосует, а не как президент решит. Хорошо организованный народ проголосует именно так, как надо. Вот из этого и будем исходить…

А президентские штучки – они понятны. Это он до сих пор саблинского поражения Алексееву простить не хочет. Все так. Пока ты в силе и у власти, шиш кто тебя пальцем тронет! Правда, что греха таить, трогают и не стесняются, но им, этим трогальщикам, всегда можно по рукам дать. Законом прижать. ОМОН натравить. Обыск в офисе учинить – как предупреждение: сиди, дружок, и не высовывайся, а то хуже будет. Но это если у тебя власть в руках. А если ее потерял? Вот тут тебе сразу все будет высказано! Все припомнится! И что было, и чего не было, но могло случиться.

То же и с Толей Саблиным. Уж как его ни поздравляли в Кремле накануне выборов, а он их проиграл-таки, и вчистую. И сразу понял, что копыта вчера еще верноподданных ослов – штука посильнее и «Фауста» Гете, и всего остального, с чем его сравнивали. А там уже и обвинения в коррупции, во взяточничестве, повестки к следователю… Кто ж из прежде недоступных выдержит подобное! Тут не только сердчишко забарахлит.

Постоянно с тех пор чувствовал на себе Алексеев, заседая в Совете Федерации, бывая в Кремле, общаясь с высшим чиновничеством, прямо-таки физически ощущал ледяной взгляд президента.

А еще из доверенных источников знал Родион Алексеевич, что президент закадычных друзей не имеет. Есть сослуживцы, сторонники, личные помощники, а вот чтоб для души, для совместных воспоминаний – таких не имеется. Хотя кто-то подозревал, что именно Толя Саблин и мог в какой-то степени претендовать на эту роль. Тогда, естественно, кто ж простит падение близкого тебе человека? Тут все годится, любые методы компрометации. Не зря же умные люди утверждают, что ложь – это оружие политика. Всего-то…

Однако, грубо говоря, на что же можно рассчитывать?

Родион Алексеевич вернулся к тому, с чего начал.

– Послушай, Юра, – обернулся он к подремывающему соседу, – я наблюдал за твоей реакцией… Скажи-ка, мы не слишком резво с портом-то порешили?

Банкир вмиг очнулся, почмокал губами, потянулся к откинутой крышке бара и взял сигарету.

– А разве мы торопимся?

– Ну… ты же сам заявил, что лучше хозяина не найти! Или я тебя неверно понял?

– Понял ты, Родион Алексеевич, все правильно. – Тютюнник даже наедине называл Алексеева по имени-отчеству, вероятно, чтобы случайно на людях не вырвалось, не скомпрометировало достаточно доверительных отношений между банкиром и губернатором.

– Ну тогда объясни.

– Охота тебе сегодня голову себе морочить?… – Тютюнник закурил, затянулся, покачал головой. – Ну ладно, если хочешь. Порт – это приманка. И там добрая тысяча хозяев, с каждым из которых Савелу придется искать свой консенсус. – Последнее слово Юрий Львович выговорил по складам, словно издеваясь над его смыслом. – А это время. Сумеет быстро, тебе же лучше. Больше денежки в бюджет потечет. Зароется в проблемах – его горе, нас оно не колышет. Мы же ему навстречу пошли!

– Ну а если он финтить не станет, а все решит сразу и по понятиям?

– Есть такая опасность. Но мне представляется, что Савел умней и не рискнет форсировать события. Сейчас ему важней всего губернаторские выборы. И ты в качестве первого лица. А так… что сказать? Он четко помнит все свои обещания и никогда не забывает чужих. Поэтому, я думаю, в самое ближайшее время ты можешь ожидать некоторые события, которые будут самым непосредственным образом касаться твоего будущего.

– Ты веришь информации Монахова? – спросил после паузы Алексеев.

– Приходится, – скептически пожал плечами Тютюнник. – Знать бы откуда…

Эта проблема мучила Родиона Алексеевича. Он уж подумывал, не позвонить ли вот прямо сейчас, по приезде домой, в Москву Панкратову и не задать ли вопрос прямо в лоб: скажи, мол, Виктор Анатольевич, кто это так лихо под тебя копает? Интересно, что ответит. В самом деле, не пошлют же старого знакомца к такой-то матери? Но чем больше думал, тем меньше хотел звонить. Потому что на фоне сволочной передачи Романа Крамаренко интерес к судьбе Панкратова покажется министру как минимум неискренним. А Виктор Анатольевич обладает весьма острым нюхом на всякие подковерные ситуации, вмиг раскусит интерес Алексеева. И тогда, если сказанное по телевидению – утка, проба, как говорится, на вшивость, получится, что губернатор Алексеев сам себя подставляет. Боится. Испугался и растерялся. А с такими больше не церемонятся.

Нет, лучше пока делать вид, что ты ничего не знаешь, а критика в твой адрес – она была, есть и будет. Кого же и критиковать в таком безалаберном государстве, как не первое лицо! В губернии, надо понимать. А что касается государства, то там пусть уж «Куклы» резвятся…

Когда подъехали к дому Алексеева, на улице порядком стемнело. «Мерседес» вкатил во двор особнячка, окруженного кирпичным забором, и остановился у широких стеклянных дверей. Алексеев с Тютюнником вышли из машины, немного прошлись по стриженому газону.

– Для поднятия духа выбери свободную минутку, – негромко заговорил Тютюнник, – и загляни на свой счет в Риаз-банке в Фамагусте. Обещаю, что настроение поднимется и соответственно исчезнут некоторые мешающие тебе сомнения. Не забывай, что прошлые выборы ты выиграл лишь благодаря собственной твердости и уверенности. Если их теперь не будет, проиграешь.

– Ну ты уж… Мы, кажется, твердо договорились, что проигрыш нам не нужен.

– Оно так. Но, к сожалению, ты склонен иной раз излишне старательно изучать обстоятельства, муссировать варианты, в конце концов в какой-то степени даже подчиняясь им. А подчинять их обязан ты. Подминать, если хочешь, под себя. Извини, что выступаю в роли ментора. Но мне показалось сегодня, что тебя несколько огорошили новости из столицы. Почему? Надо быть готовым к любому варианту. Даже самому крайнему.

– Крайние варианты, мы уже не раз говорили, только в исключительных случаях.

– Согласен. Но кто даст отмашку? Ты?

– У тебя, – криво усмехнулся Алексеев, – это получается куда лучше.

– Какие мы щепетильные! – рассмеялся Тютюнник. – Ну ладно, поеду. А ты на счетик-то загляни, загляни…

– Какая срочность-то?

– Да никакой. Просто проверь на всякий случай, не туфтил ли Монах, сказав, что на него можно рассчитывать. Ты ведь об этом все время думаешь, да? Вот и проверь. Для себя. Я-то не сомневаюсь.

– И что я там должен обнаружить? – казалось бы, без всякого интереса спросил Алексеев.

– Я полагаю, один неожиданный такой, приятный «зеленый» «лимончик». Ведь твердый порядок в порту и вокруг него того стоит, верно? Ну а дальше поглядим.

– А ведь ты и себя не забыл, Юра? – усмехнулся Алексеев.

– Как можно! – в тон губернатору отозвался Тютюник и, шутливо разведя руками, пошел к автомобилю. Сделал пухлой ладошкой – привет!

Глава 10. ИЗДЕРЖКИ СЛАВЫ

Виктор Ильич Бессонов, он же попросту дядя Витя, действительно гордился своим умением. И слова Самохина насчет его славы хоть и сказаны были при малоприятных для старика обстоятельствах, однако сердце согрели. Знают. Помнят! У каждого, в конце концов, свое утешение.

Но вместе с тем дядя Витя прекрасно понимал, чего от него ждут эти работающие под шибко крутых молодые люди. А ждут они, чтобы он все доподлинно рассказал им про Серегу Светличного. Откуда он, где, чего, когда и все остальное. Но говорить с посторонними об этом – значило попросту подписать себе немедленный смертный приговор. На какой-то момент старик почувствовал даже сожаление, что не сдержался и сделал свой злосчастный звонок. Толком ведь и не узнал ничего для себя, а под удар поставил. Сергей велел немедленно исчезнуть, поставив о том в известность одну жену, и никого более. Что это все могло означать, объяснять не требовалось. Уехал – и пропал. Не первый ведь день знал Серегу дядя Витя, не один десяток «инструментов» изготовил ему. Но всякий раз, встречаясь с глазу на глаз, невольный холодок испытывал где-то в районе спины, ибо опытным своим взглядом много пожившего человека видел, что перед ним не живой человек, а бульдозер, принявший человеческие формы. Даже при малой опасности для себя Сергей не остановится ни перед чем, уберет препятствие либо сам источник, из которого может проистекать эта самая опасность. Ну что ж, понять-то, конечно, можно, – такая уж у него работа.

Старик мог бы кое-что порассказать о своем клиенте, но, если по большому счету, знал он о Светличном, кроме, естественно, собственных впечатлений, совсем немного. Даже что фамилия у Сереги была Светличный, выяснил нечаянно, когда во время одной из очередных работ старик отослал заказчика погулять по дачным перелескам, а тот, переодевшись, забыл вынуть из куртки документ. А в нем указаны были и фамилия с именем-отчеством, и адрес прописки, и год рождения. Впрочем, при Серегиной работе все это могло быть абсолютной туфтой, маскировкой, и никакой он не Светличный, и не Сергей даже, а хрен его знает кто. Но фотография в том паспорте была Серегина, это уж точно, все же у дяди Вити глаз действительно ватерпас.

Вот и размышлял он мучительно: говорить, что ему известно, или, может, вообще ничего не говорить? Ну записал этот парень его телефонный разговор, а ведь там, старательно вспоминал старик, ничего особого и не было сказано. Ну Серега назван. Про крутых было. Костыли – это само собой, тут никуда уже не денешься. Опять же и «винторез» поминался. Ну и номер телефона, это плохо. Хотя теперь, говорил Серега, ежели грамотно зарегистрировать, никто тебя ни за что не вычислит. Дай-то бог…

В общем, решился дядя Витя сделать признание, но такое, чтоб самому максимально в стороне остаться. Если, конечно, получится.

Вячеслав Иванович Грязнов прибыл в Ильинскую уже в полной темноте. С приездом начальника Московского уголовного розыска дом Бессоновых вмиг заполнился народом. Вспыхнули лампы-переноски, загорелись голубыми огнями окна в мастерской – это приступил к работе эксперт-криминалист. Слесарный инструмент, детали, образцы металла, стружка и металлические опилки – все стало предметом особого и внимательного сбора и изучения.

Самохин, не спускавший глаз с дяди Вити, видел тщательно скрываемое им беспокойство и решил добавить со своей стороны. Словно забыв, с кем разговаривает, наклонился к Бессонову и заговорщицки зашептал на ухо:

– Этот Разумовский – во специалист! – Он сунул дяде Вите под нос большой палец. – Ничего не упустит! И если тут, к примеру, те же костыли или «винторез» доводили до ума, детальку найдет либо стружку какую – и вопрос закрыт, ага. Ас, одно слово!

– Это что ж получается? – так же доверительно зашептал в ответ дядя Витя. – Значит, если я автомобиль кому починил, а тот человека задавил, я, выходит, виноватый?

Самохин в упор посмотрел на старика и с улыбкой покачал головой.

– Гляди-ка, а ты, дед, оказывается, философ?… Ну пойдем, вон начальник зовет. А если желаешь мой совет, – снова добавил шепотом, – колись, пока не поздно. Тут тебе столько пришить можно, что ты так на зоне и помрешь, век свободы не увидишь. Да и бабку свою пожалел бы…

– Иди… советчик, – пробурчал дядя Витя. Но, как показалось Самохину, без злобы.

Когда эксперт-криминалист Разумовский сказал Грязнову, что наличие точнейших инструментов и приспособлений в данной мастерской свидетельствует об очень высокой степени квалификации ее хозяина и рассуждать о пайке кастрюль и чайников можно лишь с изрядной долей юмора, Вячеслав Иванович убедился, что попали, как говорится, в десятку. Ну, во-первых, само по себе мнение Иосифа Ильича было для большинства знавших его непререкаемым. А во-вторых, тут не могло быть совпадений, слишком многое сходилось в одной точке. Которую и поставил оперативник из бригады Грязнова, принесший со двора, из кучи хлама, предназначенного к сожжению, приклад, снятый с «винтореза». Ну что он именно с этой винтовки, требовалось еще доказать, однако по одному взгляду хозяина мастерской было красноречиво ясно, что никаких сомнений тут быть не может.

И откладывавший допрос Бессонова до этой минуты Вячеслав Иванович понял, что можно начинать. Находка полностью изобличала мастера. Да и сам он не был таким уж дураком, чтобы не соображать, что теперь уже влип окончательно. Если всякого рода записи телефонного разговора еще как-то можно было трактовать и так, и этак, то последняя найденная улика исключала любую двусмысленность.

– Итак, Виктор Ильич Бессонов… – Грязнов пожевал губами, будто распробовал сказанное на вкус. – Допрашивать вас будут завтра утром. По ночам мы предпочитаем допросов не вести, да и не положено по закону. Но просто побеседовать с вами, раз уж такая встреча неожиданно состоялась, я бы хотел. Надеюсь, и вы не против?

– Ну когда к хозяину дома приходят такие люди да переворачивают все с ног на голову, а потом интересуются: не прочь ли он побеседовать, что ж ему остается?

– Вроде бы логично, – хмыкнул Грязнов. – Одна только деталь. Хозяин не возмущается вторжением в его дом чужих людей. Из этого следует вывод, что хозяин внутренне уже готов к появлению представителей закона. Верно?

– А кто из нас всех, проживающих в России, не готов?

– Не стоит вот так сразу – за всех. Да перед большинством из здесь присутствующих, включая и вон тех ваших перепуганных соседей – понятых, этот вопрос даже не встает. Почему? А у них нет причины бояться. Они ведь оружия для киллеров не производят и не совершенствуют.

– Вячеслав Иванович, – в дом снова заглянул оперативник, обнаруживший приклад «винтореза», – там вас Иосиф Ильич срочно зовет. И понятых тоже надо.

– Еще чего нашли?

– Сейчас увидите, – кивнул оперативник.

– Ну что ж, если что любопытное, так мы вместе и пройдем, поглядим. Прошу, Виктор Ильич. И вы тоже пройдите с нами, – повернулся он к двум пожилым людям, робко сидящим у стены на стульях.

В мастерской было светло, как в киностудии во время съемок. Бессонов, едва вошел и взглянул, сразу словно осел. Сгорбился. Его даже качнуло. Но Грязнов, шедший сзади, успел подхватить под локоть.

– Вам нехорошо? – с участием спросил он. – Подайте ему вон ту табуретку… Садитесь. Ну так что у вас, Иосиф Ильич?

– Что я вам могу сказать… Удалось обнаружить очень много чрезвычайно любопытного. В самое ближайшее время проведем анализы образцов найденного металла и сможем с уверенностью сказать, что здесь производилось. Но это будет то, что касается собственно оружия. А вот сейчас мы нашли любопытный тайничок. Попрошу подойти сюда.

И Разумовский направился к верстаку, взял лежащую на нем фотокамеру со вспышкой. Грязнов жестом предложил Бессонову подойти к верстаку, но тот лишь протестующе замотал головой.

– Понятые, поближе, пожалуйста, – поторопил оперативник.

– Итак, смотрите. Обычный верстак – металлическое основание и дощатое покрытие с привинченным к нему инструментарием.

Вспышка и щелчок камеры.

– Наклоняемся ниже, – продолжал Разумовский, – вот я беру обычную отвертку, вставляю ее в этот паз, поворачиваю винт на его дне… Оп! Пожалуйста!

Из днища верстака в руки эксперта-криминалиста опустился плоский металлический ящичек. Разумовский поставил его на верстак.

– Эва! – с восхищением заметил оперативник.

– Не эва, молодой человек, – поправил его Разумовский, – а валюта иностранного государства, именуемая долларами. И она способна нести на себе отпечатки пальцев тех людей, которые передавали ее и принимали.

Раздался стон. Грязнов резко обернулся и увидел, как с табуретки медленно заваливается на пол Бессонов. Едва успел подхватить.

– Все ясно, – сказал он Разумовскому, – считайте и вносите в протокол обыска. И врача позовите из машины. Подозреваемому плохо.

Судмедэксперт в составе дежурной оперативно-следственной бригады прибыл вместе с Грязновым, но, поскольку ему не нашлось работы, спокойно дремал в машине. Он проверил пульс старика и дал ему капсулку нитроглицерина, которую достал из собственного кармана. Сказал:

– Сейчас оклемается.

Впопыхах как-то не очень обращали внимание на хозяйку, а она тоже сунулась со всеми в мастерскую мужа и, когда увидела целую кучу деньжищ, о которых не ведала ни сном ни духом, словно с цепи сорвалась.

– Паразит старый! – завопила она. – Гадина подколодная! Сраные портки свои стирать заставлял, а сам копил?! Чтоб ты подох, изверг проклятый, мучитель поганый! За что, Господи?!

И эту потрясло. Но совсем иначе, потому что она вдруг увидела всю свою тошнотворную, проклятущую жизнь, из которой не было для нее выхода. А оказалось, что был он, и совсем рядом, только руку протяни, ткни отверткой – и вот она, настоящая спокойная жизнь на старости лет. Так нет же! Убил, мерзавец старый. И себя убил, и ее – дуру несчастную…

То ли лекарство подействовало, то ли от ее истошных криков, но Бессонов пришел в себя. Равнодушно оглядел стены, потолок, попытался приподняться. Грязнов, находившийся рядом, помог, подсунул под спину подушку, присел на край постели, сбоку.

– Ну теперь, я думаю, у вас больше нет причины молчать, Виктор Ильич, так? Давайте не будем тянуть зря время. Кто он – этот ваш Сергей? Фамилию его назовите и прочее, что вам о нем известно. Я не стану утомлять вас вопросами, ответьте лишь на главное.

– Зовут Сергей Николаевич Светличный. Пятьдесят пятого года. Прописан в Москве на Старой Басманной, тридцать шесть, квартира одиннадцать. Все, больше ничего не знаю, – сказал бесстрастным голосом Бессонов и закрыл глаза.

– Откуда вам известны такие детали? Я имею в виду прописку?

– Паспорт его видел. Забыл однажды в одежке. А может, нарочно оставил. Для меня, любопытного.

– Хорошо, проверим. А вы знаете, что из вашего оружия он совершил два убийства? Одно в Петербурге, а второе – в Москве?

– Он не говорил, а я никогда не интересовался.

– Никогда? Значит, вы давно на него работаете?

Старик приоткрыл глаза и так посмотрел на Грязнова, что Вячеслав Иванович понял: никакого обморока у Бессонова не было. Потрясение – возможно, но это совсем другая песня.

– Всю жизнь копил… – с глухой тоской произнес вдруг Бессонов. – Уж лучше б…

– Это верно, – подтвердил недосказанное Грязнов. – Только ведь кровавые денежки все равно на пользу не идут.

– А вы знаете другие? – В голосе старика прозвучала откровенная насмешка. – Все конфисковали?

– Конфискует, как вам уже известно, только суд. Так чего вам насоветовал ваш Сергей Николаевич Светличный? Вы ж ему помчались звонить, когда увидели фотографию ваших костылей?

– К нему… Слабый я – ехать-то с вами, гражданин начальник.

– А вы что же думаете, мы вас здесь оставим? Чего, говорите, насоветовал он вам? Сбежать, что ли?

– Не-е… Отъехать. В деревню куда-нибудь. Да этой, – он зло кивнул в сторону безучастной, какой-то потерянной после вспышки супруги, – адресок сказать.

– Сами поняли зачем или подсказать?

– Да ведь не полный дурак-то… А как не найдете его, так чего?

– Найдем, – уверенно сказал Грязнов, хотя никакой уверенности сейчас у него как раз и не было. – Он сам с вами связывался? Или через посредников? Помощников?

– Сам. Звонил. И появлялся. Уже с «инструментом».

– Ну а вы уже дотягивали по его заказу, так?

– Истинно так, гражданин начальник!

И опять насмешка послышалась Грязнову. Но он решил пока не обращать на это внимания.

– Он вам про связь что-нибудь говорил? Ну вот, скажем, про свой телефон? Когда звонить, как?

– Номер записал, велел запомнить и выбросить.

– Ага, а вы не выкинули и не сожгли, на память свою не понадеялись, так?

– На память свою я еще не жаловался.

– Интересный номер-то, – покачал головой Грязнов. – Я вот тут приказал проверить, и знаете, чего узнал? Смеяться будете. Телефон-то зарегистрирован на Матрену Ивановну Пышкину. В прошлом году зарегистрирован.

– Ну и что?

– А то, что названная бабуся померла уже два года назад. И родственников у нее никого не осталось. В Кратове проживала бабуля. Как считаете, может, она большой известностью пользовалась? Или адрес ее вам что-то подскажет?

– Подскажу я тебе, гражданин начальничек, но уж чтоб и ты к моей старости снисхождение поимел. Как?

– Были б вы новичком, Виктор Ильич, я сейчас стал бы вам объяснять, что снисхождение может оказать только один суд. Причем не просто к старости, нет, а к тому – сотрудничали ли вы со следствием или нет. Помогали нам найти преступника или отказывались помочь. Выдали улики, изобличающие его действия, или же нам пришлось самим их искать и находить. Понимаете? Вон сколько тут всякого. Есть о чем подумать на досуге, Виктор Ильич.

– Ха! Досуг, говорите… А где ж он у меня будет-то?

– Да это вы не волнуйтесь заранее, обеспечим. У нас, на Петровке, места для всех хватит.

– Ну что ж, значит, подумать предлагаете?… Вот вспоминается мне, что был такой случай один. Завез он ко мне изделие, обсудили, чего делать, я говорю, что часа два-три уйдет. А он отвечает, что в таком разе съездит куда-то и вернется. И пока я пилил-строгал, он съездил, а через три часа и заявляется. Давай, говорит, «инструмент», получай свой конверт, да я помчался, времени, говорит, уже в обрез.

– Ну и в чем же суть?

– А ты вот и прикинь, гражданин начальник, коли самым умным себя считаешь… Три часа. А ведь Серега машиной не пользуется. Не любит за рулем сидеть. И был он у меня этаким франтом. А вернулся через три часа в рабочей, стало быть, одежке. Джинсы, куртка там и все прочее. Или не понял?

– Кажется, понимаю… Отсюда до станции разве что на попутке или автобусом, а пехом – минут сорок, не меньше. Да до Москвы электричка идет тридцать пять минут. Да ждать. Туда-сюда-обратно… не получается. Значит, где-то, говоришь, под боком жилье мог иметь? Хотя бы и в том же Кратове? Верно. Иначе откуда бы и появилась эта бабка Матрена…

– Ну так что, гражданин начальник, достоин я снисхождения?

– Учтем, – согласился Грязнов. – Однако ехать надо. Собирайтесь, Виктор Ильич. Что вам потребуется, поди, не забыли…

– Не напоминайте. Мне тут ваш парень сказал, как вы на меня вышли… Слава, говорит, подвела тебя, старый…

– Ага, это верно. У каждого дела имеются свои издержки…

Но что это за ночь выдалась! Не успели худо-бедно с одним разобраться, Денис звонит: когда ты, мол, дядька, у себя дома появишься? Оказывается, и Кротов постарался и, возможно, вышел на оптовика. И кличка у того вполне подходящая – Майор. Простенько, надо заметить, без особых фантазий.

Проводить среди ночи вторую операцию – это уже было выше всяких сил.

– Скажи Алексею, чтоб до утра не торопил события. А твои орлы постарались очень хорошо. Если так и дальше пойдет, возьму в штат.

– Ну да, как же! Спасибо, кормилец.

– Ты на дядьку нос-то не задирай! Оперативно сработали, будете отмечены особо. Но я хочу еще попросить, Денис. Пусть уж Сева с ребятами закончит с этим делом. Там придется еще в Кратове кое-какие следы поискать. Не будешь возражать? Я не хочу перепоручать работу, чтобы дело раньше времени не всплыло, а то в наших службах языки частенько не из того места растут.

– Все так, но если Кротов возьмет?…

– А вот Кротова я одного нипочем не оставлю. Поэтому и не стоит пороть горячку. И на крайний случай, я к нему в помощь Володю Кондратьева подключу.

Кондратьев – это очень хорошо. Начальник оперативного отдела РУБОПа полковник Кондратьев со своими собровцами уже не раз участвовал в спецоперациях, которые проводил Грязнов-старший, и отлично знал оперативников из «Глории». Работать с ним одно удовольствие. Если их работу вообще можно ассоциировать с каким-то удовольствием.

А утром Грязнов-старший сам позвонил Кротову на Николину Гору и поинтересовался подробностями. Алексей Петрович ответил, что главная подробность дрыхнет сейчас, запертая в бане. И все остальное будет напрямую зависеть от того, какое примут решение. В настоящее время искомый Майор занят, скорее всего, проверкой Крота – не подстава ли, можно ли иметь с ним дело и так далее. Поэтому, по мысли Кротова, брать оптовика со всеми его подельниками лучше всего после того, как между Майором и Алексеем Петровичем состоится акт продажи оружия. А это, возможно, займет и не день, и не два. Видимо, осторожен и даже своим барыгам, одним из которых являлся и Гриша Одинцов, не шибко доверяет. Мол, сперва давай список, чего надо, потом то да се… А если нахрапом, можно и дело испортить.

Вячеслав Иванович видел, что Кротов прав, и просил его только об одном – не лезть на рожон. Хотя прекрасно знал, что за Алексеем уж такого-то греха отродясь не водилось.

По поводу возможной проверки Крота тоже сильно беспокоиться не следовало. В криминальном мире это имя было известно. Правда, за малым исключением вряд ли кто знал, в чем же заключается эта известность. Старые «законники» могли бы подтвердить, что Крот был близко знаком со Славой Япончиком, с Отариком, с Сильвестром, другими крупнейшими воровскими авторитетами, большинство из которых уже оставили бренную землю или же нашли себе временное пристанище в тюрьмах Америки и Европы. Могли бы еще сказать, что в прошлом был Крот очень крутым – в смысле прежней работы, но давно и напрочь порвал со службой, что удавалось далеко не всем. Не та контора, чтобы оставлять без внимания своих профи. Словом, за эту сторону вопроса не следовало волноваться. Возникла другая проблема: в какой степени оптовик захочет принять условия Крота работать в дальнейшем напрямую, без всяких посредников.

Впрочем, сказал Кротов – и Грязнов почувствовал, что тот улыбается, – это его задачка – заставить поверить оптовика. Не таким мозги пудрили, впаривали.

Вячеслав Иванович в конце концов согласился с ним, но потребовал, чтобы на всех стадиях операции Алексея Петровича страховали Филя Агеев с Николаем Самохиным. Ребята – с их артистическими способностями – кого хочешь обведут вокруг пальца. Кротов не стал возражать.

Через несколько минут Денис перезвонил Кротову и осведомился, где следует Филе с Самохой ожидать встречи. Кротов предложил через два часа без радостных приветствий и демонстрации давнего знакомства пересечься на шоссе Энтузиастов, сразу от МКАД. Там и до Балашихи рукой подать. Ну а телефон Майора уже известен. Значит, ясно, что надо делать дальше.

Кроме того, Алексей Петрович сообщил Денису, что, используя некоторые старые свои контакты, попросил пошарить в недрах ГРУ на предмет высокого светловолосого мужичка, любителя пострелять издалека. Уточнение, что зовут того стрелка Сергеем Николаевичем Светличным, вряд ли что добавит, разве что имя может совпасть, тут есть своя закономерность: меняя себе паспортные данные, многие предпочитают оставлять родные имена – откликаться легче, естественнее.

Завершив разговоры, Кротов отправился в баню, поднимать молодого барыгу.

Тот слонялся по тесному помещению, будто волк в клетке. Водка была, естественно, давно выпита, а колбаса с хлебом съедены до последней крошки. Одно забыл Кротов – курево парню оставить. А вот тут уж фигушки. Пожар никому не нужен. Вот поедем в Балашиху, можешь курить себе сколько угодно.

Все бы хорошо, но Гриша забыл за пьянкой, о чем вчера договаривались и к чему в конце концов пришли. И поэтому поездка к Майору ему вовсе не улыбалась. Так он и сказал.

– Придется, Гриша. У меня мало времени, и уговаривать я тебя не стану, просто разобью морду в кровь, свяжу – и ты будешь меня сам уговаривать поскорее отвезти тебя в Балашиху. Есть вопросы?

Сказано было таким тоном, что у Одинцова отпали всякие сомнения: и разобьют, и отвезут, и неизвестно, будет ли так лучше.

Ехали небыстро. Свернув с Рублевки на МКАД, Кротов поехал на восток. А съезжая с кольца на шоссе Энтузиастов, увидел стоящую на обочине знакомую «девятку» «Ладу» и дважды посигналил фарами. Ребята покатили следом, не приближаясь, но и не отставая, хотя движение на трассе было уже довольно плотным.

Не доезжая до центра Балашихи, Одинцов показал правый поворот. А Кротов уже и сам догадывался, о какой организации идет речь. Бывал в этих краях, и в штабе ПВО, и про воинскую часть знал, и где у них тут склады, и даже что на них хранится. Все, как говорится, под боком, все под рукой. Вот где вы, значит, господа хорошие, обосновались…

Поворот, другой поворот, проезд через лесок, впереди контрольно-пропускной пост, шлагбаум. «Девятка» остановилась перед вторым поворотом, тут напрямик через лесок минут пять ходьбы. Но Кротов и сам не собирался проезжать через КПП, прав у него таких при себе не было.

Зато снаружи стеклянного куба с дежурившими возле него солдатиками в камуфляжной форме висел телефон-автомат для связи. Гриша, сопровождаемый Кротовым, подошел к телефону, набрал три цифры, после чего сообщил, что он приехал.

Потом повесил трубку и сказал Кротову, что Майор сейчас сам выйдет, а им надо немного отъехать – к леску, чтоб не шибко тут отсвечивать.

Отъехали, стали у поворота, начали ожидать. Гриша все чего-то беспокоился, вертел башкой из стороны в сторону.

– Ты чего крутишься? – недовольно спросил Кротов.

– Да мне показалось, что за нами кто-то ехал, – неохотно ответил парень.

– Да? – равнодушно отреагировал Кротов. – А я не видел…

Он пожал плечами. А парень-то не так прост, как кажется! Ишь ты, глазастый. Тем более придется «сдать» его.

Наконец от КПП показался невысокий крепенький такой мужичок в военной форме. Он неторопливо вышел, о чем-то перемолвился с охраной, закурил и так же спокойно пошел по шоссе к роще, где у поворота стоял белый «мерседес» Кротова.

– Идет Майор, – отчего-то заволновался Гриша. Он уже взялся за ручку двери, но Кротов осадил его:

– Сиди спокойно. Когда надо будет, я тебе скажу и ты пойдешь погуляешь.

А сам Кротов выбрался наружу и сделал несколько шагов навстречу Майору. У того на кителе были и в самом деле майорские погоны с голубыми просветами. Ну да, авиация, ПВО…

Майор поднес два пальца к козырьку фуражки, Кротов так же коснулся полей своей шляпы. Протянул руку. Майор пожал и посмотрел вопросительно.

Кротов показал большим пальцем себе за спину и спросил:

– Там посидим или прогуляемся?

Майор с легким недоумением посмотрел на сидящего в машине Гришу и пожал плечами:

– Можно и пройтись. А что, разговор долгий? У меня со временем не очень.

– Как скажете, – мягко ответил Кротов. – О списке речь позже. Хотелось бы познакомиться.

– Зовите меня Алексеем, – сказал Майор.

– О! – удивился Кротов. – Значит, мы тезки?

– Вы тоже Алексей? – Но сыграть удивление Майору не удалось, видно уже успел постараться, чтобы вызнать подноготную возможного клиента.

– Вы, наверное, хотите знать, как мне удалось устроить эту встречу? – сразу спросил Кротов. – Отвечу. Как говорится, с одной стороны, не было бы счастья, да несчастье помогло, а с другой – встретил случайно одного старого знакомца.

Майор слушал и кивал.

– А в чем несчастье? – спросил с иронией.

– Так вон оно, – Кротов улыбнулся и качнул головой в сторону «мерседеса», – в салоне сидит. Меня на него знающие люди вывели и сказали: много слов не трать, дай пару раз в ухо, он тебя за ручку сам приведет. Ну два – это многовато, но разок я ему врезал – для общей устойчивости, вы меня понимаете? – Кротов с улыбкой показал свой кулак. – Наркотой, сказали мне, балуется. Зря вы с ним. Я поглядел, как он живет, семья его – это ж притон. Там, в районе трех вокзалов, каждый бомж знает эту их хазу. Но, впрочем, ваше дело. А что касается знакомца, то мы с ним как-то пересеклись. Знаете, было о чем вспомнить, короче, слово за слово, он и сказал мне, что при крайней нужде найдется, мол, необходимый человек. И как-то так получилось, что, когда я стал сопоставлять, сошлось тут, в Балашихе. Остальное, как я сказал, дело техники. Если этого вам достаточно, я не буду занимать ваше дорогое время, а скажу, что мне нужно, и заодно узнаю ваши расценки.

– Знакомец-то, если не секрет, кто будет?

– Ну, – открыто улыбнулся Кротов, – его подлинные паспортные данные я вам не назову, это не в наших правилах, а зовут его Сергеем. Сергей Николаевич, если хотите.

– А где, простите, пересеклись?

– Вас и это интересует? Ну, скажем… в Питере.

– Нетрудно вспомнить, когда это было?

– Вашей настойчивости можно только позавидовать. А действительно, когда ж это было? Недавно. Точно, в воскресенье, в прошлое. Это имеет значение?

– Ох, в нашем деле все имеет значение, – устало вздохнул Майор. – А вы уверены, что Гриша – наркоман? У вас имеются факты?

– Неужели вы думаете, что у меня только и дел, что выяснять его пристрастия? Мне сказали. И у меня нет оснований не доверять собственным… парням. Но я вам должен сказать, что и водку он тоже жрет профессионально. Я ему, чтоб он глупостей не наделал, ноль-семь водки поставил, так вылакал всю до капли. Я знал одного. Тот ухитрялся совмещать шприц со стаканом. Ужас, но что поделаешь…

– А фамилия та, она с чем-то, кажется, светлым связана, да?

– Ах вы хитрец! – расхохотался Кротов. – Верно. Со светленьким. Светличный он. Вам знаком?

– Нет, лично не знакомы. Но теперь я точно знаю, откуда слышал вашу фамилию. Точнее кличку Крот. Вы «аквариум» покинули в восемьдесят пятом?

– Нет, раньше, – уже серьезно ответил Кротов, – но, поверьте, это сейчас не тема.

– Ладно, – словно удовлетворился ответами Майор. – Давайте ваши просьбы. А я посмотрю, чем можно будет помочь.

– Значит, я так понял, Гриша получает от меня обещанные посреднические, и я его вывожу?

– Во всяком случае, с вами я готов сотрудничать напрямую.

– Прекрасно. Тогда о деле. Парочка «макаровых» с глушителями, три «калашникова» сто пятых с боезапасом, ну и «муху». Полагаю, стоимость не перешагнет пределы разумного?

Майор погладил себя ладонью по животу, подумал и сказал:

– Для вас в пределах сотни кусков. Доллары.

– Согласен, – улыбнулся Кротов. – Сроки?

– Дня три дадите?

– Сделайте одолжение. Связь?

– Оставьте ваш номер, я позвоню. Так мне удобнее.

– Вот моя визитная карточка. – Кротов протянул визитку. – Аванс?

– Я бы предпочел всю сумму сразу.

– Логично. Значит, в среду ожидаю вашего звонка?

– Если ничего не изменится, да, – растянул губы в улыбке Майор.

– А что у вас может случиться! – обратил лицо к небу Кротов.

– Ну мало ли! – философски хмыкнул Майор. – Желаю здравствовать.

Они пожали друг другу руки, и Майор прямиком через рощу пошел к проходной воинской части. А Кротов сел в машину, посмотрел на скучающего Гришу и сказал:

– Меняй профессию. Он больше с тобой работать не будет.

– Это почему? – окрысился вдруг Гриша.

– Сам сказал. Ненадежный ты человек. Наркоши – они все ненадежные.

– А при чем здесь наркотики? Я что, подвел когда-нибудь?

– Пока, может, и нет, но подведешь. Обязательно. И тогда тебе, дружок, хана. Часа не проживешь. Я знаю, можешь мне поверить. Так что бросай. Ищи себе другое дело. Могу, кстати, посодействовать.

– А на хрена? Я и сам могу.

– Валяй, но учти, влипнешь, никто тебя выручать не будет. Я все сказал, поехали.

И он тронул машину…

Гришу он высадил в районе Сокольников, дал ему пару сотенных купюр и сказал, что за такую работу и этого много. Гриша попробовал было побазарить, что мало, обещано больше, но Кротов не стал с ним разговаривать, просто закрыл дверцу и уехал. Дальше с Гришей будет все просто: вечером он ввяжется в драку, его заметут и будет он трое суток загорать в обезьяннике, где переживет жесточайшую ломку, после чего приехавшие врачи заберут его в наркодиспансер…

«Мерседес» Кротова догнала «девятка», посигналила фарами и приткнулась сзади к бортику. В салон к Кротову пересел Филя.

– Отлично получилось, – радостно сказал он. – И запись что надо, и на пленке вы будете вот так здорово смотреться. Сплошное, понимаешь, удовольствие, когда друзья-однокашники встречаются!

– К великому сожалению, ты, Филипп, недалек от истины… Только тут сплошной, как ты заметил, террариум. А изнанка славы – это ее издержки…

– Не понял.

– Да это я себе.

Глава 11. ПРЕЗЕНТАЦИЯ

С какого– то мгновения Сергею Николаевичу Светличному показалось, что жизнь его вдруг сорвалась с привычной резьбы и стала как бы неуправляемой. Это ощущение было очень неприятным, поскольку он во всем предпочитал размеренность и порядок. От которых в немалой степени зависела его собственная жизнь.

Он стал думать, с чего началось, и понял, что никому ничего нельзя передоверять, ибо в этом и таится главная опасность. Следовательно, в «срыве резьбы» виноват был в первую голову он сам. Вывод хоть и неутешительный, зато понятный.

И первым в этой череде неприятностей стал рыжий механик, за что его пришлось убрать. А это лишние следы. Правда, Светличный был уверен, что дура-девка не запомнила его. Это обстоятельство, точнее, его уверенность, спасли ее. Поскольку в противном случае надо было бы убрать всех, находившихся в квартире. Конечно, не исключен шум, а что поделаешь!

Но с механиком он разобрался быстро, даже не испытывая при этом какой-то душевной тяжести. Тем более что впереди уже отчетливо маячило Лазурное побережье с его остролистыми агавами, пальмами и соснами-пиниями.

Однако поздний субботний звонок из Подмосковья сюда, в Питер, немедленно спутал ему все карты.

Если б он не знал дядю Витю, то решил бы, что это чья-то ловкая провокация. Но в голосе старика он услышал настоящую панику. Какие-то крутые накатили, фотографию костылей в нос ткнули и потребовали, чтобы дед такие же сделал. Нет, не верю!

И никакие это, скорее всего, не крутые, даже если и хорошо работали под них, а в лучшем случае – ментовка. А фотик – это, возможно, просто ориентировка, которую разослали по отделениям милиции для проверки: вдруг кто клюнет!

Если старик послушался его и уехал, то пока за его жизнь можно не волноваться. Как и за свою собственную. Пропал – и с концами. Кстати, скорее всего, так и придется поступить, то есть полностью обрубить концы. Жаль, отличный был мастер.

Сергей поймал себя на том, что сказал о дяде Вите «был». Ну что ж, значит, не судьба…

А если взять за основу худший вариант? И были у старика не крутые и не ментовка, а ребятки из органов безопасности? Ведь сидел однажды старик, и там очень хорошо знают за что. А «винторез» даже по телевидению засветили. Чего им стоит в такой ситуации расколоть испуганного пожилого человека! Этого Сергею объяснять не стоило: сам все прошел, на собственной шкуре испытал – во время учебы. Да и на практике тоже. Тогда дело гиблое, и со стариком надо прочно завязывать. И с Подмосковьем тоже.

Так что же делать? На что решиться? Пока на это не ответишь, нельзя предпринимать никаких следующих шагов. Это что же, отказаться, значит, от своей работы? Да кто ж такое позволит? Теперь и на краю света достанут, не они, так свои…

Долго размышлял Светличный и наконец пришел к выводу, что никакой Лазурный берег от него с Нелькой не уйдет, если он будет точно знать положение дел. Не оставалось ничего иного, как самому ехать в Москву, поскольку уж эту миссию он никому не мог перепоручить.

Он нашел и предупредил Нелли, мечущуюся по городским организациям вместе с новоиспеченным своим секретарем-архитектором, что их вылет за границу может несколько задержаться. Это Нелли не встревожило, напротив, лишние день-другой ей тут как раз и были нужны до зарезу. А билеты – что ж! – можно перенести на другой рейс или, еще лучше, на конец следующей недели. Да, хлопоты с особняком стали наконец для Нелли Кутеповой тем необходимым делом, которого ей в последнее время так не хватало.

Кладя телефонную трубку, Светличный усмехнулся про себя. Недоставало, чтобы, вернувшись в Питер, он неожиданно застал в фирменной кутеповской постели этого мальчишку, неудавшегося архитектора из Павловска, который ухитрился буквально вмиг чем-то очаровать капризную звезду подиума. Но ревнивцем Сергей себя не считал, тем более что и жизнь к тому никак не располагала, и подумал: ну потрахаются, в конце концов, и что? Нельки, что ль, убудет? А мальчишку можно зато всегда поставить на место. Было б на пользу…

Однако перед отъездом он решил все-таки сделать контрольный звонок.

– Менеджер Акимов, – услышал он в трубке.

– Здесь Сергей. Я собираюсь отдохнуть недельку-другую. За рубежом. Связь прежняя.

– Минутку, вам есть сообщение. Зайдите на Главпочтамт. До свидания.

«Неужели опять срочная работа? – подумал Светличный. – Это было бы сейчас очень некстати…»

На Главпочтамте в окошечке «До востребования» он получил письмо без обратного адреса. Тут же вскрыл. В конверте лежала короткая записка:

«Если есть свободная минутка, позвони по этому номеру…»

Тут же, из уличного автомата, Сергей набрал указанный в записке номер. Узнал голос Патриарха.

– Сергей говорит.

– Здравствуй, Сережа, – мягко ответил Савелий Иванович. – Давно с тобой не беседовал. Все недосуг. То тебе, то мне. Есть минутка для разговора не по телефону?

– Есть.

– Ну хорошо. Ты где?

– У Главпочтамта.

– Я знаю, что собственным транспортом ты пользоваться не любишь, поэтому подошлю свою машинку. Ты постой там маленько, к тебе подойдут. Приезжай, поболтаем…

И весь разговор. Попробуй не подчиниться Патриарху! Тем более что он, похоже, в расслабленных чувствах и ему требуется собеседник. Даже и не для разговора, а чтоб просто внимательно слушал стариковские откровения. Хотя какой он старик?

А может, и к лучшему. Сергей уже решил не торопиться с принятием окончательного решения по поводу судьбы дяди Вити. И если обсудить этот вопрос с Патриархом, нельзя исключить, что и срочно ехать в Москву не придется. Есть же люди для поручений подобного рода. В конце концов, он стрелок, а не чистильщик…

Сергей походил немного вдоль фасада Главпочтамта, и наконец к нему подошел спортивный парень в кожаной курточке:

– Это вы Сергей?

– Я.

– Я на машине, прошу.

Подвел к обычной, неприметной «девятке», предупредительно открыл пассажиру дверь.

До Солнечного добрались меньше чем за час. Парень отлично вел машину. Да и движок у нее – слышал Сергей – был, скорее всего, снят с какой-нибудь оперативной. Форсированный.

Уже бывавший здесь, Сергей сам, без сопровождающего, поднялся на второй этаж, в гостиную, где под лампой с большим шелковым абажуром – под старину – в мягком кресле сидел с кипой газет на коленях Савелий Иванович.

Всякий раз он чем-нибудь да удивлял Сергея. Ну вот как сейчас – газетами! Читатель он, мать его ети! Государственный деятель! Все он буквы наизусть помнит…

Но при всем при том не мог не отдать должное Патриарху Сергей Светличный. Толковая у этого уголовника была башка. Все он знал, и, хотя оставался постоянно в тени, без него в городе практически не вершилась никакая политика. Он был всем нужен, ибо обладал своей особой, подпольной властью.

Светличный пожал протянутую ему руку и сел в кресло напротив. Монахов скинул газеты на пол, пристально посмотрел на Сергея, усмехнулся и сказал:

– Ну говори, чего там у тебя случилось.

– Разве? – Сергей продемонстрировал легкое удивление.

– А как же! Я ведь и газетки почитываю, и ящик регулярно гляжу. Особливо криминальную хронику. Всякое там показывают. Ну так что? Ай-я-яй, Сережа, что ж ты так-то?

– Это вы про кого?

– Да про механика твоего, – помрачнел Монахов. – Ты ж ведь, поди, убыл в ту же ночь, а я в телевизоре видел выступление следака, что на убийство выезжал. Он же и про фоторобот, стало быть, не преминул заявить. Не показал, правда, в телевизор. Это можно по-разному понимать, и хотелось бы думать, что нету у них ничего. Пустышка это – с фотороботом-то. Однако все равно нехорошо. Ты ж ведь к такому не приучен, верно?

– Все абсолютно правильно, Савелий Иванович, – вздохнул Сергей. – Но у этой истории возможно некоторое продолжение.

– Так отчего ж я не знаю?

– А я сам недавно только получил сообщение…

И он, ничего не утаивая, рассказал о звонке дяди Вити, Виктора Ильича Бессонова, незаменимого оружейного мастера.

Слушая, Монахов укоризненно качал головой, время от времени повторяя: «Ах, Сережа, Сережа…» А когда рассказ закончился и Светличный сообщил о том, что уже собрался ночным ехать в Москву, чтобы самому во всем там разобраться, Савелий Иванович возразил:

– Никуда тебе, думаю, ехать сейчас не надо. У тебя телефон-то какой? На тебя записан?

– На бабку Матрену?

– Это что за хохма? – нахмурился Патриарх.

– Соседка, – спокойно объяснил Сергей. – По даче в Кратове. Померла год назад.

– Понятно. Давай его сюда, он тебе больше не пригодится. Другой дам. Хозяин жив-здоров, в загранке пребывает. И еще. С дачей той своей ты, милок, распрощайся. Вот так сразу, при мне. И чтоб я больше о ней ничего не слыхал, понятное дело?

С чем– то всегда, всю жизнь, приходится прощаться. В том числе и с кратовскими тихими улочками, усыпанными красными, желтыми и зелеными листьями. Оставалось лишь вздохнуть.

– Ты намекал, помню, на отдых? Сильно, что ли, устал или еще чуток поработаешь?

– Дело-то стоящее?

– Вполне. Кусков на триста. Сроки нам не устанавливают. Сделаешь – и ладно… Лучше б совсем тихо, чтоб тебя там и близко не было. А там уж как получится.

– Кто таков?

– Да вот… – Патриарх, кряхтя, нагнулся к брошенным на пол газетам, поднял одну, другую, отшвырнул и взял третью. Ее развернул, потом сложил, еще раз и протянул Сергею: – Взгляни, знакомая личность?

На газетном снимке был бывший петербургский губернатор Анатолий Саблин с толстой книгой в руках. Подпись под фотографией сообщала, что только что вышла из печати книга известного политика, в которой рассказывается о бескомпромиссной борьбе автора за построение свободного государства с рыночной экономикой, а также дается хроника демократических преобразований в России начиная с костров у Белого дома и торжественного марша победившей демократии. Еще сообщалось, что презентация книги Анатолия Ананьевича Саблина, написанной в тяжелейших условиях постоянных преследований со стороны ангажированной правоохранительной системы, отдельных средств массовой информации и вообще красно-коричневой части электората, состоится в самые ближайшие дни в одном из элитных клубов города, о чем публике будет сообщено отдельно.

– Что скажешь? – как о чем-то незначительном спросил Монахов. – Вопросы, просьбы есть?

– Пожалуй, нет. Как у него со здоровьем, – Сергей снова взглянул на подпись под снимком, – в связи с постоянными преследованиями и тяжелейшими условиями загрансуществования?

– Умница, в самый корень зришь. Имел парочку инфарктов. Но крепенький. Говорят, еще и по женской части не промах. А чего усмехался, когда читал?

– Да это так… Элитный бывает козел. А клуб – элитарный. Нас еще, помню, учили не делать таких ошибок. Так мы-то кто? Солдаты. А эти!… – Он кинул газету в кучу других.

– Дам я тебе, Сережа, одного доктора, поговори с ним. Можешь не стесняться, говорить открытым текстом. Я к тому, что, возможно, и не надо будет стрелять. Зачем шум, верно? Подумай. Ну а потом, если все путем, и отдохни. Прокатись куда-нибудь. Но ненадолго. Чует мое сердце, что скоро работы будет во! – Патриарх чиркнул себя указательным пальцем с большим брильянтовым перстнем на нем под подбородком. – Ну ладно, коли других дел нет, отдыхай, Сережа, не забывай старика. Весточки о себе подавай. Там, внизу, мой паренек, что тебя привез и теперь доставит куда скажешь, мобильник передаст. А свой оставляй, он тебе теперь без надобности. И в Москве тебе, Сережа, делать нечего, так что поезжай-ка спать. Утро вечера мудренее. И учти, я недоволен тобой. Опять недоработка, нехорошо…

Когда же Светличный, попрощавшись, вышел, Монахов пробормотал:

– Хуже нет – исправлять да доделывать… – Взял телефонную трубку и набрал номер: – Соедини-ка меня с Акимычем… – Дождался, когда раздалось в трубке: «Менеджер Акимов», и сказал: – Вот что, Акимыч, слушай меня внимательно…

Ложь – действительно оружие политика, кому ж и знать, как не ему, профессиональному юристу, вознесенному уникальными обстоятельствами на самую вершину политики…

Великому государству, сделавшему зигзаг от светлого коммунистического будущего в звериные джунгли капитализма, немедленно потребовались идеи абсолютной свободы от всех прежних, вбиваемых десятилетиями в людские головы принципов. Необходимо было все разрушить до основания, чтобы на обломках бывшей империи восторжествовал наконец один закон, определяющий права сильного. В России – синоним богатого. Передел предстоял кровавый, это понимали все, но его надо было оправдать – не перед собой, нет, перед мировым общественным мнением, с которым, к великому сожалению, все-таки приходилось считаться.

Они многое желали – эти молодые, яростные демократы, преуспевшие в переделе государственной собственности. Они были уверены в своей неприкосновенности и, торопясь, делали многочисленные ошибки, сбивая эйфорию обещанного праздника свободы и, напротив, возбуждая негативную энергию народных масс, обманутых этими обещаниями.

Кровь таки пролилась. И не только у Белого дома, но и в сердцах, душах обездоленных людей. А искусно раздуваемый оппозицией пепел горя и нищеты звал к отмщению.

Этому сопутствовало и отсутствие зримых перспектив. О дальних никто уже и не заикался, поскольку большинству было в высшей степени наплевать на них – все равно не дожить. А о ближних без устали вещали всевозможные СМИ, призывая нести свои сбережения в банки-однодневки, участвовать в беспроигрышных лотереях, жевать «орбит» и пользоваться прокладками с крылышками, тем самым создавая себе благополучие на каждый день. Народ участвовал, проигрывал, зверел и отказывался верить своим вчерашним кумирам. Более того, он начинал их ненавидеть, называя виновниками всех собственных бед.

Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы увидеть, как блестящие некогда идеи оказывались полностью скомпрометированы чудовищной практикой. И Анатолий Ананьевич Саблин понял это раньше многих других.

Есть ложь тоже чудовищная – по доктору Геббельсу.

Есть ложь обыденная – сродни воровству голубого Альхена. Иначе говоря, ложь на каждый день – по любому поводу, по мелочам, привычная и оттого уже часто незаметная.

Есть, наконец, ложь во спасение – «О ложь святая! Так солгать могла лишь мать, полна боязни, чтоб сын не дрогнул перед казнью…»

Есть промежуточные варианты.

Политик обязан пользоваться всеми видами и подвидами лжи. И это тоже твердо усвоил опытный юрист и политический деятель Анатолий Саблин, вознесенный в самый центр событий, на вершину пирамиды власти, буквально на острие ее. Но сам же в конце концов оказавшийся жертвой собственной эйфории и обращенный обстоятельствами в известную старуху у разбитого корыта, он постоянно ищущим своим умом просто вынужден был вернуться к истокам. Он хотел сам понять, когда, на каком этапе, произошло необратимое. Ведь и корыто было уже новое, и столбовое дворянство – вот оно!

Масса неожиданно свободного от политики и общественных дел времени подвигла на мемуары. Не он первый, не он и последний в этом значительном ряду. Что это было – желание оправдать себя, подобно множеству таких же неудачников? Или желание облегчить душу ссылкой на объективные обстоятельства, о которых мало кто был наслышан, а если и знал, то далеко не всю правду о недавнем еще прошлом? Или, может быть, это обычное свойство человеческой натуры – произносить наедине с собой гневные монологи на лестнице, когда тебя прогнали из квартиры? Вероятно, подействовало все, вместе взятое.

В отличие от большинства уходящих политиков, нанимающих армии подручных писателей ради собственного увековечения, Анатолий Ананьевич сел за письменный стол сам. И родил-таки эссе. О прошлом и будущем, о честных своих заблуждениях и нечестных играх вокруг его имени и обо всем ином, что вызывает интерес и меланхолические воспоминания прежде всего у самого автора. Но если бы писатель был уверен, что написанную им книгу не прочитает никто, кроме него самого, он бы никогда не положил перед собой чистый лист бумаги. Значит, что же? Исповедь? Ну и пусть будет исповедь. Однако же не без доли лукавства – кто ж о себе полной правды-то захочет!

Но была и еще одна, потаенная цель. Самооправдание – это одно, в принципе перед кем оправдываться? И достойны ли они, эти его читатели, чтобы он раздевался перед ними? Нет, объяснения своих прежних позиций понадобились Саблину для того, чтобы все-таки склонить общественное мнение на свою сторону. Мало ли что было в прошлом! А сейчас что, лучше? Этого хотели? Ну, скажем, было что-то, виноват, но ведь на Руси издавна как? Покаялся – и греши себе дальше. Так вот, Анатолий Ананьевич очень надеялся, что появление его книги, ее широкая презентация, общественный резонанс, на который он совершенно определенно рассчитывал, – все, вместе взятое, вернет его на столь желанную политическую арену. Благо и обстоятельства складываются благоприятно. Обвинения против нынешнего губернатора Алексеева были куда серьезнее, нежели те, что в свое время инкриминировались ему, Анатолию Саблину. А тут и покаянная книга должна сыграть свою роль. Не пропала еще надежда и на то, что старая демократическая гвардия не вычеркнула его из своих списков. Словом, по его мнению, перспектива имелась. И презентация книги «Годы в политике и возле нее» должна была ознаменовать начало, официальное объявление его губернаторской гонки. Так он представлял себе тональность разговора с элитарной петербургской публикой, несколько подуставшей от грубоватого просторечия действующего губернатора.

Однако всякой ответственной презентации требовался и соответствующий антураж. Ходить в обиженных или, пуще того, делать оскорбленный вид по той причине, что от тебя в свое время отвернулась общественность, ни в коем случае не следовало. Напротив, необходимо было окружить себя новыми лицами, желательно широко известными в модных тусовках, лицами, которые и подчеркивали бы твою известность, укрепляли бы твой имидж нестареющего борца за демократические идеалы, и создавали новый образ человека негордого, широкого, гостеприимного, не помнящего прежние обиды.

Размышляя над списком приглашенных, Анатолий Ананьевич неожиданно подумал о Нелли Кутеповой, с которой познакомился еще в Париже, кстати не в самые лучшие свои дни. Но именно сейчас Нелли с ее роскошной внешностью, парижской известностью и взбалмошным, непредсказуемым поведением может сыграть самую важную роль в задуманной им операции по возвращению во власть. Нет, скажут, не так уж и стар наш кандидат, коли его такие красавицы окружают. Есть, значит, еще порох, рано захотели списать в обоз.

Вот и позвонил он сам Кутеповой, шутливо объявив, что был бы поистине счастлив видеть ее на ближайшей тусовке в своем ближайшем же окружении.

Сергей, которому Нелли, естественно, немедленно сообщила о приглашении, ничем не выдал своего торжества: жертва сама лезла в петлю. Наоборот, выяснив, когда состоится презентация и где конкретно, он недовольно поморщился оттого, что вряд ли сможет составить ей компанию. Есть кое-какие дела. Нелли не обиделась, хотя дата презентации опасно приближалась к очередному сроку вылета за границу.

Она ответила согласием, не упомянув о своем спутнике: будет – будет, а не получится – ничего страшного. Всегда можно переиграть.

Сергей учел пожелание Патриарха постараться обойтись по возможности без лишнего шума. Это значило, что надо было сменить свой привычный стиль работы. Никаких снайперских штучек. Да кроме того, видимо, какое-то время придется довольствоваться тем оружием, что есть. Очень сомневался Сергей после разговора с Савелием Ивановичем, что крутые – кем бы они на самом деле ни были – отстали от дяди Вити. Патриарх взял этот вопрос на себя. Да, впрочем, и сам Светличный мысленно уже распрощался со старым мастером. Чего ж возвращаться-то…

Зато пригодился совет Патриарха побеседовать с его знакомым доктором.

Здоровенный, стриженный наголо детина, который всем своим видом напоминал скорее не врача-кардиолога, а медбрата, работающего в морге, разговаривая со Светличным, словно бы машинально наматывал на толстый палец с широким золотым перстнем золотую же цепь, висящую на шее. Какая там медицина! Самый настоящий братан! Его совершенно не интересовала фамилия клиента, ему нужен был диагноз.

Листая копию медицинской карты Анатолия Ананьевича Саблина, которую накануне, предупредив телефонным звонком, подвез Светличному известный ему водитель Патриарха, «крутой доктор» – как определил его для себя Сергей – раздумывал недолго. Заранее зная, к чему идет речь, и не вдаваясь в тонкости фармакологии, он с ходу продиктовал Сергею названия нескольких медпрепаратов и пояснил их действие. Здесь были препараты практически мгновенного действия: после приема других клиент может загнуться через два-три часа, если ему не будет оказана соответствующая медицинская помощь: действие третьих растягивалось до двух-трех дней. Словом, выбирай нужное в соответствии со своей задачей.

А задача была простая. Наверняка Саблин не откажется принять бокал с шампанским из рук своей почитательницы, каковой и должна была выглядеть на презентации Нелли Кутепова. Впрочем, шампанское может быть заменено любым другим напитком. А поскольку распитие означает, как правило, завершение акции, то, значит, большая часть поклонников бывшего губернатора и просто тусовщиков через час-другой должна разойтись. И сердечный приступ может быть расценен немногими свидетелями как результат волнения, естественного перенапряжения автора, представляющего широкой публике свое сокровенное творение. А там, пока суд да дело, пока «скорая», то, другое, вопрос и решится так, как было задумано. Да, скажут, жаль… Вот и вся реакция.

Ну а позже обязательно возникнут версии, завопят телеканалы, запиликают правительственные телефоны. Но вопрос уже отпадет. Как обязательно опадают по осени поблекшие листья…

Светличный, после недолгих раздумий, выбрал необходимый себе препарат, положил на стол «крутого доктора» пару зеленых «франклинов», сунул в карман упаковку с двумя ампулами – вторая на всякий случай – и вежливо раскланялся. Консультации доктору оплачивались, вероятно, из других источников. Об этом тоже, чтоб Сергей не мучился, предупредил Патриарх. Значит, этот спокойный и даже меланхоличный дьявол давно уже работал на Монахова.

Впрочем, Сергей не особо удивился. В годы своей учебы он слушал лекции куда круче…

А может быть, «крутой доктор» был просто одним из тех, кого так же старательно готовил к долгой заграничной работе родимый «аквариум»? Пути-то ведь неисповедимы…

Для официального приема бывшему губернатору предложил свои услуги шикарнейший ночной клуб «Павлин», уже самим названием странным образом гармонировавший с внешним видом виновника торжества. Переливающийся в острых лучах лазерных светильников фантастический пиджак, сияющая бабочка, дорогие часы от Картье на приветливо взмахивающей руке, золотой перстень, ослепительная улыбка…

Блистало и окружение, и в первую очередь истинная звезда неувядаемого Парижа, восхитительная Нелли Кутепова… «Та самая?… Ну да, то ли внучка, то ли правнучка генерала-мученика… Ах, как это все пикантно!»

Вспыхивали блицы – Саблин не поскупился на прессу. Работали телекамеры сразу двух каналов: московского и питерского. Одним словом, резонанс обещал быть значительным…

У Светличного имелось личное приглашение Саблина – на великолепно отпечатанной визитной карточке с текстом на обороте: «Прошу оказать честь, дорогой друг!» – и автографом. Эту карточку Сергей получил от Нелли, которая также, по просьбе «именинника», участвовала в приглашении гостей. Взял на всякий случай. Он мог бы прикинуться, к примеру, «личкой» мадам Кутеповой… Ах, простите, мадемуазель, ведь вы ж еще не замужем! Мог бы найти еще десяток иных способов проникнуть в торжественное собрание. Но он выбрал самый неприметный путь – гость не гость, а черт его знает, кто он такой, главное, неприметный. И Нелли было сказано, что она его не знает, так лучше, профессия ему не позволяет находиться на виду, а здесь соберется слишком много любопытных глаз. Нелли не возражала. И, заметив его один раз в полутемной глубине зала, больше не обращала внимания. Светличный же тем временем изучал обстановку, одновременно уточняя свой план.

Собственно, от самой Нелли ему больше ничего не требовалось: она сделала главное – подвела его почти вплотную к объекту. И дальше уже начиналась неженская работа. Хотя, если вдуматься, именно ей и было проще всего осуществить задуманное Светличным. Но тут таилась и определенная опасность. Когда «это» случится, все подозрения немедленно сойдутся именно на ней, на ее окружении, вычислить которое под силу даже непрофессионалу. А таковых во время расследования не будет. Значит, Нелли должна сыграть, причем максимально естественно, роль восторженной почитательницы, чтобы затем мягко и вовремя отойти в тень. Впрочем, «мягко» – это не совсем точно сказано. Вовремя отойти надо будет как раз громко, и тут Нелли сумеет проявить свой обычный характер скандальной звезды. Не до такой степени, чтобы, скажем, сорвать мероприятие или напрочь испортить настроение гостям, нет. Достаточно ей привычно пошуметь, поупрямиться, бросить вызов, даже разбить что-нибудь, после чего ее с шутками и некоторым облегчением выведут слегка проветриться. Этого и достаточно, чтобы капризная дива уже откровенно послала всех к такой-то матери и отбыла на отдых.

Светличный очень рассчитывал на то, что природа возьмет свое, и ничего играть мадемуазель Кутеповой не придется.

Участники презентации, рассевшись за столиками, слушали выступление самого мэтра, его соратников, уже, оказывается, успевших ознакомиться с мемуарными творениями коллеги, но больше внимания уделяли весьма изысканной кухне «Павлина», одобрительно замечая, что хозяин мероприятия не поскупился. Значит, получается, не так уж он и беден, как постоянно подчеркивает, говоря, что губернаторство ничего ему, кроме двух инфарктов, не принесло. Оно-то так, однако.

Светличный начал нетерпеливо поглядывать на часы – презентация, точнее, торжественная, официальная ее часть явно затягивалась. Вот уже и Нелли начала украдкой позевывать.

Светличный так ей и сказал: когда тебе вся эта мура надоест, ляпни им что-нибудь этакое, зажигательное, как ты умеешь, сделай общий привет ручкой, и мы с тобой немедленно отправимся баиньки…

Кажется, подходил такой момент. Но для работы было необходимо, чтобы гости оставили наконец свои столы, чтобы в зале возникла некоторая мешанина, образовались свои кучки-компании по интересам, началось бестолковое хождение и назойливые поздравления подуставшему автору.

Умница Нелли выбрала нужный момент. Может, излишне резко отодвинула свой бокал с шампанским, плеснула на скатерть, что-то опрокинулось, звякнуло, появился официант, очередной оратор тут же примолк, с усмешкой поглядывая на главный стол. Оттуда по залу покатилась волна двусмысленных улыбок и реплик:

– Она что, танцев требует?!

– А вы разве не знаете Кутепову?

– Погодите, это еще цветочки!…

– Оч-чень интересная барышня!…

– Она такая же барышня, как ты китайский император! Там уже сто лет пробу ставить негде…

– А где он ее подцепил?

– Кто говорит – в парижском борделе, а кто – по соседству с борделем, мадам ведь манекенщица. Профессия одна, старик!

– Господи, а чего супруга-то смотрит?

– А чего ей смотреть? Ты лучше погляди, как наш живчик!…

– Слушай, а что, может, в самом деле потанцуем, раз мадам требует? Вот будет хохма!

– Ну да, горькие философские раздумья и блядь на столе, между салатами…

«Скоро вам станет не до смеха, господа, – сказал сам себе Светличный, у которого долетавшие до него фразы, произносимые безо всякого стеснения, не вызывали никаких чувств, кроме презрения ко всей этой пьющей и жующей шобле. – Пора, господа». – И он поднялся из-за стола, сделав знак своим помощникам.

И тотчас же, пересекая бесцеремонно весь зал, к столу Саблина направился бородатый телеоператор с камерой на плече.

Саблин поднялся, делая протестующие жесты – не надо этого снимать! Кто-то сбоку стал оттирать оператора, тот упрямился, пер на «волнительные» кадры. А Нелли уже размахивала руками, кривилась, морщилась, на чем-то настаивала. Народ поднялся из-за столов, не оставляя, впрочем, бокалов и рюмок. Началось брожение и коловращение.

Не хозяину же, в конце концов, заниматься охмелевшей некстати гостьей! Нашлись доброхоты, которые с удовольствием и тайным вожделением проводили звезду поближе к свежему воздуху, где она немедленно составила собственный кружок поклонников и собеседников на более приятные и волнующие темы, нежели болтовня о политике.

Окружил народ и Саблина – посыпались вопросы, поздравления, какие-то просьбы, советы и прочее и прочее. Саблин снова ощутил подъем духа, нарушенный было дамским капризом. С бокалом в руке он поворачивался к одному, к другому, перекладывая бокал из руки в руку, пожимал протянутые к нему ладони, вовсю упивался лившейся на его голову лестью. Ах, фимиам, фимиам!…

Бородатый оператор пробился-таки к виновнику торжества, «взял» его и так и этак, отодвинул лишних, чтобы запечатлеть гордый римский профиль, пробежал по улыбающимся лицам, снова вернулся к Саблину.

Мешал бокал в его руке. Оператор бесцеремонно, как все люди его профессии, отодвинул саблинскую длань с шампанским в сторону, недовольно поморщился, видимо, оттого, что кадр все никак не получался выигрышным. Поискал глазами, нашел официанта и знаками показал тому, что надо сделать.

Молодой человек тут же вежливо принял бокал из руки Саблина, на один только миг, пока оператор, чуть присев, снимал для истории миг последнего торжества, а затем вернул бокал хозяину. Второй бокал с подноса взял оператор и потянулся им к Анатолию Ананьевичу.

– Во получилось! – он показал большой палец. – Разрешите глоток за ваше здоровье!

Они чокнулись и выпили до дна. Камера продолжала снимать.

Уже через несколько минут телеоператор с упакованной в футляр съемочной камерой и молодой официант, «случайно», надо полагать, оказавшийся на нужном месте в нужный момент, порознь покинули «Павлин». Пройдя ряд машин, припаркованных у ночного заведения, они увидели возле одной из них Сергея Светличного.

Оператор тут же сунул футляр с камерой в открытый багажник «пежо». Рывком содрал с себя бороду и оказался… Мишей. Второй, изображавший официанта, был, естественно, Игорем.

Сергей протянул каждому из них по плотному конверту и сказал:

– Ваш поезд отходит в половине второго. Билеты в конвертах. Поедете разными вагонами. До встречи, парни.

И те словно растворились в полутьме автомобильной стоянки.

Заперев машину, Светличный направился к дверям «Павлина», переливающимся яркими, многоцветными огнями. Подозвав пальцем швейцара, сунул ему сотенную и показал на один из столиков в фойе, вокруг которого шмелями вились мужики.

– Я ее «личка», – сказал он швейцару. – Но хозяйка сейчас неуправляема, может скандал закатить с битьем. Такое уже бывало. Так что, отец, на тебя вся надежда. Принеси ей вот эту кофточку и скажи, что пора ехать. А я тут подожду, лады?

Швейцар понимающе и хитро ухмыльнулся. Уж ему ли не знать, к каким ухищрениям иной раз прибегают поклонники, чтобы отпистонить понравившуюся телку! Взяв прозрачную кофточку, больше напоминавшую газовую косынку, и сунув сотняшку в карман кителя, он решительно направился к группе в углу фойе.

Через некоторое время ему удалось поднять из кресла и с помощью двух-трех кавалеров подвести «мадаму» к дверям. Все дальнейшее было просто. Четко изображая охранника, Сергей подхватил попробовавшую было упираться Нелли под локоток и решительно повел ее к машине.

Он не любил сидеть за рулем, но в настоящий момент просто пришлось, ибо Нелли при всем желании не смогла бы этого сделать сама: ее основательно развезло. И это хорошо, правильно, подумал Светличный. Но когда же она успела? Ведь наблюдал же за ней, следил…

Утром первая же информационная программа по телевидению в буквальном смысле огорошила петербуржцев.

«Прошедшей ночью», с искренней печалью в глазах говорил диктор, неожиданно скончался известный российский политик, бывший петербургский губернатор, с именем и делами которого демократическая общественность города да и всей России связывала свои надежды на построение нового, свободного государства… – Долгая трагическая пауза и: – Анатолий Ананьевич Саблин…"

Сообщалось также, что предварительный диагноз врачей, к сожалению, как обычно запоздавших со своей неотложной помощью, констатировали общую сердечную недостаточность. Смерть наступила во время поездки в автомобиле из ночного клуба «Павлин», где Анатолий Ананьевич с огромным успехом презентовал свою книгу, домой, на дачу в Комарово. В этот момент вместе с Саблиным в машине находились его супруга, шофер и охранник, но им не удалось оказать умирающему необходимую медицинскую помощь…

Глава 12. АВРАЛ

– Саша, оставь все дела и срочно зайди!

Такие команды от Меркулова поступали в последнее время нечасто. Впрочем, Турецкий мог предполагать, в чем причина нервного, озабоченного тона заместителя генерального прокурора. С утра он вместе с генеральным был в отъезде. Клавдия по секрету шепнула: в Кремль вызвали. Ну и все сразу стало на свои места. Уже второй день все средства массовой информации талдычат о том, что в Питере помер широко известный еще недавно политический и общественный деятель Анатолий Саблин.

Ну помер и помер, большие дела! Сердце, сказали, инфаркты имел. А потом, бурная и громкая жизнь политика положительного влияния на здоровье не оказывает. И кроме того, у бывшего питерского губернатора своих неприятностей в жизни хватало, чему ж удивляться!…

Турецкий иногда считал себя фаталистом, иногда – по настроению – нет. Но был уверен, что самое опасное для любого человека – это жизнь. Потому что от нее обязательно потом бывает смерть. А раз обязательно – чего мучиться?

Вот в таких философских размышлениях он и явился в кабинет Константина Дмитриевича. И удивился обилию в нем народа. Думал-то, разговор будет с глазу на глаз, поведает Костя о каких-нибудь новеньких кремлевских секретах, а тут, похоже, ответственное совещание! И главное – кто сидит!

Грязнов– стервец, ведь явился -и даже не заглянул. По правую руку от Меркулова, за большим столом для заседаний, – первый заместитель министра МВД Панкратова Валентин Евгеньевич Латников, при мундире с погонами и тремя генеральскими звездами. Ну понятно, небось прямо из Кремля. Ему-то здесь что надо? Недолюбливал его Турецкий, как и всех прочих прохиндеев и карьеристов. А Латников представлялся именно таким. Хотя, помнится, совсем недавно о нем с большим пиететом отзывался питерский начальник угро Витя Гоголев.

Ага, и еще, кажется, ходили слухи, что его прочат на место нынешнего министра. Или это он сам себя прочит, что скорее всего.

Но рядом с Латниковым – кто бы мог предположить! – помещалась грузная фигура первого зама директора ФСБ Николая Николаевича Савельева.

С другой стороны стола, рядом с Грязновым, сидели начальник следственного комитета МВД Евдокимов и начальник следственного управления Генпрокуратуры Казанцев, человек, к которому у Турецкого была давняя и глубокая неприязнь. Но именно на стул рядом с ним и указал пальцем Меркулов.

Турецкий отвесил всем присутствующим молчаливый поклон и уселся, уставившись в блестящую поверхность стола. Разговор тут, судя по составу действующих лиц, был чрезвычайно важный. Но он уже начался и теперь продолжился после паузы, вызванной появлением Турецкого. Сути предыдущих речей ему никто повторять не стал, видимо решили, что он и сам должен все понять. Что, в общем, было нетрудно.

Ну конечно, опять этот Саблин…

Скоро из реплик заседающих Александр Борисович смог составить для себя картину происшедшего в Петербурге.

Саблин, видать, в последнее время сильно устал. Заканчивал солидную книгу воспоминаний, попутно объявил о своем участии в новой губернаторской выборной кампании, презентовал вышедшую два дня назад книгу, естественно, мог перебрать на радостях, а шампанское наложилось на закономерное волнение. Короче, приступ острой сердечной недостаточности – болезнь века, не у него первого, не у него последнего. Но рядом не оказалось врачей, вот и… Не довезли до больницы.

Если по большому счету, то подобный конец мог бы пожелать себе любой видный политик: праздник души, очередная вершина – и прощай, жена, прощайте, дети!

Но именно жена, а теперь, разумеется, вдова покойного и стала причиной неожиданной кремлевской паники. Это она сумела дозвониться до президента и, пользуясь старым своим с ним знакомством еще по Петербургу, потребовала – или попросила, разницы уже никакой, – начать срочное расследование убийства своего мужа. Она так и назвала происшедшее – политическим убийством. Поскольку у Саблина были абсолютно все шансы вернуть себе губернаторское кресло. Но этого категорически не желало высшее начальство в лице в первую очередь действующего губернатора Алексеева и иже с ним. Иными словами, мафия Северо-Западного региона нанесла очередной чувствительный удар по демократическому движению.

Ее аргументы? Во-первых, в последнее время Саблин прекрасно себя чувствовал. Работа над книгой его успокаивала. Прошедшая презентация показала, что у него по-прежнему много верных сторонников, что шансы его несомненны, о чем, кстати, открыто говорилось и во время представления книги. А во-вторых, что самое главное, Анатолий Ананьевич практически не пил за столом, ну, может, пригубил бокал пару раз. И то там было налито не шампанское, а обычное ситро. Вывод: вероятно, кто-то ухитрился подсыпать ему в бокал замедленно действующий яд.

Оперативно-следственная бригада Петербургского ГУВД, прибывшая в «Пеликан», где состоялась презентация, естественно, ничего обнаружить не смогла. А что она собиралась найти? Закономерный вопрос. Бокал с остатками яда на донышке? Свидетелей того, как произошло отравление? Нет еще и результатов судебно-медицинской экспертизы.

Но волна уже поднялась.

К двум заказным убийствам, которые произошли на прошлой неделе и жертвами которых стали два известных питерских бизнесмена, добавилось третье, еще более громкое, если это действительно тщательно спланированное убийство, а не естественная смерть от острой сердечной недостаточности. Во всяком случае, президент собрал представителей руководства правоохранительных структур и в категорической форме потребовал положить конец мафиозной преступности и коррупции, которая в городе на Неве приобрела формы кроваво-преступного айсберга. Вот результатом сегодняшнего совещания в Кремле как раз и явилась идея создания межведомственного штаба по борьбе с терроризмом и организованной преступностью. А в качестве его руководящего ядра были названы те люди, которые в настоящий момент находились в кабинете заместителя генерального прокурора Меркулова.

Ну а если говорить о программе действий штаба, то детальная разработка ее и утверждение – дело ближайшего будущего, а первой акцией должно стать расследование преступлений в Петербурге.

И здесь не обошлось без межведомственных связей. Решено создать сводную оперативно-следственную группу, которой поручено руководить государственному советнику юстиции третьего класса Александру Борисовичу Турецкому. В нее также должны войти ранее командированные в Петербург работники Генеральной прокуратуры, руководители уголовного розыска Москвы и Петербурга, оперативные сотрудники и эксперты из Москвы – из МВД и ФСБ, а курировать группу вменено первому заму министра внутренних дел Латникову. Из всего сказанного было предельно ясно, что бывшим своим петербуржцам президент больше не доверяет.

Была и еще одна новость – уже политического плана. Смерть Саблина – как ее ни назови, – по мнению президента нарушила определенное равновесие в городе и регионе, где уже стала разворачиваться предвыборная борьба между демократической общественностью в лице того же Саблина, партией «Солидарность трудящихся», лидер которой, Андрей Болдин, по мнению кремлевских аналитиков, имел все шансы объединить усилия представителей честного бизнеса с демократически настроенной интеллигенцией и сторонниками нынешнего губернатора Алексеева, по твердому убеждению его противников уже давно и прочно повязанного криминалом.

В этой связи президент высказал на расширенном совещании свою точку зрения. В Петербург должен прийти новый человек. Знающий город и имеющий в нем свои корни. Но ничем не связанный с местными политическими силами. Человек достаточно твердой воли, но способный к компромиссам во имя высшей цели. И такой кандидат нашелся. Это новый вице-премьер правительства Валентина Сергеевна Зинченко.

В самое ближайшее время, буквально на этой неделе, она появится в Санкт-Петербурге, где и объявит официально о своем участии в предвыборной кампании. Сопровождать ее будет министр внутренних дел Панкратов, которому президент лично поручил навести порядок с новыми выборами губернатора. Вот так – ни много ни мало. Навести!

А может, подобные решения принимаются на уровне все-таки президентской администрации? С них ведь станется. А президент лишь по старой памяти, как и его непредсказуемый предшественник, озвучивает эти предложения?

Но тогда возникает и второй вопрос: а что же Латников со всевозможными слухами о его новом назначении? К чему неуемный пафос записного телешантажиста Романа Крамаренко? Или это все из разряда пробных шаров? А ну как проскочит?…

В любом случае ни работать под рукой господина генерал-полковника милиции Латникова, ни помогать этому солдафону Панкратову наводить порядок Турецкий не пожелал бы даже врагу своему. А чего не пожелаешь врагу, чаще всего приходится исполнять самому. Вот и Костя излагает задачи межведомственного штаба, а попутно и сводной группы Турецкого так, что места для сомнений, а тем паче возражений просто не остается. Вставай по стойке «смирно», пакуй чемодан, ибо работку подбросили не на день и не на два, и вали в Питер принимать дела. К своему производству.

…Закончив совещание, на котором в принципе определились задачи и степень ответственности каждого из присутствующих, Меркулов сделал Турецкому знак остаться. Но народ почему-то не расходился, а толочься среди важных генералов, продолжавших обмениваться мнениями о кремлевском совещании, не хотелось. И Александр вышел в приемную – водички попить, как он знаками же показал Косте.

Там его и догнал Грязнов.

– Ты не фырчи, не надувайся, – сказал он с улыбкой.

– А мне чего! – равнодушно пожал плечами Турецкий.

– Да что я, не вижу? Я в последнее время путем поспать-то не могу!

– Это понятно. Сны тревожные мучают…

– Нахал ты, Саня. А мы, между прочим, уже взяли мастера-"оружейника". Оптовика вычислили, не сегодня завтра возьмем. Следы киллера обнаружили, а он…

– А что – я?

– Нет, ты только погляди! Мы за него, можно сказать, всю грязную работу выполнили, а он нос воротит! – делано возмутился Грязнов. – Сказал бы спасибо, есть теперь хоть с чем в Питер ехать!

– Спасибо, кормилец. А ты разве не едешь?

– Да куда вам без меня!…

В приемной показался Латников.

– Ну что, господа генералы! Вместе поработаем во славу Отечества?

Надо было реагировать соответственно: мол, а как же, ну куда мы без вас, да под вашим мудрым руководством… и так далее. Но Турецкому были неприятны и лощеный, щеголеватый вид Валентина Евгеньевича, и его наигранная жизнерадостность, и сама физиономия смазливого придворного, закулисного деятеля. И поэтому он пробурчал нечто невнятное, вроде того что поработаем, а там видно будет. Грязнов просто покивал с важным видом.

– Не наблюдаю оптимизма! – радостно провозгласил первый зам. – Ну ничего, сработаемся. Вы когда отправляетесь, Александр Борисович?

– Вот получу указания и…

– Понятно. Ну тогда до встречи. – И он удалился.

– А ты, Славка, когда? – спросил Турецкий.

– Как дела. Но ты после разговора с Костей перезвони. Может получиться, что вместе и тронемся. Заляжем в купе, отворим бутылочку, как в хорошие прошлые времена…

– Заностальгировал?

Грязнов рассмеялся.

– Ну и слово сочинил! Нет, просто я от этого марш-броска ничего пока хорошего не ожидаю. Как-то это мне все не по душе – «обеспечивать»-то… Ну поеду к себе. Так звони.

Последние участники покинули кабинет Меркулова, и Турецкий вошел:

– Там у них что, Олег разве не справляется?

– Совсем другое, – поморщился Меркулов. – По-моему, Саблин – это удобный повод прищучить наконец губернатора Алексеева. Не лежит у нашего первого к нему душа.

– Но ведь это еще не повод.

– Верно. Оттого и набрана столь представительная команда. А вообще говоря, питерский, извини за выражение, бардак действительно пора кончать. Садись и слушай. Обязательно, не забудь, обрати внимание на программные документы их новой партии «Солидарность трудящихся». Президент, между прочим, сегодня особо подчеркнул этот момент. А еще… Источник я тебе разглашать не буду. У этих ребятишек из болдинской команды имеется какой-то очень серьезный и опасный компромат на алексеевское окружение и, естественно, на самого губернатора. Это, по мнению источника, может быть бомбой огромной взрывной силы. И если оно так на самом деле, то для последних убийств имеются все основания.

– У кого?

– Ты глупый? Сказано же, у мафии.

– Надо полагать, что этим термином твой источник называет господина Алексеева? Он, часом, не в Кремле бурлит, – этот источник?

– Тебе совершенно без разницы. И еще учти одно обстоятельство: время болтливых кончается.

– Эт-то нам оч-чень понятно! Ну а Саблин? Он-то здесь при чем? Он разве тоже ринулся изобличать Алексеева?

– Да кто ж его знает?… Книгу вон написал…

– Убивать из-за книг, это, Костя, пошло. А потом, даже отморозкам известно, что изреченное слово уже неопасно. Ну ладно, не знаешь, так и скажи.

– Не наглей с начальством!

– Не буду. Мне еще непонятна роль Панкратова. Хоть о нем-то ты можешь мне что-нибудь сказать?

– Могу только повторить. Виктор Анатольевич – человек честный. И потому неудобный кое-кому. А если добавить и определенную его грубость, тут, понимаешь… – Меркулов сокрушенно развел руками.

– Мы обсуждали уже его личные и деловые качества. Но меня сейчас интересует совершенно другое. Почему именно ему, зная или догадываясь о его, скажем так, теплых отношениях с губернатором Алексеевым, поручает президент подготовку, как нынче принято говорить, честных выборов? Это повод сломать ему шею? Способ уличить в коррупции?

– В связи с этой акцией Кремля у меня тоже возникли вопросы. Что тебе ответить? Ну прежде всего, как ты, вероятно, уже и сам чувствуешь, фавориты Кремля вызывают у народа устойчивую аллергию. Кандидатура же Зинченко, скорее всего, возникла не случайно и не вдруг. На нее делается определенная ставка. Победит, нет – это другой разговор. Но, возможно, она должна будет хотя бы просто отвлечь от Алексеева часть электората. А к финишу придет кто-то третий, о ком мы еще не знаем. Мутное дело – политика, Саша. И в этой ситуации роль Панкратова мне представляется более или менее определенной. Видимо, им – я имею в виду силовиков – будет предложено провести пару-троечку показательных акций. Пошерстят тамбовских или казанских, арестуют одного-другого пахана, найдут кого-нибудь из алексеевского окружения, из влиятельных в Питере бизнесменов, проведут обыски, выемку документации, учинят налоговую проверку. Да мало ли есть способов показать, что наша правоохранительная система не дремлет! А с другой стороны – вот тебе конкретный факт того, что все разговоры о дружбе Панкратова с Алексеевым не более чем досужий вымысел, выгодный исключительно петербургскому губернатору. Понимаешь?

– Но если главная цель именно Алексеев, то почему поручено Панкратову, а не, к примеру, тому же Латникову? К которому у меня, честно говоря, вовсе не лежит душа.

– Я думаю, – Меркулов нахмурился, – что здесь все-таки восторжествовало разумное начало. Панкратов не участвует в дворцовых интригах, которые ему старательно инкриминируются определенными силами. И основную роль сыграли самые прагматические соображения: он – министр, ему и карты в руки. Что же касается Латникова, тут лишь одно могу тебе присоветовать. Помнится, у тебя по разным делам бывали всевозможные кураторы. И ты в конце концов находил с ними понимание, всякий раз убеждаясь, что лоб не предназначен для пробивания стен. Вот и сейчас постарайся ускорить это понимание. Не обостряй без крайней нужды, однако и не забывай, что руководитель оперативно-следственной группы именно ты, а никакой не Латников. Докладывай ему по необходимости. И ради бога, Саша, не фрондируй, как ты любишь делать.

– То есть ты хочешь подтвердить, что последнее слово во время этого аврала останется за мной?

– Тебе справка с печатью нужна? Чего ты дурака валяешь? Самое мудрое в твоем положении – это не афишировать собственной руководящей роли, а спокойно заниматься своим делом. Не подчеркивать, что вынужден отчитываться перед Латниковым, а, напротив, всячески демонстрировать, что информируешь с удовольствием, а тем паче прислушиваешься к министерским советам. Свойство всех начальников – не скрывать удовлетворения от тактичного проявления уважения к себе со стороны подчиненных. Особенно из параллельных ведомств. Свои – это понятно, они просто обязаны тебя уважать и прочее. Но когда чужие – это уже что-то! Понял?

– Интересная мысль. Особенно вовремя сказанная.

– Ты, кажется, пытаешься иронизировать?

– Ни боже мой! Тебе показалось.

– Да… – Меркулов поверх очков проницательно поглядел на Турецкого, вздохнул и закончил: – Возможно… Главное, Саша, чтоб ты понял: о чем бы мы тут ни говорили, что бы ни обсуждали и как бы ни трактовали суть начинающейся акции, несомненно лично для меня одно – президент делает первую серьезную попытку начать расчистку авгиевых конюшен. И в этом мы просто обязаны ему помочь. Не менее показательно и то, что начинает он именно со своей, если можно так выразиться, бывшей вотчины. Понял задачу?

– Уж куда ясней. Он постарается, – вздохнул и Турецкий.

– Кто – он? – нахмурился Меркулов.

– Мухтар, кто же еще…

– Не надоело чудить?… – буркнул Костя. И хотел уже отпустить его взмахом руки, но передумал. – Да, чуть не забыл. Последняя к тебе просьба… У вас там, чувствую, собирается та еще компания. Одни вы с Вячеславом чего стоите! А с вами Гоголев, наш Олег, как я увидел по нашему последнему с ним разговору, успешно осваивающий твои вредные привычки… Молчи! – строго прикрикнул он, увидев протестующий жест Турецкого. – В общем, я тебя очень прошу, Саша… По-товарищески. Если хочешь, даже по-отечески, я ведь старше тебя почти на два десятка лет! Помолчи, говорю!

– Да в чем дело, господи?

– Вы же будете там под тройным увеличительным стеклом! Под микроскопом! Неужели непонятно? Так что постарайтесь без этих… без фокусов.

– Костя, да за кого ты нас держишь?!

– За тех, кто вы есть на самом деле. Потому что я отлично знаю вас. Ну как же! Начнутся вечеринки, дамское общество, то, другое, в результате – помятые физиономии, ведра кофе по утрам, сонные глаза… А мне здесь краснеть за вас! Так уж, пожалуйста, сделайте мне хоть раз такое одолжение!

Меркулов отвернулся и стал, сопя, зачем-то глядеть в окно, затянутое, кстати, плотной занавеской.

– И это, надо полагать, все, что ты хотел мне сказать на дорожку? – улыбнулся Турецкий.

– А чего тебе еще надо? Остальное тебе и самому известно. Аврал – он и в Африке аврал. Вы только не забывайте думать, ребята, а остальному вас учить не нужно… Ладно, иди, готовься. Мне тут Вячеслав рассказывал, какие действия они успели предпринять. Молодцы. Все необходимые материалы заберешь с собой. По Каждану тоже. Я дам указание городской прокуратуре. Ты с их следователем разговаривал?

– Было дело.

– Ну и что? Оптимизма не вижу.

– А с чего ему быть, если Жора Томилин заранее убедил себя, что это очередной висяк на его седеющую голову.

– Странно, ты вроде был о нем лучшего мнения… Или я ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Просто люди устают, и каждый по-своему.

– Значит, забирай. Не буду загружать твои мозги раньше времени, но, как говорится, был мне сон, что все эти дела именно тебе и придется соединять в одном производстве. Исполнитель просматривается один, похоже, что и заказчик тоже. Будешь шарить в окружении Алексеева, не стесняйся, Вячеслав с Гоголевым тебе помогут. Что еще? А все… Свободен. Иди, иди, не мешай работать!

Концовка была, как всегда, достойной Меркулова. Оставалось только громко хмыкнуть и пожать протянутую начальственную руку.

Но у двери Турецкого остановило невнятное Костино восклицание. Саша обернулся.

– Советую также не расслабляться раньше времени. И другу своему скажи. Совсем не исключено, что я подъеду на вокзал. Чтоб пожелать вам удачи. На дорожку.

Турецкий с Грязновым курили на перроне возле своего девятого вагона и с печальным юмором в очередной раз убеждались в Костиной правоте. В их вагон активно десантировались чиновники из Министерства внутренних дел. Появился Латников в сопровождении солидной свиты провожающих.

Заместитель министра поприветствовал их так, будто не виделись бог знает сколько времени. Следом за ним проявила удивительное радушие и свита – каждый пожелал пожать руки отъезжающим и понадеяться на их успешную работу в Петербурге. Задание президента, о котором были в курсе все поголовно, видимо, трактовалось как высочайшая честь.

Подходили с чемоданчиками и сумками начальники некоторых управлений и их заместители, специалисты из Экспертно-криминалистического управления. Последним-то хоть будет чем заняться? А остальные чиновники чего едут? Создают видимость осознаваемой ответственности? Или будут готовить визит министра и заместителя премьер-министра, который ожидается уже чуть ли не завтра?…

Время было позднее, и предотъездная суета постепенно стихала, отъезжающие стали заходить в вагон. Наконец показалась высокая, сутуловатая фигура Меркулова. Он нес под мышкой пухлую папку. Подойдя, не стал публично выказывать свое сердечное расположение к друзьям, хотя ни для кого оно не было секретом. Посмотрел на свои часы и заметил, что осталось пять минут, говорить, собственно, уже не о чем, протянул папку Турецкому и сказал, что в ней некоторые документы, которые ему могут понадобиться в Питере.

Потом он окинул взглядом провожающих и сделал многозначительное лицо: мол, а я что говорил? Улыбнулись, стали прощаться. Вроде ничего не было сказано, тем более сделано, а приятно.

– Ступайте, друзья мои, – сказал Костя на прощанье, полуобнял их и пошел к выходу.

Вернувшись в свое купе, Турецкий тут же открыл папку, чтобы посмотреть, что за документы забыл ему передать еще в Генпрокуратуре Меркулов. И засмеялся.

Тщательно обернутая в несколько газет, в ней находилась полулитровая фляжка коньяка. И где он только сумел раздобыть такую!

– Золотой у тебя шеф, – со значением произнес Грязнов и вознамерился немедленно отметить это замечательное обстоятельство.

Александр, естественно, уже успел рассказать о последних советах Меркулова и имел также все основания поддержать мысль Вячеслава. Но в тот момент, когда металлическая пробка с легким хрустом покинула горлышко, в дверь постучали и, прежде чем Грязнов успел спрятать фляжку за спину, в купе заглянул господин Латников собственной персоной.

– О! – радостно воскликнул он. – Какие молодцы! Вот это я понимаю! Позволите присоединиться?

Что оставалось делать? Два стакана предательски застыли на столике. Сделав приглашающий жест располагаться на застланном ложе, Александр вышел к проводнице и вернулся с третьим стаканом. Вячеслав разлил не по-солдатски, понемногу. Он уже достал из своей сумки свежий батон и сверток с аккуратно нарезанной, пряно пахнущей копченой колбасой.

Молча сдвинули стаканы, кивнули друг другу и выпили. Закусывая бутербродом, Валентин Евгеньевич откинулся на спинку и задумчиво произнес:

– Мне все это напоминает самые лучшие времена…

Ответа фраза не требовала, поэтому обошлись согласными кивками. Но после второй дозы Грязнов, как в известном английском анекдоте, решил продолжить беседу:

– Традиция… – многозначительно заметил он.

– Исконно русский обычай, – спустя некоторое время поддержал и Турецкий.

– Чего это мы как на светском приеме? – вдруг рассмеялся Латников. – А вы молодцы, мужики. Давай еще, Вячеслав Иванович. – И подставил свой стакан. – Я, собственно, о чем хотел вам сказать… У вас там, – он посмотрел на Турецкого, – наверняка всякие уже разговоры пошли…

– В смысле? – сделал непонимающие глаза Александр.

– Да об этой очередной кампании, – небрежно бросил Латников. – О поездке и прочем. Хотя у нас, на Житной, тоже болтать любят… Вот уж истинно российская ментальность! А если хотите мое мнение на этот счет… – Он поочередно посмотрел на Грязнова и Турецкого, а те немедленно изобразили такое внимание, чтобы у заместителя министра не возникло и подозрения, будто они не искренни в своем интересе к его соображениям. – Президент прав стопроцентно. Его решительный шаг вызовет полное понимание в обществе.

– А разве есть сомнения? – не удержался Турецкий.

– Вот приедем и увидим, – многозначительно поиграл бровями Латников. – А заодно я и вам хочу сказать. Вам, Александр Борисович, и вам, Вячеслав Иванович. Я знаю, что вы давно уже отлично работаете, как говорят альпинисты, в связке. Так вот, не берите себе в голову, будто я еду специально для того, чтобы руководить вашими действиями. Потребуется какая помощь – ради бога. Обращайтесь немедленно. И я сделаю все, что будет в моих силах. Не стесняйтесь и информировать о ходе следственных мероприятий. Исключительно в том смысле, чтобы я мог в любой момент в свою очередь информировать президента. Если у него вдруг появится вопрос. А что-то советовать вам, тем более совать палки в колеса – боже упаси! Я уверен, что мы с вами достигнем полнейшего взаимопонимания. Точно такого же, как и в соблюдении истинно русских обычаев.

Латников щелкнул по горлышку фляжки и поставил свой стакан:

– Спасибо за гостеприимство, пойду отдохну. Спокойной ночи.

– И вам всего доброго, – дружно пожелали хозяева купе.

Грязнов поднялся, чтобы проводить Латникова. Вернувшись, рухнул на койку и ожесточенно вцепился пятерней в свои редкие и пегие от обильной седины кудри.

– Чего ему надо было?

– А ты, Славка, не понял? Того же, чего хотел легендарный Костя Остен-Бакен от подруги своего детства Инги Зайонц, – взаимности, вот чего. К тому же не могу исключить, что наша с тобой победа может стать в еще большей степени его выигрышем. Пред светлым ликом президента. Кто-то ж должен будет доложить о результатах.

– А если их не будет? В плане положительных?

– Значит, доложим мы. А он добавит, что выдал нам карт-бланш. Мы же, как люди порядочные, будем вынуждены подтвердить его слова. Не так?

– Давай лучше допьем эту и прикончим заодно и мою. А то уже завтра может быть не до них.

– Смотри не накаркай!

– Тьфу-тьфу-тьфу! Устроит? Тогда наливай. И дверь закрой, а то еще кому-нибудь придет охота подкрасться на запах, хотя…

– Чего?

– Да спят уже все. Как сурки. Или пьют. Под подушками.

– Бедные люди…

– Да брось, – лениво отмахнулся Грязнов. – Это мы бедные люди. Для нас аврал объявлен. А для них – отдых с променадом.

Глава 13. ПЕРВЫЕ ИТОГИ

Встреча проходила на высшем уровне. На вокзал прибыл сам господин губернатор, хотя нужды в том никакой не было. Рядом с ним Турецкий увидел и городского прокурора Семена Макаровича Маркашина. А совсем в стороне стоял Виктор Гоголев и делал им с Грязновым знаки, чтоб они не теряли времени на болтовню. Но Латников, о чем-то беседующий с губернатором, который был на голову выше его и оттого заместителю министра приходилось комично задирать голову, вдруг обернулся, поискал глазами и заметил-таки в толпе министерского люда Турецкого. Вежливым, но в то же время повелительным жестом пригласил подойти к себе. Турецкий вздохнул:

– Начинается… А тебя чего не зовет? – буркнул Славе.

– Я из его конторы. Это ты у нас сам по себе. Иди, видишь ведь – начальство мается.

– Представляю вам руководителя оперативно-следственной группы Александра Борисовича Турецкого.

На лице Алексеева, вяло пожавшего протянутую руку, не отразилось ни малейшего интереса. Даже обидно стало. Зато Маркашин, почти незаметно подмигнув, первый протянул руку. Турецкий ответил ему столь же быстрым знаком расположения. Были еще какие-то протянутые руки, но Александр не стал запоминать лица и чины губернаторской свиты. Но одна фраза его все же насторожила.

Словно бы между прочим, однако профессионально акцентируя смысл ее, Латников заметил, что кандидатура «важняка» Турецкого была названа лично президентом.

«Вот те раз! А я и не знал, в какие сферы вхож. И никто ведь ничего не сказал!… Нет, – подумал тут же Турецкий, – видать, присочинил замминистра. Но вот зачем ему это надо – серьезный вопрос… Придется уточнять у Кости…»

Общие фразы завершились, и приезжие вместе со встречающими потянулись к выходу. Словно делегация какая. Да и вообще, странной показалась Турецкому эта почти торжественная встреча. Как раз наоборот, питерцы должны были обидеться по поводу недоверия к ним своего земляка президента. Или тут по принципу: чего барин ни прикажет, все к лучшему? И еще: почему один лишь Турецкий удостоился высокой чести быть представленным губернатору? Или Латников тем самым в открытую продемонстрировал: вот вам кого надо в первую очередь бояться, господа хорошие! Но ведь сегодня или завтра сюда же прибудет более серьезная команда. Главный конкурент самому губернатору. И значит, опять торжественная встреча на Московском вокзале? Или в аэропорту Пулково? И опять обтекаемые фразы о том, как высоко ценят питерцы внимание президента… Дипломаты, мать их! А сами, поди, думают: чтоб вы все пропали!

– Вы с нами, Александр Борисович? – оборвал его крамольные мысли Латников.

– Если нет возражений, я готов пригласить Александра Борисовича в мою машину, – вмешался Маркашин.

Турецкий с улыбкой развел руками: мол, готов согласиться с любым предложением, но, оказывается, его согласия не требовалось. А Грязнов с Гоголевым уже спокойно двигались сами по себе по перрону к выходу в город. Какой-то парень нес за ними объемистую сумку Вячеслава.

– Ну и отлично, – кивнул Латников, взял под руку губернатора, и вся толпа неспешно отправилась к машинам.

На стоянке у вокзала находилось более десятка машин и два вместительных автобуса. Все, как видно, было известно заранее. Включая транспорт и жилье. Приотстав от остальных, Маркашин с какой-то несвойственной ему прежде суетливостью сказал:

– Ну наделали вы шороху!

– Очень плохо, – ответил Турецкий. – Между прочим, именно на тебя, Семен, да еще на Витю Гоголева у нас вся надежда. А эти, – он кивнул вперед, куда устремилась толпа, – они будут активно изображать усердие. Поэтому давай сразу договоримся. От тебя у меня никаких секретов нет, и хочу, чтобы это было взаимно. А теперь вот о чем. Вы тут небось сутки не спали, готовя размещение гостей?

– Поменьше, – улыбнулся Семен. – Гостиницу на Лиговском забронировали.

– Послушай, а ты с той, что у тебя была на канале Грибоедова, еще не расстался? Хорошая квартирка!

– Туда хочешь?

– А нам ведь ни в каком другом месте путем поговорить не дадут. Поселились бы мы с Грязновым, никому не мешали бы, занимались делом, а не пустой болтовней в переполненных народом кабинетах. Да и ты ж меня знаешь, Семен, я не люблю сборищ и бесконечно знакомых лиц повсюду, включая сортиры.

– Ну хорошо, давай подъедем в прокуратуру, и я узнаю, что у нас с той квартирой. По-моему, она сейчас пустует.

– А с Литейного ты можешь это узнать?

– А зачем туда ехать?

– Так за Гоголевым и Грязновым. Вот заодно и обсудим сразу все проблемы. Или ты можешь обсуждать их только в собственном кабинете?

– Почему? – Он показал своему водителю на отъезжающий полицейский «мерседес» начальника Петербургского уголовного розыска и сказал: – Едем за ними, на Литейный.

– А теперь давайте обсудим, что мы имеем на сегодняшний день, – сказал Турецкий, когда они вчетвером уселись в кабинете Гоголева и все необходимые телефонные звонки по поводу выяснения диспозиции были сделаны.

Латников, как стало известно, отбыл вместе с губернатором в спецрезиденцию на Каменный остров, остальная публика расселялась в новой гостинице на Лиговке. Квартиру на канале Грибоедова Маркашин отдавал в полное распоряжение Турецкого с Грязновым. По части расселения вопросов не возникало. Но интересно было другое. Каким это образом практически все, о чем накануне шла речь на достаточно узком совещании в Кремле, стало известно в Петербурге? Оказалось, что еще вчера, когда в кабинете Меркулова только обсуждались вопросы создания объединенной оперативно-следственной группы, губернатор Алексеев собрал в своем кабинете руководство ГУВД и прокуратуры и подробно проинформировал их о кремлевских решениях относительно питерских дел. Вот это скорость! И кто ж мог проявить такую прыть? Алексеев на источник не ссылался, но видно было, что сам он информирован в деталях. Неужели все-таки Панкратов, думал Турецкий. Он-то ведь не был в Генпрокуратуре, а остальные, как говорится, на виду.

Пока высказывались соображения на этот счет, подъехал Олег Левин, извинившись, что не встречал на вокзале.

– Там и без тебя народу хватало, – успокоил Турецкий. – Ладно, оставим домыслы в стороне. Давайте по порядку. Олег, тебе первое слово.

Левин не привык задавать лишних вопросов, хотя и удивился, какое отношение имеет расследуемое им дело об убийстве Вараввы к приезду огромной комиссии из Москвы. Он был уверен, что московский «десант» связан со смертью Саблина, противоречивые слухи о которой вот уже третий день будоражат северную столицу. И тем не менее он доложил, что дело Вараввы, если его расследовать в рамках только этого убийства, по его мнению, перспективы не имеет. Типичный получается глухарь.

Грязнов обрадовал Левина сообщением о том, что найден мастер, изготовивший костыли. Под давлением ряда улик он сознался, что лично готовил это оружие для человека, которого зовут Сергеем Николаевичем Светличным. Кстати, фоторобот, присланный из Петербурга, помог заставить старика сделать это признание. Остальные детали – вот они. Грязнов достал из своей сумки несколько папок с материалами – протоколы допросов, акты экспертиз и прочее.

Турецкий дополнил «радость», вытащив из своего чемоданчика копии материалов по делу об убийстве Каждана, которые ему, по указанию Меркулова, доставили из Московской городской прокуратуры.

– Значит, дела объединяются? – спросил Олег.

– Эти – само собой, – кивнул Турецкий. – Теперь давайте поговорим о последнем, о Саблине. А то в Москве пользуются исключительно слухами. Но ввиду того что упор в деятельности нашей группы делался именно на этом факте, а остальное как бы дополнение к ужасной картине небывалого взлета преступности в Санкт-Петербурге… Это так? – с усмешкой посмотрел он на Маркашина.

– Терминология подобного рода не по моей части, это дело журналистов… – Было заметно, что Семен немного обиделся.

– Семен, мы ж свои люди! – укорил его Турецкий и продолжил: – Так вот, ничего не отставляя в сторону, на потом, мы должны будем главное внимание сосредоточить на этом вашем Саблине. Сыр-бор, насколько я понимаю, загорелся из-за телефонной беседы вдовы с президентом. И я прошу вас все материалы, которые у вас уже имеются по этому делу, прямо сегодня же и чем скорей, тем лучше – ко мне. Кто его ведет?

– «Важняк» Чибисов, – ответил Маркашин.

– Знакомая фамилия… – задумался Турецкий.

– Тот, который выезжал на убийство механика. Имеется связь и с моим делом, – пояснил Левин.

– Вспомнил, допросы Струговых, – закивал Турецкий. – А что его на Саблина кинуло?

– Дежурил, – пожал плечами Маркашин, – вот и снова повезло.

– Ну что ж, тем лучше, уже круг революционеров… Давай его тогда, Семен Макарович, тоже включим в мою группу.

– А как же указание Кремля? – ехидно спросил Маркашин. – Насколько нам известно, Москва довольно отчетливо высказала свое недоверие.

– Так то ж президент! – засмеялся Турецкий. – Или кто-то шибко влиятельный из его ближнего круга. У нас же со Славкой своя точка зрения. Нам вон и сам господин Латников прямо сказал: мол, в ваши дела, ребятки, я не вмешиваюсь. Сами с усами. Вызывай его со всеми бумажками. Мы сейчас закончим, Вячеслав пусть едет и осваивается на Грибоедовском канале, а я с этим Чибисовым, пожалуй, смотаюсь туда. Как эта птичка называется, «Пеликан»?

– «Павлин».

– Тем более… И еще. Где мы официально сидеть будем? Тут?

– Могу в прокуратуре выделить пару кабинетов, – заметил Маркашин.

– Хорошо, Семен Макарович, а то как-то Виктора стеснять каждый раз приходится. Уже просто неловко.

– А я, пожалуй, здесь останусь, – возразил Грязнов.

– Кто бы сомневался… – удивился Турецкий, чем вызвал дружный смех. – Тогда последний вопрос: на какой-нибудь транспорт мы можем рассчитывать?

– Мне дано прямое указание, – Маркашин поднял указательный палец вверх, – обеспечить руководителя оперативно-следственной группы персональной машиной. Есть тридцать первая «Волга», устроит? С водителем, естественно.

– Меня устроила бы даже такая иномарка, как «Запорожец», но этого у вас нету. Поэтому согласен на что угодно. Ну а ты, Грязнов, падай в ноги другу Вите. Или давай я тебя заброшу на набережную канала.

– За Вячеслава Ивановича беспокоиться не стоит, – сказал Гоголев. – Я его сейчас буду с Москвой соединять, а потом решим, что дальше.

– Ну что ж, тогда по коням. А общий сбор, я полагаю, лучше всего назначить где-то на девять вечера. Если нет возражений. Впрочем, согласовывайте с Грязновым.

– Я согласую, – пообещал Вячеслав. – Езжай, не теряй времени.

Юрий Владимирович Чибисов оказался достаточно молодым человеком, лишенным какого-либо видимого почтения к старшим по должности и званию. И этим сразу понравился Турецкому. Через пять минут они были уже на «ты», и Юрий подробно живописал о том, что и как происходило в ночь на четверг.

С утра ночной клуб «Павлин» был, естественно, закрыт. Работали уборщицы, готовя помещения к вечерней программе. Но Чибисов быстро отыскал директора по телефону и предложил ему, не отнимая времени, собрать весь обслуживающий персонал заведения, который работал здесь в недавнюю злополучную ночь. Директор попробовал было возразить, но Чибисов проявил такую настойчивость и твердость, что Турецкому осталось лишь поблагодарить свою удачу.

Народу, кстати, собралось немного: пятеро официантов, двое администраторов, швейцар и трое охранников заведения. Последние в зал вообще не заходили, осуществляя охрану снаружи, у подъезда, и внутри, возле стеклянных дверей.

Уборщицы быстро закончили свою работу, и столы поставили в зале точно так же, как было на презентации книги Саблина. То есть выделили главный стол и отодвинули чуть в стороны остальные.

Затем каждый из работников клуба рассказал о том, что он лично видел, чем занимался, – все по порядку. Показания служащих практически не отличались от тех, что у них уже взял тремя днями назад Чибисов. Турецкий его успокоил, заметив, что хотел бы собственными глазами понаблюдать картину, а вовсе не от недоверия к нему.

Затем все рассказы стали плавно перетекать к единственному за весь вечер небольшому конфузу, который чуть было не нарушил плавное и выверенное течение презентации. Вспомнили, что среди гостей была одна очаровательная женщина, на которую все обращали внимание. Она сидела вместе с Саблиным и его супругой за главным столом. Но в какой-то момент то ли немного перепила, то ли просто плохо себя почувствовала, стала нервничать, повысила голос, закапризничала, но все кончилось к общему благополучию. Даму просто вывели в фойе, откуда она вскоре и уехала.

Перешли к меню застолья – к пище и напиткам. Все имеющие отношение к этому вопросу единодушно подтверждали, что сам Саблин пил только шампанское и ничего более крепкого. Хотя на соседние столы подавали и водки, и коньяки, и даже иностранные напитки, типа виски и джина. Обслуживал главный стол один официант, который искренне удивился, когда узнал от Турецкого, что Саблин пил не шампанское, а ситро.

– Не знаю, – сказал он с иронией, – может, оно и так, если кто-то быстро выпивал то, что я постоянно доливал в его бокал, а ему под столом наливали ситро. А где ж еще? На столы ситро у нас не подают, да и вообще его не бывает в буфете.

– Ну а другая фруктовая вода, напоминающая по цвету шампанское? – спросил Турецкий.

Официант лишь пожал плечами и ничего не ответил. Было видно, что он не верит подобной чуши. То же самое касалось и пищи, подаваемой на стол. Сидели за ним, кстати, пятеро – еще директор издательства, выпустившего книгу, и главный редактор. И кому из всей пятерки должна достаться какая тарелка, угадать практически невозможно. Значит, и тут никто заранее не смог бы ничего лишнего насыпать.

Потом начали обсуждать поведение гостей. Официанты, как никто другой, бывают наблюдательны во время подобных массовых мероприятий, начинающихся торжественными речами и скоро переходящих в обыкновенную пьянку. Но ничего запомнившегося, разве что инцидент с мадам Кутеповой – ее фамилию отыскали в общем списке приглашенных гостей, и он сохранился у одного из администраторов, – никто рассказать так и не смог.

Снова прошлись по списку гостей и соответственно по столикам, за которыми они рассаживались, согласно схеме, представленной самим юбиляром или автором, – в общем, непонятно, как его теперь следует называть. И вот тут неожиданно обнаружилось, что гостей оказалось больше, чем было предусмотрено в общем списке. Вероятно, в последнюю очередь, как это нередко случается, появились неучтенные или случайно забытые люди, которым сам Саблин передал личные приглашения перед началом презентации. С этой целью вот здесь, – показал администратор, – в правой и левой стороне зала были поставлены четыре дополнительных стола. За ними, между прочим, разместились и представители телевидения со своими камерами, микрофонами и осветительной аппаратурой.

А дело все в том, что первоначально присутствие этой телевизионной публики предусматривалось лишь во время, так сказать, официальной части. Когда говорились главные речи, а гостям разносились коктейли и аперитивы – по желанию. Поэтому большинство телевизионщиков, а было их в общей сложности побольше десятка человек, сразу, закончив работу, разошлись. Осталось два или три человека. Один из них запомнился – крупный такой парень, бородатый, а камера у него как игрушка. Он все вперед норовил вылезти. Взять крупным планом, как они говорят. Так вот, он ушел едва ли не последним. Кстати, даже попозже той конфузной ситуации, когда едва базар не случился. Вот и хозяйка тоже была недовольна – так они называли супругу Саблина. Она просто натуральный выговор устроила администратору, зачем тот оставил телевизионщика. Ужин, мол, это исключительно для своих, и совсем нет нужды показывать по телевидению, что едят и пьют гости. Довольно уже и того, что Саблина постоянно обвиняют чуть ли не во всех смертных грехах. Не хватало лишь чревоугодия.

– А было? – с улыбкой спросил Турецкий.

– Что вы имеете в виду? – насторожился администратор.

– Чревоугодие.

– Ах… это? Ну, разумеется, было. Да и мы постарались, вы ж посмотрели меню. А кухня у нас, если захотите, можете сами убедиться. Милости просим, поближе к вечерку.

– Не исключено, ох, не исключено! – подмигнул ему Турецкий, чем явно расположил к себе. Официальные лица, да еще из Москвы, к тому же расследующие происходившие у тебя неприятности, обычно не вызывают положительных эмоций у обслуживающего персонала.

Наконец вернулись к мимолетному эпизоду, несколько сконфузившему хозяина и его гостей. Постоянное упоминание о нем говорило Турецкому, что этот легкий дебош, объясняясь русским языком, явился невольно тем рубежом, который сыграл какую-то пока непонятную роль в плавном течении презентации.

Турецкого интересовало, что было дальше. Ну хорошо, возник шум, разворачивалось нечто напоминающее скандал в благородном семействе, так? Жена приревновала красотку к мужу? Или сама красотка ляпнула что-то непотребное? А дальше-то? Ее вывели из зала? Кто?

Стали снова вспоминать. Ну вывели, это точно. Швейцар – молчавший дотоле седой, вислоусый дядька гренадерского роста – сказал, что был лично свидетелем того, как пьяная барышня была выведена из зала несколькими тоже не совсем трезвыми молодыми людьми и сидела после, причем довольно продолжительное время, в фойе, у зеркала.

Швейцар поднялся и пошел показывать, где и как это все происходило. И несколько человек так и колготились вокруг нее, так и колготились.

– А чего им надо было? – задал наивный вопрос Турецкий.

Швейцар без всякого почтения посмотрел на него: взрослый же человек, нормальный вроде мужик, а таких простых вещей не понимает!

– Чего, извини, гражданин следователь, поддатые мужики от пьяной телки хотят? Или объяснять надо?

– Ну и что? – продолжал в том же духе Турецкий. – Удалось кому?

– А вот и нет! – ухмыльнулся швейцар.

– Неужто всем отказала? А сама уехала?

– Да куда ж ей, мать моя, извини… Она ведь, как я мыслю, не одна была тут, а с охраной.

– Важная, значит, персона?

– Ну важная или нет, это нам неизвестно. Но что она за столом с самим сидела, а охранник ее этот в дальнем углу, я заметил, это могу подтвердить со всем нашим усердием. Вот он, как помнится, покинул заведение, а после меня и подзывает. Надо, говорит, отец, домой ее везти. Поспособствуй, а то я – это он, значит, – ее «личка» – так и назвался, – но меня она ни в жисть не послушается, а битье с разгромом зеркала устроить вполне может. Ты, говорит, только помоги ее вывести, а дальше я с ней управлюсь, машина имеется.

– И что потом?

– Ну так… Я подошел, сказал, а в ответ она мне объяснила, куда я сам должен отправиться… Нехорошо женщине да такие слова и выражения. Это, извиняюсь, только отдельные барышни себе в наше время позволяли, а нынче у каждого одни блядки, прости господи, на уме. Да на языке. Словом, справились мужики, что ее окружали, к двери помогли подвести. А чего? На дворе-то тепло. Кофточка такая, легкая. Ну и забрал ее тот мужик, повел к машине. Крепкий он, как взял под локоток, так она сразу и притихла. И увез ее, я видал, в красной машине. Не знаю, как называется.

– Домой, значит?

– Ишь ты! – хитро засмеялся швейцар. – Если б домой, а то, поди, на блядки. Всех парень обошел!

– Почему так думаете?

– А вы видали, чтоб охранник кому-нибудь сотенную совал: помоги, мол? Вот и я, сколько живу, тоже не видел. Как пить дать пистонить повез, архаровец…

– Молодец, отец. А что это он у тебя – то мужик, то парень? Архаровец вот еще.

– Так крепкий он. И не так чтоб молодой совсем. Как ты, к примеру. Высокий, светлый такой. А по мне-то, всё мальчишка. А почему архаровец? Так нагляделся я за жизнь на тех военных. Я их за версту носом чую.

– Значит, военный. Или бывший, так? Высокий, светлый… Собой-то как, ничего?

– Не, – поморщился швейцар, – чухня скорей… Ты перед ним молодцом!

– Ну спасибо, – улыбнулся Турецкий. А сердце заколотилось. Неужели десятка?!

Нет, нельзя торопить удачу. Сама придет.

Турецкий позвал Чибисова, который продолжал расспросы в зале, чем наверняка уже до смерти там всем надоел.

– Попрошу тебя, Юра, сесть сейчас с… простите, как вас по имени-отчеству?

– Иван Данилович. Морковкины мы.

– Превосходно. Сядь с Иваном Даниловичем и запиши в протокол все, что он тебе сейчас повторит. А я вас прошу повторить по возможности слово в слово. Впрочем, если еще какие-то детали всплывут, ради бога. Кстати, Юра, у тебя случайно с собой нет того фоторобота, который вам помогла составить девица Стругова? Ну того самого мужика?

Чибисов достал из записной книжки и протянул фото шесть на девять, где был изображен вполне возможный Светличный. Одна беда, был он в темном парике. Как она описала.

– А нового нет? Что у нас уже составили? Хотя откуда? Ну давай на удачу, посмотрим… Иван Данилович, я вам покажу фотографию, а вы посмотрите и скажите – есть ли в ней что-то общее с этим вашим «личкой», как тот себя назвал? Но учтите, что темные волосы здесь могут быть обычным париком.

Морковкин долго рассматривал фотографию, наклонял голову то вправо, то влево, морщился, вздыхал, наконец изрек:

– Ничего не могу сказать, похож. Но не шибко. Я ж говорил – чухня. Тут-то худой, – он двумя пальцами провел себе по щекам, вдоль усов, – а глаз невидный. Мелкий глаз, с косинкой… А может, похож? – спросил у Турецкого с надеждой. Видно, очень уж хотелось ему помочь в таком деле.

Александр Борисович не стал продолжать расспросы, а позвонил Гоголеву, поинтересовался, где Славка. Тот взял трубку. Турецкий попросил экстренно доставить в «Павлин» самый последний вариант фоторобота Светличного.

И пока Чибисов подробно записывал в протокол показания швейцара, фотографию подвезли. Иван Данилович, едва глянул, так с ходу радостно развел руки в стороны:

– Ну он! Другое ж дело! Вот, видал? – Он тыкал пальцем в щеки фоторобота. – Я и говорю, настоящая чухня!

– Этот экземпляр, Юра, размножить и каждому члену бригады сунуть в карман. Чтоб постоянно при себе был. Ну, Иван Данилович, порадовали. Спасибо. Поеду теперь к вдове…

Он быстро понял, что вдове было за что ненавидеть свой родной город. Мало того что унизили мужа, еще и угробили. Оборвали блистательное будущее на новом подъеме.

И когда Турецкий дозвонился до квартиры Саблиных на Съезжинской, где, как ему объяснили питерские коллеги, семья бывшего губернатора, несмотря ни на какие перипетии судьбы, занимала практически половину этажа большого дома, какие-то посторонние, видно, люди долго выспрашивали его, кто он и по какой причине звонит.

Полностью представляться Турецкий не стал, просто сказал, что прибыл из Москвы по поручению Президента России. На той стороне провода воцарилась настороженная тишина. Ее нарушил резкий и не очень приятный для слуха голос:

– Говорите, вас слушают.

– Нина Александровна? – вежливо спросил Турецкий, которому уже надоели эти многочисленные вопросы и разные голоса в трубке.

– Я. А кто вы?

Вот теперь он представился полностью. С длинным перечислением своих чинов и должностей. И снова сослался на указание президента. А заодно принес свои глубокие соболезнования.

– Я поняла. Что вы от меня хотите?

– Надо встретиться. Желательно в ближайшее время. Можно сегодня.

– Вы что, ничего не знаете? – В голосе женщины прозвучала откровенная враждебность.

– Простите, что я должен знать? Я приехал сегодня утром и с той же минуты занимаюсь тем, что допрашиваю возможных свидетелей по делу вашего супруга.

– И вам никто ничего не говорил?

– Я могу только повторить сказанное.

– Сейчас первый час, а в три похороны мужа! – почти с надрывом крикнула она. – А вы говорите: встретиться! Разве это не издевательство?!

– Повторяю, я этого не знал. Сочувствую вам, давайте перенесем разговор на завтра.

– Да послушайте, как вас? О чем мне с вами говорить? Вас прислал президент? Вот и занимайтесь своим делом!

– Следственные мероприятия требуют, – холодно заговорил Турецкий, – чтобы были допрошены все – подчеркиваю, все – свидетели возможного преступления. И вы не исключение. Кроме того, я обязан признать вас потерпевшей по делу. Вы сами назначите время или вас пригласить повесткой?

– Вы сказали – преступление? Значит, убийство, да? Я была права, да?

– В настоящий момент я могу вам сказать только одно. Я уже располагаю некоторыми фактами, которые могут послужить предварительным подтверждением небезосновательности выдвинутой вами версии. Иначе говоря, мне срочно нужны некоторые сведения, которыми можете располагать пока только вы. Оттого и такая спешка. Поверьте, не хотел вас ни оскорбить, ни обидеть.

– Мы отпеваем и хороним Толю в лавре. Вы знаете, где это?

– Я бывал в Ленинграде.

– А… ну да. Может быть, вам будет удобно… подъехать? А потом мы могли бы и поговорить. Поймите меня правильно…

– Хорошо, я подойду к вам, Нина Александровна. А вы крепитесь. Мне говорили, что вы женщина сильная, желаю вам…

Когда он приехал, отпевание в храме уже началось. Народу было много, внутри не протолкнуться. Да и не любил, честно говоря, Александр Борисович все эти долгие церемонии. Поэтому он решил ждать на улице, а потом подойти к новой могиле и положить четыре розы, купленные здесь же, у кладбищенских ворот.

Время тянулось медленно. Последние дни апреля все подряд отличались летним уже теплом. А он из «Павлина» отправился на квартиру, куда уже доставили его и Славкины вещи. Грязнова не было. И он переоделся, сменил привычную куртку на вполне пристойный темно-серый костюм с черной шелковой водолазкой. И неофициально, и в то же время вполне траурно, соответствует положению вещей.

Наконец народ потянулся на выход…

Речей было произнесено немного, и, как понял Турецкий, говорились они главным образом теми, кто присутствовал на последнем торжестве Саблина. Несколько женщин в темных косынках окружали вдову, что-то нашептывали ей на ухо. Она была безучастна.

Но вот окончились и речи. За дело принялись профи Александро-Невской лавры. И не прошло четверти часа, как насыпанный холм утонул в венках и массе живых цветов. Установили большой фотопортрет покойного – задумчиво-улыбчивое лицо его смотрело с откровенной иронией на происходящее вокруг действо. Турецкий даже подумал, что эта фотография выбрана была не без расчета: мол, говорите теперь что хотите, а мне наплевать.

Вокруг могилы стало пустеть. Кто-то объявлял, переходя от группы к группе, где состоятся поминки. Добавлял, что автобусы ждут слева от ворот.

Александр Борисович подошел к могиле, положил цветы, постоял склонив голову – ритуал, куда денешься, – и повернулся к вдове.

Он и рта раскрыть не успел, как она сама назвала его по имени-отчеству. И приподняла темную вуалетку на лице.

«А она выглядит не так уж, чтоб совсем уж… – подумал привычно. И одернул себя: – Грешные мысли у свежей могилы не делают тебе чести, Саня…» Грязнов бы точно не упустил возможности сыронизировать по этому поводу.

Турецкий взял протянутую ему ледяную ладонь в обе руки, подержал, согревая и тем проявляя глубокое сочувствие ее горю.

– Могу я попросить вас проводить меня к машине? – тихо сказала она. Ничего в ней не осталось от той хриплой телефонной зверюги. Была просто очень милая, даже симпатичная, но слишком уставшая женщина, чувствующая себя безумно одиноко в окружающей ее толпе близких и знакомых.

– Я тоже на колесах. Может быть, вы предоставите свой транспорт подругам? – Он кивнул на женщин в черном, глядящих на него и вдову с навязчивым интересом. – А я вас отвезу куда скажете. По дороге можно будет и поговорить.

– Пойдемте, – просто ответила она, опираясь на его руку, и обернулась к женщинам: – А вы езжайте и скажите, пусть начинают. Я приеду… чуть позже… – И отвернулась. – Пойдемте, – повторила она и добавила уже для одного Турецкого: – Терпеть не могу этих поминок…

– Сочувствую. Я тоже отрицательно отношусь к подобному дикарству.

– Видели, как он смотрит?

Турецкий понял, о ком она.

– Ему уже проще. Поэтому.

– Да-да… Ну рассказывайте.

– Пожалуйста, соберитесь, успокойтесь и давайте немного вспомним тот вечер…

– Я, как сейчас, все вижу перед глазами.

– Отлично. Кто такая Кутепова?

Нина Александровна даже остановилась, с удивлением уставившись на Турецкого. И во взгляде ее появилась такая враждебность, что ему стало даже немного не по себе. Опять закрылась, что ли?

– Мой интерес совсем не праздный, можете поверить, – жестко добавил он. – Скажу больше, меня интересует даже не столько эта женщина, сколько ее спутник. Вы знакомы с ним?

– Не понимаю, о ком вы говорите, – растерялась она. – Какой спутник? Мы никакого спутника не приглашали…

– И тем не менее он был. Мне даже известно, где он сидел. Когда и с кем уехал. Но я хотел бы услышать подробности от вас. Итак, сначала: кто такая Кутепова?

– Лично я с ней никаких контактов не имела… – неуверенно начала Нина Александровна. – Ее знал муж… Они еще в Париже познакомились, когда он… Ну, в общем, вы понимаете.

– Когда он, попросту говоря, сбежал от правосудия? От обвинений, выдвинутых против него? Вы это хотите сказать?

– Толю действительно замордовали, – устало сказала она. – А в той ситуации его бы загнали за Можай и на том успокоились. Тянули бы время. А у него инфаркт. Один, потом другой…

– Не будем возвращаться к столь отдаленному прошлому. Он поддерживал с этой Кутеповой какие-то отношения? Извините за прямоту моих вопросов. Я вам постараюсь все потом объяснить.

– Что я могу сказать? – В ее голосе опять проявилась враждебность. – Она известная… как бы поточнее выразиться… этакая Летиция Каста русского разлива. Топ-модель.

– И это все, что вам о ней известно? А зачем ее пригласили на презентацию? Элемент эффекта?

– Вы абсолютно правы. А Толя, я должна сказать, в отдельных моментах был несколько… неуправляем. Принимая решения, не всегда просчитывал последствия. Да, Кутепова – заметная фигура в питерской тусовке. Но ее присутствие в качестве едва ли не первой фигуры на презентации, по моему твердому убеждению, снижало важность самой идеи презентации. Превращая ее в непонятное шоу. Я говорила ему, но он не хотел прислушаться.

– Она получила приглашение заранее или в последнюю минуту? На одно, как говорится, лицо или со спутником?

– Толя оповестил заранее. А про спутника мне ничего не известно. Приглашения были именные.

– Вы сами встречали гостей?

– Естественно, как это положено.

– Значит, охрана приглашения не проверяла?

– Зачем? Чужим у нас было делать нечего. Только свои. Я имею в виду знакомых и близких.

– Она пришла одна?

– Думаю, да. Хотя твердо сказать не могу. Видите ли, Нелли – такая женщина, на которых все немедленно обращают внимание. И если бы рядом с нею в тот момент находился танк, уверяю вас, его никто бы даже и не заметил.

– Красота – страшная сила, – сочувствующе заметил Турецкий.

Нина Александровна искоса поглядела на него, вздохнула и ничего не сказала.

– А теперь вспомните тот не успевший разгореться скандал. С чего все началось и чем закончилось?

– Мне говорили, что Нелли – особа неуравновешенная. Как все звезды, купающиеся в мужских взглядах. И предрекали что-то подобное. Но я не думала, что это случится так скоро.

– Почему же скоро? По моим данным, конфликт возник на завершающем этапе. Все было уже, извините, съедено и выпито, а официанты трудились вовсю.

– Возможно, вы правы. В общем, ей, как обычно, что-то не понравилось, она тут же стала бить посуду, естественно, соответствующая площадная брань, модная нынче в их кругах… Ее кинулись успокаивать, а она еще пуще. Пришлось вывести. Но все уже смешалось. Люди поднялись, началось брожение, пустые разговоры подвыпившей публики, забывшей, по какому поводу они здесь находятся. Нет, я совсем не возражаю, так случается всегда. Не мы первые, не мы последние. Но тут опять откуда-то вылез этот телевизионщик, стал все снимать. Я пробовала возражать: зачем это безобразие! Нетрезвые лица! Двусмысленные ухмылки! Вообще черт знает что! Я администратору говорю: зачем вы это допускаете? Мы же договорились! А он: я не знал, все телевизионщики давно ушли! Я говорю: как же ушли?! А этот откуда взялся?! Ну мы… не то чтобы ссорились, нет, я просто выговаривала этому администратору. А Толя – тот просто купался перед камерой! И так, и этак, с бокалом в руке и без него, с кем-то чокается, пьет! И ведь не подойти – толпа…

– Стоп! – сказал Турецкий. – Вы сказали: с бокалом и без. А куда девался его бокал?

– Понятия не имею… Может, поставил на стол… А, там еще официант крутился.

– Не было официанта. Имеются показания всех, кто в тот вечер работал в зале.

– Но почему я должна не верить своим глазам? Был. И поднос держал в руке. И бокалы были… И чокались…

– С кем?

– Я обязательно должна вспомнить? – как-то беззащитно спросила Нина Александровна.

– Думаю, здесь может быть ключ.

– Тогда мне надо сосредоточиться и все… как бы проглядеть заново. Сейчас не могу, трудно.

– Понимаю вас. Но вспомнить тем не менее просто необходимо. Я дам вам мой телефон, это мобильник. Как вспомните, немедленно позвоните, хорошо?

– Я попытаюсь. – Она взяла визитку, прочитала и кивнула, пряча ее в маленькую сумочку.

Турецкий подвел вдову к «Волге», открыл заднюю дверь и помог подняться в салон, сам сел рядом.

– Назовите водителю адрес.

Она сказала. Водитель кивнул и тронул машину.

– Они просто требовали устроить широкие поминки, – неожиданно сказала она. – Даже какие-то средства выделили. Зачем это все теперь?…

– А послать нельзя было?

Она посмотрела на Турецкого и улыбнулась.

– Увы…

Наконец они подъехали к какому-то шикарному ресторану. Вывеска была выше козырька над входом, и изгибаться, чтобы прочитать название, Александр Борисович не хотел.

– Извините, последний вопрос. Адрес Кутеповой у вас есть?

– Вероятно, дома. Но она здесь наездами, обычно живет в Париже.

– Значит, мы созвонимся. Вечерком?

– Я сама позвоню вам, Александр Борисович. Помогите мне выйти.

Турецкий вывел ее из машины, проводил до дверей, где вдову ожидали серьезные молодые люди в темных строгих костюмах с черно-красными повязками на рукавах.

Простились кивками.

«А ведь у нас действительно кое-что есть!» – подумал Турецкий, возвращаясь в машину, и сказал водителю:

– Давайте-ка, молодой человек, еще разок подскочим к вашему «Павлину»…

Глава 14. ВЕЧЕРИНКА

Наконец им удалось собраться всем вместе. Подбить бабки.

Чибисов задал, конечно, интересный вопрос:

– Как тебе удалось, Александр Борисович, заставить вдову открыть рот?

Грязнов отвратительно-гнусно захохотал, чем чрезвычайно смутил и без того обиженного следователя.

– Я в том смысле, – кинулся немедленно оправдываться тот, – что целых три дня пытался узнать у нее хоть что-нибудь, но натыкался на глухую стену упрямого, враждебного молчания. А ты буквально за полчаса расположил ее…

– Закон надо знать, Юра, – нравоучительно заметил Грязнов. – Где, когда и каким способом. Ясна идея?

– Да ну вас, ей-богу! Я серьезно.

– А суть проста, – снова ответил за Турецкого Грязнов. – Ты когда ее мучил? Когда она вся была в полнейшей растерянности и похоронных хлопотах. До тебя ли ей было? И вообще, кто ты такой? Взгляни на себя ее глазами. Питерский следак, один из тех, кто всю жизнь… ну хорошо, в последние годы, преследовал ее мужа, так? А кто у нас Саня? Представитель самого президента – раз. Он и выглядит как настоящий представитель, я уж не говорю о розах на могилу, – два. И три – застал ее в момент, когда хлопоты кончились. Ну а как он умеет красивой бабе вмиг задурить голову, этого не расскажешь. Такое надо просто видеть. И учиться, Юра. Вот ты и учись, пока у тебя есть возможность. И пока мы тут.

– Очень грамотно изложил, – хмыкнул Турецкий. – Добавить можно? Ты, Юра, делал все правильно. Так и следовало. Исходя из первичного заключения врачей. Но вот тебе акт судебно-медицинской экспертизы. Смотри сюда. Диагноз подтверждается: смерть действительно наступила в результате острой сердечно-сосудистой недостаточности. Чем он мог быть вызван? Скажем, большим количеством выпитого шампанского, которое, как тебе известно, не расширяет, а сужает сосуды. Могу привести десятки примеров, когда человек в похмельном утреннем состоянии принимал вместо рюмки коньяку или водки бокал шампанского или сухого вина и тут же отдавал Богу душу. Если врача не оказывалось рядом. Между прочим, так закончили свой путь многие известные люди. А у Саблина уже была пара инфарктов. Правда, по свидетельству жены, он пил в тот вечер немного. И ситро. Однако официант, ты сам слышал, уверяет, что постоянно подливал в его бокал шампанское. Надо полагать, что Саблин не выливал его на пол или в цветочный вазон. Далее, смотри, чего пишут. В крови… обнаружены следы нейролептиков. Что это значит, всем известно. Когда я вез Нину Александровну с кладбища, нарочно поинтересовался, не принимал ли он в последнее время каких-то нейролептиков. Отрицает категорически. Не было, говорит, никаких причин. Напротив, чувствовал душевный подъем. Медицинская карта также подтверждает, что среди лекарств, которые принимал Саблин, нейролептиков не было. Однако следы нашлись-таки. О чем это говорит? О том, что вполне вероятно в этот вечер ему в бокал того шампанского, который он практически не выпускал из рук, сумели подлить нейролептик.

– Но ты же сам, Александр Борисович, только что сказал, что он не выпускал бокал из рук! – возразил Чибисов.

– Один раз выпустил. Вдова вспомнила, что, когда его снимал крупняком бородатый оператор, на какой-то момент он был без бокала. А рядом стоял с подносом официант, который… на самом деле там стоять не мог.

– Ничего не понимаю, – помотал головой Олег Левин, внимательно следивший за разговором.

– Да, Саня, – поддержал Грязнов, – ты уж объясни нам, дуракам, как это стоял, когда его не было? Интересно!

– Подлинный официант утверждает, что во время этой съемки он находился в другом конце зала. Но видел, что кто-то из его коллег подошел к Саблину и оператору с подносом, на котором находилось несколько бокалов с шампанским. Я опросил всех – и все отрицают. Я посмотрел их форму – обычные черные костюмы, бабочки. Так, кстати, были одеты в тот вечер и многие гости. Словом, если эта моя версия проходит, налицо преступление. А что касается нейролептиков, то их у наших коллег из известных спецслужб хватает выше крыши – и мгновенного, и замедленного действия. Не мне вам рассказывать. И заметьте, приступ произошел примерно через час-полтора после этого эпизода, то есть в тот момент, когда у убийцы была твердая уверенность, что его жертва окажется в автомобиле и вдали от любой клиники. Так и произошло. Видимо, было уже известно, что после презентации Саблин отправится в Комарово, а не на свою квартиру на Съезжинской.

– А скандал с Кутеповой послужил тем отвлекающим маневром, который позволил убийце, или убийцам, что называется, вплотную приблизиться к Саблину? – словно бы у самого себя спросил Чибисов.

– Вот именно, Юра, – подтвердил Турецкий. – А ты говоришь, что ничего не смог добиться! Правильные выводы, брат, делать – это великое умение. С чем тебя и поздравляю…

– Однако знание не облегчает задачи, – возразил Чибисов. – А мы, по сути, знаем лишь то, что в зале присутствовал человек, похожий на фоторобот киллера Светличного. Но при чем здесь он? Он же не стрелял из снайперской винтовки!

– Верно. Но он, по всей вероятности, организовал подход к Саблину. А сделали дело его подручные, назовем их так: бородатый оператор и официант. А разыграно, я вижу, было просто, как по нотам. Отсюда для нас проистекают следующие задачи. Первая: по списку гостей отыскать всех телевизионщиков, которые были на презентации. И всех опросить. Вторая: весьма невнятные показания дали охранники, никакой толковой информации. Проверить, кто они и откуда, могут наклюнуться связи. Наконец, третья: Кутепова и ее личный телохранитель, «личка». Ну этим я займусь сам. А тебе, Юра, беготня. Я закончил, господа, можете мне налить. Передаю слово Грязнову. Что слышно из Москвы, Вячеслав Иванович?

– С Москвой погоди, – предупреждающе поднял палец Грязнов. – Давай твой вопрос закончим. Ты сейчас как этот… как Мегрэ, всем все разъяснил. Но это слова, а где документы? Материалы где? На основании чего суд будет принимать решение?

– Вдова мне уже звонила. Она вспомнила то, о чем я ее просил. И завтра, прямо с утра, она будет в прокуратуре, у нас, Семен, – кивнул Турецкий Маркашину, который потягивал попеременно то из рюмки, то из кофейной чашки, – где мы ее допросим. Картину дополнят свидетели – служащие «Павлина». Наконец, ожидает своей очереди ослепительная красавица Нелли Кутепова…

– Вот этот последний пункт меня волнует больше всего, – заметил Грязнов.

– Батюшки мои! А ты не боишься?

– Чего? – не понял Грязнов.

– Она же роковая баба! Знаешь, скольких мужиков прикончила?… Ну давай, допрашивай сам, но чтоб ко мне после никаких претензий!

– Да что ты мне мозги пудришь?! Я про другое…

– Погодите, мужики, – остановил новый накат смеха Гоголев. – У меня есть свой вариант. Если не возражаете.

Никто, конечно, не возражал.

– Допрашивать ее сейчас – гиблое дело. Что мы ей можем инкриминировать? Да ничего. Кроме того, что ее увез, извините, пьяную, трахать какой-то хлюст, похожий на киллера. А она его ни сном ни духом… В отключке была девушка, а очнулась утром в собственной постели. Вот и весь сказ.

– Я, между прочим, хотел сказать то же самое, – вмешался Грязнов. – А ты остришь тут, понимаешь… – Он обидчиво посмотрел на Турецкого. Тот поднял обе руки: сдаюсь! – Ну так в чем твое предложение, Витя?

– Скажу. Нужен толковый Николай Николаич.

– «Хвост», что ли, приделать?

– Вообще взять ее под колпак. Если тут нет случайности, наш киллер обязательно всплывет. Поставить телефон на прослушку, а с самой глаз не спускать. Но делать все максимально осторожно, потому что киллер, как это видно, мужик тертый.

– Как насчет санкции, Семен? – спросил Турецкий.

– Будет, – лаконично ответил Маркашин.

– Вопрос решен, – констатировал Турецкий. – Адрес, чтоб тебе не искать по справочной, мне вдова продиктовала, на. А еще она мне сказала, что мадам собирается отбыть за границу. И задержали ее в Питере два обстоятельства: во-первых, презентация, на которой Саблин просил ее обязательно присутствовать, это Нина Александровна слышала своими ушами, и, во-вторых, необходимость оформить какие-то документы на купчую дома. Она где-то в пригороде собирается особняк приобрести. Если уже не приобрела. Но тогда мы можем лишиться свидетеля. Поэтому придется поспешать, дорогой Виктор Петрович. Улетит ведь – и с концами. А тогда может и киллер накрыться.

– По киллеру разговор будет особый. Я дам информацию, – заметил Грязнов.

– Ну так чего ты ждешь? – удивился Турецкий. – Давай.

– Ишь какие быстрые! У меня не только по этому Светличному. Еще кое-что есть.

– С бабой закончили? Или еще будут какие соображения? – спросил Гоголев.

– В общих чертах, – подтвердил Турецкий.

– Тогда почему посуда пустует? И еще, у нас вечеринка или производственное совещание?

– Вечеринка по-русски, – пробурчал Грязнов. – Олег, наливай, к тебе бутылка ближе… Слушай, а что это за партия такая – «Солидарность трудящихся»? Я целый день о ней слышу. Ты успел тут разобраться?

– Кое в чем, – кивнул Левин. – Я специально к ним ездил. Со всем руководством беседы имел. Ну и с Андреем Юрьевичем – в первую голову. Если хотите, могу вкратце.

– Давай. Под рюмочку, – сказал Грязнов, поднимая свою.

Выпили, стали закусывать.

– Если вы не возражаете против небольшой лекции, то я… – начал Олег Левин.

– Одной больше, одной меньше, – хмыкнул Грязнов. – Какая разница?

– Славка, – вмешался Турецкий, – ты чего-то вроде капризничаешь? Это тебе не нравится, то… Сам же Олега просишь!

– Да ничего я не капризничаю, ребята. Просто мне очень не нравится моя роль. Ну честно, чего я тут, в городе, делаю? На кой хрен мне приказали ехать? У меня же главные дела сейчас именно в Москве! А я тут вынужден сидеть и ничего не делать. Как свадебный генерал!

– Почему – как, – засмеялся Гоголев, стараясь немного утишить горячность Вячеслава. – Оно так и есть. Только разница в том, что не свадебный, а похоронный. И ты не один, а вас тут целая команда.

– Во! Спасибо, удружил… Тогда надо было хотя бы на похороны съездить.

– Могу тебя утешить, – сказал Турецкий, – ничего интересного.

– Руководство-то хоть было? – спросил Гоголев.

– Не в курсе, – пожал плечами Турецкий. – Их в лицо я не знаю. Народу много было, а кто… Да я и стоял в стороне. Ну ладно, это пустое, как говорит обычно мой друг Грязнов, давайте Олега послушаем…

– А я уж и позабыл, о чем хотел рассказать, – засмеялся Левин. – Ах, ну да! Был я у них, на Невском. Роскошное помещение, современная обстановка, чинная тишина. Не партийный офис, а строгая банкирская контора. Для элиты.

– Вы недалеки от истины, Олег Борисович. – вмешался Маркашин. – Помещение партии «Солидарность трудящихся» предоставила финансовая группа «Пальмира-бизнес». А ее президент, Олег Вадимович Дерипов, является членом исполкома этой партии. Он вместе с Болдиным и есть главные заводилы.

– Тогда почему устранили не их, а каких-то Каждана с Вараввой? – спросил Грязнов. – Убирают обычно лидеров, а не второстепенных лиц.

– Деньги, Слава, никогда не бывают второстепенным делом. Особенно в партийной работе, – возразил Гоголев. – Этот вопрос мы уже прорабатывали с Олегом. Другой вопрос, что следующими кандидатами могут стать и лидеры. Тогда, как говорится, все конкуренты устранены и Родион Алексеевич может спокойно праздновать победу. Загодя. Без головы и кармана любая партия недееспособна.

– Ну короче, – продолжал Олег, хмурясь, что его все время перебивают.

Грязнов тут же усек это обстоятельство и заметил с улыбкой:

– Ты не обижайся, Олег. Мы же договорились, что у нас вечеринка, а не производственное совещание. Продолжай.

– Тогда еще короче. Я встретился с обоими – и с Болдиным, и с этим Дериповым. Понравились мужики. Толковые, спокойные. Не кричат, руками не размахивают. Деловые. Они, кстати, и подтвердили то, что Виктор сейчас сказал. Один к одному. А что касается их программы… Ну два предваряющий слова. Все, что сейчас происходит в стране – в смысле политики и экономики – можно критиковать, однако, по убеждению Болдина, созданы все предпосылки для дальнейшего реформирования и перехода к рыночной системе. В России появились понятия о финансово-кредитной политике, никто не спорит, что в основе рынка лежит конкуренция, имеется возможность продавать и покупать валюту, наконец стало понятно, что базой конкурентоспособной экономики является частная собственность. Что противоречия должны и могут решаться в рамках Гражданского кодекса. Поэтому можно считать, что первый этап реформ пройден.

– А они учитывают, эти теоретики, – встрял опять Грязнов, – что криминалитет вообще, а питерский в частности, делает все, чтобы противоречия между конкурентами решались не в рамках закона, а на уголовных разборках и стрелках? И что это им пока удается гораздо лучше, чем всем остальным? На себе ж должны были почувствовать. В первую очередь.

– Да у них только об этом и разговоры… И тем не менее они полагают, что пришло время второго этапа. То есть механизмы реформ уже есть, но теперь их надо заставить работать. Надо понять, какой дисбаланс сложился между политическим, экономическим и социальным уровнями развития общества, и устранить все перекосы, чтобы смогла наконец заработать полноценная рыночная экономика. По некоторым подсчетам, говорят они, в нынешнем году доходы в частном секторе могут составить порядка семидесяти миллионов долларов. Однако государство самоустранилось от влияния на частный сектор. Рынок нельзя регулировать, как мы это делаем постоянно, на него можно только влиять, устанавливая и поддерживая правила его функционирования. Вот к обеспечению соблюдения этих правил и должна сводиться основная роль государства. А что происходит на самом деле? Они отмечают, что все основные балансы выведены в офшоры, к примеру, на тот же Кипр, на Каймановы острова и так далее. Поэтому важнейшая задача государства – вернуть средства на баланс резидентов, сделать бизнес прозрачным. И здесь принципиально важна прозрачность хозяев, когда будут ясны их цели и стратегия. А Россия пойдет по нормальному, корпоративному пути развития. Для этой цели также требуется привлечение капитала, а следовательно, необходимо и изменение налоговой политики, иные меры, в том числе и государственного принуждения. В прошлом году доход в частном секторе составил сорок восемь миллиардов долларов. А тридцать миллиардов из этой суммы были вывезены за кордон. Вот и проблема для государства. Далее. Мало кто из нас может с ходу назвать руководителя «Кока-колы» или там «Форда». У нас же за каждой компанией стоит тот или иной олигарх. Мировой опыт доказывает, что в основе существования корпораций лежит коллективный договор между властью и бизнес-сословием. У нас же пока – сговор чиновников с предпринимателями. То есть, иными словами, в основе второго этапа реформ должен быть переход от экономики физических лиц к экономике юридических лиц. Тогда акционерами корпораций становятся широкие массы, которые и будут называться средним классом. И российский капитал наконец заработает на благо своей страны. Это понятно? Вот, в сущности, и вся программа.

– Мудрёно… как говаривали у нас на Алтае, – заметил Грязнов. – Но, наверное, правда. И чем же тогда эта программа так опасна, что вопросы снимают киллеры?

– Опасность не в программе, – улыбнулся Олег. – Хотя и она не по душе большинству наших олигархов. Опасность тут в другом. Мне заявлено, что функционерами партии подготовлен довольно обширный списочек конкретных физических лиц, хранящих свои миллиарды на Кипре. А в нем есть и москвичи, и питерцы, и из других регионов. Указаны и расчетные счета многих из них. И этот список – сразу предупреждаю вопрос: нет, мне его не показали, – готовили или принимали участие в его подготовке как раз Варавва и Каждан.

– А почему они его не опубликуют? – спросил Турецкий. – Как нынче делают газетчики? Напечатают криминальный материал на какого-нибудь того же олигарха, а в конце припишут: считаем нашу публикацию официальным запросом в Генеральную прокуратуру. Или в Министерство внутренних дел. Или еще куда-нибудь.

– Я не получил четкого ответа на этот вопрос. Скорее всего, они рассматривают этот материал пока в качестве серьезного, даже ударного, компромата в предвыборной борьбе. И как аргумент для президента и правительства, которым и будет представлена программа. До победы или после, сказать не могу.

– Мудрят господа демократы… – вздохнул неугомонный Грязнов. – Все пытаются левой ногой чесать правое ухо.

– Они не столько демократы, – возразил Олег, – сколько нормальные бизнесмены, которые хотят от государства одного – ясности.

– А темнят они, Слава, – нравоучительно заметил Турецкий, – потому что их отстреливают. И вероятнее всего, именно те, кто проходит по их списку. А то, что в списке фигуры далеко не рядовые, я могу себе представить. Вряд ли того же Саблина стал бы заказывать хозяин булочной на его улице. Нет, тут надо брать выше. Много выше. Искать на самом верху. Так чего ты намекал, Вячеслав Иванович, про какие-то московские дела, которые из-за твоего отъезда остановились? Плохи твои дела, значит, руководить не умеешь.

– Эт-то бабка надвое сказала! – торжественно произнес Грязнов. – Ладно, раз подошла и моя очередь, открывайте ваши глаза и уши.

– Во дает, Хоттабыч! – хмыкнул Гоголев, но Грязнов уже не обратил на него внимания.

– Я тоже не стану растекаться мыслью по древу. Однако слушайте…

…Убывая в командировку, Вячеслав связал Алексея Кротова со своим хорошим товарищем – Володей Кондратьевым, начальником оперативного отдела подмосковного РУБОПа. Конкретные задания получили и сотрудники «Глории». Операцию нужно было провернуть оперативно, но, главное, почти незаметно. Задействовать своих муровцев Грязнов не решился. Раз уж завязаны крупные фигуры, что они с Турецким постоянно обсуждали в кабинете Меркулова, то сохранить готовящуюся операцию в тайне практически невозможно. МУР и без того наводнен криминальной агентурой. Вмиг донесут – и операм перекроют дыхалку.

Итак, прикрывшись родной «Глорией» от происков вражеских агентов, количество которых, как с ними ни борись, только увеличивалось, ибо в наше время деньги решают все, Вячеслав Иванович четко распределил роли и последовательность действий.

Первыми пошли Голованов со товарищи. Они разделились. Филя с Самохой отправились в Кратово на поиски соседей покойной бабки Матрены, которой «принадлежал» мобильник Светличного.

Хозяева готовили свои помещения к сдаче на летний сезон. Но, как правило, клиентура менялась редко, поскольку москвичи привыкли и к дачам, и к их хозяевам и снимали загодя, часто на два-три сезона подряд. Нормальные москвичи, а не те, что предпочитают отдыхать в Греции или Турции. Поэтому даже дачников соседи знали.

Нужный дом отыскали сразу. И решили сильно не мудрить, чтобы не вызвать у хозяев, народа в основном пожилого, ненужных подозрений. С собой имелись удостоверения участников афганской войны, из-под расстегнутых на верхние пуговки сорочек традиционно выглядывали уголки голубых десантных тельняшек. В общем, свои парни, которые ищут сослуживца, своего бывшего командира Серегу Светличного. Как он выглядит? Да есть одна фотография, но старая, где он моложе…

А у фотографии своя история.

Когда балашихинский Майор, снедаемый нетерпением и собственной уверенностью, поторопился и практически назвал фамилию своего заказчика – из той же конторы, что и Алексей Петрович Кротов, стало ясно, где искать концы киллера. Конечно, сам Алексей проникнуть в святая святых отдела кадров не мог, но вот у Меркулова всегда в нужный момент находились возможности достижения почти невозможных целей.

Нашелся нужный человек и на этот раз. Его хорошо знал и сам Константин Дмитриевич, и Турецкий не раз встречался с ним. Служил этот человек в службе собственной безопасности ФСБ. Ну а уж агентуру имел, кажется, везде, где только требовалось.

Словом, суток, как говорится, не прошло, легла на стол Константина Дмитриевича фотография, переснятая из личного дела Светличного. Только оказался он вовсе не Светличным, а Соболевым. Правда, Сергеем, но Леонидовичем. А помог установить истину фоторобот, усовершенствованный уже в Москве. Фотографию подретушировали, наложили на интерьер квартиры и получилось нормальное любительское фото, которое не стыдно показать и знакомым – вот, мол, какими мы были сравнительно недавно. Этак с десяток лет назад.

Эту фотографию и предъявляли Филя с Самохой жителям Кратова. Говорили, что, по словам Сереги, обосновался он где-то в этих местах – то ли купил что-то, то ли полдачи снял. А адреса не оставил. Вернее, потерялся он как-то…

В третьем или четвертом доме от того, где два года назад еще проживала бабка Матрена, признали человека по фотографии. Ну не так чтоб уж точно он, но сильно похож. А проживает он у соседей, стариков Страховых. Самого Иваном Ивановичем зовут, а хозяйку – Дарьей Матвеевной.

Дальше уже пошла чистая техника.

Хозяева обрадовались, что могут сделать приятное своему постояльцу. Правда, живет он здесь, в дачной глуши, неподолгу, больше наездами, но отдыхает всей душой. Работа у него трудная, все время в разъездах. Он, оказывается, в банке работает, – чему удивился Филя, – и ездит по разным своим филиалам, проверяет их, стало быть, деятельность. Вот и недавно приезжал, разок переночевал, гостинцы привез и укатил по новой. А к нему уже и его помощник прикатывал, Игорек. Что ж это он – помощник, а не знает, где его начальник находится? Нет, возразил Иван Иванович, Игорек сказал, что Сергей Николаевич убыл в командировку, а тут вдруг надобность в нем обнаружилась. Словом, если появится, пусть сразу в банк звонит, на работу. А когда Сергей должен появиться, не сказал.

– Как он устроился, поглядеть-то можно? – поинтересовался общительный Филя, сумевший быстро завоевать доверие хозяев.

– А ты открой им, пущай поглядят, – посоветовала Дарья Матвеевна. – Я чай, не убудет от Сережи-то…

Жилье было почти спартанским. Естественно, устраивать сейчас капитальный обыск было бы неверным – хозяева нужны как союзники, а не испуганные жертвы обмана, узнай они всю правду. Просто, проходя мимо одного из окон, Самоха незаметно поднял шпингалеты. Но если киллер что-то здесь и хранил, то, скорее всего, не в доме, куда может зайти каждый, а где-то в более укромном месте, например в сарае – помещение крепкое, там, видать, помимо дров, которыми топили большую печь, выходящую на обе половины дома, можно было спрятать все что угодно.

После дома погуляли по запущенному саду, подошли и к сараю. Заметили, что нарубленных дров мало – хоть и лето идет, а топить-то приходится. На газу хорошо готовить, а провести отопление – дело очень дорогое, вот и приходится дрова покупать. А потом еще и рубщика нанимать. Бутылку ему ставить помимо денег.

– А давайте, Иван Иванович, все равно ведь делать нечего, мы вам дров наколем? Бесплатно. А что касается бутылки, так и ее сами сообразим, а с вас разве что чем занюхать!

Старик немедля отпер сарай, вручил топор и показал, куда укладывать. О такой помощи он и мечтать не мог. Не Серегу же просить, который и так редко наезжает.

Короче, радостный старик отправился в дом делиться своей удачей и готовить закуску, а Филя с Самохой быстро и ловко приступили к делу. Расколоть несколько десятков березовых чурбаков труда им не составило. И пока этим делом занимался Самоха, Филя обследовал сарай. Если бы киллер захотел здесь что-то спрятать, он выбрал бы такое место, куда наверняка не добрался бы старик хозяин в силу прежде всего своих физических возможностей. Значит, где-то ближе к крыше.

Не прошло и много времени, как Самоха услышал:

– Ну-ка бегом сюда!

Филя сидел на приставной лестнице под самым коньком и доставал из-под застрехи целлофановый пакет. Сняли целлофан, развернули газеты, затем промасленную тряпку и увидели новенький пистолет Макарова, а рядом такой же замасленный глушитель.

– Связывайся с Денис Андреичем, – сказал Филя. – Что будем делать? Понятых приглашать, светиться либо все обратно и выставлять засаду?

Вопрос был уже не просто дальнейшей тактики, но, возможно, и стратегии.

– Ты на газетку-то взгляни, – посоветовал Самоха. – Ни о чем не говорит?

Газета была действительно интересная. Название самое распространенное в армейских частях – «На боевом посту». Но эта издавалась в воинской части, расположенной в Балашихе. Бывают всякие случайности, проколы, но чтоб проколоться так красиво – это надо было уметь! Оружие тоже новенькое, можно считать, в заводской смазке, и номерок не тронут напильником дяди Вити.

Денис Грязнов выслушал сообщение и велел ждать.

Вскоре он перезвонил и сообщил, что к ним уже выехал помощник начальника МУРа майор Савелов Геннадий Алексеевич. Находка должна быть задокументирована, изъята, Самохину возвращаться в Москву, а Филиппу Агееву предстояло подежурить на тот случай, если вдруг господину Соболеву-Светличному понадобится вернуться на дачу за спрятанным оружием…

Находка оказалась как нельзя кстати.

Операция с Майором вошла в решающую стадию. Его пришлось поторопить. Кротов позвонил ему и сообщил, что вынужден отбывать в срочную командировку, поэтому готов прямо немедленно забрать с собой то, что есть из указанного списка, а остальное отложить на две-три недели. Майор сказал, что посылка в принципе готова, за исключением… Ну в общем, по пословице – котлеты отдельно, а мухи отдельно. Кротов понял, что нет еще гранатометов «муха». Они ему в принципе и не нужны были, так, для общего счета. А брать Майора решили во время передачи товара.

Дальше все было расписано. «Мерседес» Крота сопровождал крутой джип, в котором под видом бизнесмена разместились собровцы Кондратьева. Выехав из части на собственном «приколотом» «УАЗе» последней модели со всяческими прибамбасами в виде дополнительных фар на кронштейне, никелированных мощных клыков и решеток, Майор удивился было столь серьезной охране, но, видя ледяное спокойствие клиента, тоже успокоился: с таким грузом действительно нежелательны случайности и проколы с милицией. Майор в сопровождении почетного эскорта проехал перелесок и свернул на боковую грунтовую дорогу. Метров через двести вырулил на небольшую поляну. Сюда же подъехали и «мерседес» с джипом.

Ничего не подозревающий Майор вышел, открыл заднюю дверь и показал подошедшему Кроту свертки, упакованные в брезентовые чехлы. Алексей Петрович, как покупатель въедливый, предложил Майору предъявить товар лицом, а сам пошел к «мерседесу» и вернулся с кейсом. Увидев оружие и пересчитав его, Крот открыл кейс и спросил, на сколько потянул данный товар. Майор назвал сумму, а Крот стал передавать ему пачку за пачкой. Майор посмотрел – в кейсе оставалось еще много пачек – и подумал, что с таким клиентом, который особо не торгуется, не только можно, но и нужно иметь дело. Поинтересовался, когда может состояться следующая встреча. Кротов ответил, что сразу по возвращении позвонит. Вероятно, через две недели. Майор попрощался и сел за руль своей машины, ожидая, что охрана Крота сейчас заберет свертки с оружием. И охрана вышла из джипа, но взяла не оружие, а грубо выхватила самого Майора из салона и уложила его физиономией на капот, при этом довольно болезненно пройдя кулаками по его ребрам.

Ни спрашивать, ни возражать смысла уже не было. Майора обыскали, вытащили личное табельное оружие, ключи, документы, потом швырнули его на заднее сиденье его же автомобиля. По бокам устроились двое могучих парней в бронежилетах и камуфляже, третий сел за руль, и вся кавалькада устремилась в Москву…

И наконец, Голованов. Сева клял себя последними словами за несообразительность. Ведь побывал уже один раз на Старой Басманной, в доме тридцать шесть. Правда, в одиннадцатую квартиру попасть не смог, поскольку соседи твердо и уверенно проинформировали его о том, что вообще-то Сергей Николаевич Светличный проживает здесь, а точнее – прописан, но настоящее свое местожительство имеет где-то под Москвой, в одном из дачных поселков. Квартиру же свою двухкомнатную он сдает азербайджанцам, семейной паре, которая занимается торговлей на Преображенском рынке. Дома они бывают лишь поздними вечерами.

Описали соседи и внешность Сергея Светличного – в принципе совпадало.

И вот теперь отправились Сева с Демидовым не к соседям, а один – в РЭУ, другой же – в отделение милиции. И сразу наступила полнейшая ясность.

В паспортном отделе милиции Голованову сообщили, что Светличный им известен как лицо без определенных занятий, привлекавшийся в прошлом за мелкое хулиганство. Вдобавок он ухитрился потерять либо пропить свой паспорт, уверяя, что его у него украли. Выдали новый, вместе с выговором начальника паспортного стола. Но в последнее время его не видно, говорят, получил наследство, дачу заимел в ближнем Подмосковье. А квартиру сдает, как это нынче делают многие. За свои большие квартиры баксы получают, а сами ютятся по каморкам и углам. И ведь не прищучишь, закона такого нет, чтоб запрещать. Оформил – и гуляй себе.

Показали и фотографию Светличного, из тех, что вклеивали в новый документ. Поинтересуйся Сева раньше, он сразу бы увидел, что все сходство Светличного с человеком, пользующимся его документом, заключается в том, что у обоих худощавые лица и оба светловолосые. Но теперь уже все это не имело никакого значения, так как на руках имелась подлинная фотография Сергея Соболева, бывшего майора ГРУ. Такого же, кстати, как Алексей Кротов и сам Сева Голованов.

В принципе ведь и служили-то они примерно в одни и те же годы. Ну Кротов – тот, конечно, пораньше. Но сколько ни всматривались они с Севой в фотографию Соболева, так и не смогли вспомнить бывшего коллегу.

Тем не менее вопрос отпал сам, подлинный Светличный оказывался вне подозрений. Впрочем, даже если бы они и оставались – ну, к примеру, он сам продал свой паспорт Соболеву, – то отыскать подлинного Светличного было практически маловероятно. Поэтому поставили точку. Пока, до окончательного выяснения обстоятельств…

Дальнейшие события, продолжал свой рассказ Вячеслав Иванович, протекали следующим образом.

Майор, пока его везли на Петровку, тридцать восемь, успел сделать единственно правильные для себя выводы. Он просчитал все и решил сотрудничать со следствием. И после первого же обстоятельного допроса, для участия в котором подъехал сам Меркулов, задержанный признал свою вину. А что ему оставалось, если все улики налицо – и оружие, и валюта, помеченная к тому же специальным светящимся составом. Уголовное дело против майора Вооруженных сил Российской Федерации Герасименко Алексея Захаровича возбудила Главная военная прокуратура по статье 226 («хищение либо вымогательство оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств»). Были и отягчающие обстоятельства: во-первых, «группой лиц по предварительному сговору», во-вторых, «неоднократно» и, в-третьих, «с использованием своего служебного положения». Естественно, в такой ситуации разве на что и можно было рассчитывать – лишь на полное сотрудничество со следствием…

Повезло и Филе Агееву. Напрочь убитые открывшимися обстоятельствами, старики Страховы словно впали в прострацию. Так ошибиться в человеке! Дарья Матвеевна, можно сказать, заболела. Легла и глаза закрыла, чтоб мир этот подлый не видеть. Она ж ведь к Сереже-то всей душой, гостинцы от него принимала, а он самый натуральный кат, убийца…

Легкий характер Фили помог снизить накал отчаяния. А закончил он свой треп тем, что даже уговорил хозяина, Ивана Ивановича, подежурить вместе с собой, в очередь, по часику. Все равно ведь, жаловался старик, по ночам сон подолгу не идет. Вот Филя и предоставил ему возможность отличиться перед Родиной за свою оплошность невольную.

Старик бдил честно и разбудил Филю во втором часу ночи, прошептав, что слышал шаги возле сарая. Кто-то там вроде возится. Филя вмиг проснулся и тут же оказался на улице, слабо освещенной фонарем на столбе. А еще спустя мгновение он где перебежками, а где и по-пластунски переместился к густой тени сарая. Увидел качающуюся лестницу-стремянку. Она поднималась к крыше. Потом по ней медленно, прислушиваясь к уличным шумам, пополз силуэт человека. Зашуршало под самой крышей – это ночной пришелец нащупал и вытаскивал сверток из-под стрехи. Сымитировал «игрушку» Филя, обернул газетами и целлофаном изогнутый обломок водопроводной трубы.

Наконец человек пополз по лестнице вниз. Филя тоже внимательно прислушивался: один гость или у него где-то рядом прячется напарник. Но все вокруг было тихо. На всякий случай Филя дал гостю возможность дойти до самого забора, через который тот намеревался покинуть двор, и в последний момент, когда мужик собрался подтянуться на руках со свертком, устроенным за пазухой, напрочь вырубил его одним секущим ударом по шее. Ночной гость беззвучно, даже не икнув, завалился в траву.

И снова стал слушать Филя – нет ли напарника. Тишина. Вот тогда он спокойно уже взвалил довольно-таки увесистого малого на плечо и отнес в дом, на половину Сергея Светличного. Там он парня устроил в полусидячем положении у стены, связал по рукам и ногам, очистил карманы, чтобы знать, с кем имеет дело, и решил, что самое время и поговорить с… что там у него в ксиве написано? Игорь Сергеевич Рачонкин, семьдесят второго года рождения. Ишь ты, сопляк, а туда же!

Полведра воды на голову привели парня в чувство. Лампочка была неяркой, но Игорь щурился, будто от режущего глаза света. И на все вопросы отвечать отказался. А Филя и не считал себя мастером допроса. Он плюнул, покрепче затянул на Рачонкине веревки и спокойно отправился спать.

Утром же, по его звонку, прибыла команда «Глории», чтобы завершить операцию в Кратове.

Старики уже отошли от стресса, помогло и ночное происшествие, поэтому простились тепло. Не забыли поблагодарить и за наколотые дрова.

Сыщики уезжали спокойные, почему-то уверенные, что Соболев сюда больше не вернется. Да и не было здесь у него ничего такого, что было бы жаль оставить. Самый тщательный обыск так ничего и не дал. Хозяева больше не обижались, понимая, какой опасности нечаянно подвергали себя…

– Хотите знать, кто этот Рачонкин? – задорно спросил Грязнов. – Отвечаю. Подручный нашего киллера. Во время допроса ему подробно объяснили ситуацию, предъявили материалы следствия, после чего он назвал некоего менеджера Акимова, через которого, как через АТС, осуществляются у них практически все контакты. Иными словами, господа благодарные слушатели, – продолжал с некоторым пафосом Вячеслав Иванович, чувствуя, что уж его-то информация дала сто очков всей остальной, – если все идет по плану, то в настоящий момент очень может быть так, что наши коллеги в Москве уже колют основное звено в длинной цепи преступлений. Прошу оценить!

– Нет слов, чтобы выразить… – Турецкий поднялся, держа рюмку в вытянутой руке. – Друг мой Вячеслав, как обычно говорит другой наш друг – Костя, если, как ты сказал, так пойдет и дальше, то я просто уверен: через день-другой мы покинем наших гостеприимных хозяев, оставив о себе самые лучшие впечатления и воспоминания. А еще я хочу сказать со всей ответственностью…

Но его торжественную речь оборвали позывные мобильника.

– Черт возьми, – сказал Турецкий и достал трубку из кармана пиджака, висящего на спинке стула. – Слушаю.

– Добрый вечер, Александр Борисович, – услышал он чуть вкрадчивый голос Латникова. – Не разбудил? Не спите?

– Как можно, Валентин Евгеньевич! – Он назвал собеседника, чтобы друзья, сидящие за столом, поняли, чей звонок. – Да и время, в сущности, еще детское.

– Ну и прекрасно, раз вы так считаете. Просьба к вам. Я понимаю, денек выдался нелегкий, но тем не менее не смогли б вы подъехать ко мне сюда?

– Сюда – это, простите, куда?

– В резиденцию. На Каменный.

– А где это – Каменный? – Турецкий пробежал глазами по лицам друзей.

Маркашин стал что-то объяснять жестами, не издавая при этом ни звука. Этакая смешная пантомима.

– Да пусть этот вопрос вас не мучает, я сейчас пришлю машину, и вас привезут. А после увезут обратно. Ну раз не возражаете, жду. – И короткие гудки.

– Вот стервец! – с чувством сказал Турецкий. – И двух слов сказать не дал. Значит, так. Я еду, ничего не поделаешь. Но самое неприятное, что он знает, куда прислать машину. Повсюду глаза! А вы пока не расходитесь, ладно? Я узнаю, чего ему надо, а потом, когда вернусь, обсудим. Давайте, мужики, разливаем, а то там наверняка уже не тяпнуть… Ну, за Вячеслава! – Александр Борисович выпил, поставил рюмку на стол и ухмыльнулся: – А вечеринка-то удалась! Кто возразит?…

Глава 15. ДУШЕВНЫЕ БЕСЕДЫ

Турецкий был приятно удивлен, обнаружив практически в центре шумного, четырехмиллионного города поистине райский уголок, куда, казалось, даже и не долетал шум с городских улиц. Газоны, низкие фонари, стриженый кустарник, много стекла и никакого бетона. Затянутый вьющимися растениями особняк словно сошел со страниц альбома об архитектуре и парковой культуре прошлых веков. Он и рассчитан был на то, чтобы создать соответствующее настроение у самых высоких гостей города – от английской королевы до… видимо, Латникова?

Александр Борисович не ошибся. Первым, кого он увидел, когда в сопровождении пожилого человека в смокинге прошел сквозь недлинную анфиладу ярко освещенных и богато оформленных комнат и оказался в гостиной с ярко пылающим камином и медвежьими шкурами на полу, был именно Валентин Евгеньевич, развалившийся в кресле у низкого круглого стола, заставленного всякими яствами и бутылками. Первый заместитель министра внутренних дел был без пиджака, который валялся на полукруглом диванчике в углу гостиной. Так же свободно чувствовали себя и трое гостей Латникова, расположившихся в не менее вольных позах в таких же креслах. Верхние пуговицы белоснежных сорочек расстегнуты, темные галстуки приспущены, пиджаки на спинках кресел.

Окинув быстрым взглядом присутствующих, Турецкий узнал только губернатора Алексеева, и то лишь потому, что видел его сегодня на вокзале. Двое других были явно незнакомы.

– А вот и сам Сан Борисыч! – не то чтобы радостно, но, во всяком случае, с приятной улыбкой провозгласил Латников и, чуть приподнявшись в кресле, протянул руку для приветствия. – Подвигайте кресло, прошу! – Он широким жестом указал на стол. – С Родионом Алексеевичем вы, кажется, уже знакомы?

– Да. – Турецкий протянул руку Алексееву, и тот, как и утром, вяло пожал ее, после чего Александр Борисович повернулся к незнакомым.

Сидевший ближе лысый и пухлый господинчик с животом, нависшим над брючным ремнем, живо пожал его руку и пробормотал нечто напоминающее «Петюню». А второй, пожилой и одетый с легкой небрежностью – вообще без галстука, рукава рубашки закатаны до локтей, – просто поздоровался и кивнул, ничего не произнеся при этом.

Пока Турецкий подкатывал к столу кресло на колесиках, шустрый официант вмиг освободил для него место за столом и поставил чистый прибор с целой грудой рюмок и бокалов самого различного назначения.

– У нас принято, чтоб каждый ухаживал сам за собой, – улыбнулся Латников. – Наливайте что по душе – водка, коньяк, всякая всячина, накладывайте и давайте еще раз… – Он тяжко вздохнул и поднял свою рюмку. – Помянем, что ли, усопшую душу!

– Да, – подтвердил Алексеев, приподнимая свою, – земля ему пухом, как говорится… Вы были нынче на похоронах? – спросил у Турецкого.

– А как же… Ну что, добрая память? – выпил водки, поставил рюмку и подцепил вилкой нежно-розовый пласт лососины. – А вы, надо полагать, тоже?

Вообще говоря, будучи на кладбище, Турецкий несколько удивился, не обнаружив среди провожающих ни высокого московского гостя, ни местного губернатора. А спросить об этом у вдовы было просто неприлично.

– Да-а… – как-то не очень уверенно протянул Алексеев. – Но не в церкви. Не понимаю я этих… Со свечками, понимаешь, в руках, – явно передразнил он бывшего президента. – Сперва храмы под топор, а после свечки палим… Мы с вашим начальством, – он кивнул на Латникова, – гражданскую панихиду провели. В институте, где Анатолий ректором был. А на кладбище – там столько крикунов собралось… Решили не обострять. Ну и как там?

Турецкий пожал плечами. Как? Да никак. Отпели и зарыли. А вот господин губернатор пенку дал! Не мог он не знать, что Латников никакой не начальник Турецкому. А сказал. Зачем?

Лысый толстячок между тем поднялся и склонился над губернатором, что-то шепча тому на ухо. Губернатор кивнул, и толстяк «Петюня», сделав знак пожилому, подхватил свой пиджак и ушел, на прощанье слегка махнув рукой. Пожилой последовал за ним.

«Ага! – сообразил Александр Борисович. – Оставили для конфиденциального разговора…»

– Закусывайте, закусывайте, – гостеприимно предложил Латников, но тут же задал вопрос: – Как там обстановка-то была?

– А что, предполагалось нечто из ряда вон?

– Нет, я в том смысле, что в связи с этим несчастным случаем… не знаю, как его квалифицируют профессионалы, – Латников с выжидающей улыбкой посмотрел Турецкому в глаза, – появилась масса демагогов, готовых использовать любые методы в политической борьбе. В том числе и неприличные. Кстати, я сам посоветовался с вдовой, и мы решили, что гусей дразнить не стоит. Тем более что пока и окончательного решения нет по поводу естественной смерти Анатолия Ананьевича. Она вам не говорила?

«Знает, что я беседовал со вдовой. А вот о чем – не в курсе. И видно, мучается…»

– У нас вообще не было разговора на эту тему.

– А о чем же, если не секрет? – почти заговорщицки ухмыльнулся Латников.

– О чем? – ухмыльнулся в ответ и Турецкий. – Да так, о жизни.

– Ну о жизни она наверняка может много чего рассказать симпатичному мужчине, так, Родион Алексеевич?

«Эва, господа, куда вас потянуло!…» Турецкий взглянул на губернатора, многозначительно кивающего в ответ: да, мол, она – может!

– Нет, вы меня неверно поняли, – сказал он. – Меня интересовали сугубо профессиональные дела. Точнее, все обстоятельства той презентации. Она ответила.

– Ну и что, есть что-то любопытное? – не отставал Латников.

– Есть, разумеется.

– И какие же ваши выводы?

– Я не готов к окончательному ответу. Могу сказать, что некоторые факты нуждаются в проверке. Проведем дополнительное расследование, кое-какую экспертизу…

Турецкий сознательно уходил от прямых ответов, чувствуя, чтонужно от него этим руководителям, что они желают от него услышать.

– Ну, утверждения вдовы – это мы уже слышали, – недовольно заговорил Алексеев. – Можно подумать, что она сама плохо знала своего супруга. А я долго работал вместе с ним, и видел, и, было дело, участвовал во всякого рода… – Он покачал ладонью, что придало его словам откровенную двусмысленность: по бабам вместе, что ли, ходили или просто пьянствовали в одной компании? – И Толю знал достаточно, чтобы с полным правом утверждать: да, мужик он был поначалу славный, толковый. Но характером обладал часто неуправляемым, несдержанным. При этом был мужиком темпераментным, горячим, – да вы и сами его выступления помните. И до этого дела, – Алексеев щелкнул себя по шее, – и, кстати, до баб, да… большой любитель. А как в Париж сбежал – что уж и говорить! Одни сплошные соблазны. Кто бывал, знает. Так что вот! – Алексеев снова многозначительно возвел очи к небесам. – Результат вполне реальный. Но мы ж часто не можем просто понять характер человека, нам какие-то сложности подавай, каких вовсе и нет зачастую. Мы и недоказуемое докажем, лишь бы это соответствовало поставленным задачам…

– Не совсем понимаю, чего вы ожидаете от следствия? – с улыбкой посмотрел на Латникова Турецкий. – Истины или подтверждения чьей-то точки зрения?

– Ну, – развел руками Латников. – Зачем же так ставить вопрос? Кому нужна туфтель? Да никому. Хотя истина тоже должна быть взвешенной. Вот скажите, у вдовы что, имеются неопровержимые доказательства того, что Саблина отравили? С чего она взяла? И почему на каждом углу заявляет об этом? – Латников незаметно для себя распалялся. Вот она где, собака-то, зарыта!

– А разве она заявляет?! – удивился Турецкий. Может быть, более наивно, чем следовало бы. – Она, грубо говоря, взыскует истины!

– Взыскует она! – зло сорвалось у Алексеева. – Наворовали, набили карманы, а как за жопу взяли, извините, так они сразу взыскуют!…

– Ну перестань, Родион Алексеевич! – недовольно остановил губернатора Латников. – Ты-то хоть не становись на одну доску с этими… Я понимаю его, – сказал он Турецкому, кивая в сторону Алексеева, – это ж какие нервы надо иметь! Куда там железу! Титановые! Ну хорошо, взыскует она или чего-то еще хочет, в конце концов, это ее личное дело. А у нас город. Государство! В котором, так получается, нормальный человек уже и своей смертью помереть не может! Абсурд! А мы, вместо того чтобы снизить накал страстей, успокоить население, электорат, будь он неладен, только подливаем масла в огонь… Вот что плохо. Хреновые мы, говоря другими словами, политики. Толя помер, царствие ему небесное, похоронили и забыли, а ему, – он ткнул пальцем в Алексеева, – работать! И как? Если каждая собака будет в него пальцем тыкать и называть чуть ли не убийцей?!

– Ну у собаки пальцев нету, – спокойно сказал Турецкий. – Да и Родиона Алексеевича, насколько я слышал, в городе очень уважают. Не все, естественно. Да ведь всем мил и не будешь. Помните, что Маяковский однажды сказал? Вы, говорят ему, многим не нравитесь. А я, отвечает, не червонец, чтобы всем нравиться. Вот так! Думаю, отчаиваться по этому поводу не стоит.

Латников засмеялся и, посмотрев на мрачного Алексеева, сказал:

– А ведь он верно говорит! Давай дернем за хорошо сказанное. Закусывайте, Сан Борисыч, а то мы своими заботами совсем вам голову задурили… – И, почти не сделав паузы, продолжил атаку, иначе и не назовешь: – Я ведь не голословно выступаю, нет. Попросил показать медицинское заключение…

– Имеете в виду акт экспертизы?

– Ну да, его. Прочитал, чего не понял, грамотные люди объяснили. Картинка-то получается вполне приемлемая. Следы нейролептиков! Ну и что? Анатолий с его-то болезнью наверняка помимо предписаний врачей, как и все мы это делаем, принимал и что-нибудь успокаивающее. Или, напротив, возбуждающее. А что он пил в тот вечер – это несомненно. И свидетели подтверждают, да и сам он никогда хорошую шампань минералкой не заменял. Ну и наложилось одно на другое, а сверху – третье. Нервный перегруз, где-то сорвался. Да и с каждым из нас на каждом шагу такое же происходит… Следы! Следы, в сущности, ни о чем не говорят. Верно? Если всерьез и правильно разобраться в ситуации. Ну ладно, давайте сменим пластинку. Как ваши-то дела?

– Да я уж ответил: работаем.

– Я не про эти. Я вообще. Под Меркуловым-то как? Не жмет?

– Ах вон вы о чем! Бывает, конечно, не без этого.

– А вечные перетряски в Генеральной прокуратуре вам не осточертели?

– Так куда от них денешься! – засмеялся Турецкий. – Можно подумать, что у вас в ведомстве лучше…

– Это верно… Но у нас, кажется, грядут окончательные перемены, чего не могу сказать о вашем заведении. Слышал, Меркулов на пенсию собирается.

– А он, сколько я его знаю, постоянно собирается. Даже пару попыток сделал, но не удалось, вернули. Кто-то ж и работать должен. Не всем же политикой заниматься.

– Мужик он – да! Но всему однажды наступает свой срок… Вот мне и интересно. Вы ж там немножко, извините за прямоту, белая ворона. Завистники и прочее – это наплевать, черт с ними. Я о другом. Уйдет Меркулов, с кем останетесь? Не думали?

– А я тоже в отставку подамся. В журналисты пойду. А что, возьмут.

– Вы – и в отставку?! Да никогда не поверю! Слушайте, а если я вам сделаю интересное предложение? Выслушаете?

– А почему нет? – сказал Турецкий радушно и напрягся: кажется, начинают покупать. Внимание!

– Вам сорок четыре, верно?

– Против истины не могу возразить! – Александр Борисович решил искренне сыграть дурачка.

– Менять жизнь в сорок четыре – это не просто грех, это преступление! Опыт, умение, огромные знания, обширный круг знакомств – да это же клад! Видимо, в самое ближайшее время произойдут решительные кадровые изменения в нашем Следственном комитете. Давно пора влить свежую кровь и в Главное управление уголовного розыска страны. Скажу больше, не все заместители нашего министра честно и грамотно тянут свой воз. И это большущий вопрос, который не раз поднимался в кабинете уже нового президента. Видите, сколько проблем?

– Не завидую вам, – честно сказал Турецкий. – А кстати, в вашем ведомстве работает такой замечательный профессионал, как Вячеслав Грязнов. Почему бы вам его, к примеру, не задействовать на всю катушку?

– Я знаю Грязнова. Он, к слову, ваш хороший товарищ. И мужик толковый. И ваша забота о нем понятна. Но вы, Сан Борисыч, одной маленькой детали не учитываете. МУР – это его потолок. И ему за пятьдесят. Точнее, пятьдесят два. Он обязательно принесет груз своих привычек, а мы не можем с уверенностью сказать, что у каждого человека они исключительно идеальные. Вы понимаете, о чем я говорю? – Показалось, что у Латникова глаза сделались вдруг «прохладными». – А вот вы – другое дело.

– Могу ли я так понять ваши слова, что, образно говоря, вы делаете мне заманчивое предложение?

– Ха-ха! – нарочито засмеялся Латников. – Родион, отвернись! Или закрой уши, как будто ты ничего не слыхал!

Алексеев отмахнулся: мол, ну вас с вашей болтовней – и отвернулся.

– Я не предлагаю! Я настаиваю! Я вас, попросту говоря, вербую! Мне во как, – он чиркнул себя по горлу ребром ладони, – нужны настоящие профессионалы! А не досужие трепачи. Мне нужен самый высший класс, понимаете? Но, ради бога, не расценивайте наш разговор как немедленное утверждение в той должности, которая вам приглянется. Мне на первый случай было бы достаточно просто вашего согласия. А конфликтов с собственным ведомством можете не опасаться. Вопрос будет решаться так высоко, что зависть коллег вас просто не коснется, можете мне поверить.

– Вы требуете немедленного ответа? – с юмором спросил Турецкий.

– Ну что вы, Сан Борисыч! Достаточно, если вы скажете, что подумаете над моим предложением. Уверяю вас, вполне достаточно! Мы же не в бирюльки намерены играть, верно?

– Еще как верно, – вздохнул Турецкий. – Я обещаю подумать.

– Вот и отлично… Завтра прибывает наш министр. Вместе с мадам. Мы до вашего прихода обменялись тут… Ох, опасаюсь, что наш президент все-таки подвергается сильному влиянию и в результате совершает некоторые не вполне обдуманные шаги.

– Например?

– Да хоть и с той же Зинченко. Нет, я ничего плохого не могу сказать о ее характере, знаниях. Но она женщина. А здесь волки. Я верно понимаю, Родион Алексеевич?

– Ну уж… скажешь! Какие волки! Взять хотя бы тех же болдинцев. Отличные ребята! Они приверженцы рыночной экономики в ее чистом, западном понимании. Но мы-то совсем другая страна. Поэтому нам надо учиться совмещать, искать третьи пути. Ну пошли мы по пути, указанному самым великим экономистом-губошлепом, и что? А то, что теперь какой-то десяток олигархов диктует государству, как ему должно существовать. Не жить и развиваться, а именно существовать! Энергетику, недра, металл им же гораздо выгоднее продать за границу, а мы сидим на гуманитарных подачках и без света и тепла. Вот к чему привело! А в задумке оно, может, было все и верно… Вот и про наших теоретиков – то же самое. Их всеми силами привлекать надо в союзники. Так они не желают. Сами, говорят, хотим! А им, видите ли, мешают!

– И кто ж им мешает? – спросил «наивный» Турецкий.

– Языки мешают! Которые было бы очень неплохо поотрубать.

– Извините, Родион Алексеевич, а как же свобода печати?

– А это не имеет отношения к свободе. Это имеет прямое отношение к идее развала нашего Отечества! Извините мою горячность, но в этих вопросах я проявляю неуступчивость. Вот я им и говорю: давайте, ребята, работать вместе, давайте ваши предложения, только не надо рубить сплеча. Не надо крайностей. А им уже от вас, из столицы: видали, какой он? То есть я. Он и с криминалом-то справиться не может, так куда уж до экономики!

– Ну-ну, не горячись, не горячись, – успокоил губернатора Латников и повернулся к Турецкому, якобы для тайного разговора. – Видали, что с человеком делают? Какое тут нужно иметь бычье здоровье! И еще эти… отравители, мать их… Вы когда думаете дело-то завершить?

– Полагаю, много времени не займем.

– Ну и слава богу. Материалы поглядеть не дадите? Нет, я ни в коем случае не настаиваю, просто интересуюсь. И давить на следствие – ни в коем разе, поймите правильно.

– А я и не сомневаюсь, Валентин Евгеньевич. Покажем, если желаете. Соберем, оформим и покажем. Обязательно.

– Ну и славно… Вы где остановились-то?

– А там, куда машина пришла.

– Верно! – засмеялся Латников, прямо весь расцвел в доброжелательности, и Турецкий понял, что пришла пора рвать когти.

– Если вы не возражаете, я хотел бы поблагодарить за гостеприимство и честно сказать, что сделаю буквально все, что в моих силах. Все будет о'кей.

– Ну и славно, – повторил Латников и посмотрел куда-то в глубину анфилады.

Оттуда тотчас появился пожилой джентльмен в смокинге и выжидательно уставился на Турецкого. Александр Борисович встал, пожал остающимся руки и пошел за пожилым…

Было еще далеко не так поздно, как казалось. И даже немного выпить осталось. Друзья вопросительно поглядывали на Александра Борисовича.

– О'кей, – сказал он. – Не знаете, кто такой «Петюня»?

– Петюня? – хмыкнул Гоголев. – Погоди, лысый и толстый, да?

– Точно.

– Так это ж Тютюнник, банкир наш известный. А что он там делал?

– А ничего, поздоровался со мной и ушел. И какой-то еще пожилой мужик был с ним. Вместе ушли. Алексеев остался.

– А хрен его знает. Кто-нибудь из алексеевского окружения. От тебя-то чего хотели?

– Спустить дело на тормозах. Живописали трудности губернатора. Горячо и даже с надрывом. Уверяли, что Саблиной верить нельзя. Короче, для общего блага… Латников изъявил настойчивое желание окунуться в наши материалы. Я обещал.

– Зачем? – возмутился Грязнов.

– А затем, чтобы волны не поднимать. Но из этих материалов, которые мы ему покажем, в копиях разумеется, надо срочно убрать все, что имеется о киллере, понятно? Из остального ведь никаких конкретных выводов сделать пока нельзя. А им и не нужно.

– Погоди, Саша, – вдруг нахмурился Гоголев. – Опиши мне, как выглядит этот пожилой.

Турецкий рассказал о чисто внешнем своем впечатлении, поскольку тот молчал, ни слова за короткое время не произнес.

– Я тебе завтра предъявлю один фотик, а ты мне скажешь – похож или нет, ладно?

– Поглядим, а что?

– Подозреваю, что тебя там встретил триумвират. А пожилой – это наш Патриарх. Монахов. Ни себе хрена, мужики, кто встречается с замминистра в правительственной резиденции?! Губернатор, банкир и вор в законе!

– Ну ты, Витя, тоже не перебирай, – недовольно протянул Грязнов. – Всему есть предел!

– У нас давно уже беспредел, – печально покачал Гоголев. – Мне не верите, спросите у прокурора.

Маркашин важно и утвердительно качнул головой. Поднялся.

– Ну хорошо, дорогие коллеги, – сказал он. – И в самом деле пора по домам. Завтра снова гости. А, как говорится, новые гости – новые заботы. Кто со мной? Довезу.

И все сразу заторопились, будто только и ждали команды.

Проводив гостей, Турецкий с Грязновым вернулись к столу.

– Насухую шел разговор-то? – поинтересовался Вячеслав.

– Ну да, как же! Там такое – тебе и не снилось! Пару рюмок я принял, а вот заесть толком не успел. Напор был серьезный.

– Чего еще-то хотели?

– О-о! А ты вообще… как-то без почтения разговариваешь со своим возможным начальством!

– Да иди ты! – встрепенулся Грязнов.

– Точно. Как минимум три поста предложено. Это на первое время. Начальником ГУУРа, на Следственный комитет и в замминистры. Я, правда, тут же твою кандидатуру выдвинул, но мне сказали, что ты неперспективен. В отличие от меня.

– Вот суки! – с жаром заметил Грязнов.

– Еще какие! А Костю уже на пенсион отправляют.

– Неужто страшней кошки и зверя уже нету?

– Так это мы знаем, что кошка. А он мнит себя по меньшей мере тигром. Я, пока обратно ехал, думал вот о чем: надо бы, чтобы Виктор мне назавтра обеспечил самолет в Москву и обратно. Тихо, чтоб ни одна живая душа о том не знала. Пока наши ребята будут людей допрашивать, я бы смотался в Шереметьево, поговорил с Костей – и обратно. По телефону не буду. Они нас наверняка держат под колпаком. А Витька вывернется, я его уже, слава богу, хорошо знаю.

– Давай-ка я с ним переговорю. Он, поди, далеко не отъехал, ничего страшного, вернется… Значит, душевно поговорили?

– Душевней некуда, Славка…

«Валентин-то, конечно, переусердствовал, – размышлял Монахов, возвращаясь в свое Солнечное. – Хоть и уверял, что никакой особой опасности этот московский следак собой не представляет и он его за пять минут купит со всеми потрохами, поскольку имеются за Турецким этим всякие грешки, их собрать, да в нос сунуть – и запоет как миленький ту песню, что ему прикажут…»

Поглядел Савелий Иванович на следака и сильно засомневался. Знал он людскую породу и уже по началу разговора увидел, что не так прост этот Александр Борисович, как представляется высокому министерскому чиновнику. Ну спустит он на тормозах саблинское дело… А если обманет? Пообещает и не спустит? Неужто прокололся-таки Сережа Светличный? Это было бы очень некстати. Интересно, какие же явные следы покушения обнаружил следователь, если и Валентин, и губернатор враз забеспокоились?…

Что касается Латникова, то его Монахов давно знал, еще сам тогда был просто Монахом, а никаким не Патриархом. И отдыхал он на зоне. А Валентин в ту пору по другую сторону проволоки прохлаждался, с инспекциями приезжал, жалобы на «кумовьев» выслушивал и своему высокому начальству докладывал. Это уж он после до замминистров дотянулся, а тогда в ГУИНе в подполковниках внутренней службы бегал…

От высшего милицейского начальства мысль перекинулась к Светличному, который ожидал Патриарха в Солнечном. Позвал его к себе нынче Савелий Иванович. Поделиться хотел своим беспокойством по поводу того, что вдруг нарушилась связь с менеджером Акимовым, с которым последним, кстати, встречался Сережин подручный Игорек. И уж совсем скверные вести поступили из подмосковной Балашихи: наехал СОБР и повязал, да со всем поличным, самого Майора. А Сережа ведь тоже на него выходил. Да еще тяжелый прокол с «оружейником»! Ездил посланец туда, все осмотрел, старуху расспросил и доложил по связи, что со старым совсем худо. В Петрах он. Вон сколько проблем сразу навалилось…

А завтра Панкратов прибывает. И Валентин по этому поводу отдал совершенно четкие распоряжения. Потому и сидит теперь в особняке Патриарха Светличный, и дожидается тоже своего душевного разговора. Будет ему разговор, все будет…

Светличный сидел за столом и спокойно попивал чай. Кивнул, будто этот дом был его, Патриарху, даже не встал перед старшим по возрасту. Куда молодежь идет, уму непостижимо!

– Ну здравствуй, здравствуй, Сергей Николаевич, – вопреки обычаю, назвал его по имени-отчеству Савелий Иванович, подходя к столу и присаживаясь напротив. – Расскажи-ка мне, что там у тебя, в Первопрестольной-то, происходит? Чего-то я никак разобраться не могу. Может, ты подскажешь?

Светличный холодно пожал плечами, будто вопрос к нему не имел никакого отношения.

– Не знаешь… – констатировал Патриарх. – Ну так послушай старших… Дядя Витя твой, стало быть, в Петрах. Открыл он рот, нет, нам пока не известно. Зато известно, что давеча Майора менты повязали. Со всеми его «игрушками». Вроде как влип он по первому разряду. И теперь, если рот откроет, ты первый, Сережа, загудишь. За милую душу. Дальше скажу. Имел я беседу с Акимычем, так он мне сказал, что передал Игорьку твою команду съездить на дачу в Кратове и забрать там ствол. Передать-то он Игорьку передал, да только вот теперь ни с Игорьком твоим, ни с Акимычем никакой связи нет. Я послал разузнать, что с Акимычем, а там никто не в курсе. Выбыл куда-то, говорят. Квартира пустая, на замок закрытая. Соседи ничего не знают. Повторяют как попугаи: выбыл. И все.

– Может, действительно куда-то отъехал? А что касается Игоря, то он должен был еще вчера сюда прибыть. Со стволом. Почему опаздывает, я не в курсе. Приедет – узнаем.

Светличный держался спокойно, хотя внутри у него только что не пожар бушевал. Известие о том, что Майора взяли, было почти катастрофичным для него, Сергея. Майор знал то, что ему знать было совершенно противопоказано. Но это еще на первых порах была сделана ошибка. Светличный надеялся, что этот жучила либо не понял, либо все давно забыл. Ну а если все-таки не забыл?

Исчезновение менеджера Акимова тоже таило в себе непонятную пока опасность. И вообще, какой-то неприятный накат начался. Это еще вон когда собственной кожей почувствовал Сергей. Но одно дело – чувствовать, а совсем другое – твердо знать…

– Что, милок, не знаешь, как ответить? Очень плохо. Но еще хуже то, что и я не знаю. Ну ладно, вернемся позже к этому. А теперь я хотел у тебя поинтересоваться, что это за особняк ты собираешься приобрести в Павловске?

– Откуда вам известно? – внутренне напрягся Светличный. Меньше всего он хотел, чтобы об этой покупке было вообще кому-то известно. Даже Нелли предупредил, что его имя нигде не должно фигурировать. И что же?…

– Откуда мне известно, пусть тебя не волнует. Мне известно все, понял? А ты что же, выходит, завязать решил?

– С какой стати?

– Так ведь… человеку твоей профессии, Сережа, иметь недвижимость не положено. Сегодня ты тут, а завтра бог знает где. Может, и на том свете. Зачем же лишние траты?

– А вы зря меня хороните.

– Зачем же мне тебя хоронить? Когда человек выбирает себе судьбу, он сам все про себя знать должен: чего ему можно, а чем заниматься и вовсе не стоит. Разве не так?

– Я бы возразил: совсем не так. Но тем не менее я скажу. Этот дом покупаю не я, а одна моя знакомая. Я ей просто помогаю. В том числе и финансово.

– Ой ли?

– Спросите у нее сами. Но я не совсем понимаю, в чем вопрос? Кому эта покупка помешала?

– Никому, Сережа, видит Бог, никому. А интересуюсь я чего? Потому что думаю, вряд ли тебе удастся пожить-то в нем. Ты ведь, кажется, отъехать на отдых собирался, не так?

– Не собирался, а поеду. Вот Нелли свои дела завершит – и в дорогу. К южным морям тянет.

– Обязательно тебе надо будет отъехать, Сережа. И тянуть с отъездом не надо. Вот сделаешь еще одно дело – и вали себе на здоровье.

– Какое дело? У нас вроде договоренность была. О Саблине.

– Тсс, Сережа, про то и не упоминай. Завтра сюда прибывает министр Панкратов, слыхал такого?

– Это из МВД?

– Точно. Маршрут его по городу мне уже известен. Значит, твое дело выбрать нужную точку в нужное тебе время.

– Ну и во что вы цените эту работу?

– Ты ж у нас мастер, Сережа. Заинтересованные лица готовы отстегнуть пятьсот кусков. Это очень много, Сережа. Можно сказать, поистине золотой получается выстрел-то.

– Да уж это, в конце концов, мое дело, каким он будет, – не очень вежливо перебил Патриарха Светличный. – Последнюю работу можно назвать и золотой. Не возражаю.

– Не торопись, она не последняя. Есть еще заказ. С министром приедет женщина, возможно, так считают у президента, будущий питерский губернатор. Значит что? Поначалу предполагалось, чтоб и ее убрать. Но мы нынче посовещались с умными людьми и пришли к выводу, что глотничать не надо бы. Мы уж как-то рассуждали с тобой, что иному достаточно, чтоб рядом с ним кирпич с крыши свалился. Не прибил и даже не задел, а грохнул у ног и навсегда отбил у человека охоту ходить по этой улице. Понимаешь меня? Вот и нужно, чтоб тот кирпич упал возле ног Валентины Зинченко, что едет вместе с Панкратовым. И чтоб она после несчастного случая с Панкратовым, да еще малого предупреждения, сразу поторопилась убраться обратно в Москву. Но за кирпич, Сережа, сам понимаешь, гонорар будет много меньше. Не обидишься?

– Обид здесь быть не может, но ведь самое трудное как раз и заключается в том, что надо отыскать тот самый кирпич и найти место, куда он должен упасть. А что, этот акт больше некому поручить?

– Да не об том речь. Такова воля заказчика.

– А сколько времени даете на второй заказ?

– Так желательно, чтоб оба одновременно.

– А у меня что, десять рук? И какова, говорите, цена?

– Ну, думаю, полсотни штук. Но чтоб наверняка.

– Нет. Пусть ищут другого исполнителя.

– А ты сколько просишь?

– Половину от первого заказа, – твердо заявил Светличный. – Иначе вообще разговора не получится. Так и передайте… Ну и что там с маршрутом?

– О нем мы сейчас поговорим. Но я нынче же покалякаю с заказчиком. Да, и еще. Гонорар твой, по всему видать, я тебе завтра же сам и подвезу. А заодно домик твой в Павловске поглядим. Не возражаешь?

Сказано это было жестко, таким тоном, что возражать и в самом деле как-то не захотелось. Да и к чему обострять отношения перед работой.

– Я не возражаю. Аванс как всегда?

– А ты чего, разве перестал мне верить, Сережа? Я ж сказал: сам все и привезу! А красотка твоя не захочет подъехать тоже, как думаешь?

– Не знаю. Спрошу.

– Спроси, спроси. Познакомишь… Ну давай теперь перейдем к делу…

Глава 16. СУЕТА В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Александр Борисович летел в Москву и совсем не чувствовал себя капитаном, первым покинувшим тонущий корабль, как успел-таки сострить на дорожку негодяй Славка. Валяй, говорит, экипаж постарается не утонуть до твоего возвращения, да и я тут остаюсь…

Нахал, конечно, Грязнов, но если по совести, то именно он за последние дни вместе со своей бывшей командой сыщиков из «Глории» сумел сделать больше, чем вся группа, вместе взятая.

Сегодня с утра Грязнов, используя все свои глубочайшие знания женской натуры и умение расположить ее к себе даже в драматической ситуации, проведет допрос Нины Александровны Саблиной. Решили, что для большего душевного контакта он приоткроет вдове некоторые факты, добытые следствием.

Опять– таки с утра Маркашин обещал дать санкцию на прослушивание телефонных разговоров госпожи Кутеповой Нелли Кирилловны, проживающей на Моховой… в доме… и установление за ней наружного наблюдения. Этой работой займутся Гоголев с ребятами из ГУВД -они местные, им и карты в руки.

А самая ответственная задача легла на плечи Олега Левина. Ему придется в срочном порядке просмотреть все следственные материалы и изготовить, грубо говоря, «куклу» для генерала Латникова, то есть так подобрать материалы дела, чтобы все было как бы понятно и в то же время не понятно буквально ничего.

Фотография, которую перед отъездом в аэропорт Пулково показал Турецкому Виктор Гоголев, не оставляла сомнений, что вчера в правительственной резиденции следователь по особо важным делам Турецкий имел честь лицезреть самого Патриарха – некоронованного короля преступного мира Санкт-Петербурга.

И что ж получается, в конце концов? Первый зам министра внутренних дел устраивает прием вору в законе? Или наоборот, губернатор, банкир, финансирующий его предвыборную борьбу, и криминальный авторитет принимают у себя высокого правительственного чиновника? В открытую! Ничего не боясь и не стесняясь! И даже следователя из Москвы приглашают: на-ка вот, смотри, нам и сам черт не страшен, не то что какая-то там Генеральная прокуратура!

Уже один этот факт должен стать предметом самого серьезного разговора с Костей. Теснейшим образом, как видел теперь Александр Борисович, был связан с этим вопросом и другой – купли-продажи господина следователя. Взять за жабры первого заместителя министра внутренних дел Турецкий в данном конкретном случае не имел физической возможности, а просто задать прямые вопросы означало бы спугнуть всю эту шоблу и, по сути, сорвать расследование. Идеальным вариантом было бы зачем-нибудь отозвать Латникова в Москву, где и устроить с ним откровенный разговор. Тем более что сегодня же в Питер должен прибыть сам министр вместе с участницей губернаторской гонки.

Кроме того, в Москве очень интересовала Турецкого личность Федора Акимовича Никонова, координатора, на которого выходил киллер Соболев. По муровской картотеке этот достаточно пожилой человек, имевший за спиной две ходки и кличку Аким, давно отошел от уголовщины. Были у него некоторый достаток, работа менеджера в торгово-закупочном товариществе с ограниченной ответственностью и инвалидность второй группы, заработанная еще в пермских лесах.

По согласованию с заместителем директора ФСБ Савельевым Меркулов определил его в Лефортово – это чтобы прервать вообще все контакты с волей. Причина его исчезновения не должна быть никому известна. Его и брали аккуратно, без посторонних свидетелей. Пусть думают, что координатор, или менеджер, как он сам себя именует, выехал куда-то и пока не возвратился. На домашнем же телефоне его был установлен определитель, и теперь каждый звонок фиксировался. Но пока удалось определить лишь три звонка – они были произведены из автомата у метро «Войковская», то есть откуда-то по соседству. Но проследить невозможно: у метро два вестибюля и четыре выхода на поверхность, а автоматов – вообще немерено. Известно еще было Турецкому, что в квартире «менеджера» осталась засада. На случай, если кто-то захочет наконец проверить, почему молчит координатор, не случилось ли чего с его здоровьем, все же человек-то пожилой, да и организм подорван…

Вот так, за размышлениями и сопоставлениями различных фактов, и пролетели считанные десятки минут от Питера до Москвы.

Экипаж воздушного лайнера был предупрежден Виктором Гоголевым о не совсем обычном пассажире, поэтому перед посадкой к Александру Борисовичу подошла стюардесса – очень приятная молодая женщина с загадочной улыбкой – и сказала, что в его распоряжении имеется ровно три часа, после чего их «челнок» отправится обратно, в Северную Пальмиру. Красиво, заманчиво, да и глазки явно намекают на нечто фривольное… Увы, времени слишком мало, чтобы думать о постороннем. Даже приятном…

Двор дома на Моховой представлял собой полутемный колодец, многократно описанный в романах Федора Достоевского. Недоставало только Роди Раскольникова, крадущегося с припрятанным за пазухой топориком. Сюда и въехал неприметный, потрепанный «РАФ» с оперативниками. Во дворе стояло несколько машин и «Газель», из которой выносили коробки и ящики с продуктами. Подсобные рабочие таскали их в открытые двери магазина. В подсобку. Сам магазин размещался вдоль внешнего фасада этого старого петербургского дома. Было еще совсем рано.

Из «РАФа» вышли двое техников с сумками и углубились в темноту одного из высоких и мрачных подъездов. Вскоре они вернулись. Один из них тут же устроился перед смонтированной в салоне микроавтобуса аппаратурой, нацепил наушники и занялся настройкой. Время тянулось медленно.

Наконец настройщик поднял руку – внимание! – и переключил на громкую связь.

Майор милиции Салов, начальник второго отдела Питерского угро, разглядывавший окно, выходящее во двор в бинокль со спецнасадкой, оторвался от наблюдения.

Раздался приглушенный телефонный вызов, щелчок, трубку сняли.

Мужской голос. Это я. Чем занимаешься?

Женский. Только что из ванны вылезла. Чего не приезжал?

М. Дела, дела… (тяжкий вздох). Какие у тебя на сегодня планы? И вообще, когда эта твоя беготня закончится?

Ж. Через полчасика подъедет Саша и мы подскочим в Комимущество. Ты перевел деньги на счет, о котором я тебе говорила?

М. Сразу же. А что, возникли вопросы? Или мало?

Ж. Нет, просто теперь можно получить наконец автограф. Понял?

М. Ох, бандиты… (Тяжкий вздох.) Никак не накормятся.

Ж. Такая жизнь, милый. Так ты когда появишься? Надо бы кое-что обсудить. Там, у Саши, тоже возникли некоторые проблемы.

М. Что– нибудь серьезное?

Ж. Боюсь, как бы не так… У него ощущение, что кто-то решил перебежать нам дорожку. И довольно резво. В общем, сложности появились.

М. В каком плане? Ну… так, иносказательно, можешь?

Ж. Строители приостановили работы. Сказали, что на днях, вчера или позавчера, на них наехали.

М. В смысле?

Ж. В довольно жесткой форме приказали сматывать удочки?

М. А Саша твой что?

Ж. (раздраженно). А с Сашей мы в это время были в архитектурном управлении! Когда он вернулся, там остался один прораб. Он и сказал. И попросил избавить. Иначе они действительно прекращают все работы.

М. Вон как!… Интересный получается компот…

Ж. Мне, в сущности, наплевать, милый, компот это или кисель, но ты меня достаточно знаешь, я отступать не привыкла. Если ты не можешь принять меры, я приму их сама!

М. (спокойно и холодно). Каким образом?

Ж. Пойду куда следует. К Гаврикову пойду! В Главное управление. Пусть пришлет свой ОМОН, или кто у него есть, и разберется с наглецами!

М. Я бы не торопился, дорогая. Ты, конечно, лицо, прямо скажем, неординарное, но… Милиция в данном случае – партнер нежелательный. Не торопись, я сам кое-что попробую. Поговорю с одним человеком. То-то я смотрю, он заинтересовался… Кстати, я тебя прошу, все документы у Саши ты забери к себе. И положи в сейф. Ты поняла, о чем я?

Ж. Ты меня за дурочку держишь, милый? У нас на руках только копии. Заверенные, все чин-чинарем.

М. Умница… Ну хорошо, у меня сегодня ответственный день. И закончу дела, скорее всего, во второй половине. И сразу подъеду. Ты доверенность на Сашу написала?

Ж. Все как ты просил. А что, уже можем лететь?

М. Я думаю, да.

Ж. Что– то голос мне твой не нравится, милый. Слушай, я все мучаюсь… это никак не связано?…

М. (резко). Замолчи! Сколько раз тебе надо напоминать, что о всех своих планах, подозрениях, сомнениях – любых важных вопросах – мы можем говорить только с глазу на глаз!

Ж. Извини. Но ты же не приехал! А ведь я просила.

М. Ты знаешь, где я работаю?

Ж. Ну– у…

М. Баранки гну! Я же иной раз не завишу от собственных желаний! Есть приказ. А я солдат.

Ж. (игриво). Ты офицер!

М. Тем более обязан соблюдать дисциплину. Спасибо, отпуск не задерживают… Ну ладно, ситуация для меня проясняется. Поезжайте с Сашей, заканчивайте все дела, а вот туда, к нам – ты понимаешь, о чем я говорю? – даже и не думай ехать. Я сам подскочу. И вообще, я тебя прошу вот эти последние день-два постарайся одна нигде не появляться. Можешь Сашу держать рядом. Я просто не хочу, чтобы нам с тобой что-то вдруг помешало хорошо отдохнуть. Ясна диспозиция? И не забудь о нашей договоренности.

Ж. Ясно, мой командир. Значит, я в комитет – и домой. И буду ждать тебя вечером. Целую, милый. До встречи…

Пошли короткие гудки.

Оператор выключил громкую связь и обернулся к Салову.

– Запись есть.

– Отлично, – кивнул Салов. – Значит, принимаем такое решение. Ты, – обратился он ко второму специалисту, – срочно тащи кассету на Литейный, к Гоголеву. Мы здесь продолжаем слушать, а когда она уйдет, действуем по плану. Там с замками как?

– Нормально, – ответил первый. – Без проблем. Между прочим, абонент звонил из телефона-автомата. Осторожен.

– Все, продолжаем наблюдение, – сказал Салов и взял свой бинокль. – Я думаю, Бог простит наши незаконные действия…

– Та-ак, – протянул Грязнов и уставился на Гоголева. – Считаешь, это он?

– Всенепременно, – ответил Виктор Петрович. – Ребята проверили, разговор шел из автомата возле гостиницы «Европейская». – Он обернулся к начальнику оперативного отдела: – Давай туда срочно двух оперов с фотографией. Проверить в администрации и на этажах. Если он там, пусть сами на рожон не лезут, а немедленно информируют. И глаз не спускают. И вообще, надо пробежать по гостиницам.

– Слушаюсь, – ответил тот и покинул кабинет.

– Интересный разговор, заметил? – задумчиво проговорил Грязнов. – Ну-ка давай еще раз и с остановками…

Снова пошла запись.

– Стоп! – почти сразу остановил Грязнов. – Я так понимаю, что наша красотка должна кому-то из ваших чиновников дать на лапу.

– Узнать нетрудно. Подошлю туда человечка, а он проследит, в чей кабинет нагрянут гости. Мадам – фигура заметная, не узнать нельзя. А что, может, прямо там и возьмем? На горячем.

– Но ведь они же на его счет перевели. Сам слышал?

– Вот мы и спросим у них номер счета.

– А он другой назовет. И в другом банке. Или вообще деньги поступили в какой-нибудь Цюрих. Не будем торопиться. Зафиксируем – и достаточно пока. Это сейчас не главное. Поехали дальше… Ну это, можно сказать, обычные дела. Появились конкуренты – крутые ребятки… Отложим. Дальше… Гавриков – это кто, напомни?

– Зам начальника ГУВД. Но криминала тут не вижу. Может, она с ним действительно знакома. Даже наверняка. В Париж постоянно летает… Вот что занимательно. «Милиция нежелательна»! Видишь? Значит, дело, прямо сказать, нечистое… Ну с доверенностью – понятно, вопросы не имею. А, вот… ага!

– Я тоже об этом подумал, – подтвердил Грязнов. – Она все мучается: не связано ли. Что с чем? С убийством Саблина? А какова его реакция? Цыц, сука! Вот смысл. Сорвался мужик. Не телефонный разговор, понимаешь… И теперь смотри: она знает либо догадывается, где он работает.

– Так это ж чистая туфта, Вячеслав! Солдат! Офицер! Он же наверняка не сказал ей, что его профессия – киллер… Но не это главное. «Туда, к нам» – надо понимать дом, который они оформляют в Павловске. И он там сегодня должен быть. С кем-то разобраться, кого он знает. Вот там и надо его брать. С большой осторожностью, но решительно.

– Согласен, – кивнул Грязнов. – Но что ты скажешь по поводу «ответственного дня»? Который у него закончится во второй половине? Что это может быть?

– Да все что угодно. Киллер – он киллер и есть, извини за банальность. Ну давай прикинем. Губернатор? Нет, конечно. Латников? Да его уже сто раз могли убрать. Значит, не он. Кто-то из наших на очереди? Болдин тот же. Могут быть любые варианты.

– Стоп, Витя! – Грязнов поднял палец. – Когда прилетают Зинченко с Панкратовым?

Гоголев взглянул на часы.

– Тебе пора выезжать, – сказал он. – Машина у подъезда. С министром, я полагаю, тоже свита будет, вот можешь проявить вежливость… Слушай, а вдруг это?…

– Вот и я подумал. Только на этот раз кто из них двоих? Министр? Не знаю, вряд ли. Скорее всего, если Соболев действует по заказу губернатора, в чем я, честно говоря, тоже не уверен, помехой для здешней власти может стать именно Зинченко. Ведь конкурент! А убирают именно конкурентов. Как думаешь, что мог делать вчера у Латникова Патриарх?

– Ну ты договоришься! – засмеялся Гоголев. – Ты еще скажи, что заказчиком является Латников!

Грязнов внимательно посмотрел на товарища и ничего не сказал. Но Виктор как-то словно растерялся, оборвал смех и выключил запись.

– Да, ребята, – вздохнул Вячеслав, – у вас тут прямо какой-то сумасшедший дом…

– Суетимся, суетимся… – в тон ему добавил Гоголев. – Ладно, езжай в Пулково. А я оперативниками займусь. Не знаю, что тебе министр предложит, но меня ты наверняка найдешь в Павловске.

– Созвонимся, – коротко ответил Грязнов и поднялся…

Щелчок. Телефонный звонок. Оператор включил громкую связь.

– Нелли Кирилловна? – спросил мягкий мужской голос. – Это я, Саша. Мне подниматься к вам?

– Не надо, Саша, – ответила Кутепова. – Я уже одета и спускаюсь к вам. Ждите у машины.

Короткие гудки.

Из– под арки ворот вошел во двор худощавый и долговязый молодой человек в шляпе. Пересек двор и остановился у красного «рено». Закурил. Через несколько минут хлопнула дверь подъезда и по ступенькам сбежала Нелли с черной сумкой в руке. Саша сделал шаг навстречу. Нелли, подозрительно оглядевшись и проходя мимо, чмокнула его в щеку.

– Вот те на! – хмыкнул внимательно наблюдавший Салов.

Нелли с Сашей сели в «рено», заурчал мотор, и машина плавно выкатила под арку.

– В квартире больше никого? – спросил Салов. – Проверь.

Оператор набрал домашний номер Кутеповой, послушал долгие гудки и отключился.

– Тишина, – констатировал он.

– Вперед. По одному, – скомандовал Чибисов. И из микроавтобуса выскользнули трое оперативников, а за ними сам майор.

На всех четверых были синие с красным куртки ремонтников. На головах желтые каски. Может, сантехники, кто их знает! Дом-то старый, вечно где-то что-то протекает. Потоптавшись и оглядев подъезды, вошли в тот, из которого только что выпорхнула Нелли.

Дверь на пятом этаже была вскрыта быстро. Надев на ноги целлофановые боты, сыщики начали обыск во всех комнатах одновременно. Работали аккуратно. Даже распылитель пыли держали при себе на всякий случай, если что-то найдется на антресолях. Чтоб собственные следы убрать.

В самый разгар работы зазвонил телефон. Все вмиг насторожились. Пиликнул мобильник Салова.

– Слушаю, – сказал майор.

– Опять телефон-автомат, – доложил оперативник из «РАФа», – сейчас передам нашим для проверки.

Телефон еще дважды прозвонил и замолчал.

– Возможно, проверка, – сказал майор. – Всем внимание!

Через короткое время снова пиликнул мобильник.

– Во двор вошел старик с палочкой. Плащ, борода. Ушел в ваш подъезд.

– Держи связь, – отозвался Салов и, сделав знак товарищам, осторожно проскользнул в прихожую. И чертыхнулся: свет горел! Совсем, что ли, с ума посходили?! Немедленно выключил и замер с пистолетом в руке слева от двери. За дверью, ведущей в ближайшую комнату, встал оперативник, за второй – другой. Потянулось томительное ожидание.

На площадке была тишина.

Салов отошел в угол, к вешалке, и прошептал в мобильник:

– Ну что там?

– Погодите… – ответил оператор. – А вон он!

– Где?

– Ай да старикашка! – послышался голос с кухни.

Салов, не отключаясь, ринулся туда и успел заметить лишь светлый плащ, мелькнувший под аркой.

– Ушел, – доложил оператор из микроавтобуса. – Что делать дальше?

– Ну, выгляни, если можешь… – неуверенно сказал Салов. – Ничего, ребята, не понимаю…

Он вернулся в прихожую, сунул пистолет обратно в подмышечную кобуру, поднял голову к потолку и задумался.

– Нету уже никакого старика, – снова сообщил по мобильнику оператор. – Такси какое-то отъехало, я номер не успел разглядеть.

– Ладно, – уныло ответил Салов, – наблюдай дальше. Отбой… А может, ошибка? Почему мы вдруг решили?…

Опер, стоящий рядом, пожал плечами, сказал неуверенно:

– Может, он в глазок чего увидел?

– В глазок? – переспросил Салов. – И вдруг стукнул себя кулаком по лбу: – Идиот!

– Кто? – удивился опер.

– Я идиот! – почти кричал теперь Салов. – Я же свет погасил! Слушайте, когда мы вошли, он горел?

– Кажется, горел, – подтвердил второй опер.

– Верно! Горел! А на глазке нет задвижки – видите? Значит, с лестничной площадки свет должен быть виден! Или не виден! А если это сигнал? Он глянул – темно. Что-то неладно! Тревога! И только мы его и видели… Ах, идиот…

– А чего он приходил-то? – усомнился опер.

– Надо было, вот и приходил. Помните, там что-то про сейф говорилось. Давайте искать. И быстро.

Сейфа никакого не нашли, зато позвал оперативник, разгребавший старые вещи на антресоли над проходом в кухню:

– Дуйте сюда!

Он достал вовсе не запыленную спортивную сумку с многочисленными «молниями» и сине-белой надписью «Динамо» на боку. Сумка была тяжелая. И через минуту стало ясно почему.

Завернутые во фланель, в ней лежали два АКС-74УН со сложенными прикладами и парой рожков с патронами. Все было чистенькое, новенькое и старательно протертое от масла. Прямо бери и с ходу стреляй. Отличное, компактное оружие, предназначенное для спецназа. Один минус у этой модификации всемирно известного «калашникова» – прицельная дальность невелика, до четырехсот метров. Зато удобно для установки ночного прицела. А для киллера, работающего, как указывают факты, практически не далее трехсот метров, истинный подарок. Всего пятьдесят сантиметров длина, в любом целлофановом пакете можно пронести…

Значит, был все-таки киллер? Но это очень плохо. Он теперь станет еще более осторожным. Хотя, с другой стороны, свет в прихожей тоже ни о чем не говорит. Нелли могла, уходя, просто забыть и погасить свет. Машинально. Как это делают все нормальные люди, выходя из дома.

Тяжко вздохнув, Салов стал звонить Гоголеву. Как в том анекдоте: две вести – плохая и хорошая, с какой начинать? Давай с плохой. Бизоны сдохли, одно дерьмо от них осталось. Давай хорошую. Дерьма много… Очень не хотелось думать сейчас Салову о том дерьме, в которое попал по собственной невнимательности…

Он был растерян. Не в том смысле, что запахло провалом, нет. Сильно обеспокоило другое: Нелли должна была оставить свет в прихожей. И, вероятно, забыла. Хотя он ей каждый раз напоминает. Женщина! Что с нее взять!…

Но Сергей сразу, с самого начала поставил себе за правило немедленно уходить, если что-то нарушало его планы. Может, в квартире никого чужого и не было, но… Глазок не светился. От самой двери несло чем-то враждебным, запах, что ли, какой-то посторонний? Черт его знает, но когда ты сам идешь по лезвию, все внимание только следующему шагу, и тогда твоя осторожность становится безусловным рефлексом.

«Микрашка» еще какой-то странный во дворе появился. Он вроде снаружи опасности не представлял, но кто его знает, что внутри? Раньше его не было. Но на его проход в подъезд и обратно вроде бы никто не прореагировал…

А если все-таки?… Нелли можно, конечно, позвонить на мобильник, но неизвестно, где она сейчас, не исключено, что в кабинете очередного взяточника и ведет нелегкий для себя, для своей гордой натуры разговор. И настроение у нее после смерти Саблина несколько подавленное. Неужели что-то подозревает? Нет. Не должна. Все было проделано абсолютно чисто, и никаких следов в этом «Павлине» не должно было остаться. Ничего, время сгладит, забудется. Надо ехать уже. Лететь отсюда пора, и чем скорее, тем лучше. Вот последняя работа – и в дорогу.

Очень не понравился Сергею какой-то странный, двусмысленный разговор с Патриархом. Будто законник в чем-то его подозревает. Что-то вешает ему на уши. Какую-то липкую паутину плетет, старый паук.

Появилась совершенно неожиданная мысль. А может, им пришла пора избавиться от исполнителя?! Всему ведь однажды приходит закономерный конец. А уж о судьбе исполнителей кому и знать, как не Сергею. Да хоть тот же Солоник… Киллер вообще живет недолго. Либо его чужие убирают, либо ментовка, либо свои. Чаще последние. Чтоб полностью замести следы.

Показалось, что у Монахова злорадство промелькнуло в глазах и в интонации: кончается, мол, твое время, Сережа-голубь. Вот и на Павловск он, скорее всего, глаз положил. Почему-то интересовался, нельзя ли и Нелли туда, к разговору, пригласить. Зачем это ему? Забрать все себе, а на него, на Серегу Светличного, записать последнее убийство – собственной любовницы?

Светличный поморщился, заметив, что как-то не по делу распаляет себя. А ведь еще предстояла работа. И гонорар за нее немалый.

Или этот старый мерзавец знает что-то такое, что ему, Сергею, неведомо? И гонорар ему после сегодняшней работы уже приготовлен – пуля в затылок? А подруге ничего не останется, как перебраться из одной постели в другую… В лучшем случае…

Попутно возникли сомнения, правильно ли он поступил, держа большую часть своих гонораров в депозитарии тютюнниковского «Петербурга». Ведь не дай бог что случится, конфликт возникнет с Патриархом, можно крепко и прогореть.

И вопрос второй – оружие. В автоматической камере на Финляндском вокзале у него хранился отличный бесшумный и беспламенный ПСС. Один минус – дистанция до объекта мала, максимум пятьдесят метров. А чтоб исключить случайности – любая половина. Это значит, надо находиться практически рядом с клиентом, что очень нежелательно. Но это – крайний случай.

Можно, конечно, связаться с Патриархом и сказать, чтоб доставили оружие, тот же АКСУ. Найдут, никуда не денутся. В конце концов, пусть и они побегают. А то ведь исполнение можно и отложить. Куда они координатора девали? Почему вдруг исчез? Почему, кстати, до сих пор не появился Игорь?

Развели бардак! Такого оптовика просрать – это ж просто уметь надо! Психушка! Сумасшедший дом! Ну никакого порядка…

Он решился наконец и из телефона-автомата позвонил Патриарху. По тому номеру, что недавно получил от менеджера Акимова на Главпочтамте.

– Это Сергей, – сказал твердо, едва там сняли трубку.

После недолгой паузы услышал чуточку скрипящий голос старого пердуна, мнившего себя Патриархом:

– Слушаю, Сережа. Что, проблемы?

– Есть небольшая. «Инструмент» сломался, другой нужен.

– Ай, какой ты неосторожный! А где ж новый-то взять?

– Так ремонт можно и отложить.

– Да ты что, Сережа! – вдруг заволновался Монахов. – Как это можно! Никак нельзя, Сережа.

– Я на углу Пестеля и Садовой, посылайте механика с «инструментом», договоримся.

– Так ведь «инструмент» дорого стоит, Сережа.

– Ничего, из моего гонорара вычтите.

– Вычтем, конечно, куда ж деваться… А ты про время не забыл, часом, Сережа?

– Вот и поторопитесь. Кстати, и половину гонорара, как обычно, передайте с механиком. Не хочу нарушать установленного порядка.

– Ах, какой ты, Сережа!

– Какой?

– Недоверчивый. А ведь я, кажется, не давал повода.

– Кажется, – подчеркнул Сергей, – да. Но мне работать, и я должен быть спокоен.

– Понял, понял тебя, Сережа, – заторопился Патриарх. – Ну что поделаешь, работа и в самом деле прежде всего. Так ты ожидай механика. «Инструмент»-то какой, обыкновенный?

– Какого у вас больше всего. На букву "к", название забыл. Маленький такой.

– Ага, вспомнил, будет.

Сергей повесил трубку, зашел в пустую подворотню, где стащил с себя парик и отодрал бороду, вывернул плащ наизнанку и стал совсем другим человеком.

И снова задумался он над тем, что заставило его повернуть обратно от дверей квартиры. Что-то подсознательное, необъяснимое… И пришел к выводу, что действительно пора делать перерыв. Возможно, менять и заказчика, эти хоть и платят очень даже прилично, но начинают наглеть…

В следственном кабинете Следственного корпуса лефортовского изолятора сидели Меркулов и Турецкий. Ввели Никонова – пожилого, прихрамывающего человека с чахоточно втянутыми щеками. Видно, вопреки заключению врачей, что он относительно здоров, прошлое дает о себе знать. И новый срок может стать для него последним.

– Присаживайтесь, Федор Акимович, – сказал Меркулов.

Никонов хмыкнул, будто услышал шутку, и покрутил лысой головой.

– Что вас насмешило? – поинтересовался Меркулов.

– Человек уже сидит, а ему предлагают присаживаться…

– Ну да, старая хохма: если ты ходишь по камере, так думаешь, что не сидишь? Но давайте обойдемся без хохм. Вот из Питера приехал познакомиться с вами старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры Турецкий. Я тоже представлюсь: заместитель генерального прокурора Меркулов Константин Дмитриевич. И у меня появились кое-какие вопросы. Так поговорим?

– Не в моем положении возражать.

– Очень хорошо, что вы это понимаете. Так вот, Сергей Леонидович Соболев, которого вы знаете как Сергея Николаевича Светличного, уже у нас на крючке. Возьмем мы его не сегодня завтра. Но исполнитель – он и есть исполнитель, вы это тоже понимаете. Он получит свое по максимуму, до полного заката. Но заметьте, с волей навсегда простятся те, кто были руками, а не головой. Голова же уйдет от наказания. Не потому, что у нее оказались дурные или негодные руки, а потому, что она думает, а руки только исполняют ее волю. Понимаю – несправедливо, но что поделаешь?

– А почему вы, гражданин прокурор, считаете, что я, к примеру, навсегда простился в волей? У меня другое мнение.

– Мечтать-то вы можете себе о чем угодно, но только срок вам светит максимальный – для вашего здоровья, а режим тем более нехороший. Но речь сейчас даже и не об этом. Вон вчера Александр Борисович сидел за одним столом с Патриархом, понимаете? – Турецкий, пока ехал из аэропорта, успел подробно проинформировать Меркулова о странной встрече в резиденции. – Мы его, конечно, возьмем, слов нет. И статьи найдутся. Но все-таки паровозом в последних делах, возбужденных в связи с убийствами питерских бизнесменов и политиков, пойдете вы. В качестве координатора и, естественно, организатора, поскольку настоящего вы назвать не хотите.

– Не получится, гражданин прокурор, – с ехидной улыбочкой возразил Никонов. – Мне звонили, я звонил – и все. А кто звонил, понятия не имею.

– Нет, суду не понравятся такие объяснения. Мои гораздо правдоподобнее. Да и бывший майор Герасименко, и Игорь Рачонкин, наконец, и Сергей Соболев безусловно подтвердят, что получали указания от вас лично. А потом, я вам скажу – между нами, понимаете? – у нас же следствие годами ведут. Адвокаты там протестуют, жалобы составляют, а следствие тянется себе. Срок кончается, суд освобождает подсудимого из-под стражи прямо в зале, а его, только что освобожденного, тут же на выходе берут – и снова на нары. Повод-то находится обязательно. Верно, незаконно. И мне, заместителю генерального прокурора, очень неприятно это сознавать и вам говорить. Очень неприятно! Но у меня ж все-таки одна голова, за всем не уследишь.

– Значит, понимаете, что незаконно действуете? – спросил Никонов с кривой ухмылкой.

– Понимаю. Каюсь. Только ведь вам мое покаяние оптимизма не добавит. Незаконно, говорите? А убивать законно? А команду отдавать: того замочить, этого… законно? Ну я думаю, теперь у вас будет очень много свободного времени, до конца жизни, хватит на размышления.

– А если я раньше подумаю?

– Раньше – это когда? Сейчас? Завтра? Нам ведь ждать да ходить вокруг вас, Федор Акимович, некогда. Пока вы тут прохлаждаетесь в размышлениях, там, очень возможно, новые убийства замышляются. И заметьте, все, кого мы и дальше будем брать, станут топить именно вас. На ваши указания ссылаться. Они это отлично организуют!

– Вам говорить просто… А что думаете, старику, что ли, легче на перо сесть, чем молодому?

– А вы разве уже получали угрозы?

– Пока, как говорится, Бог миловал. Но стоит рот открыть…

– Так говорят все, не вы первый. Но рты в конце концов открывают, и сознаются в своих преступлениях, и сотрудничают со следствием, и суд оказывает снисхождение. И люди однажды выходят на волю. А если бы было наоборот, сами подумайте, бандиты из мести уже давно перестреляли бы друг друга. У вас же каждый сам за себя, никто не хочет тянуть срок за соседа. Логично?

– Так что вы от меня хотите? – мрачно спросил Никонов.

– Назовите заказчика. Приведите фактические обстоятельства. Александр Борисович через… – Меркулов взглянул на часы, – через полтора часа вылетает снова в Петербург. И возьмет с собой протокол с вашими показаниями. Поторопитесь, у нас очень мало времени.

– Ну кое-что, наверное, я вам скажу… – задумчиво начал Никонов. – Жизнь моя, гляжу, вам известна. А не знаете вы вот чего… Записывать будете? Или мне самому?

– Будем записывать, так быстрее, – сказал Меркулов и подвинул Турецкому несколько листов протокола допроса.

– Пересеклись наши дорожки, – неторопливо продолжил Никонов, – во Владимирской пересылке… Савел Монахов тогда на Патриарха еще не тянул, но авторитетом уже пользовался…

Некстати зазвонил внутренний телефон. Меркулов поднял трубку.

– Следователя Турецкого срочно вызывают по его мобильнику, – доложил дежурный.

Согласно установленному порядку, Александр Борисович оставил и телефонную трубку, и личное оружие у дежурного.

– Давай вниз, – сказал Меркулов, – что-то срочное… Продолжайте, Федор Акимович, я вас слушаю.

Турецкий услышал взволнованный голос Грязнова:

– Это ты, Саня? Полный атас!

– Что случилось? Я еще в Лефортове.

– Костю можешь быстро найти?

– Могу, говори.

– Только что убит Панкратов… Не угадал я, мать его!…

– Где?!

– Здесь, где же еще! Десять минут назад!

– Как это произошло?

– Долго объяснять. С ним были Алексеев и Латников.

– Они тоже?!

– Да нет! – раздраженно воскликнул Вячеслав. – Подробности потом. Саня! Заказ в чистом виде!

– Я не понял, чего ты не угадал?

– Адрес не угадал! Сечешь?

– А-а, не того?

– Вот именно. Давайте там решайте, как быть, и звони на мой. Я побежал.

Турецкий поднялся в следственный кабинет и шепнул Меркулову на ухо:

– Прервись на минуту, – и нажал кнопку вызова контролера.

В кабинет вошел контролер, а Турецкий с Меркуловым вышли в коридор.

– Что там еще? – недовольно пробурчал Костя.

– Звонил Грязнов. Только что убили Панкратова. Заказуха в классическом варианте. Пока без подробностей.

– Мать моя!… – ошарашенно протянул Костя. – Это что ж деется-то?!

– Рядом с ним находились Алексеев и Латников. Оба, естественно, не пострадали. Костя, видит Бог, интуиция меня не обманывает.

– Иди, – он кивнул на дверь, – сам заканчивай. Можешь ему сказать, но фамилию не называй. Жми сколько можешь. А я – к Савельеву. Если опоздаешь на свой самолет, черт с ним, полетишь следующим, это мы обеспечим. Увидимся… Сумасшедший дом!…

– Ага, – добавил Турецкий, – а мы все суетимся… И вот к чему это приводит!

Садясь к столу и придвигая к себе бланк протокола допроса, он как-то посторонне и с легким сожалением подумал о том, что, кажется, с милашкой стюардессой увидеться не придется, а жаль, многообещающая дамочка… И мысленно одернул себя: черт-те о чем думаешь!…

Глава 17. РАЗБОРКА, ИЛИ СТРАСТИ ПО-ПИТЕРСКИ

– Все произошло в течение минуты, буквально на моих глазах, – говорил Грязнов Турецкому, рукой показывая место, где остановилась бронированная машина, в которой ехали губернатор, министр и его заместитель.

– Ты был в эскорте? – спросил Турецкий, осматриваясь.

– Да следом ехал! Со мной сидел сотрудник Виктора Анатольевича. Между прочим, я внимательно посмотрел: остановка, а тем более экскурсия в этом месте планом пребывания не предусматривалась. И в этой связи имеется неприятная странность, но о ней скажу позже.

– Стреляли оттуда? – Турецкий показал на верхний этаж большого универмага напротив.

– Верно. Лучше не придумаешь. В том случае, если все четко просчитано заранее. Но оружия, вопреки правилам, не найдено. Либо киллер другой, либо… не знаю, что предположить…

– Так, а здесь у нас что? Почему вдруг остановились? Кортеж, надо понимать, был немалый?

– Как раз наоборот. Пять всего автомобилей. А здесь у нас размещается штаб болдинской партии. Та самая, Саня, «Солидарность трудящихся». Не понимаю, на кой хрен Панкратову понадобилось сюда заглядывать?

– Это было его желание?

– Молодец! В самую десятку. Вот теперь слушай сюда. Пока шум, гам, мы успели выхватить из машины алексеевского водилу. То ли он был и сам в полной растерянности, то ли плохо предупрежден, но он показал следующее. Предложил Латников. А когда Панкратов стал возражать, что это, мол, вполне возможно сделать и позже, тот начал настаивать: надо, обещали. И это проверили. Действительно, вчера был звонок Болдину, что прилетает Панкратов с кандидатом от президента и хочет ненадолго встретиться, условиться о чем-то и так далее. Или что-то передать от президента. А звонил вчера именно Латников, передавая уже как бы волю своего шефа. Те, похоже, не возражали, но и особого желания проводить какие-то торжественные встречи тоже не высказали. Просто ответили: пусть заезжает, наши двери всем открыты. Поэтому не было никаких оркестров и ковровых дорожек. Но кто-то вышел встретить – вон туда! – показал Грязнов на высокий стеклянный подъезд, утопленный в здании. Потом-то, естественно, набежали!…

– Ну давай по порядку. Машина остановилась…

– Погоди. Ты понял уже, что допросить по горячим следам Алексеева или Латникова мы, конечно, не могли? Мы попросили их записать собственноручно свои свидетельские показания. Но встретили такое отчуждение! – Грязнов изобразил великое отчаяние. – Ах, как они оба были расстроены и даже растеряны! И оба ограничились лишь тем, что это именно Панкратов захотел на минутку заглянуть в «трудящимся». Зачем? Видимо, у него были какие-то свои планы, которыми он в машине не делился. Но он заранее предупреждал о встрече. Об этом, собственно, и говорил с Болдиным Латников. Накануне разговаривал по телефону. А шофер, как ты понял, успел сообщить другое. Но – внимание, Саня! – получаса не прошло, как он, этот мудак водила, позвонил Гоголеву и сказал, что во время допроса он не понимал, что говорил, что соответственно его неверно поняли. И не Латников настаивал, а сам Панкратов, просто он напутал, что-то не расслышал, короче, извините, виноват, больше врать не буду. Втык небось получил, если не хуже.

– Я смотрю, питерские страсти не утихают, – покачал головой Турецкий. – Помнишь, я тут михеевское дело раскручивал?1

1См. роман Ф. Незнанского «Убийство на Неглинной»

Аналогичная ситуация: объект подвезли именно туда, куда надо. Киллер наготове, стоп-кадр, мишень на мушке. А после – ох да ах! Как же это могло произойти? Кто бы мог подумать? Четко сработано. Ну а там что? – Он кивнул на универмаг напротив.

– Уже тепло, окна, видишь, открыты настежь. А верхний этаж – администрация и прочие службы. Середина дня, все в залах. Следов никаких. Чистая работа. Гильзу, судя по всему, унес с собой. И снова, Саня, один-единственный выстрел. В висок… Ну поедем? Там сейчас дежурная группа и судмедэксперт колдуют. Может, чего добавит.

– А в универмаге вы основательно шарили?

– Да толку-то что? Пока объявили по рации, пока примчались, окружили, стали фильтровать… тот уже наверняка давно ушел. А я пенку дал! Грешил, что если произойдет очередная попытка, то мишенью будет не Панкратов, а Зинченко. Она ведь здесь главный конкурент. А Панкратов что? Так, очередной министр…

– Слава, пойдем в машину. У тебя водитель как?

– Витькин кадр, поручился как за себя.

– Вот что мне кажется, – сказал Турецкий, садясь на заднее сиденье следом за Грязновым. – Если исключить наши эмоции – любые, положительные и отрицательные, – то получается, что Панкратов очень мешал. Но только одному человеку. Которого ты прекрасно знаешь.

– Ты имеешь в виду?…

– Его, Слава. При живом министре самого себя его сменщиком может назначить только очень ушлый и наглый человек. Помнишь наш разговор в «Узбекистане»? Ну когда Витька на горло брал? А мы ему – ни боже мой! Вот и считай, что назначение состоялось. А как этому помешать, знает только Костя. Будем надеяться. Где сейчас Валентина Сергеевна?

– Они разъехались еще в аэропорту. Она отправилась к какой-то своей подруге. Зинченко-то, оказывается, тоже здесь когда-то трудилась. Но ей наверняка уже сообщили. С ней гоголевская команда работает. Не знаю, что предпримут дальше, но у нее сегодня запланирована встреча с молодежью. В бывшем Дворце пионеров. Что-то вроде генеральной репетиции концерта в честь Майских праздников. Виктор там уже, поди, вовсю землю роет. Отменять вроде никто не собирается.

– А что с героем наших дней?

– Позже, – тихо сказал Грязнов и замолчал.

Турецкий понял: это уж точно не для машины. Даже с доверенным водителем.

– Саблину допросил?

– Все о'кей. Того официанта она узнала на фотографии, которую сегодня нам передали из Москвы. Ну а бородатого оператора, по нашему описанию, не оказалось среди тех ребят, что присутствовали на презентации. Рачонкина же она сразу опознала. Он там что-нибудь любопытное успел выдать?

– То, что мы и предполагали. Во-первых, назван менеджер Акимов. У меня с собой, кстати, протокол его допроса, больше напоминающий явку с повинной. Во-вторых, майор Герасименко из Балашихи, у которого он брал для Соболева тот самый «винторез», что потом доводил до ума дядя Витя Бессонов из Ильинской. Но он категорически отрицает свое присутствие на презентации Саблина. Опознание вдовы будет для него приятным сюрпризом. И еще, утверждает, что со Светличным – фамилию Соболев он не знает – работал один. Напарника продать не хочет. Либо боится. Ну, словом, ты понимаешь: они будут сознаваться в том, что нам уже и без них известно. Значит, прессанем! – И, увидев, как хищно вспыхнули глаза Грязнова, добавил с усмешкой: – Фактом, Славушка, как ни трудно… Даже вон Костя сегодня вдруг признался, что и в наших рядах иной раз творится беззаконие. Это Костя! Вон до чего человека довели…

Они сидели в кабинете Виктора Гоголева, когда неожиданно появился сам хозяин. Думали, что он до конца дня будет где-то около Зинченко.

Турецкий успел ознакомить Грязнова и Олега Левина с новыми материалами, а сам с большим удовольствием просмотрел «куклу», изготовленную Олегом для господина Латникова, буде тот пожелает ознакомиться с материалами следствия. Ловкий парень. Так все сложил, что сам черт ногу сломит, пока докопается до сути. Но Александр Борисович в глубине души сомневался, что этот, мягко выражаясь, дайджест когда-нибудь пригодится. Да и Латников, вероятно, в связи с прошедшими событиями, и сам забыл о своей просьбе. Оказалось, все не так.

Вошедший Гоголев выразил полнейшее удовлетворение оттого, что вся компания в сборе. Затем он передал Турецкому недовольство господина заместителя министра, а возможно, уже и. о., ибо в последнее время как-то принято сперва принимать решения и только потом думать, верные ли они, – так вот, Валентин Евгеньевич, несмотря на свой траурный вид, успел выразить личное неудовлетворение по поводу того, что материалы расследования, вопреки обещанию господина Турецкого, до сих пор к нему не доставлены.

– А ты не хотел ему сказать, что вот уже сутки вся бригада не покладая рук пашет, готовясь положить дело пред светлые очи? – иронически прищурился Турецкий.

– А то! Но ихняя светлость выразила тут же следующее недовольство: на этот раз уже по поводу отсутствия того же господина Турецкого на встрече в Пулкове. Мол, порядок все-таки надо уважать.

– Это что же, может, он рассчитывал одним махом положить не только собственного начальника, но еще и сукиного сына следака, который явно ему портит кровь? – Турецкий в своем предположении был неподражаем.

Однако смеха не вызвал.

– Ты бы не острил, – заметил Грязнов. – Он не интересовался, часом, где Саня?

– Это был первый его вопрос. Но я тактично ответил, что следователь расследует. Ездит, ищет, вынюхивает, допрашивает, протоколирует – словом, собачья работа. Ответ не удовлетворил. И я выслушал короткое назидание, что руководитель следственно-оперативной группы должен быть на месте, а вот оперы и следователи – члены группы должны бегать высунув языки, тогда и будет должный порядок. Я учел.

– А он? – спросил Грязнов.

– Пожал плечами и отвернулся. Думаю, уже забыл обо всем.

– Ничего он не забыл, – возразил Турецкий. – И напомнит в самое ближайшее время, поскольку наше расследование для них, я имею в виду Латникова, Алексеева и иже с ними, вопрос жизни и смерти. И я все больше в этом, ребята, убеждаюсь. Дай бог, чтоб ошибался. Но боюсь прав… И в связи со сказанным предлагаю такой вариант. Во сколько вечер-то у Зинченко?

– В шесть, во дворце. А что? Мы там уже все углы обнюхали. Повсюду наши люди стоят. А потом, у нее есть охрана, парочка бодигардов. Чистые бультерьеры.

– Були, как вам всем хорошо известно, кидаются на врага, когда они его видят. А если не видят? Какая от них польза? Вы сегодня заметили стрелка? Нет. А он не только видел вас всех, но и смог выбрать ту мишень, которая была ему заказана. Ни хрена там ваши були не сделают. Я поеду.

– Хочешь переквалифицироваться? – усмехнулся Грязнов.

– Нет, хочу посмотреть своими глазами. А эти там, кстати, намерены быть? Все-таки приехала не хухры-мухры, а вице-премьер правительства! И мне надо зафиксировать свое присутствие.

– По идее, должны, но я пока не слышал.

– Ну вот, Витюша, представь себе картинку. Приедут. И со своей охраной. Которая тут же потеснит, если вовсе не вытеснит, твоих. А потом что-то произойдет. Кто ответит? Ты и ответишь в первую голову, ибо ты обеспечивал. Хотя именно тебе это не положено. Но велели. А ты профукал. Слава, куда потом пошлют Виктора Петровича Гоголева, не подскажешь?

– Думаю, далеко, – серьезно ответил Грязнов. – Ты прав, мой друг. Но у нас с ним сегодня чрезвычайно важная операция. Витя, я еще ни словом не обмолвился, поэтому предоставляю это право хозяину.

– Попробуем сегодня взять Соболева, – слишком буднично сказал Гоголев.

– Где? Когда? – живо откликнулся Турецкий.

– Нет, брат, – решительно возразил Грязнов. – Ты сам себе выбрал работенку. Может, придется еще и господину Латникову зубы заговаривать, и лучше тебя это никто не сумеет. А наше дело уж оставь нам. Там как, Вить?

– Все путем, – кивнул Гоголев. – Рабочие трудятся, прораб руководит без передышки.

– Отлично. Саня, а ты сегодня вообще чего-нибудь ел? Или тебе бутерброд сообразить?

– Почему, я… завтракал. Потом, в порту мы с Костей взяли по соточке. И этот… пирожок с мясом. Не такой, как у нас в Столешниковом, но закусывать вполне можно.

– Тогда дотерпишь. А вечером как обычно. У нас. Подобьем бабки.

– Точно, если будет, что подбивать…

…– Здравствуйте, Валентина Сергеевна. Меня зовут Александр Борисович Турецкий. Занимаюсь особо важными делами. Генпрокуратура.

– Я вас знаю. Заочно, – слабо улыбнулась Зинченко, утомленное лицо которой напоминало трагическую маску. – Недавно у президента упоминали вашу фамилию. В связи с гибелью Анатолия Ананьевича. Как идет расследование?

– Думаю, скоро закончим.

– В каком смысле?

– Передадим дело в суд.

– Вот как? – многозначительно подняла она брови. – Значит, были причины?…

– Суд разберется. Не хочу предварять.

– Что вы скажете по поводу сегодняшней трагедии? – спросила она о том, что ее больше всего волновало.

– Я бы сказал так: все, что здесь происходит в последние недели, это, как говорил мой старый знакомый, дым из одной трубы. Понимаете? Все убийства связаны одной идеей. Естественно, и одним заказом. Не хочу вас пугать, Валентина Сергеевна, но у моих питерских коллег, работающих в моей бригаде, были опасения, что очередной жертвой выберут вас. И здесь сегодня предприняты повышенные меры безопасности. Вот и я, если не будете возражать, посижу рядом с вами.

Она ответила не сразу. Разговор шел в небольшом помещении, рядом с проходом в так называемую директорскую ложу. Большой зал для проведения концертов и торжественных мероприятий, выстроенный и оформленный в прежние времена, конечно, не напоминал Мариинку или Александринку, но вечная российская помпезность присутствовала, имелась и ложа для почетных гостей, сбоку, почти у самой стены. И балкон для публики тоже был, как и ложи осветителей с кронштейнами, на которых закреплены софиты. И в предбаннике вице-премьер была не одна. Возле дверей маячили ее охранники. Тут же были какие-то местные деятели, которые без конца задавали Зинченко вопросы, за что-то благодарили, что-то просили – словом, стояла сплошная колготня. Поэтому и разговор Турецкого с Валентиной Сергеевной велся как бы урывками, на полутонах. У всех на устах было и сегодняшнее, такое вызывающее убийство.

Зинченко искоса посмотрела на Александра Борисовича и негромко, чтобы слышал только он, заметила:

– Я, конечно, не возражаю. Но не думаю, что моя фигура может что-либо значить…

Турецкий не успел ответить, потому что в комнату твердыми шагами вошел Латников. Охранники его узнали и вежливо посторонились.

– Валентина Сергеевна! – воздел руки заместитель министра. – У меня просто нет слов, чтобы выразить… – Что он хотел выразить, так никто и не услышал, поскольку он тут же обратился к Турецкому: – Послушайте, Александр Борисович, мы же, кажется, договорились? Так в чем же дело?

– Здравствуйте, Валентин Евгеньевич. Мне передали ваше неудовольствие, но я, искренне ценя ваше время, лично просмотрел все материалы, чтобы сделать выборку основных.

– Я не просил выборку! – повысил голос Латников. – И вообще, я сам могу определить, что важное, а что нет.

– Не сомневаюсь, Валентин Евгеньевич, – без тени иронии согласился Турецкий. – Но разрешите напомнить, что по указанию заместителя генпрокурора Меркулова в моем производстве соединены дела об убийствах Вараввы, Каждана, Саблина, ну а теперь приказано и Панкратова.

– Не вижу смысла! – раздраженно заметил Латников.

– Увы. И я буду только обязан вам, если вы сообщите свое мнение моему начальству. В этой связи часть весьма важных материалов будет сегодня, на протяжении дня, передана мне из Москвы. Без них картина была бы неполной. Прикажете вам сюда доставить? Или после мероприятия?

– Естественно, после! Что я, тут смотреть, что ли, буду? Больше мне делать нечего?

– Разрешите вопрос? Родион Алексеевич тоже подъедет?

Латников запнулся:

– А в чем дело?

– Исключительно в безопасности. После сегодняшнего акта от преступников можно ожидать чего угодно. Здесь, правда, уже провели соответствующую работу…

– Кто? – с пренебрежением спросил Латников. – Местные пинкертоны? Нет уж! Сейчас, до начала мероприятия, сюда прибудет рота внутренних войск, которой поручена охрана.

Турецкий понимающе закивал.

– Господи, зачем это? – поморщилась Зинченко. – Это что же получается? Я буду передвигаться по городу в сопровождении роты охранников?! Да вы что! Это же просто профанация!

– Дорогая Валентина Сергеевна! – воскликнул Латников. – Мы не имеем права рисковать! Таково указание президента! И я ни на шаг не отступлю от него.

– Делайте что хотите! – резко ответила Зинченко и вдруг увидела иронический взгляд Турецкого. – Пойдемте, Александр Борисович. – Взяла его под руку. – Нас уже приглашают.

Краем глаза Александр успел заметить, как у Латникова от такого неожиданного поворота изумленно вытянулось лицо. И Турецкий довершил «подсечку». Он наклонился к самому уху Валентины Сергеевны и прошептал:

– Лучший способ дискредитации кандидата в губернаторы трудно придумать…

Она вздрогнула, но даже головы не повернула. Латников же постоял и пошел следом за ними.

Зал, как в лучшие старые времена, взорвался аплодисментами. Зинченко с грустной улыбкой кивала молодым лицам, обращенным к ней из партера и с балкона, сложив ладони перед собой, на индийский манер, приветствовала собравшихся. Она стояла у правой боковой стенки. Турецкий – слева от нее, отступив назад, но не настолько, чтобы пропустить впереди себя Латникова, который был теперь просто вынужден стоять слева от него.

Наконец аплодисменты и шум стихли. Валентина Сергеевна произнесла несколько фраз по поводу сегодняшнего трагического события, высказала соболезнование семье погибшего министра, сотрудникам его ведомства, после чего плавно перешла к изложению цели своего визита.

Турецкий, внимательно наблюдавший за тем, что происходило в зале и на сцене – особенно хорошо отсюда просматривались кулисы, – ничего подозрительного пока не замечал. Разве что на балконе напротив продолжалось какое-то хождение. И в ложе осветителя появился человек, после чего вспыхнули софиты и осветили праздничный задник на сцене – вид Невы и Петропавловского собора со шпилем. Задник чуть колыхался внизу, отчего создавалось ощущение, что это играет вода. Красиво…

Обернувшись, Турецкий увидел двоих бодигардов, стоящих у двери с равнодушными лицами и сложенными на груди руками. Защитнички!

Снова взгляд остановился на ложе осветителя. Что-то не нравилось Александру Борисовичу, но что – он не мог сообразить. Оставалось надеяться, что там все сто раз проверено. По идее, театральное освещение давно уже управляется автоматически, а не вручную – по старинке. Но тогда что там делал человек?…

Вот опять что-то вроде сдвинулось там, будто краешек чего-то проплыл над барьером ложи.

А Валентина Сергеевна продолжала говорить. О роли молодежи. О ее месте в семье, в городе, в государстве. О сложностях времени перемен. О том, что будущее обязательно станет таким, каким его желает видеть молодежь, только необходимо действительно этого желать и быть активным…

Акустика в зале была отличной, а Валентина Сергеевна говорила негромко. Но, видно, большинству сидящих в зале подобные речи и призывы были знакомы и скучны. Понемногу поднимался обычный шумок, сопровождающий надоедливые речи. Скрипы кресел и покашливания, легкий гул приглушенных голосов и бумажный шелест.

Латникову надоело стоять, и он сел в кресло слева. Турецкий продолжал стоять чуть за спиной Зинченко, будто ее телохранитель, – она невысокая, а он на полторы головы выше ее.

Понятно, почему не почтил своим присутствием губернатор. Зинченко заговорила о своем желании, если ее поддержит город и прежде всего молодежь, выставить свою кандидатуру на ближайших губернаторских выборах. Аплодисменты – не так, правда, чтоб уж очень дружные – показали, электорат не сильно возражает…

Речь, похоже, подходила к концу. Да и люди приустали. А ложа все не давала покоя Турецкому. Обернувшись, он негромко сказал одному из охранников:

– Прикажите, чтоб срочно проверили вон ту ложу, где софиты, – и показал пальцем. И опять каким-то боковым зрением зафиксировал удивленно вскинутые брови Латникова. Но глаза Турецкого снова приковала к себе ложа осветителя.

Один из софитов начал медленно поворачиваться. Точнее, это был не софит, а так называемый в среде осветителей пистолет, дающий сильный и острый луч, высвечивающий отдельные предметы на сцене или лица актеров. Так вот этот луч заскользил по заднику на сцене, пополз по правым кулисам, перекинулся на портал, дальше – по стене и остановился в ложе, высветив заднюю стену. Турецкий, морщась от яркого света, заметил, как Валентина Сергеевна машинально вскинула руку, заслоняясь от луча, направленного ей прямо в лицо. Реакция последовала немедленно.

Схватив ее поперек груди, Турецкий в буквальном смысле швырнул женщину себе за спину, между кресел, на пол и, резко развернувшись, кинулся сверху. И тотчас на него самого обрушился какой-то прямо оглушающий груз.

Услышав под собой сдавленный стон, Александр попробовал приподняться на локтях, сдвинуть груз со спины. И это неожиданно легко удалось. Повернув голову, он увидел бешеные глаза охранника. Батюшки! Так ведь они своим общим весом запросто могли раздавить женщину!

– Вставай! – прохрипел Турецкий, и бодигард послушно сполз с него.

Луч уже не светил, а в ложе осветителя напротив была видна какая-то возня. Слышались резкие голоса. В зале стоял шум.

Валентину Сергеевну подняли с пола. Она была растеряна и ничего не могла понять. Уложенные в красивую прическу волосы сбились и рассыпались. Она обеими руками массировала свою грудь, значит, досталось-таки.

Латникова в ложе не было. Но ворвался второй охранник, который бегал проверять ту ложу. Он был растерян еще больше первого, у которого бешенство в глазах уже сменилось растерянностью.

– Там обнаружили, – тяжело дыша доложил он шепотом, – «калашников». А самого стрелка уже не было. Ищут. Все выходы перекрыты. Валентина Сергеевна, может, поедем?

– А я, если позволите, предложил бы сделать наоборот, – сказал Турецкий. – Придите в себя, Валентина Сергеевна, и внятно объясните публике, что произошло. Готовилось покушение. Но мы его вовремя предотвратили, верно, ребята? – Он посмотрел на охранников, как бы предлагая всем вместе разделить удачу. Те согласно закивали. – Ну вот, а вы скажите, что несмотря ни на какие происки, будете твердо придерживаться своей линии и своего призвания. И предложите продолжить ваше мероприятие. Я уверен, что сегодня попытка больше не повторится. Да, впрочем, и с этой надо еще разобраться. Я пойду, Валентина Сергеевна? У вас отличные защитники.

– Спасибо, Александр Борисович, как вы, однако… – Она покачала головой, но не с осуждением, а скорее со скрытым восхищением.

– Вы меня извините, но бывают ситуации, в которых рассуждать противопоказано. Верно, мужики?

И бодигарды важно закивали. Уж они-то точно не рассуждали.

Когда он покидал ложу, Зинченко уже встала и подошла к барьеру ложи. Шум в зале стал стихать.

Первым, кого увидел Александр, был Латников, стоящий в окружении охранников – солдат внутренних войск, и рассматривал АКСУ – десантный автомат со сложенным прикладом. Поворачивал его и так, и эдак. Игрался, одним словом.

– Зря вы так, – осуждающим тоном заметил Турецкий, подходя. – Следы пальцев рук…

Латников посмотрел на него, как на несмышленыша, чем вызвал легкие смешки солдат.

– У вас в Генеральной прокуратуре, – небрежно кинул он, – все считают, что опытный киллер обязательно оставляет на оружии следы своих пальцев?

«Ага, мы наглеем…»

– У профессионалов не принято исключать любые возможности. А в данной ситуации придется идентифицировать следы ваших пальцев, Валентин Евгеньевич, чтобы не спутать их с отпечатками кого-то из слишком расторопных молодых людей, которые не имели права не только уносить оружие с места возможного преступления, но и вообще касаться его до приезда эксперта-криминалиста. Но этим элементарным истинам, вероятно, их не обучают, и очень жаль. Оружие положите, пожалуйста, вот сюда, на стол. Дежурную бригаду вызвали?

Латников несколько растерял спесь.

– Где оперативники, черт побери? – закричал он, кладя автомат на стол. – Почему их нет до сих пор? Лишним покинуть помещение!

– Те, кто принес оружие, останьтесь, – спокойно приказал и Турецкий, после чего в комнате задержались двое солдат. – Когда здесь закончится это светопреставление, вы пройдете со мной в ту ложу и точно покажете, в каком положении находилось оружие, ясно? Затвор не передергивали?

– Никак нет, – ответил один из парней.

– И на том спасибо. Посидите, я позову. Ну что скажете, Валентин Евгеньевич? – обернулся наконец к Латникову.

А к тому, похоже, уже вернулось обычное насмешливо-скептическое настроение.

– Ловко это вам удалось, Александр Борисович. Прямо, будто вы наперед знали. А с Валентиной-то давно знакомы?

– В каком смысле? – Вопрос на вопрос прозвучал с некоторым вызовом.

– Ну… она – женщина, вы – мужчина. Что тут неясного?

– Ах в этом? Нет. Даже больше – совсем нет. А вы-то когда успели выскочить из ложи? Я не успел заметить.

– Я не выскакивал, Александр Борисович, – жестко ответил Латников, – а вышел, чтобы отдать необходимые распоряжения. Пройти в ту ложу…

– Вон как… Ну что ж, очень своевременно. Вы не будете возражать, если я займусь делом?

– Проинформируйте, в чем суть ваших действий, – важно заметил Латников.

– Прежде всего я допрошу тех оперативников, которые проверяли здание до приезда ваших солдатиков. А затем, естественно, и их. Оружие пошлем на криминалистическую экспертизу. У меня есть подозрение, что это тот самый ствол, который не был найден на месте убийства Панкратова. Впрочем, может быть, это и не так. Проверим.

– Хорошо, – почему-то недовольно сказал Латников, – действуйте. А я пойду. Неудобно все-таки, вице-премьер! – Он открыл дверь в ложу, и из зала донеслись аплодисменты.

Зинченко оказалась молодцом, и публика это оценила…

…Соболев, конечно, рисковал. Но деньги, обещанные за акцию, стоили риска. Время и место встречи нового кандидата в губернаторы было известно заранее, и никаких изменений в этом плане не намечалось, даже в связи с покушением на жизнь министра.

Миша прилетел первым утренним самолетом, вызванный Сергеем. Вот ему он и отвел главную роль в имитации покушения на Зинченко. Известно было и о готовящейся смене караула. А когда по указанию заместителя начальника ГУВД полковника Гаврикова, с подачи, разумеется, самого Латникова, эта замена начала происходить, Миша, воспользовавшись паузой и отсутствием посторонних глаз в отсеке, откуда был выход в ложу осветителя, пронес туда оружие. Облаченный в рабочий халат и кепку, он ничем не отличался от других рабочих, снующих за кулисами. А дальнейшее должно было произойти у пульта освещения. Техника там была нехитрая. Мастера по свету – так называлась должность главного осветителя вызвали в дирекцию, причем срочно, куда он и отправился, а когда узнал, что никто его не вызывал, вот тут все и произошло. Мастер бегом вернулся на свое рабочее место, где уже никого, естественно, не было. Ибо несколькими минутами раньше Миша покинул здание бывшего дворца и сел в поджидавшую его машину, в которой находился Соболев.

– Все в порядке, – сказал Миша, стягивая с себя рабочий халат.

– Поехали, – предложил Соболев водителю, – на Московский вокзал.

Бритый парень с золотой цепью на шее, не оборачиваясь, кивнул. Услугами этого качка иногда пользовался Сергей, бывая в Петербурге. Парень знал его как крутого бизнесмена, с которого всегда можно сорвать пару-тройку сотен баксов. Так в чем же дело!…

Когда подъехали к вокзалу, Соболев протянул Мише толстый конверт из плотной бумаги и велел уезжать в Москву первым же поездом. К сожалению, где Игорь и что с ним, Миша не знал, они между собой не перезванивались. Связь была через Акимова, но и тот куда-то исчез. Это хорошо, что у Соболева был дополнительный канал связи, а то пришлось бы лезть в ложу самому и неизвестно, чем бы это могло кончиться. Миша-то неприметен, и в этом одно из главных его достоинств.

Проводив его взглядом, Сергей сказал водителю:

– Ну а теперь двигаем в Павловск. Докинешь и возвращайся. Сегодня больше не работаем.

Водитель снова кивнул не оборачиваясь.

К десяти вечера за Соболевым в Павловск должно было прийти такси. Нелли туда вызывать он вовсе не собирался. Обойдется Патриарх. Да и с женщиной могли быть лишние хлопоты. Если у Савелия Ивановича было что-то черное на уме, Сергею вполне хватило бы собственных сил. Не станет же против одного человека этот уголовник поднимать свою армию! А с двумя-тремя его телохранителями справиться не проблема. И не с такими обходилось.

Об одном только сожалел он: не успел за всеми хлопотами съездить в банк Тютюнника и взять из своего сейфа хотя бы один из кейсов. Все сразу забрать нельзя, очень подозрительно. Да и где держать такую сумму? Там ведь накопилось уже миллиона на полтора долларов. Сергей раздумывал и все никак не мог выбрать подходящий банк, чтобы через него перевести деньги на свой счет в Цюрих. А этой шпане он бы не то что номер своего счета, он бы им даже свечу держать над своей с Нелькой кроватью не доверил – ни Тютюннику, ни тем более Патриарху.

Ну ничего, думал он, если сегодня все закончится благополучно, завтрашний день можно будет посвятить этой проблеме.

Дела на реставрируемом доме двигались своим чередом. Вопреки утверждению Нелли, рабочие были на своих местах. Талями поднимали на второй этаж ведра с раствором, что-то строгали и приколачивали на лесах. Кто-то перекуривал, свесив с высоких лесов ноги в сапогах. Несколько человек, собравшись в кружок у входа в дом, манипулировали рвущимися на ветру листами чертежей. Обычный рабочий день. И никакой братвы, что, по словам Нелли, наезжала на трудящийся народ, поблизости не наблюдалось.

Сергей отпустил шофера и направился к дому. Афишировать себя в качестве владельца дома он, естественно, не собирался. Хозяйка здесь Нелли, вот пусть она и приказывает, и дает советы. А он? Да кто он – хозяйка велела приехать и посмотреть, как продвигается реставрация. Не заметил он среди присутствующих здесь и характерной долговязой фигуры Саши. Значит, Нелли до сих пор носится с ним по инстанциям. Или? Да черт с ним, в конце концов, убудет, что ли?! Злиться совсем не хотелось.

Он спокойно обошел дом, заглянул внутрь, отошел в сторону, присел на круглый, оглаженный временем камень и закурил. Камень был горячим от солнца и еще не успел остыть, хотя, судя по часам, шел восьмой час вечера.

Наконец на дороге, ведущей в сторону от шоссе, показался широкий, приземистый «мерседес», а за ним большим черным жуком поспешал джип. У обеих машин почему-то включены фары. Ну да, мода же, крутые иначе и не ездят…

Они свернули к стройке и остановились. Из «мерседеса» вышел Патриарх, его Сергей узнал сразу, несмотря на то что старик был в длиннополом плаще и кепочке. А из джипа выбрались четверо качков – охрана. Неспешно зашагали к дому. Сергей поднялся навстречу.

Вперед вышел один из братков, враскачку приблизился к прорабу или бригадиру в белой каске – неизвестно, кто он был, – и громко спросил:

– Слушай, мужик! Я тебя предупреждал, чтоб духу твоего здесь не было? Предупреждал, а?

– Извините, – развел руки в стороны тот, – но мне ничего не говорили. Я простой бригадир, а вы, наверное, говорили с прорабом? Ну такой он… – бригадир руками попытался показать, какой у них прораб. – Честное слово, мне никто ничего не говорил. А что, разве было такое распоряжение?

– Ты мне тут дуньку не гоняй! – повысил голос парень. – Сказано, чтоб духу не было! Собирай всех своих – и отваливайте, пока я добрый!

– А платить кто будет? – растерялся бригадир. – Мы тут с раннего утра вкалываем! Задаром, что ли?

Патриарх, обогнавший парня, обернулся и крикнул ему:

– Дай им по сотняшке, и пусть линяют.

– Это другой разговор, – дружелюбно проговорил бригадир. – Сейчас я распоряжусь. – И закричал: – Славяне, кончай волынку! Закрепите там все, чтоб не обвалилось, и спускайтесь. Расчет приехал! – С этими словами он ушел в дом.

– Ну здравствуй, Сережа, – ласково сказал Патриарх, подходя и пожимая Соболеву руку. – Я слышал, ты все сделал правильно. Вопросов к тебе не имею.

– Вторую половину привезли? – не очень дружелюбно спросил Сергей.

– Привез, привез. Там, в машине. Подойдем попозже, рассчитаемся. Поговорить с тобой хочу маленько.

– Поговорим, – спокойно согласился Сергей. – А рабочих зачем гоните? Кто разрешил-то?

– А зачем разрешение? – удивился Патриарх. – Я ж как лучше хочу. Разве это настоящие рабочие? Это халтурщики. Здесь же нужны подлинные мастера! Чтоб камешек к камешку, дощечка к дощечке.

– Вы так говорите, будто это ваш дом, а не, к примеру, мой.

– А ничего странного, Сережа. Ты вон уедешь, а вернешься ли, нет – и сам, поди, не уверен. А наш народ достоин в настоящей-то старине музей там какой или еще чего содержать. Умные люди говорят, что без прошлого не бывает и будущего. Так ведь, Сережа? Или твоя Нелли иначе думает? Но она больше по заграницам, это понятное дело. Россия – это же она для нас, грешных. Которые к закату своему приближаются. А вы молодые, у вас иные заботы. А чтой-то я ее не вижу, Нелли Кирилловны?

– Дела у нее, – сдерживая закипающий гнев, сказал Сергей. – Однако пора и рассчитаться. За мной с минуты на минуту машина подойдет. Может, не будем тянуть?

– И так можно. Да только чего торопиться, минута туда-сюда. Внутрь-то не желаешь старика пригласить? Показать товар лицом.

– Пройти можно, – пожал плечами Сергей, наблюдая, как рабочий класс сворачивает свои дела, а трое уже закончивших набросили на плечи сумки, забрали чемоданчики с инструментами и отправились по дороге в сторону машин. – Можно, конечно. Да лучше бы, когда реставрация завершится. А так полдела…

– Ага, ну да, – забулькал в смешке Патриарх, – сказать хочешь, что дуракам полдела не показывают?

– Ну почему? – усмехнулся Сергей.

– Еще чище! – совсем уж рассмеялся Патриарх. – Уж покажи! Пойдем, пойдем, любопытно… А рабочих я тебе, Сережа, так и быть, своих дам. Спасибо еще скажешь…

Потолочные перекрытия на первом этаже были частично разобраны. По углам лежали мешки с утеплителем, строительный хлам. Шла разборка стен, чтобы на их месте возвести новые. Дом-то был в основе своей деревянный, а бревна кое-где крепко подгнили.

По шаткой лестнице начали спускаться рабочие. Потянулись к выходу, где стоял качок и каждому вручал сотенную купюру. Брали, прятали в карманы, благодарили.

А трое качков, сопровождавших Патриарха, вместе с Сергеем прошли в дальнюю пустую комнату. Тут тоже была дыра над головой и наверху кто-то топал.

– Ну вот что, Сережа, – спокойно и серьезно начал Патриарх. – Хочу я тебе сказать свое слово. А ты внимательно выслушай и сделай вывод…

– Слушаю, – сказал Сергей и, словно невзначай, отступил к стене. Не вплотную, но так, чтоб за спиной никто не мог оказаться.

– Нехорошо получается, Сережа… В нашем мире нельзя быть таким удачливым. Кто завидует от непонимания, а кто в самый корень зрит и думает: нет, брат, не все тут чисто. Опять же и деньги огромные, понимаешь? Много появляется соблазнов.

Сергей слушал, сунув руки в карманы брюк. И правая его кисть лежала на пистолете, который он сегодня взял из камеры хранения. Разговор с Патриархом не нравился ему все больше. Да вот и последние рабочие ушли, протопали и смолкли сапоги над головой. Стихли разговоры и у входа. В проеме будущей двери появился четвертый качок.

– Ушли? – обернулся к нему Патриарх.

– Все, – довольно рассмеялся качок, подходя ближе.

– Ну и слава богу, – вздохнул Патриарх. – Так что я тебе еще хочу сказать, Сережа. Не по чину ты собрался жить. Не посоветовался со старшими, не спросил разрешения. А ведь такие дела не дозволены, верно? Опять же и тон у тебя появился нехороший…

– Короче можно? – теряя терпение, оборвал Патриарха Соболев.

– Вот видишь, какой ты грубый, Сережа? Ай нехорошо!

И в ту же секунду четверо качков выхватили пистолеты. Четыре – это многовато. Но ведь и игра только начинается. Сергей индифферентно пожал плечами, словно перед ним были расшалившиеся детишки. Да так оно, в общем, и было. Момент просто не подошел, показать им это.

– Короче хочешь? – как-то обиженно произнес Патриарх. – Можно. Не выйдет у тебя с этим домом. И с отдыхом, вижу, не получится. Ну с девкой твоей это мы после разберемся. А вот тебе плохо, Сережа. Бумажки-то на этот дом с собой? Ты их мне передай и напиши, чего скажу. Мол, городу даришь. Щедрый, от всей души, подарок делаешь. Это раз.

– Нет у меня с собой никаких бумаг, Монах.

– Эва, как заговорил! Ну тебе, значит, хуже. И теперь, стало быть, два. Никуда ты не уедешь, Сережа. Тут останешься. Порешили мы – не моя это личная воля, понимаешь? – что с тобой дальнейшие дела вести не будем. Опасно становится. А от опасности, сам знаешь, как избавляются. Так что нового тут тебе ничего не скажу. Извини, так получилось. Ну что, напоследок ничего сказать не желаешь? Нет? – Патриарх обернулся к главному своему качку: – Вы там точно все проверили? Чисто?

– Рыжий, сбегай еще раз! – приказал качок товарищу, и тот тяжелой рысью устремился к двери.

Время! Внимание рассеяно, глаза бегают по сторонам. Сергей молниеносным движением схватил старика за горло и рывком кинул себе на грудь, а рука с пистолетом – бесшумным и беспламенным – жестко уперлась в висок Патриарха. Тот стал задыхаться, задергался.

– Стволы на пол! – рявкнул Сергей и еще крепче сдавил глотку старику.

Дергаясь, с вытаращенными глазами, тот стал махать руками, показывая, чтоб бросили пистолеты. Те ждали непонятно чего.

– Считаю до трех и стреляю! Ну? Раз!

Пистолеты грохнулись на пол. За стеной послышался сдавленный крик. Качки обернулись на него. И в ту же секунду им на плечи из проема в потолке обрушились мужики в рабочей одежде.

– Соболев, отпустите его! – услышал Сергей властный голос.

В двери вошли двое крупных мужчин. Из углов вдруг во все стороны полетели мешки и возникли спецназовцы с автоматами, направленными на Сергея и Патриарха, который уже дергался слабо.

– Не отпущу, – заявил Сергей.

– Глупо, – пожал плечами один из мужчин. – Моя фамилия Грязнов, начальник МУРа. Он, – кивок на соседа, – Гоголев, начальник Петербургского уголовного розыска. Вот так, Сергей Леонидович. Да бросьте вы эту мразь! Задушите ведь!

И Соболев разжал руки. Патриарх дерьмовым мешком рухнул к его ногам. Сергей бросил в сторону пистолет и ткнул старика носком ботинка.

– Отметьте, я сдал вам заказчика всех убийств. Живого. Хотя мог бы и прикончить, как он собирался это сделать со мной. Может, зачтется?

– Во всяком случае, суд об этом будет поставлен в известность, – твердо сказал Грязнов. И обернулся к «рабочим»: – Забирайте этих…

Когда их выводили, Соболев увидел, что еще двое качков лежали, уткнувшись мордами в капот джипа с завернутыми за спины руками. А сторожил их «бригадир» в белой каске и несколько его «рабочих» с сумками через плечо. И у самого выхода, на ступеньках, корчился, катаясь от боли, рыжий качок.

– Чисто сработано, – не мог не признать отчего-то вдруг успокоившийся Сергей Соболев. Он обернулся, печально посмотрел на дом и скорбно повесил голову.

– Ваша беседа с Монаховым, Сергей Леонидович, записана на пленку. Но у нас к вам масса вопросов. Вы захотите сразу на них начать отвечать или вам необходимо время, чтобы обдумать собственное положение? – Грязнов был до того вежлив, что даже сам себе противен.

– А чего обдумывать? Яснее не бывает. А так, может, удастся от бессрочной отделаться. Хоть какая-то польза…

– Логично. Тогда поедемте побеседуем. По душам… Виктор, – обернулся к Гоголеву, – постановление прокурора на обыск в доме Монахова у нас имеется, поэтому давай тоже не будем тянуть время, посылай туда ребят. А самого забирай к себе, в одиночку. И чтоб ни одна живая душа к нему не проникла. Нету его. А кто захочет, пусть попробует найти. Ах ты гусь лапчатый! – покрутил головой Грязнов, глядя на Монахова, который уже пришел в себя, но старательно притворялся, что силы его полностью оставили. – Правильно тебя твой дружок охарактеризовал, Никонов-то Федор Акимович. Шакал, говорит, вонючий, но зубы гиены. Похоже. В машину его! – И вдруг захохотал.

Гоголев посмотрел вопросительно.

– А ты что, так и не понял?! – закатывался Грязнов, хлопая себя по ляжкам и приседая от смеха. – Это ж кому рассказать! Они, – Вячеслав стал тыкать пальцами в качков, – сами же и оплатили нашу операцию!

Рассмеялся и Гоголев. А за ним бойцы спецназа, успевшие «отовариться». Неожиданно для себя засмеялся и Соболев.

– А ты говорил – разборка! – хохотал Грязнов. – Да у вас в Питере все через жопу!… Ох, страсти небесные!…

Эпилог.

ВСЕМ… ПО СЕРЬГАМ

В одном купе они оказались случайно.

Впрочем, как сказать… Если мыслить философскими категориями – а Турецкий кое-что все-таки помнил из давно пройденного курса вузовских наук, – то многие явления, необходимость которых и ежу понятна, в своей поразительной неповторимости выступают как случайные. Об этом довольно много, и небезуспешно кстати, рассуждали классики марксизма-ленинизма. И студенты не могли пренебречь их философскими изысками.

Поэтому и телефонный звонок Кости Меркулова, который поначалу Александр воспринял как некую похвалу – и двух недель не прошло, а вот вам и заказчик, и исполнитель, нате, на блюдечке, в кои веки подобное случалось?! – таил в себе нечто большее. Молодец, и ты, и вся твоя команда хорошо сработали, но… Разве дело уже закончено?

Очень подмывало сказать: Костя, остальное политика. Это уже не по моей части. У вас у всех много звезд, вы высоко сидите, общаетесь с богами, вам и карты в руки. И Костя, даже на расстоянии чувствуя возражения Александра, поторопился сказать, что в данный момент от Турецкого никаких подвигов не требуется. Надо просто сесть в поезд и приехать в Москву. Имея в виду при этом, что соседом по купе может случайно оказаться Валентин Евгеньевич Латников. Президент изволил пожелать его увидеть. Возможно, и в связи с необходимыми уже перестановками в Министерстве внутренних дел. Ну чего тут трудного?

И еще одно обстоятельство. Желательно, чтобы прощание с питерскими коллегами, да и с тем же Грязновым, происходило не на вокзале, тем более не у вагона. Демонстрации трудящихся тоже ни к чему. Спокойно, Саша. Заходи в купе, садись. Неожиданно увидев соседа, можешь удивиться. Но в меру. Ты же солидный человек…

Сильно подозревал Александр Борисович, что его совсем не случайно избрали для этой, мягко выражаясь, неблагодарной и неблагородной миссии. Отвлекающий маневр? И это вполне могло быть.

Он еще спросил: может, какие-то материалы с собой захватить? На что Костя неуверенно заметил, что вряд ли в них сейчас появится острая необходимость. То, что надо, в прокуратуре уже имеется. Это он явно имел в виду протоколы допросов Соболева и Монахова, проведенных по горячим следам. Мудрый Монах, еще следуя в камеру-одиночку, успел сообразить, что роль заказчика ему ну никак не подходит. И еще понял, что если он станет действительно нужным Гоголеву с Грязновым, то никакой Латников до него не дотянется. А уж об Алексееве с его личным банкиром и говорить не приходится.

Турецкий, конечно, подозревал, что открывшиеся обстоятельства произведут эффект красиво рванувшей бомбы. Но ему меньше всего хотелось стоять рядом с эпицентром взрыва – не осколком заденет, так дерьмом заляпает. Ан нет, Косте все привиделось иначе…

Грязнов в своем понимании дела был чист, как младенец. И наивно-искренен.

– Они что, не могли послать с ним парочку чекистов, что ли? На хрена тебе, Саня, баян, когда ты туговат на ухо?

Однако по рюмашке перед отъездом таки взяли. По двум причинам. Во-первых, чтоб пахло. Легкий кайф снимает подозрения. А во-вторых, и это было главным, за скорое возвращение. Как в детской песенке-считалке: туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно. Ты уж сделай нам всем одолжение, Саня, не задержись. Ибо, если все сыграно правильно, не исключено, что в самое ближайшее время прокуратуре придется просить Федеральное собрание дать свое согласие на привлечение к уголовной ответственности самого господина губернатора. А это уж точно не хухры-мухры…

Вот таким образом они «случайно» и встретились.

Турецкий все думал: почему поезд, а не самолет, скорее ведь. И еще грела грешная мыслишка: вдруг встретится та симпатяшка стюардесса с игривыми глазками и всем остальным! Александр Борисович был уже в том возрасте и в том положении, когда от нечастых подарков судьбы не отказываются. Это раньше – подумаешь, большое дело, не сегодня, так завтра, а нынче – шалишь…

Но из канцелярии губернатора – вероятно, по указанию из Москвы – принесли билет на ночной поезд, на «Стрелу». Такой же билет, как выяснилось несколько позже, был вручен и Латникову.

Последнего, естественно, провожали. И Турецкий понял, что имел в виду Костя, говоря о ненужности демонстраций.

Латников удивился. Турецкий – тоже.

– Какие дела? – спросил Валентин Евгеньевич.

– Начальство зовет, – пожал плечами Александр.

– А вас, смотрю, проводили, – понимающе улыбнулся Латников.

– А-а… Есть маленько. – Турецкий помахал ладонью у рта. – Традиция…

– Ну так, может, и не станем ее нарушать? – покровительственно предложил заместитель министра.

Турецкий настолько неуверенно пожал плечами, что вызвал буквально взрыв веселья. И логика Латникова была понятна: ну зачем может президент срочно вызвать к себе первого зама только что погибшего министра? И дураку ясно! Чего ж не ликовать в предвкушении?

Угощал, естественно, Латников. Он помнил очередность. Он уже однажды был гостем, теперь его ход. Коньячок оказался отличным. Да ведь заместителей министров другим и не положено угощать.

Между делом Валентин Евгеньевич поинтересовался, как продвигается расследование, но даже мимоходом не упомянул о том, что Турецкий всучил-таки ему «куклу». И тут логика была ясна. Латникову, судя по всему, требовался сам факт наличия у себя на столе уголовного дела, а в его суть он и не собирался вникать. Да и кто нынче потребует от куратора большего?

Турецкий ответил на вопрос неохотно:

– Движется. Да вы ж в курсе… Подобные дела годами расследуются.

– Да, к сожалению, – подтвердил Латников и вдруг резко сменил тему: – Слушайте, Александр Борисович, все хотел у вас спросить, да как-то не совпадало, что ли… Вот вы, помнится, там, в этом дурацком дворце… ну когда на Валентину чуть не совершили покушение… вы ее охранников назвали… дай Бог памяти… а, бодигарды. Это что? Я у кого ни спрашивал, не знают, пожимают плечами. Просто из праздного интереса, а?

– Наш народ, Валентин Евгеньевич, отучен по словарям лазить. Нас с вами учили, верно? А им уже не нужно, им торговать надо… Тут, понимаете, смесь английского с французским. Боди по-английски – тело. Или же одежда такая женская, для гимнастики, в обтяжку, видали, поди. Ну а гарда -это от французского, – знаете, такая чашечка у шпаги для защиты руки. Буквально – охрана. А все вместе, грубо говоря, охрана нижнего женского белья. Понимаете, о чем я?

Латников хохотал, как зарезанный, видимо, представляя себе, что конкретно должны были охранять те два кретина из «девятки».

Короткая лекция Турецкого окончательно исключила у Латникова любые подозрения, если бы таковые имелись.

– Слушайте, Александр Борисович, а вы что, и в самом деле с ней незнакомы были?

Нет, не давала покоя та сцена во дворце, когда Зинченко доверительно взяла Турецкого под руку. Да и «подвиг» Александра Борисовича впечатлял. Теперь-то Турецкий знал, что стал, по сути, жертвой розыгрыша. Соболев успел подробнейшим образом объяснить ситуацию. И эксперт-криминалист подтвердил, что оружие не было снаряжено для убийства – ни в стволе, ни в рожке не было патронов. Другими словами, брали на испуг, не более. Зачем, это уже другой вопрос.

Но само оружие интерес представляло, ибо предположения Турецкого подтвердились: именно из этого АКСУ, как показала баллистическая экспертиза, и был убит Панкратов.

Вот и Монахов тоже настаивал на том, что не отдавал приказа убить Зинченко. Идея была иной – просто убрать ее из Петербурга.

Много чего порассказали арестованные, надеясь своими признаниями хоть в малой степени заслужить снисхождение в суде.

Латников ничего об этом не знал, а Турецкий просвещать его на этот счет не собирался.

– Мы с ней познакомились за минуту до вашего прихода во дворец, – сказал Турецкий.

– Просто поразительно! А впечатление… Вот же хитрые бабы!

– Не совсем понимаю, а что это меняет? – удивился Турецкий.

– Ну-у… – протянул Латников. – Сразу видно, что вы не политик.

– Ах, в этом плане!

Хоть убей, не понимал Турецкий, на что с таким усердием намекал Латников, но собственного лица старался не терять.

– А как насчет моего предложения? – словно бы вспомнил замминистра. – Поразмышляли?

– Знаете ли, Валентин Евгеньевич, как-то все некогда было.

– Оно остается в силе, – многозначительно проговорил Латников. – Вы все-таки подумайте, подумайте… И вообще, я заметил, вы как-то очень легко, я бы сказал без особой натуги, умеете располагать к себе людей. И характера вам не занимать. Это очень приличные качества. В нашей работе. Так что подумайте…

«Наконец– то удостоился высокой похвалы, -отстраненно подумал Александр Борисович. – И надо же, от кого!»

А вообще– то история с автоматом в осветительной ложе никому не ведомыми путями уже успела распространиться по Петербургу. Причем главным действующим лицом здесь оказался вовсе не автомат, как таковой, а господин следователь Турецкий, героически прикрывший своим телом тело уже государственного значения. Хотя в принципе для покойника нет разницы, каким образом он покинул бренный свет. Однако самое, пожалуй, пикантное заключалось в том, что чиновники разных рангов, поздравляя Турецкого, завидовали ему. Ну да, пикантно и отвратительно. Хорошо, Грязнов вовремя сообразил и категорически запретил любую информацию о том, что оружие было не заряжено. Можно себе представить, какое ликование случилось бы по этому поводу! Вот уж где прошлись бы грязными сапогами по господину московскому следователю!

Коньяк кончался, а заместитель министра наполнялся все большим оптимизмом.

– Напрасно вы, Александр Борисович, несколько пессимистически смотрите на результаты расследования, – прожевывая бутерброд с копченой колбасой и одновременно ковыряя в зубах спичкой, размышлял раскинувшийся на диване Латников. – Лично мне видятся более радужные перспективы…

«Знал бы ты, кто у нас уже сидит…» – слушая его, кивал Турецкий.

Операция прошла с блеском, быстро и тихо. Последнее оказалось самым главным. А к утру следующего дня завершилась и вторая ее часть – обыск в Солнечном, на мызе Монахова, как заметили местные жители, приглашенные в качестве понятых. Там всего хватило – и оружия, и наркотиков, и братвы, проследовавшей в спецавтотранспорт с закинутыми за головы руками. Для петербургского же руководства это дело было представлено как очередная плановая операция уголовного розыска по искоренению организованной преступности в городе и области. Главное же заключалось в том, чтобы случайно не поднять ненужной пока волны.

– Хотелось бы верить… – приветливо улыбнулся Турецкий, думая при этом, что из него наверняка – в другие времена и при иных условиях – вполне возможно получился бы очень даже неплохой дипломат. Ведь главное тут что? Грамотно скрывать свои мысли, стараясь при этом всячески соответствовать собеседнику.

А Латников устал. Это вдруг стало заметно. Видно, волновался все-таки, не будучи уверен в собственных перспективах. А сейчас наконец отпустило.

С тем каждый и завалился на свою полку.

Спали так славно, что едва не проспали прибытие. Латников быстро обрел деловую форму, даже успел пройтись «брауном» по щекам. Рассчитывал ехать прямо в Кремль, что ли?

Турецкий же не торопился, будто чувствовал, что его миссия заканчивается, а дальше непонятная пустота.

Попрощались кратко и деловито. Латников предложил позвонить при случае. Он был уверен, что его кураторство на этом закончилось, остались лишь малозначительные формальности. Турецкий согласно кивал, почему-то уже безо всяких эмоций глядя на лощеного генерала-полковника и ощущая одну усталость.

Латникова у выхода из вагона встретил офицер, отдал честь, доложил о чем-то, взял чемоданчик заместителя министра. Они пошли по перрону к выходу.

Турецкий неторопливо направился следом.

Справа от здания вокзала, у выезда в город, стояли две черные «Волги» с синими мигалками. Турецкий увидел, как Латников словно бы слегка оторопел, даже шаг замедлил. Но от стены здания тут же отделились еще двое офицеров, ловко встали с обеих сторон и даже, кажется, взяли генерала под руки.

Латников замотал головой, обернулся и… встретился взглядом с Турецким. Он еще ничего не хотел понимать, этот генерал-полковник милиции. Не беда, прозрение у большинства людей в аналогичных ситуациях наступает достаточно быстро.

Турецкий спокойно смотрел на Латникова, изображая на своем лице единственно уместную в данный момент истории философскую мысль: всем в конце концов достанется по серьгам.

Впрочем, так народ рассуждает. А народ – он, известно, и есть философ.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Золотой выстрел

Пролог. ИНВАЛИД НА НАБЕРЕЖНОЙ

Глава 1. ВРЕМЯ ОСТОРОЖНЫХ И ПОСЛУШНЫХ

Глава 2. ЗАКАЗ НА КИЕВСКОМ

Глава 3. ВЕРСИЯ ТУРЕЦКОГО

Глава 4. ЗВЕЗДА И ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ

Глава 5. ОШИБКА РЫЖЕГО МЕХАНИКА

Глава 6. НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ ТВОИ…

Глава 7. СЛЕД «ОРУЖЕЙНИКА»

Глава 8. «ГЛОРИЯ» ДЕЙСТВУЕТ

Глава 9. МАЛЫЙ ХУРАЛ

Глава 10. ИЗДЕРЖКИ СЛАВЫ

Глава 11. ПРЕЗЕНТАЦИЯ

Глава 12. АВРАЛ

Глава 13. ПЕРВЫЕ ИТОГИ

Глава 14. ВЕЧЕРИНКА

Глава 15. ДУШЕВНЫЕ БЕСЕДЫ

Глава 16. СУЕТА В СУМАСШЕДШЕМ ДОМЕ

Глава 17. РАЗБОРКА, ИЛИ СТРАСТИ ПО-ПИТЕРСКИ

Эпилог. ВСЕМ… ПО СЕРЬГАМ