Эшли Бернард

Терри на ограде

1

Понурясь, руки в карманах джинсов, шел Терри по улице и только и замечал, что трещины на тротуаре. За спиной болталась спортивная сумка; не глядя по сторонам, в легких туфлях на резиновой подошве, шагал он сумрачной вечерней улицей вдоль живых изгородей из бирючины и невысоких оград, и в каждом шаге его ощущалась решимость. От обиды в горле стоял ком, и глаза тоже неприятно пощипывало. В ссорах с Трейси победа всегда достается сестре: из-за чего бы они ни поругались, виноватым всегда оказывается он. Маме кажется, будто Трейси уже совсем взрослая и, значит, правда на ее стороне, а он, видите ли, еще маленький и просто не слушается их, взрослых. Так нет же. Ему уже одиннадцать. И это несправедливо.

Не думая, куда идет, он дошел до конца своей улицы и свернул налево, к Фокс-хилл-роуд и к пустоши. Здесь-то наверняка не наткнешься ни на кого из своих школьных; а поверни он направо, вышел бы к Новым домам, и тогда не миновать встреч. Его и зло берет, и жаль себя, и вовсе ни к чему, чтоб какой-нибудь знакомый перебил это настроение. Очень надо быть сейчас вежливым и вообще таким, как положено.

Трейси завелась сегодня еще с утра, вспоминал Терри.

— Сейчас же сними новую рубашку, Терри, ее нужно оставить чистой до субботы, — распорядилась она, по-хозяйски заглянув к нему в комнату.

Ей всего тринадцать, но она и вправду воображает, будто уже взрослая. И обращается с ним не как сестра, а вроде как тетка и только и ждет случая накинуться на него вместе с мамой. Вот если б она хоть изредка заступалась за него, тогда пускай пользуется своим старшинством.

— Я ее надевал в воскресенье, — возразил Терри себе в оправдание; так он и знал, что ему от кого-нибудь из них достанется. — Она уже не чистая…

— Но и не грязная. Ты надел ее только вечером, для дяди Чарли. Ты же знаешь, мама хочет, чтоб ты был в ней в субботу, когда придут гости. Мама ведь так и сказала тебе в воскресенье. Я сама слышала. — В голосе Трейси звучала самоуверенная важность, которую он ненавидел больше всего на свете.

— Катись отсюда! — огрызнулся он и захлопнул дверь. — И не суй нос не в свое дело!

Рубашка эта что надо. Даже теперь, после всех неприятностей, когда Терри бросает на нее взгляд, у него сердце замирает от восторга. Черная, приталенная, прозрачная, такую бы артисту носить, а не мальчишке-школьнику; миссис Хармер выписала ее по каталогу, и покупка, что и говорить, удачная. Впервые в жизни из подарков, полученных ко дню рождения, Терри больше всего обрадовался не игрушке, а одежке. В целлофановом пакете, который он увидел в ногах своей кровати, ему сразу почудилось что-то заманчивое, и он не ошибся. Сперва с любопытством, потом с волнением ее примерил. Ну в самый раз. И так случилось, что за десять минут, пока он один на один с зеркалом важно расхаживал, принимал различные позы и любовался своим отражением, он незаметно переместился из одного мира в другой: прежде он относился к своей наружности с веселым безразличием, а тут вдруг до него дошло, что на него ведь смотрят и другие люди. Рожденье было десять дней назад, за ним шли обыкновенные школьные дни, и все никак не подвертывалось случая покрасоваться в новой рубашке — все равно как если б купили санки и тут стало тепло, или крикетную биту, а начались дожди. И потому, когда позвонил дядя Чарли, у которого собственный магазин, и сказал, он в воскресенье приедет к чаю и прихватит из своей лавки ветчину, Терри возликовал. Ни Трейси, которая предпочла бы пойти в клуб с Карен, что живет неподалеку, ни мистер Хармер, которого возмущала привычка жениного дяди являться с собственными припасами, вовсе не радовались, зато Терри, которому наконец-то представился случай покрасоваться в новой рубашке не только перед зеркалом, пришел в восторг.

— Растем, а, малыш? — сказал дядя Чарли, освобождая рессоры «ровера» от своих девяноста килограммов. — Ай да курточка!… — Этот крупный мужчина так свыкся со своей машиной, что, покидая ее, чувствовал себя точно морская черепаха, выброшенная на сушу, и по узкой дорожке, которая вела к дому, шел, тяжело опираясь на плечо Терри. — И на ощупь приятная. Хороша материя, ничего не скажешь. Наследство получила, а, Глэд?

С первой минуты и до самого конца, пока не уехал, дядя Чарли не умолкал ни на миг, сыпал шуточками, и у всех, кроме мистера Хармера, настроение было самое праздничное, а Терри втайне чувствовал себя польщенным, оттого что рубашка удостоилась похвалы такого необыкновенного человека.

— Ну, будь молодцом, — сказал дядя Чарли под конец, вновь удобно расположившись у себя в машине перед множеством сверкающих шкал и циферблатов. — На-ка, держи. — Словно ниоткуда, ведь и не шарил вовсе, он вытащил монету в пятьдесят пенсов. — Купи себе красивый шелковый платочек и сунь в карман этой рубашки. Ах ты господи, ну и растете же вы, малыши!…

Чувствуя себя двухметровым великаном, знаменитым артистом, который прибыл навестить старушку-мать, Терри вернулся в дом, уверенный, что сейчас опять зайдет в общую комнату и выпьет еще стакан дядиной кока-колы. Но не тут-то было.

— Ну-ка, Терри, снимай рубашку, и пора спать, — сказала мама. — Завтра в школу, а уже скоро десять. Рубашку повесь на плечики. Наденешь ее в субботу, когда будут гости…

Стоило дяде Чарли уехать, и, точно бумажного змея, когда стих вознесший его в небеса ветер, Терри мигом возвратили на землю. Он пошел в свою комнату, нехотя снял рубашку и осторожно повесил на спинку стула у кровати.

Теперь, идя по улице, он глядел на причину всех своих неприятностей. От рубашки исходил блеск. Была она сшита из какой-то особенной материи, и при каждом движении по ней словно проходила блестящая зыбь, она вся так и сверкала. Терри смотрел на нее и вспоминал, как поразила она утром всех в школе. Всем ребятам понравилась.

— Красота!

— Хармер-то, какую робу оторвал!

Терри с улыбкой слушал все эти возгласы, даже и грубые. Приятно оказаться в центре внимания, будто проснулся утром в свой день рождения. Даже мистер Эванс не подвел, с присущим ему мягким юмором внес свою лепту:

— На похороны, верно, собрался, Терри, — сказал он, раздавая учебники.

Пойти утром в школу в этой рубашке было не так-то просто. Во-первых, пришлось поспорить с Трейси. Потом внизу надо было исхитриться увильнуть от мамы, а значит, убежать в школу без денег на обед. Но жертва того стоила, подумал Терри. Получить такую роскошную штуковину и не показать ее в школе — дурак он, что ли? Да ведь только у кого-нибудь заведутся новые башмаки или курточка под кожу — сразу надевают в школу. Беречь ее до гостей, когда соберутся Брауны, бабушка и еще всякие там, просто глупо. Так или иначе, раз уж он ее надел, мама с этим примирится. Не станет она скандалить.

Единственной тучей на его горизонте была настоящая туча — тяжелая, черная, несущая с собой грохот электрических разрядов, — а пальто Терри не прихватил. Но, к счастью, было не холодно, разве что угрожающе сыро, и дождь за весь день так и не собрался. И вообще все было бы хорошо, размышлял Терри, если бы, когда он вернулся, не вмешалась зануда Трейси. Днем после работы — это у мамы всегда не самое лучшее время, и все, что произошло, врезалось ему в память.

— Мам, Терри пришел, — с лестницы, сверху, прокаркала Трейси. — В новенькой рубашке.

Это она так напомнила маме, что ей положено рассердиться. Что ж он, без рубашки, что ли, мог прийти!

Но сперва миссис Хармер не услыхала. У нее были заботы посерьезней. Усталая, разгоряченная, она пыталась сделать в кухне три дела сразу — и упустила на плите молоко.

— Вот наказание! Только этого мне недоставало!

Она осторожно поставила раскаленную кастрюльку, из которой сбежало молоко, на гору посуды, громоздившейся в раковине с завтрака и утреннего чая; гора чуть шатнулась, но не рухнула. С трудом подсунув тряпку под кран с горячей водой, миссис Хармер намочила ее и принялась стирать с плиты выкипевшее молоко. Не услышанный вовремя таймер продолжал верещать, предупреждая, что пора снять кастрюльку с огня, а три полные бутылки молока, ожидающие на холодильнике, когда их водворят на место, дружно позвякивали, словно осуждая растущий беспорядок. Миссис Хармер шепотом в сердцах чертыхнулась, и рука с тряпкой заработала еще энергичнее. Чтобы смыть густеющее на эмали плиты молоко, надо было тереть короткими, быстрыми движениями, и скоро у нее уже не хватало ни дыхания, ни терпения. А при мысли о муже она совсем расстроилась. Джек вернется с работы поздно, увидит, что в кухне еще все вверх дном, ничего не скажет, только бросит на нее эдакий благородный «я-мол-и-слова-тебе-не-скажу» разочарованный взгляд. Она кинула тряпку на поддон и пошла к двери. Право, пора бы уже Трейси больше помогать по хозяйству.

Она рывком распахнула дверь и выросла на пороге в минуту, когда дети враждебно застыли друг против друга. Точно незнакомые коты, они вызывающе замерли лицом к лицу: Трейси — на верхней площадке лестницы, Терри — у подножия. Вот-вот разгорится бой. Но Трейси первая увидела мать и не растерялась, поспешила привлечь ее на свою сторону:

— Ты только погляди, мам, он в черной рубашке! Ты ж не велела надевать ее в школу…

Слова эти до сих пор вертелись у Терри в голове, точно магнитофонная лента. Спор быстро перерос в ссору, и Терри уже ничего не мог поделать. Он понимал, что будет, но помешать этому был бессилен.

— Порядок, мам, она не грязная, ничего такого…

Промолчи Терри — и, может быть, миссис Хармер выместила бы свою досаду на смутьянке Трейси. Но теперь он сам привлек ее внимание, вызвал огонь на себя.

— Глупый ты мальчишка, что значит не грязная? На твой-то взгляд конечно…

— Правда не грязная. Я ее берег.

— Может, позволишь мне договорить?… На первый взгляд, может, и не грязная, а под мышками? Вещи грязнятся не только когда их пачкаешь. Если день душный, гроза собирается, вот как сегодня, человек потеет, и одежда начинает пахнуть.

Трейси поглядела на Терри и зажала нос.

— Ты что же, хочешь быть вроде дяди Рэга?

Нет, этого Терри определенно не хотел. Все ребята терпеть не могли сидеть у него на коленях. Терри молчал. Он поступил как задумал: пошел в школу в новой рубашке, а теперь лучше просто молча выслушать заслуженную отповедь. Он слегка склонил голову; обычно это помогало, разнос не затягивался. Но он успел заметить, что Трейси ускользнула к себе в комнату, не дожидаясь, пока и она окажется под огнем.

— Не сказать, чтоб это было так уж важно, — устало продолжала мать, — у меня сегодня гора стирки, ну будет одной штукой больше. Просто я думала, для субботы она еще сгодится…

— Прости, мам.

То были привычные и необходимые слова: пока их не произнесешь, разнос не кончится. Но он сказал так, пожалуй, не только для порядка. Ему и правда было жалко мать. Весь день она работает на щеточной фабрике, а вечером тоже редко когда удается посидеть. К десяти часам она уже прямо валится с ног. Трудная у нее жизнь, и, наверно, права она, когда говорит, они мало ей помогают.

— Ну ладно, не беда. Только старайся, чтоб впредь от тебя было больше толку, хорошо?

— Ла-а-дно… — протянул он покорно, смиренно, но и словно бы нехотя — ведь как раз этого от него ждали.

Но то был еще не конец, и Терри уже знал, что последует дальше.

— А у себя в комнате ты все подобрал с полу, Терри? Если нет, займись этим сейчас… Я хочу сегодня пропылесосить наверху, только сперва приведу в порядок кухню.

— Ладно…

— Главное, одежду прибери и шарики…

— Ладно.

— Ну, вот и хорошо.

Миссис Хармер опять принялась наводить чистоту в кухне, а Терри нехотя поплелся наверх. Вот ведь беда: такая это скука — стараться быть дома послушным и чтоб от тебя был толк. От других ребят дома еще какой толк бывает, они заборы красят или дрова колют, а то нанимаются в магазин посыльными, — он про таких читал. А от него только и требуется — подобрать с полу свои одежки да «быть хорошим мальчиком». Ну что может быть скучней, уныло рассуждал он.

Но его ждала маленькая радость, от которой он мигом приободрился. Едва он ступил на лестницу, как с удовольствием увидел в коридорном зеркале свое отражение во весь рост. Ох, и здорово! Ну и рубашка — красота! Он в ней совсем взрослый, никто не пройдет мимо, не заметив. Он остановился, чуть склонил голову набок и не спеша подмигнул себе — артист и публика в одном лице.

— Мам, а можно, я до чая в ней останусь? В своей рубашке?

Миссис Хармер переливала молоко в другую кастрюльку и одновременно пыталась ногой закрыть холодильник.

— Можно, — с бесконечным терпением отозвалась она. — Если уж тебе так хочется…

Глядя в зеркало, Терри поджал губы, откинул голову и широко развел руки, словно приглашал публику полюбоваться на него. Новое чудо. Сногсшибательный номер. «Парень в черной рубашке». Бешеные аплодисменты, восторженный женский визг оглушили его, и он приветственно помахал наставленным на него кинокамерам.

— Экий самовлюбленный свинтус!

В дверях своей комнаты появилась Трейси, перевесилась через перила, скорчила гримасу отвращения.

— Экий щеголь! Думаешь, тебе все так и будет сходить с рук? — выпалила она. — Мам, не позволяй ему. Пускай снимет.

— Заткнись! — Но Терри уже давно понял, что одним криком Трейси рот не заткнешь. Тут надо действовать. Пригнув голову и яростно топая по многотерпеливым ступеням, он взлетел вверх по лестнице. — Заткнись, Трейси! Не суй нос куда не просят!

Он разозлился на «щеголя», но еще хуже, что она увидала, как он выпендривается перед зеркалом. Терри готов был сквозь землю провалиться.

Трейси наконец поняла, как здорово он разозлился, и юркнула к себе в комнату. Хоть Терри уже вон как вырос, а все равно, если она упрется спиной в дверь, ему нипочем не открыть. И она еще успела крикнуть:

— Мама! Мам! Скажи ему!

Терри больше не тратил время на перебранку. Взлетел на маленькую лестничную площадку, стремительно, движением, отработанным за годы сражений с Трейси, обогнул столбик перил. Но на этом театре войны она тоже не была новичком, и ее действия отличал точный расчет. Она захлопнула дверь перед носом разъяренного Терри и навалилась на нее всей своей тяжестью.

— Мокрая курица! Открой! Впусти меня!

— Мама! — глухо донесся из-за двери задыхающийся голос. — Слышишь, как он?

Миссис Хармер, конечно, слышала и топот, и стук двери, и крики и поспешила на поле боя. Три-четыре разгневанных шага — и вот она у подножия лестницы, и в шуме ссоры уже звучат ее громкие огорченные слова.

— Бессовестные! — взрывается она. — Вы что, не видите, я и так совсем без сил! Всего-то и прошу, живите тихо и мирно и делайте то немногое, что вам велят. А они вон что вытворяют. Ссорятся, ссорятся. Терри, отойди от дверей!

Она поднялась до середины лестницы, головой вровень с парусиновыми туфлями Терри по ту сторону перил. Схватить его за ногу не удастся, это она знала — не раз пробовала. Он навалился спиной на дверь, лицо красное, сердитое, в глазах — слезы бессильного гнева.

— Это все Трейси! — сказал он. — Противная! Житья мне не дает.

Миссис Хармер поднялась на лестничную площадку и решительно постучала в дверь, а Терри быстренько пригнул голову: вдруг поднятая рука опустится на него.

— Открой, Трейси. Выходи. Я хочу тебе кое-что сказать.

Миссис Хармер рукавом вытерла дверь — на ней осталось пятно растворимого порошка, из которого она готовила малиновый крем. — Живо, Трейси, живо.

Дверь осторожно приоткрылась, и в щель глянула бледная, но исполненная сознания своей правоты Трейси.

— Мама, скажи ему…

— Выйди сюда.

— Противный самовлюбленный свинтус! Думает, раз он мальчишка, ему все сойдет с рук. Со мной ты какая была строгая…

Трейси стояла у порога своей комнаты, дверь открыта, но стать она исхитрилась так, что ни рука матери, ни нога Терри ее не достали бы.

— Сколько раз тебе сказано, Трейси, не мути воду. Если б ты держала свои замечания про себя, мы бы жили тихо и мирно. Не цепляйся к нему. Не ты ведь его мать, а я. Если надо будет, я сама с ним справлюсь. Это не твое дело.

— Вот правильно, — сказал Терри, довольный, что сестре попало.

— А ты тоже хорош! — вдруг накинулась миссис Хармер на Терри, терпение ее лопнуло. Она выкрикивала привычные упреки, а по измученному лицу видно было, как она вечно недосыпает и как тяжко работать и еще тащить на себе хозяйство. — Ведь от вас только и требуется, чтоб каждый занимался своим делом и вел себя как следует, но вам что ни говори — как горох об стену. — Слишком она устала, слишком они ее доняли, и не могла уже она выбирать слова. — Не умеете ладить, держитесь ради бога подальше друг от друга! Мне и без ваших дурацких раздоров хватает забот. И чем скорей вы это возьмете в толк, тем лучше.

Слова миссис Хармер прозвенели и замерли, и на крохотной лестничной площадке все стихло, пока сама она не переступила с ноги на ногу — пора возвращаться в кухню, к молоку. Она вздохнула. Еще один пожар потушен.

Но где уж Трейси устоять перед искушением: последнее слово должно остаться за ней.

— Ему все на свете можно! — угрюмо, сквозь зубы пробормотала она, закрывая дверь.

— Неправда! — Терри рванулся за ней, но опоздал, и лишь кулаки его с силой обрушились на дверь.

— Перестаньте вы! — крикнула миссис Хармер.

Теперь она и вправду рассердилась, расстроилась, что никак с ними не справится, и вот-вот вернется Джек, а еще столько дел не сделано.

— Дитятко балованное!

— Неправда! — Терри терпеть не мог, когда Трейси называла его дитятком. Она на два года старше и воображает, будто он из-за этого у нее в долгу.

— Дитятко, дитятко, маменькин сынок!

— Неправда!

— Где твоя соска, дитятко?

— Заткнись!

— Может, сменить тебе пеленки?

— Смотри, получишь!

— Кому было сказано, перестаньте! — Голос миссис Хармер звучал уже на самых высоких нотах.

— Дитятко! Вот ты кто!

— Нет, черт возьми!

Ну, это уж совсем невозможно. Миссис Хармер в сердцах хлопнула Терри по голове и угодила по левому уху. Ее и так трясло от возмущения — совсем отбились от рук, — а теперь, услышав от сына одно из своих же неосторожных словечек, она и неприятно удивилась и устыдилась. Она почему-то воображала, будто того, что ему не положено слышать, он и не слышит. Просто прежде он ничего такого при ней не повторял.

— Да как ты смеешь? Чтоб я больше этого не слышала, Терри Хармер, ты еще мал так выражаться!

Огорченная, что пропустила самое главное, Трейси опять отворила дверь. Но при виде плачущего Терри, который держался за ухо, ей и так все стало ясно. Вороватая понимающая улыбочка проступила у нее на лице, готовая мигом слинять, едва мать обернется.

— Это уж слишком! Я знаю, не видать мне спасения за то, как я иной раз выражаюсь, но это вовсе не значит, что тебе позволено говорить такие слова. Трейси права, я даю тебе слишком много воли. Тебе что было сказано? Не смей надевать эту рубашку. А ты надел и теперь еще ругаться вздумал…

Трейси пошла к себе в комнату, по лицу ее расплылась самодовольная улыбка — похоже, она своего добилась: брату попало. Дверь она не закрыла — пускай Терри знает, что ей слышно каждое слово, — и принялась щеткой причесывать волосы перед зеркалом и что-то мурлыкать себе под нос.

Миссис Хармер, снова больше похожая на мать, а не просто на рассерженную женщину, продолжала выговаривать Терри. Опять став хозяйкой положения, она быстро успокаивалась, и притом, конечно же, ей полегчало: после всех неприятностей отвела душу, дала мальчишке затрещину.

— Ты пока еще мой маленький сын, Терри, и, пока живешь со мной, изволь делать, как я велю, вести себя как полагается. Понял? Ясно тебе?

Она стояла, уперев руки в боки, наклонясь вперед, и сверлила его взглядом. От нерассчитанно сильной оплеухи у Терри все еще звенело в голове, ему было и больно и обидно, что с ним поступили несправедливо, и вдруг внутри все взбунтовалось. Ну, все! Он ринулся мимо матери. Хватит с него! К черту, будь что будет! Ему уже все равно. В таком вот отчаянном настроении ребята в школе орут на учителей — Терри видел, как это бывает. С грохотом сбежал он по лестнице, схватил висевшую внизу на перилах спортивную сумку.

— Терри!

— Я ухожу! Никому я здесь не нужен. Вы только и знаете, что орать на меня! Хватит, я вам не маленький… — Он был уже у порога, от спешки у него перехватило дыхание, слова застревали в горле. — Ухожу, вот! Навсегда! — Он изо всех сил хлопнул дверью, загремел почтовый ящик, зазвенел колокольчик.

Стук, само собой, разнесся по всему дому, но сегодня — уж такой сегодня выдался вечер — с достаточной силой отдался и в кухне. Покачнулась, зазвенела гора посуды, кастрюля из-под молока, стоявшая на краю раковины, опрокинулась, с металлическим звоном покатилась по полу, и там разлилась грязная белесая лужа. Грохот и звон чуть не заглушили заключительный выкрик Терри. Но все-таки Глэдис Хармер услыхала его. Гнев и обида придали его голосу силы. Терри отогнул крышку отверстия для почты и что было мочи прокричал им обеим:

— К черту все, прощайте!

2

Когда с заднего крыльца вошел Джек, миссис Хармер сидела в кухне на табуретке совершенно раздавленная. Он служил бухгалтером по зарплате на местном кабельном заводе, и четверг всегда бывал у него особенно хлопотный и длинный день, так что, когда он наконец осторожно поставил машину за домом и, сутулясь, пошел по сбрызнутой дождем бетонной садовой дорожке, было уже не начало шестого, а почти шесть. Неизменный клич «Эгеге!», с которым он открывал дверь кухни, разносился обычно по всему дому, и каждому следовало как-то на него отозваться — так, по мнению Джека, полагается в счастливом семействе. Но когда он вошел и увидел сперва кастрюльку в луже на полу, а потом и жену, непривычно поникшую на табурете, клич этот замер, не слетев с губ. Он кинул на стиральную машину два комикса и пластиковый портфель, переступил через лужу и обхватил безмолвную жену за плечи. Она подняла глаза и попыталась улыбнуться.

— Что такое, Глэд? — негромко спросил он. — Что стряслось?

Миссис Хармер высморкалась в скомканный бумажный носовой платок. Как всегда в отношении к мужу, в ее ответе и сейчас смешались желание его оберечь и вызов:

— Ничего особенного. Просто сил моих больше нет, вот и все.

Но его было не так-то легко провести, и ей следовало бы это знать.

— Что такое, Глэд? Что-нибудь на фабрике? Кто-нибудь там тебя опять огорчил? — Он присел на корточки и, словно обиженному ребенку, снизу заглянул в ее расстроенное лицо. — Если дело в этом, ты ведь знаешь мое мнение…

Миссис Хармер шмыгнула носом.

— Нет, Джек, фабрика тут ни при чем. Это все дети, верней сказать, Терри. Просто уж очень он трудный, только и всего. — Она избегала мужнина взгляда, смотрела в пол.

— Только и всего? — Джек выпрямился. — Да ты посмотри на себя, и в кухне все вверх дном. И это называется «только и всего»? Где он?

Двинулся было к двери в коридор, но миссис Хармер так крепко ухватила его за локоть, что он понял: сейчас никак нельзя туда пойти. Она встала и потянула его к табуретке.

— Присядь-ка, Джек, я налью тебе чаю. Не волнуйся, сейчас все расскажу.

— Мать честная, рыбка золотая, видно, и вправду что-то стряслось! — Дома хорошо знали: веселое это присловье ничего веселого не сулит; слышалось оно не часто, но всегда означало, что сейчас кому-то не поздоровится. — Опять Терри тебя изводил? Ну-ка, Глэд, в чем дело? Выкладывай.

Джек сел на табуретку и сунул руки в карманы нейлонового плаща. Он смотрел, как жена обошла лужу и, неловко перегнувшись, налила в электрический чайник воды из холодного крана. Чуть сутулая, она казалась ниже своих метра семидесяти пяти ростом и старше своих тридцати пяти и выглядела сейчас ужасно. Волосы растрепались, милое лицо осунулось и в красных пятнах, глаза угасшие, и от этого еще заметней морщинки под ними. Глубокая складка прорезала лоб, словно знак касты, и, когда она вставляла вилку в штепсель, Джек увидел, что руки ее дрожат.

— На тебя страшно смотреть, Глэд, — сказал он. — Ну-ка, не старайся его выгораживать, расскажи, что к чему.

Миссис Хармер отвернулась к плите, глаза ее снова наполнились слезами отчаяния, и она принялась рассказывать, что произошло, с тех пор как она вернулась с работы. Она начала с того, как Терри ушел утром в школу в черной рубашке, и пока неохотно рассказывала все по порядку, будто медленно и осторожно разбинтовывала незажившую рану. Джек не вымолвил ни слова. Она знала, ему не верится, что дети так себя с ней ведут, и даже сегодня, сочувствуя ей, он, похоже, все равно склонен думать, что она преувеличивает. Казалось, с ней дети совсем другие, чем с ним, и он не часто видел, что ей приходится от них терпеть. Когда она рассказала ему, как Терри выбежал из дома, он даже чуть усмехнулся. С ним никогда не знаешь, чего ждать. От того, что произошло, он вроде должен бы выйти из себя, так нет же, смеется, — может, просто хочет ее утешить, подумалось ей.

— Ничего, проголодается — прибежит. Мальчишки всегда так. Но уж вернется, задам ему перцу. А сейчас пойду отчитаю как следует Трейси. Нечего ей заводить ссоры, не маленькая.

А потом Джек поступил совсем странно, так не бывало уже давным-давно. Повернул жену к себе и взял ее лицо в ладони, как знаток берет редкую вазу. Ну совсем как в каком-то романтическом фильме. От рук его еще исходил острый запах монет, которые он считал весь день на службе. Но как хорошо ей стало, точно в далекие-далекие времена, и сразу полегчало на сердце.

Джек поцеловал ее, опустил руки и пошел к двери.

— Пойду загляну к Трейси, — сказал он. — А ты пока приготовь мне обещанную чашечку чаю, ладно?

Глэдис улыбнулась ему сквозь слезы и виновато шмыгнула носом.

— Ну конечно, Джек. Прости, что я распустила нюни. Но понимаешь…

— Понимаю, Глэдис.

Наконец-то он сказал эти слова. Теперь все в порядке. Как Терри знал, когда надо было попросить прощенья, так знал и Джек, что надо сделать, чтобы унять разыгравшиеся страсти. Он так и сделал, теперь жизнь опять может войти в привычную колею.

— А к чаю есть что-нибудь вкусненькое?

Глэдис оглядела кухню, где все было вверх дном, и вздохнула. Что бы ни случилось, а хозяйство не ждет. Но ей, конечно же, полегчало, и она уже не огорчалась, что не удалось приготовить своим лакомство поинтереснее.

— Ты не против рыбных палочек и заварного крема?

— Готов есть хоть каждый день, — сказал Джек, — особенно твоего приготовления…

Глэдис опять улыбнулась. Это прозвучало совсем как в ту далекую пору. Выходит, есть толк и от сегодняшней катавасии…

Пустошь, отделявшая верхнюю, некогда фешенебельную часть района от низкого берега реки, была сама разделена надвое; никакой границы тут не было, но одна половина резко отличалась от другой. Плоская пустошь, вся ровная, точно гладкое зеленое покрывало, и не огороженная, протянулась на восемьсот метров от улицы высоких домов у подножия Фокс-хилла до эстрады для оркестра и неровного ряда растущих как попало старых кустов можжевельника, где она вдруг пропадала из виду, обрывалась в «лощину» — теперь уже покрывало скомканное, свисавшее до полу, — круто спускавшуюся к докам. Плоскую пустошь облюбовали мальчишки, собаки и старики пенсионеры, а летом, по воскресеньям, эта ровная, густо поросшая травой площадка привлекала игроков в крикет. К пустоши обращены были фасады викторианских особняков, и оттого здесь отчасти сохранился дух былых времен, когда сюда приходили прогуляться, людей посмотреть и себя показать. Лощина же, наоборот, была для тех, кто искал уединения: в тени укрывались влюбленные, в кустах можжевельника мальчишки-школьники, изображая индейцев, преследовали ковбоев, а иногда здесь тихонько сидела или медленно прохаживалась какая-нибудь одинокая душа.

Даже в самый яркий солнечный день на дне лощины сумрачно и угрюмо. Над головой сплетаются верхние ветви исполосованных ножевыми шрамами деревьев, а пыль и камни истоптаны поколениями бегающих здесь и дерущихся мальчишек. В дальнем, самом глубоком краю, где лощина граничит с унылыми улицами, подступающими к докам, в закрытом металлической крышкой кирпичном канализационном колодце каким-то нездешним, приглушенным сыростью эхом отдается шум подземного потока. Терри и прочим мальчишкам с Фокс-хилл место это внушало суеверный ужас. Тут был самый низкий край лощины, и оттого всякие игры с погоней и преследованием неизменно приводили мальчишек сюда, к металлической крышке колодца, но те из них, что жили в верхнем краю, не застревали тут надолго. Так славно бывало снова оказаться на светлом, солнечном просторе плоской пустоши. Опасность, которая подстерегала внизу, далеко не всегда существовала только в их воображении. Если тамошние мальчишки не знали тебя или не считали за своего, ты очень скоро испытывал на себе, каково бывает преследуемому зверю, а если и считали за своего — по футбольной команде или клубу, — все равно ты там не задерживался: крикнешь на бегу «Здорово!», и тут же назад. Иной раз кто-нибудь из твоих друзей окажется там со старшими братьями и их приятелями, и тогда при встрече он глядит на тебя косо.

Идти туда Терри вовсе не собирался. Было у него свое любимое местечко в верхней части лощины, неподалеку от пустоши, там-то он и хотел укрыться ненадолго; пускай мать знает: он уже не маленький, может обойтись и без них. Несколько можжевеловых кустов тесно росли над узким овражком в верхней части лощины, и, укрывшись под ними, ты оказывался в полном уединении, словно на Диком Западе, а все-таки сюда доносился успокоительный гул машин с проходящего поблизости Лондонского шоссе. Здесь было не слишком уютно, лондонцы давным-давно истоптали овражек, и стоило шевельнуться, отшлифованные ногами камешки сыпались вниз; зато тут можно было спрятаться от всех глаз, а от ветра и холода укрыться пластиковой пленкой, что лежала в сумке. Вышло очень удачно, что он прихватил тогда пленку — думал, она опять пригодится для игры в саду. Всю дорогу, пока спускался по пологому склону Фокс-хилла к пустоши, Терри держал в уме это местечко; ему даже смутно виделось, как тесно стоят эти кусты и как он приспособит над головой пластиковую пленку. Да, говорил он себе, у него есть свой план действий, и к утру они там, дома, уж наверняка уразумеют, как худо ему было, оттого что с ним так несправедливо обошлись.

Предвечернее весеннее солнце спряталось, и в ровном хмуром свете пустошь казалась двухмерным бледно-зеленым ландшафтом, какой видишь на экране цветного телевизора. Время близилось к шести, и здесь было непривычно пусто.

Терри стало не по себе — нет, приходить сюда не следовало. Странно и не очень-то приятно оказаться тут одному. Все друзья, с которыми он бывал тут, сейчас кто где. Здесь сейчас все равно как на Главной улице в воскресное утро. Только шоссе живет своей суетливой жизнью, и легковые машины, спешащие домой, и переполненные автобусы двигаются сплошным потоком, уткнувшись носами в хвост друг другу, но дорога — сама по себе, ничто не связывает ее с пустошью, машины идут мимо, и никто не глядит по сторонам.

Терри перешел дорогу по пешеходной зебре и вдруг, так же внезапно, как сменяются кадры в фильме, ощутил, что сбежал из дому. Ощутил именно потому, что оказался за шоссе, в стороне от своего квартала, от привычных улиц. Кто бы ни стал его искать, перед шоссе скорей всего остановится и повернет назад, к строительным участкам и пустующим домам на Фокс-хилл. Поначалу им и в голову не придет кинуться на пустошь, а уж когда кинутся, не так-то просто будет отыскать его убежище в темноте. Проищут, пожалуй, всю ночь и разве что перед рассветом увидят — он свернулся под кустом. Тогда уж, верно, поймут, как горько ему было от их несправедливости. Его пробрала дрожь. И он пожалел, что вместе с сумкой и пленкой не догадался прихватить пальто.

Перед ним раскинулась зеленая пустошь, а за ней, в отдалении, — замершие краны доков и на другом берегу реки, в мглистой дымке, Большой Лондон. Где-то впереди, внизу, отсюда не увидать, — Темза и пристани. Сверху, с верхнего края лощины, все это станет видней, а когда он подойдет к можжевельнику, где будет его привал, совсем скроется из глаз. Картина эта знакома и привычна, как обои дома, только разделяющая их река отодвигает ее вдаль. «Другой берег» всегда был за пределами их мира и только придавал тон всей картине — яркий, солнечный, приближающий его к ним, или мглисто-холодный, отдаляющий. Сегодня вид зловещий. Над другим берегом клубятся темные низкие тучи, и Терри показалось, там, на тех спрятанных от его глаз улицах, тысячи людей спешат укрыться в своих домах.

Собиралась гроза. Весь день она ощущалась в воздухе, но теперь надвинулась уже совсем близко, как сумерки. Терри зашагал по траве прямиком к лощине. Если немного промокнешь, не беда, решил он. Даже лучше. Ему уже слышался голос матери: «Бедняжка весь насквозь промок, как же я тогда не подумала?…»

Терри быстро шагал по траве, уходил все дальше от дороги, отрезал себя от дома. Вот уже глуше шум движения, только тяжкий рев автобусов не стихает, и вдруг с вышины, из темнеющих туч, донесся гул самолета — он медленно делал последний круг над лондонским аэропортом, заходя на посадку. И без того сильное чувство, что он одинок, еще усилилось от шума набитых людьми автобусов, но жестокое воспоминание об обиде подхлестнуло решимость Терри, и последние несколько метров, оставшиеся до кустарника и лощины, он пробежал бегом.

Первым делом надо убедиться, на месте ли его колючее укрытие. Да, вон оно, в редких крапинках желтых цветов, но не такое высокое и густое, как ему казалось, и сразу заметно, что там можно спрятаться; и вот странно: спуск к нему куда круче, чем Терри думал. Он опять глянул за реку. Небо стало еще темнее, а по самой Темзе, по серым ее водам, медленно плывет по течению небольшой пассажирский пароход и мигает огнями кают. Может, в Австралию плывет, и пассажиры покинули свои дома. Совсем как я. По спине вдруг прошла дрожь.

Он боком, боком спустился по каменистому склону в овраг. Можжевельник и вправду оказался совсем не такой густой, как он думал, но все-таки ветки перекидываются с одного края узенькой расщелины на другой, и кое-как укрыться здесь можно. Проникнуть сюда сверху сможет разве что собака — людей шипы изорвут в кровь, и это немалое преимущество: если играть в войну, защищать придется только один выход; так что Терри с трудом пробрался вправо, на другую сторону, — отсюда, снизу, проход шире и легче пролезть вглубь. Он сбросил с плеча сумку и, прежде чем поползти осматривать убежище, огляделся по сторонам, как и положено в таких случаях. Лощина была безлюдна. В сгущающихся сумерках светились огни первого ряда домов в конце лощины — бледно-желтые пятна на тротуаре, а еще дальше, словно над самыми крышами, казалось, проплывают мачтовые огни и труба того же пассажирского парохода. Хлопнула входная дверь, и кто-то стал звать какого-то мальчика, какого-то Лероя, пить чай.

Чувствуя себя одиноким как никогда, Терри на четвереньках полез в глубь расщелины. Пригнул голову к земле, и оттого вдруг стали громкими шорохи скатывающихся по склону потревоженных камешков. Он уколол руку о шип низко стелющейся ветки и сразу испугался: как бы не порвать, не испортить свое сокровище, свою гордость — новую рубашку. Еще ниже пригнулся к земле. Глаза не сразу стали видеть в совсем уже сумеречном свете.

Зато нюх сработал мгновенно. Фу! Как же он не сообразил. Вот черт! Ведь всякое местечко, в котором хорошо прятаться, худо ли хорошо ли, а скрыто, и, значит, в случае надобности или если ты слишком ленивый, или слишком увлекся игрой, чтоб бежать домой, его можно использовать как отхожее место. У, грязная свинья! Нет, так не годится! Он быстро попятился, вылез, вскочил на ноги. Весело, нечего сказать! Теперь надо искать другое место.

Терри подхватил сумку и вскарабкался по склону, над облюбованными кустами. Опять огляделся по сторонам, но ничего такого же подходящего не увидел. И со вздохом присел на корточки. При такой неудаче он, того гляди, подожмет хвост и повернет к дому. Черт! Черт! Черт!

И словно мало ему было этого, теперь на него ополчилась и погода. Гроза, собиравшаяся весь день, наконец разразилась, и первые крупные капли дождя холодными пальцами проникли сквозь рубашку, торопя найти укрытие. Молния еще не сверкала, только слышались глухие раскаты, пока еще не резкое щелканье челюстей, а угрожающее рычание, но он-то знал, чего тут ждать. Надо не просто найти укрытие от дождя. Надо еще укрыться и от удара молнии. Значит, деревья не годятся, уж лучше промокнуть: стать под дерево слишком опасно. Он опять поглядел по сторонам и мигом понял: надо выбирать одно из двух — либо назад через пустошь, к дороге, и юркнуть в какой-нибудь магазин, либо под зеленый купол эстрады для оркестра. Он поглядел на далекую дорогу, потом на эстраду, опять на дорогу. Дело не только в том, как бы не промокнуть. Возвращаться к дороге и к магазинам, по сути, значило возвращаться домой. А укрыться под эстрадой — это отказ сдаваться или хоть возможность обдумать следующий шаг.

Эстрада перевесила. Зря, что ли, он убежал? На мгновение засомневался: а вдруг молния и под эстрадой опасна… Да нет, без громоотвода их строить не разрешили бы, не то летом в грозу оркестранты разбегались бы кто куда, подальше от своих металлических инструментов.

Сверкнула молния; она была для него точно выстрел из пистолета на старте, и, пригнув голову, он кинулся бежать, подгоняемый ударами грома, что грянули и рокотали опять и опять по всему небу. Он несся по скользкой траве к своей цели, к зеленому голому прихотливому сооружению, что стояло под дождем безжизненное, точно какой-то огромный куст, в ожидании лета, когда он расцветет яркими пестрыми костюмами музыкантов. Еле добежал. Новая вспышка, еще ярче прежней, так что трава показалась белесой, тотчас оглушительно грянул гром, словно взорвалась водородная бомба, и Терри, подхлестнутый им, одним прыжком преодолел оставшийся до эстрады метр, вспрыгнул и растянулся на ее отшлифованном полу. Тяжело дыша, он подобрался к середине и скорчился под высоким изящным куполом. Он промок насквозь. Мокрая холодная рубашка облепила грудь, будто сморщенная кожа, а джинсы, будто мокрыми ладонями, сжимали ноги. Новая ослепительно белая вспышка осветила пустошь, и тотчас чудовищный грохот потряс землю. Стихии вовсю разгулялись над южным Лондоном, показывая, как ничтожна вся его цивилизация перед их могуществом, и Терри в страхе крепко зажмурился, а когда гром отгремел, неотвязный шум ливня показался ему тишиной.

Он открыл глаза — и тут же новая вспышка, и слепящий зигзаг стрелы запечатлелся в глазах. В этот миг он и увидел их. Пять их лиц в глубине эстрады; они уставились на него и ухмылялись, и в могучую волну грома влился презрительный хохот.

Захотелось закрыть глаза, сказать себе: это только привиделось. Ведь, кроме него, на пустоши не было ни души. Но тайное чутье подсказало — надо удирать, да поскорей. В таком месте с компанией враждебно настроенных ребят не связываются. Терри мигом вскочил, кинулся к ступенькам, но он не предугадал действий противника, а эти предвидели все заранее. И один из них тотчас отрезал единственный путь отступления.

— Куда лыжи навострил, Чушка? — раздался хриплый, ломающийся голос, но была в нем обманчивая мягкость, будто кошка решила поиграть с мышью.

— Смажь ему, Лес!

— Дай пинка!

— Плюнь в харю!

Они хихикали, но совсем не безобидно.

— Заткнитесь! — Это прозвучало громко, неторопливо, как приказ вожака, и все выкрики оборвались.

Терри с изумлением таращился на чудное, пугающее лицо. Его поразили две голубые щелки глаз, поднятые редкие, клочьями, брови, подбородок вздернут, рот открыт, словно сейчас с губ сорвется ехидный вопрос: «Ну-ка, чего теперь станешь делать?» — во всем был вызов. Так близко к нему и не решаясь ступить назад — ведь там остальные, — испуганный Терри заметил и еще две странности. Кожа у старшего парня была тонкая, как бумага, и на лбу натянулась, как бывает у глубоких стариков, а волос на голове всего ничего, жалкий тусклый клок на макушке.

— Давай садись. Все.

— Ага, садись, — эхом отозвался за спиной кто-то, судя по выговору — выходец из Вест-Индии.

Терри сел, как было велено. Сердце торопливо стучало, в животе что-то всколыхнулось и замерло. Надо вести себя мирно. Бывают случаи, когда отвага только во вред. Однажды он уже попал в такую переделку: компания ребят поймала его в лощине и заставила драться с одним из младших своих членов, с крепышом куда меньше его. Терри тогда не стал драться всерьез, тот в два счета его излупил, и он заревел — зато легко отделался, только гордость пострадала. И теперь опять, точно зверенышу при встрече с противником сильней его, чутье подсказало ему, что лучше подчиниться.

— Ты не из нашей школы!

То был простой и недвусмысленный выпад, и опять чутье подсказало Терри, что лучше промолчать. Но он поглядел назад, влево, откуда раздался голос. Четверо мальчишек, трое белых и один черный, все примерно его лет, сидели, опершись о заднюю стенку, ноги у всех вытянуты и скрещены в лодыжках, руки — в карманах. Один дымит окурком, зажав его самыми кончиками пальцев, чтоб выкурить все до крошки. Он уставился на Терри, последний раз глубоко затянулся и небрежно кинул окурок ему в голову. Терри пригнулся, и, к глумливому удовольствию всех прочих, окурок пролетел мимо.

— Ты в какую школу трюхаешь?

Это спросил старший парень, вожак. Терри обернулся, и голова его оказалась на уровне подвернутых над грубыми башмаками штанин вожака.

— А? — Парень плюнул в его сторону: напомнил, что ждет ответа.

Терри увернулся и тотчас ответил. Пока удрать невозможно, лучше их не злить.

— Фокс-хиллскую, — тихим, бесцветным голосом, стараясь, чтоб в нем не прозвучала ни гордость, ни осуждение, ответил Терри.

— Ишь ты! — издевательски произнес кто-то у него за спиной. — Фокс-хиллский воображала!

— А чего ж не в Нейпирскую, а, парень? Больно ты важный, что ли?

Терри ответил сразу и смирно. Поневоле будешь смирным. Эти ребята могут изодрать похуже можжевельника. Да и ответил он правду:

— Нет, просто мне до нее ходить далеко.

Нейпирскую школу Терри знал, и знал, откуда берутся ее ученики. О сложностях этого района в местных газетах писали чуть ли не каждую неделю. Ничего похожего на Фокс-хилл.

Школа эта находилась в захудалом районе королевских доков, который совсем захирел, когда торговая волна отхлынула от лондонских пристаней, оставив на мели рассеянные по этим улицам семьи докеров. Газеты называли эту школу «утопающей» и писали, что, как и сам район, в котором она расположена, она находится на той первой стадии упадка, когда на нее еще не махнули рукой и все зависит пока от заинтересованных в ней людей. Фокс-хиллская начальная школа была в полукилометре от дома Терри, вверх по холму. Нейпирская неполная средняя была старая и как раз под стать району доков: темная, мрачная, гнетущая, а Фокс-хиллская — послевоенной постройки, и учились в ней дети, живущие на соседних с Терри улицах и в красивых домах, стоящих особняком неподалеку. Фокс-хиллская не такая уж новая, но светлая, много воздуха, и если уж ее поминают в газетах, то как школу показательную, где часто устраиваются выставки детских работ и музыкальные праздники.

— Где ж ты тогда живешь? В тех шикарных домах?

— На Палмерстон-род. — Пусть сами судят. Свой домик он никак не назвал бы шикарным.

— И гараж есть?

— Да. — Теперь Терри уже защищался. — Старый, асбестовый, в самом заду двора, — словно извиняясь, прибавил он.

— Хо-хо, в заду! — издевательски подхватил кто-то у него за спиной.

Все загоготали, Терри и тот несмело засмеялся. Уж если подвернулся случай, он совсем не прочь оказаться вместе с теми, кто гогочет и на чьей стороне сила; он завидовал их веселью.

— Эй ты, Фокс-хилл! Ты чего веселишься! — жестко осадил его черный парнишка.

— Хватит! — Лес, самый старший из них, по лицу которого даже тень улыбки не промелькнула, решительно навел порядок в этом самозванном судилище. И грубые его башмаки на шаг приблизились к Терри. — А чего тогда тебя принесло к нам вниз, чего тут вынюхиваешь? Стибрил кой-что, а теперь надумал унести, да?

Терри толком не понял, что это он болтает, и, на свою беду, не скрыл этого, простодушно наморщил лоб.

— Нечего дурочку строить, небось знаешь, про что я. Ты, Чушка, припрятал кой-что тут внизу, а теперь наладился уволочь. Или с собой что принес. Это уж точно.

— Да нет!

— Как же, нет! За дурака меня считаешь? Видно ж было, сейчас польет как из ведра, а тут ты и заявился, в тапочках, без пальтеца, и сумку волокешь, в кусты сунулся и враз назад, пулей выскочил. Меня не околпачишь. Чего у тебя там в кустах, в колючках в этих? Говори! — Он вытянул шею, бледное, перекошенное лицо совсем близко, между влажными губами видны темные зубы.

Зрачки Терри испуганно расширились. От этого большого парня исходила угроза. Терри так и подмывало сказать ему, что там за сокровища под кустами, но он вовремя спохватился. Такое у них у всех настроение — возьмут да и потащат его туда и еще ткнут в это носом.

— Ничего у меня нет. Честное слово. Ничего нет.

— Чертов брехун! — Грубым коричневым башмаком вожак наподдал Терри по левой ноге. Терри вскрикнул — не столько от боли, сколько от неожиданности. — Зачем тогда тебя туда понесло?

Терри лихорадочно искал ответа. Он знал: отбить наскок надо поумней. Сказать, сбежал из дому — это для них будет все равно как признание, что он и есть воображала, ведь так поступают мальчики в книжках про шикарную жизнь… Но хочешь не хочешь, а надо отвечать, да побыстрей, не то они решат, он увиливает, и уж тогда силой выбьют у него ответ. Он поспешно подбирал верные слова — надо сказать правду, но поосторожней, чтоб не взъелись.

— Думал, переночую там. Я убежал из дому. Искал, где переночевать.

В ответ — молчание, из-за спины — ни звука, на сморщенном лице перед ним — все то же недоверие.

Тогда он решил прибегнуть к правдоподобной лжи: надо же их как-то убедить.

— А потом вижу, дождь собирается, ну и давай сюда. — Он нарочно сейчас подлаживался под их неправильный выговор, под лондонское просторечие.

Не по себе ему было, и он готов был, кажется, на все, лишь бы поменьше стала пропасть, которую эти ребята ощущали между ним и собой. Еще немного, и он, пожалуй, начнет сквернословить.

— Видали, а? Трепач! Увиливаешь! — Губы Леса опять искривила злобная усмешка. — Ты мне сказки не рассказывай!

— Я правду говорю!

— Давай выкладывай, с чем пришел!

В душе у Терри лопнула какая-то пружинка.

— Это правда, черт возьми! — заорал он, в нем росло возмущение, соперничало со страхом.

Он обернулся, отчаянно взывая к четверым мальчишкам, что сидели сзади: ведь они с ним почти однолетки, неужто они его не поймут? Но нет, от этих поддержки не жди. Они сейчас не ухмылялись, не отпускали нахальных шуточек. Лбы нахмурены, губы стиснуты, лица стали жестче — такими они бывают, когда надо напугать мать, чтоб отвязалась.

— Засохни! — процедил сквозь зубы самый маленький. — Так мы тебе и поверили!

— Вырядился и заливаешь! — проговорил другой, в половинке футбольной покрышки вместо шапки, что тебе клоун: я, мол, такой, меня ни с кем не спутаешь. — С самого начала все заливаешь. — Он встал, оперся на мальчишек с двух сторон, так что они взвыли. — Нам воображалы-трепачи не по вкусу. Вот как дам в зубы! Поучить тебя малость…

— Во-во…

— Башмаки об него замараешь, сынок!

Вот оно! Сейчас или никогда! Пора уносить ноги. Кошки уже наигрались с мышью. Теперь будут убивать, это настоящая забава. Но он не станет дожидаться, попробует лишить их этого удовольствия. Все время, пока Терри отвечал на их вопросы и сносил насмешки, он еще ломал голову, как бы отсюда вырваться. Сзади пути нет: там фанерная стенка и четверо бандитов. Мимо здоровенного Леса по ступенькам тоже не проскочишь. Значит, можно кинуться только вбок, вправо или влево, к затейливым перильцам эстрады примерно в метр высотой. Если б успеть как следует оттолкнуться и прыгнуть, пока его не схватили, он с легкостью их перемахнет и, пожалуй, сумеет стать на ноги. Да, так и сделаем. Другого выхода нет. И еще вопрос — в какую сторону кинуться. Правая рука, конечно, сильнее, так что верней бежать налево, крепко ухватиться левой рукой за перила, и тогда правой руке достанется дело потрудней: удержать тело в равновесии, чтоб, приземляясь, не упасть. Итак, что делать, он теперь знал. Сложней всего срыву подняться на ноги. Слова того с покрышкой на голове все решили. Сейчас самое время. Больше ждать нельзя. Подпустить их ближе слишком опасно.

Ему повезло. Как раз вспыхнула молния, и в тот же миг его осенило. От вспышки все сощурились, и Терри неожиданно кинул свою сумку в голову Леса и сразу же оттолкнулся от пола подошвами и ладонями, вскочил, пробежал метров шесть, и вот они, перила.

Лес ловко, вроде игрока в регби, вскинул руки, на лету поймал сумку, но на три решающие секунды это его отвлекло. Трое мальчишек вскочили вмиг, как сам Терри. Тот, что с покрышкой на голове, рванулся за черной рубашкой. Но Терри уже прыгнул.

Некогда было раздумывать, некогда опасаться — а вдруг от дождя перила скользкие, — надо удирать, а там будь что будет. Сердце ёкнуло, но рука не сорвалась, ухватился за перила и мастерски перемахнул, опустился на мокрую траву — на ноги и рукой оперся. И, пригнув голову, под проливным дождем помчался через пустошь.

Если он ждал, что мальчишки разочарованно завопят, станут метаться без толку, он ошибся. Не было на эстраде ни замешательства, ни свалки, как бывает в кино, когда пленник перехитрит своих стражей. Один из мальчишек издал воинственный клич, будто индеец, другие подхватили, а вожак шумно прочистил глотку и сплюнул. Вот теперь пойдет потеха. Никто не сомневался, что беглеца они поймают. Их пятеро, а пустошь широкая: он и сотни метров не пробежит, как они запросто перережут ему путь.

— Взять его! — негромко скомандовал вожак.

Снова раздался общий воинственный клич, на этот раз не такой громкий, зато более решительный, на миг все замерли, переводя дух и решая, кому куда бежать.

— Сделать из него лепешку, а, Лес?

— Нет, только взять! — прокаркал Лес, и некрасивое бледное лицо его опять передернулось. — Доставить мне этого Чушку, живого или мертвого!

3

Джек Хармер боком сидел в кресле у телевизора, перекинув ногу через ручку, и старательно делал вид, будто спокойно отдыхает, однако ему было явно не по себе. Хоть перед женой он и прикидывался беспечным, ему совсем не нравилось, что Терри сейчас не в ладах с целым светом, гоняет где-то по улицам. Он не сумел бы сказать, что, в сущности, его тревожит, но словно что-то теснило и дрожало внутри. Пальцами он крутил и крутил обручальное кольцо на левой руке, беспокойно покачивал ногой. Лицо было напряженное, он хмурил лоб.

Улыбающийся диктор из программы местных новостей представил зрителям любительский хор молочников из Беркшира, которые сейчас должны были петь, и тут вошла Глэдис с чашкой чая.

— Чушь! — пренебрежительно сказал Джек, словно извиняясь за то, что сидит и смотрит телевизор. — Чем только они нас пичкают! Либо спекулируют на чужих бедствиях, либо передают такой вот вздор, рассчитанный на круглых дураков… — Он возмущенно глянул на экран в надежде, что кто-нибудь сейчас ошибется.

— Ну, не знаю… — Миссис Хармер умиротворяюще дала ему в руки чашку: чай успокаивает. При всяких неприятностях она всегда быстрее снова обретала равновесие и принималась за повседневные дела. — Они из кожи вон лезут, чтоб было интересно. Да ведь на всех не угодишь.

— На меня они что-то никак не угодят.

Глэдис деликатно промолчала: лучше не спрашивать, зачем же он тогда смотрит. С ним не стоит слишком умничать. И ведь она знает, почему сейчас все не по нем. Когда в семье что-нибудь не так гладко и правильно, как, по его мнению, должно быть, он падает духом. И, конечно же, он по-настоящему не придет в себя, пока не вернется Терри.

Певцы-любители наконец-то уступили место серьезному молодому человеку в модном костюме, который сообщил прогноз погоды.

— После долгого периода сухой погоды у нас начались грозы, — объявил он промокшему насквозь юго-востоку. — Ливень продлится всю ночь, к рассвету в большинстве районов, вероятно, прекратится, однако в низко расположенных районах есть опасность наводнения…

— Уже поступили сообщения о двух несчастных случаях, — подхватил прежний улыбчивый диктор. — Близ Мейдстоуна в кювете утонула корова, в Хартфорде молнией убило игрока в гольф, так что куда бы вы сегодня вечером ни направлялись, — тут он сделал серьезное лицо, — предупреждаем: будьте осторожны!

Джек вскочил с места, ошпарил руку чаем.

— И в такую погоду Терри на улице, куда это годится, по-твоему? — Он уже чуть ли не обвинял Глэдис, как будто она встревожена меньше его. — Надо вернуть его домой. Идем, я выведу машину…

Он словно только и ждал этих сообщений про грозу, готовый вскочить при первом же сигнале; похоже, для него гроза — лишь предлог, чтобы начать действовать. Расплескивая по дороге чай, он зашагал к двери. Глэдис и теперь сдержалась, молча провожала его взглядом.

— Прежде всего незачем было пускать его на улицу, раз надвигалась гроза…

Глэдис опять крепко сжала губы. Неожиданно все обернулось против нее. Оказывается, это она виновата, что позволила разразиться ссоре, она виновата, что ей пришлось разбранить Терри за то, как он выражался. Прямо как в той истории: женщину убили, и она же виновата — всем доставила столько хлопот. Но спорить сейчас бессмысленно. Джек не в том настроении, чтоб внять доводам рассудка. Когда он такой, его ни в чем не убедишь.

— Куда ехать, как думаешь? На стройку, к Новым домам? — Джек уже надевал свой громко шуршащий нейлоновый плащ.

— Наверно…

— Что?

— Хорошо, поедем на стройку. Ему туда ходить не велено, но скорей всего он там…

— Ладно, значит, на стройку. Хорошо хоть, знаем, что делать. — Четыре нетерпеливых шага, и Джек уже у двери. — Я подведу машину к парадному. А ты надевай пальто и жди.

Он захлопнул за собой дверь кухни, опустив голову, зашагал по узкой бетонной дорожке к гаражу и через минуту вывел свой «эскорт» под дождь. Глэдис сразу вытащила с вешалки из-под других пальто свой плащ и в последнюю минуту, когда он подъехал, спохватилась, крикнула наверх Трейси:

— Мы поехали искать Терри! Мы ненадолго.

Ответа ждать не стала, кинулась к открытой дверце машины и, еще не успев ее захлопнуть, оказалась на углу улицы. «Дворники» торопливо, с шипением разгоняли с ветрового стекла воду, и Джек подался вперед, вглядываясь в дорогу. Что-нибудь разглядеть сквозь такой ливень не просто, где уж увидишь промокшего парнишку в черной рубашке.

Внезапно белая вспышка озарила их, напряженно застывших, точно на гигантской фотографии, оглушительный удар грома подхлестнул Джека — и вот перед ним еще одна пустынная улица.

— Он ведь знает, что под деревьями стоять нельзя, правда?

— Ну, ты во время каникул сколько раз ему говорил, Джек, и вообще…

— Ну, надеюсь, он не забыл. Не люблю я грозу, всегда не любил… и тут рисковать ни к чему. — Внутри по-прежнему что-то теснило и дрожало, и он мог только догадываться, что то был страх перед молнией.

Глэдис Хармер молча кивнула. Джек — человек осторожный, кое в чем даже чересчур. На ночь всегда вытаскивает из розеток все штепсели; когда они уезжают в отпуск, отключает воду, по приставной лестнице взбирается именно так, как положено — руками по очереди берется за ступеньки и никогда за боковинки: вдруг нога соскользнет; в ее куда более беспечном семействе о таких вещах никогда не беспокоились. Дядю Чарли эти привычки Джека всегда забавляли, но ведь дядя Чарли всегда и во всем находит что-нибудь смешное… А все же Джек не напрасно осторожничает, особенно когда это касается молнии.

— Что толку рисковать. В жизни и без того хватает опасностей, нечего лезть на рожон. Мы ведь оба знаем, с ним все-таки может что-то случиться, даже если вероятность только одна на миллион. Так что надо его найти и привести домой. Будем надеяться, что у него хватило ума спрятаться где-нибудь под крышей.

И тогда из машины нам его не увидать, подумала Глэдис. Но высказывать это вслух, как и многое другое, не стала. Она по опыту знала, что иной раз лучше промолчать. Раз Джек волнуется, ей тоже неспокойно. Но в душе она была уверена, что молния не столь опасна, как чудится Джеку, и что злится ли еще Терри или зализывает раны, где бы он сейчас ни был, — физически он цел и невредим.

В самом страшном своем ночном кошмаре, который Терри вспомнил, когда перебудил уже весь дом, за ним гнался по открытой равнине высоченный дядька в дождевике и орал во всю глотку голосом отца, когда тот принимался его пугать. Слов не было, только долгий вопль, то замирающий почти жалобно, когда у преследователя не хватало дыхания, то вновь оглушительный, близкий, когда, казалось, этот страшный дядька вот-вот настигнет беглеца. А Терри собирал все свои силенки, но не мог продвинуться ни на шаг, словно под ногами у него вращался барабан; он пытался звать на помощь маму — она стояла спиной к нему на балконе второго этажа, — но крик застревал у него в горле. Преследователь все ближе, и Терри в отчаянии, в ужасе чувствует — он уже рядом, уже над ухом раздается отвратительный рев. И тогда он проснулся весь в поту от страха, кинулся в спальню к родителям, еще не понимая, во сне это все или наяву.

Вот и сейчас на него накатил тот отчаянный, безмерный ужас, какой испытывают совсем маленькие ребятишки в играх с погонями, когда тебя вот-вот поймают и тянет остановиться и завизжать. Пустошь простиралась такая беспредельная, дорога, сулящая безопасность, так далеко, и хоть он изо всех сил старался бежать быстрей, дорога, казалось, все так же недостижимо далека. Если бежишь по проулку, по улице ли, всегда, по крайней мере, чувствуешь, что докуда-то добежал. Терри не оглядывался, он и так знал, где его преследователи: от их свиста и улюлюканья у него кровь стыла в жилах, совсем как у тех, кого преследовали с воинственным кличем краснокожие индейцы, или китайские воины, бьющие в жестяные барабаны, или шотландские, что дудели в дудки. Ноги ватные, в горле пересохло, глаза сощурены и мало что могут разглядеть сквозь стену дождя, сердце усиленно перегоняет по жилам кровь, понуждая каждый мускул нести его вперед, — таков был Терри, когда мчался к дороге. Дождь струился по мокрым прилизанным волосам, мокрая насквозь рубашка липла к тяжело вздымавшейся груди, полукеды хлюпали по намокшей траве, но еще того хуже — вымокшие джинсы стали тяжелыми, неудобными, и ноги, которым приходилось одолевать еще и это сопротивление, быстро устали.

Справа раздался торжествующий крик — это самый высокий из четверых преследователей поравнялся с Терри, только правее, метрах в двадцати; он бежал наперерез, чтобы не пропустить беглеца к дороге, и Терри понял, что проиграл.

— Он твой, Мики!

— Вали его!

— Огрей его!

Голоса раздавались сзади, совсем недалеко, и Терри понял: попался. Не то что он спешил признать себя побежденным, нет, но это ясно как день. Как же теперь быть? Остановиться и поднять руки? Стукнуть кого-нибудь из этих остолопов по башке? Наподдать ногой в живот? Терри знал: когда за кем гонятся, он вряд ли остановится и станет драться, если его еще не загнали в угол, пока жертву отделяет от преследователя хоть шаг, надо бежать. Словно заяц, которого «ведут по-зрячему» гончие, в безотчетном стремлении оттянуть миг расправы Терри вдруг метнулся в другую сторону. Круто свернул влево и обратно к лощине, а ноги теперь болели нестерпимо, и дышал он тяжело, хрипло, как загнанный зверь. В первое мгновение гроза ему помогла. В такой ливень по ровной пустоши бежишь, пригнув голову, то и дело зажмуриваясь, и, когда Терри неожиданно изменил направление, это дало ему хоть крохотный, а все-таки выигрыш времени.

— Наперерез, вы, недоумки! — заорал долговязый Мик.

Но остальные потеряли эти несколько секунд, и рывок Терри к лощине помог ему опередить их еще на шаг-другой.

До лощины было теперь метров восемьдесят. На что он надеялся, когда свернул, что станет делать, добежав, об этом перепуганный Терри не подумал. Спрятаться в лощине негде, а бежать гораздо трудней, чем по ровной пустоши. Лощина может привести только в квартал доков, на вражескую территорию; ведь нет ни малейшей надежды взобраться по крутому дальнему склону, который вывел бы на безопасные улицы. Но он все равно бежал. Только и оставалось бежать или сдаться.

Подумалось было, что удастся без помехи ускользнуть, но он забыл про Леса, и, когда уже совсем без сил, словно скаковая лошадь у финиша трехкилометровых скачек, он мысленно подгонял себя на последнем отрезке ровной пустоши, из-за стены дождя, скрывающей эстраду, на него надвинулась сгорбленная фигура. Лес походил сейчас на древнего пещерного человека, который охотится за раненым оленем, — протянул длинные руки, пригнулся, выпятил нижнюю челюсть. Он не орал. Угроза была в самом его молчании. Он несся наперерез беглецу, тяжелые башмаки яростно шлепали по мокрой траве. Бросок должен быть быстр и внезапен — как укус змеи, как высунувшийся язык мухоловки, как резкий нажим на курок. Вот он уже рядом, руки протянуты — сейчас схватят, глаза выпучены, рот злобно ощерен. Но у жертвы оставалась еще одна, последняя возможность. Даже если это не удастся, можно еще раз попробовать метнуться в сторону, в последний раз уклониться… Длинные пальцы стиснули плечи, Терри сжался, движением матадора метнулся влево; пальцы, ухватившие его за плечи, лишились опоры, соскользнули с мокрого шелка, и охотника пронесло на метр дальше дичи. Быстрей быка повернулся он, готовый к новому броску, но с трудом удержал равновесие, темп был утерян, и Терри успел добежать до спуска в лощину.

Он уже ничего не загадывал наперед, просто бежал. Просто несся вниз по склону, и в душе теплилась жалкая надежда, что там, внизу, его поджидают мама, папа и двое-трое полицейских — только тогда и придет конец этому ужасу. Промах Леса, казалось, придал сил его ногам, крутой склон притягивал его, и он, не колеблясь, кинулся вниз. И тут в мозгу вдруг вспыхнули слова, некогда услышанные от дяди Чарли: «Быстрей всего бежать вниз, как бегают гурки. Они малорослые, но быстрые, как пуля. Они с горы бегут совсем не как мы, — мы-то держимся прямо, столбом, а гурка нет, гурка бежит, наклонясь вперед, чуть не вдвое сгибается. Оттого скорость невероятная…» Тогда Терри прикинул в уме и решил — так невозможно, он-то бегал по склону этой самой лощины, откинувшись назад, притормаживая ногами, чтоб не шлепнуться, не покатиться кувырком. Казалось, по-другому и невозможно. Но, похоже, сейчас самое время попробовать. Сзади топает, сопит преследователь, сейчас за любую соломинку ухватишься. Терять нечего. Впереди открывался неровный крутой склон, и все же Терри пригнулся, точно самолет, готовый спикировать, перед глазами замелькали намокшие джинсы, хлюпающие туфли, а в голове одно: вперед, вниз! Кажется, сработало. Он несся с немыслимой скоростью, но оттого, что пригнулся, все же сохранял равновесие. Оказалось, так легче, чем он думал, и гораздо быстрей — тяжелого дыхания Леса больше не слышно, только издалека донесся крик:

— Давайте сюда, он здесь!

С той минуты, как ему перерезали путь по ровной пустоши, впервые мелькнула надежда, что удастся спастись.

Новая вспышка молнии опалила лощину. Слишком поздно: прямо перед ним — уже не свернешь — вдруг из завесы дождя вынырнул большой куст, ощетиненный мокрыми, блеснувшими в свете молнии колючками. Уже не остановиться. При такой бешеной скорости сделать можно только одно, и подумать об этом тоже нет времени. Оттолкнувшись ногой, Терри подпрыгнул, на одном перепуге уверенно взлетел над колючей помехой. А ноги продолжали бежать, руки раскинулись крыльями, удерживали его в равновесии, и внутри ёкнуло, будто прыгнул с верхней ступени купальни. Казалось, он повис в воздухе и куст медленно проплывает под ним. Но тело наклонилось вперед, и Терри вдруг понял, что приземлится на четвереньки. О черт! Прямо за кустом, как раз там, где предстоит опуститься, — каменистая впадина, предательски неровная почва. Вниз! Отчетливо видные, навстречу летят струящиеся по оврагу ручейки земли, скользкий камень. Сперва он ударился и заскользил по размякшей земле ладонями, потом носками туфель и наконец грохнулся грудью, будто совершивший вынужденную посадку самолет, когда заело шасси. При ударе воздух выбило из груди, ее сжал острый обруч боли. Терри громко вскрикнул. Но тут же стукнулся лбом о большой гладкий камень, торчащий сбоку, опять вспышка света — то ли молния, то ли это у него в голове, не разобрать — и тьма.

Боли теперь не было. Шок сработал как обезболивающее, и, пока Терри наполовину волокли, наполовину несли по дну лощины и дальше по сумрачным улицам, что подступали к докам, он то приходил в себя, то снова погружался в какую-то дымку и лишь однажды увидел ослепительный свет и глубоко внизу услышал шум потока, и эхом отзывались земные недра. Но, прежде чем снова потерять сознание, он отчетливо услыхал голос Леса:

— Пошли! Тащите его ко мне. Я кой-что придумал!

Машина Хармеров остановилась около участка серых бетонных конструкций, который широким фронтом вгрызался в склон Фокс-хилла. На этом месте начиная с двадцатых годов был сперва процветающий теннисный клуб — тут на зеленых террасах, разгороженные, как но линеечке, живыми изгородями, располагались теннисные корты, — потом, во время войны, сборно-разборные бараки типа «ниссен», в которых жили команды авиатехнической службы, — и, наконец, участок послевоенных панельных домов. Теперь же, изнемогая под тяжестью массивных бетонных и стальных конструкций будущих многоэтажных домов, бывший теннисный клуб окончательно уступил место жилищному строительству, и лишь очень постепенный переход от зеленого к серому помог избежать протестов и петиций окрестных жителей. Именно сюда будут со временем переселены некоторые семьи с улиц, прилегающих к докам. Пока же участок облюбовала здешняя ребятня: кучи песка, горы гравия, лабиринты канализационных труб, возносящиеся к небу лестничные марши — лучше места для игр не придумаешь. А один многоквартирный двадцатитрехэтажный дом выстроен и уже заселен, и скоростные лифты — чем не ракета для космических полетов? В самое последнее время, однако, здесь чаще стали появляться стражи порядка, больше стало риска, и сердитые погони, а если поймают, то и опасность угодить в участок — все это для ребят неробкого десятка сделало игры тут еще увлекательней.

Терри прибегал сюда иногда после школы. Правда, с тех пор как мама узнала, куда он бегает, а в школе мистер Маршалл предупредил ребят, что им там играть не следует, ему вроде не полагалось тут быть. Но лифты слишком большой соблазн — как устоишь, и канализационных труб тоже еще оставалось немало — было где полазить. Миссис Хармер знала это по серой пыли на его джинсах.

И вот они приехали сюда, она и Джек, и через запотевшие стекла машины вглядываются в безлюдный с виду участок. Джек ладонями протер изнутри стекла, подался на сиденье вперед, потом вытянулся назад, чтоб побыстрей охватить взглядом как можно большую площадь.

— Так-то оно лучше!

Теперь ярче стал струящийся из окон дома рано зажженный свет — квадраты, подкрашенные мягкой пастелью ламп, занавесей, голубым мерцанием телевизоров, и каждый светлый квадрат говорил о домашнем очаге, о чае в кругу семьи либо о покое и отдыхе на уютном диване.

— Ну, если он здесь, значит, либо укрылся вон там, в дальнем краю, под теми высокими деревьями, либо в каком-нибудь подъезде. Больше тут деться некуда.

Миссис Хармер кивнула:

— Наверно, пережидает, пока дождь немного поутихнет, под таким ливнем домой не побежишь.

— Да, только бы не стоял под деревьями. Пойду погляжу, а ты посмотри в освещенном корпусе. Посмотри и внизу и на верхней площадке. Больше ему негде быть, разве что у кого-нибудь в квартире. — Но Джек по-прежнему ощущал сосущую пустоту внутри, а руки и ноги были как чужие. — Жди меня у лифтов.

— Хорошо.

— А потом осмотрим недостроенные корпуса…

— Ладно.

— Тогда пошли, нечего время терять. — Новая вспышка молнии обесцветила светлые окна, но гром на сей раз уже чуть задержался. — Гроза, видно, удаляется. Но рисковать все равно незачем. Сними кольцо. И осмотри все побыстрей. Если его тут нет, нам еще искать и искать.

Он снял часы, свое кольцо тоже — лизнул палец, чтоб легче стянуть с сустава, — положил все в отделение для перчаток. И, переступая через высокие обочины, по недостроенным дорогам двинулся, пригнув голову, в дальний конец участка, а плащ развевался у него за спиной, словно в каком-нибудь фильме ужасов. Миссис Хармер послушно попыталась снять обручальное кольцо, но оно, конечно, не поддалось, и, уже не думая про наказ Джека, она вышла из машины и побежала бегом к заселенной башне.

Через пятнадцать минут оба, с мокрыми головами и мокрыми ногами, уже снова сидели в машине, но заднее сиденье по-прежнему пустовало. Терри они здесь не нашли. Его не оказалось ни под деревьями, ни под бетономешалками, ни среди труб, ни в закрытых рабочих времянках. Подъезды недостроенных корпусов оказались заперты, а в заселенном доме на унылых безлюдных лестницах ни признака жизни.

— Куда теперь? — спросил Джек. — Где еще он бывает? Ты лучше знаешь, где он любит играть. Может, у него есть закадычные друзья? Такие, к кому он мог бы зайти?

— Не знаю, Джек. Он мальчик замкнутый. Играет-то он со многими из своей школы, но дружить, по-моему, ни с кем не дружит… — И ее вдруг пронзила мысль, как мало она теперь знает о Терри, о том, что он делает после уроков, с кем водит компанию. — Пожалуй, надо посмотреть на пустоши. Мне кажется, он иногда туда бегает. А больше не знаю где. Разве что он у твоей матери или у дяди Чарли…

Джек нахмурился. Это ему в голову не приходило. До сих пор он думал только о том, чтоб отыскать сына; почему Терри убежал, не так уж важно, но, когда оказываются замешаны другие, пусть даже родные, приходится отвечать за все поступки своих домашних. И выглядишь при этом всегда довольно глупо. Семейные раздоры никого не касаются, даже родственников. И посвящать в них кого-либо никто не вправе. Другое дело, если надо кого-то защитить от хулигана: скажем, защитить ребенка от побоев жестокого отца; во всех же остальных случаях грязное белье лучше полоскать у себя дома, без посторонних, при закрытых дверях.

— О господи, не хватало еще втягивать в это мать! Или твоего дядю Чарли. Особенно дядю Чарли. Он такую заварит кашу…

Глэдис пропустила все это мимо ушей.

— Я же не говорю, что он к ним пошел, правда? Просто и это не исключено, вот и все. И вообще, — прибавила она, когда муж включил мотор и машина послушно заурчала, а «дворники» принялись за работу, — прежде чем беспокоиться еще и из-за этого, давай-ка посмотрим на пустоши.

4

Дождь, который за последние десять минут дважды на мгновение приходил Терри на помощь, теперь обернулся недругом. Он разогнал всех по домам. Узкие, пересекающиеся под прямым углом улицы района доков, обезлюдели, только и есть сейчас на них, что лужи да переполненные водостоки. Никого, одни лишь улитки видны кое-где на редких клочках зелени. Не стоят на порогах взрослые, никто не возится со старой автомашиной — некому сказать этой компании, чтоб отпустили упирающегося парнишку подобру-поздорову. В половине домов вообще никто не живет, двери забраны рифленым железом, окна крест-накрест заколочены досками, а в тех, где, судя но всему, живут — к порогам жмутся шелудивые коты да молочные бутылки, — двери захлопнуты, обитатели отгородились от промокшего мира. И никто не видит, как злополучного Терри, злобно закрутив правую руку ему за спину, подгоняют по неровному тротуару. Точно пес на аркане, чем больше он сопротивляется, тем ему больней, да еще трещит голова и, кажется, вот-вот стошнит; под конец он уже не пробует вырваться, только делает вид, что сопротивляется, и кое-как переставляет ноги по блестящему тротуару. Но чувства, подстегнутые страхом, отзываются на все вокруг. Он слышит каждое слово, видит все, что только можно увидеть.

— Чего будешь с ним делать, а, Лес?

— Увидишь.

— К тебе его нельзя. Мамаша тебя изувечит.

— А он и не домой вовсе.

Лес шикнул, чтоб замолчали, — они проходили в эту минуту мимо убогой лавчонки на углу: «Сигареты и газеты. Сигары по дешевке».

— Лес…

— Заткнись! Вдруг мой старик за газетой притопал. Мимо лавчонки проскользнули молча — чего зря рисковать?

Одно боковое окно заколочено картоном — вставлять стекло не по карману, — и не разглядеть, есть ли кто-нибудь в лавчонке.

Лес вывернул руку Терри, прижал к лопатке, заставляя идти побыстрей, остальные держались по обе стороны, и то один, то другой без всякой надобности подгоняли его тычками и тумаками. Самый маленький, толстый мальчишка с грязными светлыми волосами, которому приходилось бежать, чтобы не отстать от других, отыгрываясь за свой малый рост, время от времени лягал Терри сзади по ногам.

Чем дальше, тем меньше становилось на улице признаков жизни. Заколоченных дверей и окон с табличками «Газ отключен», «Электричество отключено» уже стало больше, чем неплотно занавешенных окон: в ожидании, когда будут готовы гигантские многоквартирные дома, люди переселялись во всевозможные временные жилища, и все чаще в узеньких палисадничках ржавели кастрюли и консервные банки. Напротив первого пролета забора из железнодорожных шпал, огораживающего доки, на бывшем кафе висела табличка, которая вполне могла бы сойти за его некролог: «Обслуживаем в порядке живой очереди. Предварительные заказы на места не принимаем».

— Ты не в доки, а? Там ведь собаки…

— Нет, не в доки, — Лес опять больно дернул руку Терри — мол, давай поторапливайся. — А только вот чего. Услышу еще хоть слово, не этого вот отделаю, а вас самих!

Терри опять стал вырываться. Пока они шли по улице, ему было боязно, но почему-то после того как он упал, страх, что ему грозит серьезная опасность, который охватил его на эстраде, немного утих: ему казалось, он заслужил, чтоб его сразу отпустили — только бы представился случай объяснить, что он говорил им чистую правду. А теперь, после слов Леса, стало опять страшно. Нет, хорошего от них не жди. И вместе со страхом с новой силой вспыхнула ненависть. Дядя Чарли прав: подонков надо душить в зародыше.

Внезапно Лес остановился. Только что, кажется, гнал Терри во весь опор, и вдруг — стоп.

— Живо! — скомандовал он. — Ныряйте сюда. Только чтоб никто не видал.

Они стояли около дома, такого же, как почти все другие на этой улице: к дверям приколочено рифленое железо, окна забиты досками, стены склизкие, позеленевшие от сырости. Разит мокрой землей, к самому крыльцу наползли улитки, и у полуразрушенной ограды палисадника мотаются кусты бирючины, которую давным-давно никто не подрезал. Из камней дерзко пробился пыльный бледно-желтый нарцисс. Мальчишки пригнулись, чтоб не налететь на мокрые кусты, толкнули Терри к дверям.

— Держите его! — коротко распорядился Лес.

Он отпустил руку Терри и стал с одной стороны отдирать железо. Но Терри не полегчало: слишком долго рука была круто заведена за спину, и, когда по приказу Леса мальчишки прижали ее к боку, от локтя до плеча ее пронзила острая боль. Терри громко вскрикнул.

— Тише ты! — Удар по лодыжке и опять жестокая боль, но Терри только молча сморщился. Он быстро усваивал уроки.

Лес с силой дергал с левого края серый лист железа. Гвозди кто-то вытащил еще раньше, и не без труда, но удалось немного оттянуть железо, образовалась щель сантиметров в тридцать — сорок. Лес всем телом навалился на упрямый лист, не давая ему вернуться на место.

— Ныряйте! — скомандовал он. — Все! Живо!

По- прежнему держа Терри мертвой хваткой, четверо мальчишек -двое впереди, двое сзади — боком протолкнули его в дыру.

— Теперь двое держите его, а двое — железо, чтоб мне пролезть.

Резкой команде Леса подчинялись беспрекословно. Мгновенная заминка — что кому делать, и вот уже самый быстрый бегун Мик и белобрысый коротышка крепко ухватили Терри, а двое других потянули железный лист на себя.

— С этой стороны! Не в середке, вы, недоумки! — чуть ли не простонал Лес; вымокший, злой, он боялся, как бы его кто не увидел. — Жмите, где я держу!

Эти двое, заметил Терри, как ни силились, не смогли оттянуть железный лист настолько, насколько ухитрился отогнуть Лес в одиночку. Но с трудом, ругнувшись раз-другой, Лес все-таки протиснулся, а потом протолкался между ними к лестнице, что круто поднималась вверх.

— Давайте сюда! Лезьте!

Хоть Терри и очутился тут не но своей воле, странное у него было чувство: будто, войдя в этот пустой дом, он нарушил чье-то уединение. Все равно как если б он вошел в дом бабушки, маминой мамы, после ее смерти: казалось, сами стены вопрошают, по какому праву они сюда вторглись. А дом и правда совсем как бабушкин, только поменьше, так же построен и не такая уж дряхлая развалина. Похоже, он пустует недавно. Попахивает отсыревшими обоями, покинутым, нетопленным в сырую погоду жилищем, да посередине, где прежде лежал коврик и сохранился лак, половицы грязные, но пол не загажен, не затоптан, не валяются обугленные бумажки, в уборную его пока не превратили. На это потребуется еще кое-какое время.

Все и так устали, а на крутой лестнице совсем обессилели, и последний шаг в комнатушку переполнил чашу.

— Во черт!

— Слава тебе господи!

— Ф-фу, еле допёр!

Но бедняге Терри, уж конечно, было хуже всех.

— А я и не знал про это. Давно обзавелся, Лес?

— Елки-палки! Местечко что надо!

Комнатушка эта, видно, была тайной берлогой Леса. На газете, покрывавшей сиденье плетеного кресла, осталась вмятина, а на каминной решетке полно куцых окурков. На стенах — некогда глянцевые футболисты, несколько красоток, выдранных из календаря, и грубо расчерченная, выкрашенная краской-азрозолью самодельная мишень для игры в стрелки, но Лес явно метал стрелки и в футболистов и в красоток. В занавеске нужды не было: сквозь закопченное окно свет сочился в комнату слабый и тусклый.

Лес нерешительно потоптался посреди комнаты, остальные сгрудились у порога вокруг Терри. Никто не знал, что сейчас от него требуется. Лес, видно, обдумывал, что делать дальше, — не вообще, а теперь. Терри неотступно следил за этим непроницаемым лицом, за движением каждого мускула и сощуренных глаз-щелок. Что бы там Лес ни решал, все скажется на нем, на Терри. Пленник ли он, заложник, жертва, — судьба его зависит от решения этого бога.

— Напра-во! — скомандовал Лес немного погодя, не дожидаясь, пока ему опять станут задавать вопросы. — Поворачивайся лицом к стенке!

Мальчишки грубо крутанули Терри, словно при игре в жмурки и ему водить, ткнули носом к пожелтевшим, в мелких розочках обоям.

— Все лицом к стенке!

Четыре пары глаз подозрительно прищурились. Трое крепко сжали губы, но один, Мик, ухмыльнулся. Самый высокий и сильный из четверых, он уже недалек был от того, чтобы в один прекрасный день бросить Лесу вызов.

— Пулять в нас будет! — недоверчиво, с издевкой произнес он.

Двое фыркнули в стену. Белобрысый, вовсе не понимая, чего теперь ждать, плюнул в розочку.

— Заглохни!

Все повернулись, как было велено, и молча стояли лицом к степе, только Мик эдак небрежно к ней привалился. Лес скомандовал всем одно и то же, это хоть как-то утешило Терри. Но весь сегодняшний вечер состоял из взлетов и падений, и всерьез он уже ни на что не надеялся, разве только самую малость на неожиданное помилование — может, Лесу и остальным все это наскучит или они заспешат по домам, и тогда ему скажут, чтоб проваливал, и напоследок наподдадут, чтоб побыстрей убирался. Он глядел на лопнувшие обои — еле заметный разрыв прошел по веренице розочек, точно разлом породы, предвестье катастрофы.

За спиной послышался скрип; похоже, Лес отдирает половицу, с чем-то возится, слышен скребущий звук — и вот он топнул, вогнал половицу на место.

— Порядок! — сказал Лес. — Поворачивай!

Мальчишки повиновались, трое — с жадным нетерпением: что-то он там затеял? Мик — помедленней: меня, мол, не удивишь; последним — настороженно, глаза полуприкрыты — Терри.

Металлическое щелканье — глаза мигом раскрылись.

— Ух ты, Лес!

— Елки-палки!

— Где раздобыл, Лес?

Но Лес на вопросы не отвечал. Еще не время. Он стоял, глядя на Терри, в картинной позе нападающего: ноги расставлены, одна впереди другой, правая рука выброшена вперед, ладонью кверху, пальцы вытянуты, на ладони остро сверкает свирепый, длиною сантиметров в пятнадцать, складной бандитский нож с белой костяной ручкой. Так близко к лицу Терри, что тот в ужасе отшатнулся, стукнулся затылком о стену.

Лес оставался и этой властной, вызывающей позе столько, сколько требовалось, чтобы произвести впечатление на всех — на четверых из района доков самим своим видом, а на мальца в черной рубашке нешуточной угрозой.

— А теперь слушай меня, Чушка. Буду задавать вопросы. И чтоб отвечал правду, ясно? Только сбрехни — нож в глотку, ясно? (Терри не мигая смотрел на Леса.) Ясно? — Теперь нож совсем близко, нацелен между глаз. Терри закрыл глаза, кивнул. — Ясно, тогда садись и слушай.

Скользнув спиной по стене, Терри сел, его била дрожь. Он промок насквозь, как и все они, и одежда холодно липла к телу. Было ему и страшно и неудобно. А удобства он любил: электрическое одеяло, мягкую одежду, большие махровые полотенца. Он всякий раз содрогался, когда вспоминал рассказ дяди Чарли про то, как во время второй мировой войны во Франции он и еще несколько солдат были отрезаны от своей части, и, после того как неделю они воевали и прятались, были с головы до пят в грязи, набрели они на брошенную ферму. Там нашлась жестяная ванна, на старой плите они нагрели воды, но, когда настала очередь мыться дяде Чарли, тот, кто стоял на часах, увидал — подходят немцы, и пришлось дяде Чарли мокрому напялить на себя грубую форму и удирать в лес. При одной мысли об этом Терри всегда пробирала дрожь; сам он, кажется, предпочел бы насухо вытереться и сдаться. Вот так же он пал духом и сейчас. Голова, грудь и рука, ушибленные при падении, болят, он вымок до нитки, и никаких сил сопротивляться — самое подходящее состояние для допроса или «обработки». Он скорчился на полу у стены, по обе стороны — воинственно настроенные мальчишки, и прямо перед ним наклонился, угрожая ножом, Лес. Попробуй тут не послушаться.

— Значит, говоришь, в Фокс-хиллскую топаешь, так?

Терри кивнул:

— Да, так. — Как еще тут можно ответить?

— Ладно. А директора как звать?

Что же это, проверяют они его или хотят что-то разузнать, мелькнуло в голове у Терри. Да ведь все равно, ответ один.

— Мистер Маршалл.

Комнатушка взорвалась насмешливыми криками:

— Ишь как, мистер!…

Пожалуйста, мистер Маршалл! Здрасьте, мистер Маршалл…

— Можно башмаки ваши полизать, мистер Маршалл?

Мик лягнул Терри повыше колена.

— Слышь, ты, франт, у вас там чего, мистерами всех кличут? — И не успел еще Терри кивнуть, продолжал: — У нас в Нейпире этого не водится. У нас там старик Шедболт, старик Харви, старик Придис, да Бэнди Бэндиш, директор, да куча старух. А только никаких тебе мистеров, верно? — Он то и дело подхихикивал, старался показать, будто они там все пляшут под его дудку.

Остальные продолжали на все лады склонять «мистер Маршалл», изощрялись в тяжеловесных остротах и грязных догадках. Это напомнило Терри о столкновении, которое как-то произошло у него с самим мистером Маршаллом из-за одного пустякового нарушения школьных правил — директор уцепился тогда за одну мелочь и, неожиданно все повернув, сделал из мухи слона.

— А учителя твоего как звать?

Терри нерешительно помешкал. Учителя звали мистер Эванс.

— Мы его зовем старик Эванс, — наконец сказал он.

И опять буйное веселье:

— Добрый день, старик мистер Эванс!

— Можно мне в уборную, старик Эванс?

Терри закрыл глаза и судорожно вздохнул. На этих не угодишь.

— Хватит трепаться! — И небрежно, как бывалый солдат гранату, Лес бросил новый вопрос: — А барахла у вас там много?

Словно и вправду граната взорвалась. Все разом смолкли, затаили дыхание. Так вот к чему клонит Лес!

— Не знаю. Какого барахла?

— Не придуривайся, Чушка. Сам знаешь, про что я. Барахло, какое слямзить стоит. Телеки, транзисторы. Магнитофоны. Такое вот барахло…

Теперь и Терри понял, чем тут пахнет. Он растерялся: что сказать, как ответить? Да, всякого такого в школе немало. Но говорить им об этом вроде не годится.

— Ну, кое-что есть. Телек, кажется, есть. И, может быть, приемник…

Дальше его увертки слушать не стали. Острие ножа уперлось ему в щеку, в нос ударило прокуренным дыханием Леса. Пленника схватили за голову, за плечи, ноги пригвоздили к полу. Теперь уже никто не паясничал. Шутки в сторону. Теперь они перешли к делу. Ну и дурак же он, вообразил было, что можно их не бояться. Да ведь они его сейчас зарежут.

— Брось вилять, малый. Телек либо есть, либо нет. Какое тут «кажется»! Отвечай живо, да не крути. Чего у вас там есть и где?

Терри судорожно глотнул, но что уж тут тянуть. Попади в такой переплет сам мистер Маршалл, он и то бы им все сказал. И пошло-поехало.

— Большой телевизор есть, и шесть транзисторов, один на два класса, и два кассетных магнитофона. И потом… — Он запнулся, вспоминая расписание уроков и прикидывая в уме, что там еще есть. Он наверняка перечислил далеко не все. — И еще проигрыватель и колокольчики.

— Плевать на колокольчики.

— Динь-дон, — произнес Мик.

— И фильмоскоп, — прибавил Терри, он уже дошел до пятницы, — и проекционный фонарь, для слайдов. И кинокамера. — Он опять замолк, теперь он дольше рылся в памяти: что же еще? Нет, кажется, это все. Больше он ничего не мог вспомнить.

— Все?

— Все. — Терри почувствовал себя виноватым.

— Больше ничего?

— Только еще колокольчики, — сказал Мик. — Динь-дон.

Лес, прищурясь, в упор смотрел на Терри.

— Точно?

— Это ж надо, сколько у них всего! — сказал Мик. — У нас в Нейпире и в помине такого нет…

— А вы всё растащили, потому и нет, — вставил Футбольная башка. — Что было стоящего, всё вы растащили…

— В Нейпире мел и тот теперь на цепочке…

— Ладно, — сказал Лес. — Хватит хныкать. Теперь давай говори, где это там у вас все?

У Терри упало сердце. Вот она, возможность оправдаться в собственных глазах. Сказать, мол, не стану вам больше помогать, или просто наврать — этим он хоть как-то искупит, что до сих пор послушно отвечал на все вопросы. Но благой порыв мгновенно угас.

— Транзисторы — в кабинете Маршалла, в шкафу. Где магнитофоны и проектор, я не знаю. Телек и проигрыватель — в библиотеке… под замком.

Наступило долгое молчание — Лес, нахмурясь, думал. Он оглядел свою комнатушку — плетеный стул, ничем не покрытый пол, законченное окошко. Потом в упор уставился на Терри. Все ждали, что он станет делать дальше, Терри — опасливо, остальные — жадно, нетерпеливо. Терри надеялся, теперь ему наконец скажут, отпустят его или нет. Вроде должны отпустить, он заслужил: ведь он им помог. Польше всего сейчас тревожило, удастся ли уйти отсюда так, чтоб напоследок не излупили.

— Тебя как звать, Чушка?

Лес вдруг опять встрепенулся, выпятил подбородок, голову набок, будто заправский жулик из телепередачи.

— Терри Хармер.

— Ясно, Хармер. Я тебе скажу, что к чему. И вы все слушайте, я вам не проигрыватель, повторять не стану…

Все навострили уши.

— Мы ихнюю школу сделаем. Прямо сегодня вечером, пока дождь и все по домам сидят. (Четыре физиономии оживились.) Чушка поведет нас, покажет, где что. И мы ее сделаем. Надо живей, в два счета обернемся, чтоб ничья мамаша не хватилась, не подняла шум. До завтра барахло где-нибудь попрячем, а завтра, пока вы в школе, я потолкую с одним барыгой, все ему перекину. Ясно?

— Ага…

— За транзисторы хорошую монету дадут, их сбыть проще простого. Ну, а про остальное не знаю. Всем будет на сигареты на месячишко-другой, да и мне самому монета во как нужна…

— Ага. Здорово сообразил, Лес.

Опять помолчали, и Терри, хоть был он и ошарашен и возмущен, что его запутали в такую историю, не посмел раскрыть рот. Он вдруг понял — думают они сейчас именно о нем.

— Про него, что ль, мозгуете? Так он у нас увязнет как миленький. На дело с нами пойдет, только долю не получит. — Он обернулся, глянул в широко раскрытые, испуганные глаза Терри: — Тогда уж ничего ты не сможешь, ясно? Никто тебе не поверит, скажут, ты с нами заодно был. Твое слово против пятерых. И против вот этого! — Перед глазами Терри опять блеснул нож. — Где живешь, мы знаем, попробуй только вякни — располосуем. — У Терри лицо было перепуганное, но Лес решил окончательно его добить. Он вдруг закинул голову назад, дернул вниз свой грязный ворот. — Вот как мы тебя взрежем! — Точно широкая белая резинка с лиловатым рубцом посередине, горло пересекал длинный шрам, настоящий хирургический шов со стежками, от которого начиналась заново выросшая кожа. — Еще похуже! Портрет попорчу!

Терри молчал. Ни одно слово не шло на ум, да и все равно голос бы изменил. Только громко, торопливо стучало сердце. Молчание длилось долгое, нестерпимое, и вдруг Мика прорвало:

— Это его так мамаша. Верно, Лес?

Лес медленно повернул голову, смерил выскочку Мика ненавидящим взглядом. Он был на два года старше Мика и не желал давать ему волю.

— Это ни при чем! — сказал он, уставясь на Мика своими змеиными глазками, сказал негромко, без всякого выражения, давал понять, что тон здесь пока задает он.

— Ясное дело ни при чем, — мудро согласился Мик. — Просто пускай Чушка знает, тебя голыми руками не возьмешь…

Лес все глядел на Мика, и взгляд его говорил, что тот чуть-чуть не схлопотал удар ножом.

— Да, — наконец вымолвил он, — голыми руками меня не возьмешь.

— Ясно, — подхватил Мик, желая поскорей перескочить барьер, который сам же по дурости и воздвиг. — Значит, заметано. Топаем на Фокс-хилл за приемничками…

— Ага.

— И колокольчики прихватим, — прибавил черный мальчишка.

Но теперь это уже никого не насмешило.

5

От строительного участка путь Хармеров лежал опять через Фокс-хилл, мимо той самой школы, в объезд узких улочек с недавно введенным односторонним движением, к шоссе, что отделяло пустошь от викторианских вилл.

Путь этот вел и мимо бакалеи дяди Чарли на углу, и так как на долгий объезд Джекова упрямства не хватило бы, он был рад, что за пеленой дождя можно проехать незамеченными. Большой «ровер» дяди Чарли стоял на улице у обочины, словно океанский лайнер среди буксиров, но сквозь витрину с надписью «Сегодня со скидкой!» старика видно не было.

Машин на шоссе уже поубавилось, и Хармеры очень быстро проехали вдоль пустоши и обогнули лощину. Глэдис поминутно вытирала ветровое стекло ветошью, пристально вглядывалась в пустоту. Ни души, под деревьями лишь вымокший сор, эстрада — безжизненный каркас.

— Нету его здесь, Джек, я знаю, нету. (Джек сердито крякнул.) Может, он уже давно дома…

Джек опять крякнул, глаза болели: ведь приходилось все время вглядываться сквозь дождь и в дорогу, и в подъезды домов справа.

Дождь лил, не ослабевая, как весь последний час, но гром и молния не столько обрушивались на землю, сколько будто перекидывались мячом по небу, и Глэдис очень хотелось сказать, что лучше бы им ехать домой и ждать, конечно же, Терри где-то прячется от грозы, а потом вылезет и вернется. Все эти поиски вдруг показались ей глуповатыми и никчемными — чувство такое, как было однажды, когда она сломя голову неслась к автобусу, а он потом простоял на конечной остановке еще минут десять. Все смотрели и сочувственно улыбались, а сами наверняка считали ее дурой. Гроза проходит, вполне можно ехать домой и там его ждать. Но только она приоткрыла рот, хотела заговорить, как над пустошью вспыхнул слепяще яркий свет, и сразу же грохнуло, качнуло машину силой электрического разряда. Молния, видно, ударила совсем рядом. Это напомнило Глэдис войну. Выл такой случай: все думали, что самолеты уже улетели, и тут взорвалась запоздалая бомба.

— Ой, а я думала, гроза уже проходит!…

Джек опять только крякнул. Иной раз мысли так бегут, не поспеваешь выразить их словами. Он остановил машину, нахмурясь, стал вглядываться между бегающими по стеклу «дворниками». Вся эта история ему совсем не нравится. Какая-то опасность нависла над ними, и опять в нем проснулся давний страх: страшно, что в какую-то роковую минуту семья окажется разделена и не сможет он всех защитить и утешить. Ужасное это чувство, и у него тоскливо засосало под ложечкой. Сейчас, в грозу, когда опасность выражалась в тысячах вольт, разряжающихся над головой, он хотел бы крепко прижать к себе все свое семейство и так оградить от опасности.

— Давай заглянем к твоей матери и к дяде Чарли, — сказала Глэдис. — Но сто против одного, что он спокойно сидит где-нибудь под крышей.

Последний могучий удар, прогремевший над пустошью, убедил Леса, что он не ошибся в расчетах. Он грубо тащил Терри через переполненные водой сточные канавы и уверен был — сегодня вечером вряд ли кто-нибудь станет слоняться вокруг Фокс-хилла, выслеживая бандитов. Никто и носу на улицу не высунет, все разумные люди либо знай себе дремлют перед телевизором, либо выпивают у стойки.

Теперь, в пути, мальчишки помалкивали. Если б до того, как было решено устроить налет на школу, кто-нибудь прикрикнул на них, они наподдали бы этому в черной рубашке, обложили его как следует и отпустили, а сами разбежались. Но теперь, когда ему известно, что они задумали, — а в случае неудачи, они лишатся многого, — им совсем не хотелось обращать на себя внимание. Прежде только Лес знал, чего хочет, теперь это знали все, и от всех зависел успех затеи. Если что-то не заладится, она может им и наскучить, но пока все заодно с Лесом. Кроме Терри. Шершавые пальцы Леса тисками сжимают его руку выше локтя, заставляя шагать быстрей под проливным дождем, со всех сторон его окружает молчащая шайка, и мучит стыд и недобрые предчувствия, как бывало, когда вместе с другими ребятами он потешался над отцом или матерью. Ворваться в свою школу, мокрыми ногами наследить в кабинете мистера Маршалла, украсть транзисторы и кассеты — это ужас, какой-то дурной сон, в который невозможно поверить, даже когда он тебе снится. Как слиняла, какой пустяковой кажется теперь и ссора с Трейси, и стычка с мамой.

Обычно, в какой переплет ни попадешь, всегда можно что-нибудь придумать: попросить прощения, или скопить денег и потом купить то, что разбил, или склеить, или на час убраться с глаз долой. Теперь же выхода нет, и как бы потом все ни повернулось, что бы он ни сказал папе, все равно придется отвечать либо перед мистером Маршаллом и перед законом, либо перед Лесом, а у Леса нож. Папа, может, еще и поверит ему, а уж больше, конечно, никто. Мистер Эванс, правда, относится к нему неплохо, но уж никак не числит его в примерных, не из тех он учеников, которых все учителя прочат в старосты. А мистер Маршалл вообще едва его знает. Мистер Маршалл наверняка будет считаться только с фактами и даже не подумает прислушаться к объяснениям Терри.

Терри взвешивал все это в уме, пока его вели по зеркальным, от дождя тротуарам, и понял, выхода нет, одна надежда, что налет пройдет успешно и они потом благополучно улизнут. Эти ребята, по крайней мере, знают, чего хотят. Они, может, и подонки, но свое дело знают. Да, уж наверно, им все удастся, и тогда можно будет обо всем забыть, выбросить эту историю из головы и снова стать самим собой. Он, кажется, сумел себя убедить. Если так на это посмотреть, другого пути у него и вправду нет. Да, хватит, у него есть полное право не мучиться угрызениями совести, теперь надо обдумать, как действовать. И Терри стал соображать, где что в школе расположено, где стоит домик сторожа, как понезаметней пробраться на школьный двор и проникнуть в здание. Представил самый верный путь в кабинет директора — чтобы поменьше дверей оказалось на пути, представил белый шкаф, в котором, он знал, хранятся транзисторы. Теперь голова у него работала совсем как у соучастника, и он чуть не заговорил с ними. Но вовремя вспомнил их правило: на ходу — молчок. Итак, в эти самые трудные минуты своей жизни, под проливным дождем, на унылых безлюдных улицах, он уже готов был переступить границу между «мы» и «они» — между теми, кто окружал его в прежнем законопослушном существовании, и теми, кого дядя Чарли называл преступным миром. Голова все еще трещала и рука болела, и он уговаривал себя, что угрызения совести ему сейчас не помогут. Он закрыл глаза и вздохнул. Видно, во всем рано или поздно волей-неволей делаешь первый шаг.

Джеку и Глэдис тоже пришлось нелегко. В последнее время что-либо втолковать матери Джека было куда трудней, чем прежде. Слишком много она бывала одна, и теперь ей не сразу удавалось проникнуться тревогами и заботами окружающих. Чудная она была старушка, и Глэдис не могла отделаться от ощущения, что старая миссис Хармер считает невестку не очень-то хорошей хозяйкой. Джек как раз сегодня заезжал к матери, — по обыкновению, в этот день привез ей деньги, — и она удивилась, чего ради он сразу вернулся.

— Что случилось, Джек? Что-нибудь забыл? — спросила она, отворив дверь. Потом увидела Глэдис. — А, здравствуй, Глэдис. Неужто решили прокатиться по такой погоде?

Глэдис, всегда настороже со свекровью, подумала, уж не вообразила ли та, что она бездельничает и пренебрегает своими материнскими обязанностями.

— Ну что вы, мама. Просто решили поискать Терри.

— Как, он разве не дома?

— Нет, мама, — ответил Джек и мимо полной, дородной миссис Хармер протиснулся в дверь. — Был бы дома, разве стали бы мы его искать?…

— Верно. А где ж он тогда?

Бессмысленный этот вопрос Джек пропустил мимо ушей и постарался объяснить попроще, с расстановкой:

— Он побежал поиграть еще до грозы, и мы решили, может, он укрылся у тебя.

— Но ведь на улице ливень.

Они прошли в комнату в глубине дома, набитую мебелью, безделушками, фотографиями. Старуха затворила дверь и села. И им сразу стало не по себе, как в ловушке. Терри явно здесь нет, и надо уходить; но они взбаламутили пруд, и придется ждать, пока осядет ил.

— Не хотелось, чтоб он бежал домой под дождем, — объяснила Глэдис. — Вот мы и подумали: если он у вас, заедем и заберем его.

— Если он сейчас на улице, он вымокнет до нитки, — глубокомысленно изрекла мать Джека. — Не станет же он в грозу играть на улице?

— Да нет, не думаю. — Джек старался не выдать досаду. Ужас, что годы делают с человеком. — Надеюсь, он где-нибудь укрылся от дождя.

— Конечно.

Короткое молчание, комната полна мыслями — как бы отсюда вырваться.

— Конечно, — повторила старуха. — Надеюсь, он где-нибудь укрылся. Да, не часто я его теперь вижу… Что-что, а он достаточно сообразителен, под дождем мокнуть не станет… — Она кинула на Глэдис взгляд, ясно говорящий, что сообразительностью внук никак не в мать, а в семью отца.

Глэдис улыбнулась.

— Чашечку чаю, Джек?

— Нет, мама, спасибо.

Он попятился к двери и налетел на жену.

— А ты, Глэдис? Чашечку чаю?

— Нет. Спасибо, мама. Я думаю, мы еще раз объедем квартал, посмотрим, нет ли его где…

— Если он на улице, он насмерть простудится.

Глэдис перевела дух.

— Да, надеюсь, он где-нибудь спрятался… — Слова не стоили того усилия, которое требовалось, чтобы повторять одно и то же. И все-таки она их повторяла.

— Конечно. Если дома к чаю что-нибудь вкусненькое, он уж не опоздает…

И опять Глэдис уловила намек, видно, свекровь недовольна ею.

— Надеюсь. Ну хорошо, мы только еще разок глянем…

— Конечно.

С каждым словом Джек и Глэдис все пятились, пятились, пока наконец не оказались у двери на улицу.

Старая миссис Хармер выглянула из дверей.

— Похоже, зарядил на всю ночь. Рано или поздно мальчику все равно придется выскочить.

— Да, наверно.

Они уже совсем собрались уходить, и тут оказалось — кое-что старуха еще замечает:

— Ты уж не потерял ли обручальное кольцо, Джек? — спросила она вдруг.

Джек замер на месте, глянул на левую руку. Глэдис многозначительно на него посмотрела. Можно себе представить, что вообразила свекровь. Слава богу, что хоть у нее кольцо на пальце.

— Да нет, что ты. Оно в машине.

— А, ну ладно.

Но только это она и заметила. Зрение у нее стало не то, что прежде, и, когда машина отошла и она по привычке, прежде чем закрыть дверь, посмотрела по сторонам, не заметила она кучку промокших мальчишек, которые, то и дело подталкивая одного из компании, поспешно завернули за угол, к Фокс-хилл-род.

Проходя мимо дома бабушки, Терри чуть было не попробовал вырваться. Он с самого начала знал, что кратчайший путь к школе идет мимо ее дома, но о том, чтобы удрать, всерьез и не думал. Нож по-прежнему был у Леса под рукой, и он не уставал напоминать Терри, что в случае чего пустит его в ход, и, уж конечно, Терри не представлял себе, что с раскроенной физиономией станет барабанить в бабушкину дверь. Выходит, тогда нет смысла и удирать. И все-таки его так и подмывало попробовать взять их на пушку. Быть может, рассудок понемногу мирился с тем, что предстояло сделать, — втайне росло ощущение, что хоть и против воли, а он, Терри, тоже член шайки, — а вот совесть его бунтовала. Может, оказавшись подле дома бабушки, на знакомых улицах, где этим головорезам совсем не место, он вновь возмутился, что его силком толкают на преступление. По той ли, по другой ли причине, он вдруг решил, что попытается расстроить их планы; и когда они проходили мимо дома номер сорок два со знакомым эмалированным, в одном месте отбитым номером на коричневой двери, он резко остановился.

— Тут моя бабушка живет, — с напускной храбростью бросил он, — пойду к ней. Пока…

Была у него слабая надежда — вдруг они опомнятся, поймут, что их могут увидеть из-за занавески, или вдруг воинственная бабка стоит за этой невинной с виду дверью, готовая накинуться на обидчиков внука, и сейчас услышит его голос. Была у него слабая надежда, что они прыснут во все стороны, а ему останется только сделать несколько шагов по бетонной дорожке к двери и позвонить.

Но Терри еще предстояло узнать, что, если свяжешься с мошенниками, пусть даже и с такими вот начинающими, никогда нельзя заранее угадать, как они поступят. Если приготовился встретить бандита кулаками, он лягнет в низ живота, а ты еще и не подумал защитить это уязвимое местечко; или, если ты готов отразить нападение руками и ногами, он боднет тебя в переносицу своим медным лбом; а не то плюнет тебе в физиономию, или отдавит ногу, или ткнет пальцами в глаза. Никогда не знаешь, какой тут гадости ждать. Терри воображал, что ему что-то скажут в ответ, что скорей всего на него обрушится шквал угроз — и вдруг полетел на тротуар, стукнулся затылком, остроносый башмак Леса придавил ему шею, а щеку кольнул все тот же нож.

— Ножа захотел, Чушка? Живо получишь… и закапаешь своей кровушкой директорский ковер. От нас не уйдешь, лучше не рыпайся. Усек? — И Лес сильней надавил ему башмаком на шею, стало нечем дышать. — Дошло?

Терри хотел кивнуть, но в знак покорности только и сумел моргнуть. Остальные четверо стояли тут же, небрежно и словно не замечая дождя. Лес сам управится с Чушкой, вмешиваться незачем. За сегодняшние хлопоты они предвкушали хорошую добычу — самое малое по транзистору на брата — и сейчас взирали на происходящее с почти профессиональным спокойствием.

— Ясно, тогда вставай и топай дальше, и чтоб без фортелей, ясно?

Терри встал и едва слышно что-то прохрипел. И все двинулись дальше, а дождь лил, и гремел гром, и сверкала молния. Никто не произнес ни слова. Терри, как и все, промокший до костей, перестал уже это замечать, как не замечает воду рыба; он уже столько времени пробыл под дождем, что, весь мокрый, притерпелся и, даже когда упал, не стал мокрее. Только теперь в придачу ко всему болела еще и шея. Отчасти виноват в этом был башмак Леса. Но горло и без того вспухло от жалости к себе, от болезненно пронзившего понимания, какое это, оказывается, благо — жить под родительским крылышком.

Не одного Терри терзала сейчас боль. Совсем рядом, на соседней улице, неотступной смутной болью мучился дядя Чарли — как почти всегда, когда оставался один. Он знал, откуда она. Горько стариться, пережив свое время, и боль его была тоской по прошлому. Точно человек, вдруг оказавшийся не у дел, точно докер, которому пришлось стать молочником, или матрос с лихтера, посланный работать в литейном цеху, он, в сущности, занимался теперь не тем, что прежде, хотя вывеска у него над дверью не менялась уже двадцать лет.

Он терпеть не мог универсамы. Но, как и прочие бакалейщики по всей стране, вынужден был начать работать по-новому. Пришлось ему в угоду современным требованиям расстаться со старым дубовым прилавком и посреди узкого магазина поставить куда менее солидные металлические полки. Он потеснил свежее мясо и завел дополнительный морозильник. Если покупатель предпочитает самообслуживание и расфасованные продукты, уговаривал он себя, надо либо идти навстречу его вкусам, либо прикрывать торговлю. На беду, после переустройства лавки дел, которые приносили бы удовлетворение, на весь день уже не хватало. Не стоял он уже теперь за прилавком, положив руки на сверкающую чистотой доску, не спрашивал покупателей, что им угодно, не заворачивал самолично покупки, не выслушивал рассказы про все их заботы. Не мог больше и поражать детишек ловкостью — сбросить с верхней полки и поймать на лету коробочку корнфлекса либо с точностью до грамма проволокой мастерски отрезать тугой кусок сыра. Не мог уже любовно поглаживать пальцами яйца, укладывая их покупателю в коробку, не мог похвастать своим умением отрезать ветчину и показать ее гордо и молча — она сама за себя скажет не хуже бриллиантового колье. Со всем этим пришлось распроститься. Теперь ему только и оставалось либо слоняться по магазину, что твой сыщик, да изредка подкладывать на полки товар, либо сидеть у выхода на контроле, что тебе вычислитель у счетной машины, и нажимать кнопочки в кассе.

И то и другое ему было не по вкусу, и ни на то, ни на другое он не шел. Вынужденные эти перемены так его возмущали, что товар он раскладывал по полкам с вечера, а за кассой у него сидел бросивший школу парнишка; сам же он проводил дни в комнатушке в глубине магазина — занимался там всякой бумажной работой да ставил на лошадей; утром выбирал, на кого поставить, а после обеда иногда смотрел по телевизору, как легко они обходят всех остальных. Деньги у него теперь были, и он то под одним, то под другим предлогом все чаще отлучался из лавки и либо искал случая доставить покупки на дом покупателю, либо, если бега происходили не слишком далеко, уезжал полюбоваться фаворитом. Но по-настоящему счастлив он бывал лишь в те минуты, когда покупательница не знала, что выбрать, и он чувствовал, она будет рада, если он придет на помощь. Или когда во время семейного чаепития удавалось кого-нибудь рассмешить. Вот тут он был в своей стихии: вновь становился истинным бакалейщиком или дядюшкой. А больше, в сущности, он ничего и не желал.

Когда приехали Глэдис и Джек, он сидел на большом деревянном стуле, доставал из большой картонной коробки банки джема и ставил их на металлические решетчатые полки. Мысли его витали за тридевять земель, и его грызла тоска по былому, но гостю он всегда радовался, и, когда услыхал знакомый стук в дверь и понял, что наведался к нему не вор, природная веселость мигом прогнала грустные мысли.

— Милости просим, Глэд, милости просим, Джек. Сахарком решили разжиться? А может, возьмете тысчонку пакетов молотого карри, а? Я заказал в десять раз больше, чем надо. И всего-то поставил в конце лишний нолик!

Глэдис постаралась улыбнуться.

— Неужели? Нет, спасибо, дядя Чарли…

— Ну же, заходите. — Проницательный взгляд делового человека задержался на их серьезных лицах. — Эгей, что-то вы мне не правитесь, голубчики. Что стряслось? Вид такой, будто вы уронили десятку, а подобрали старую почтовую марку!

Они прошли в лавку, а дядя Чарли опять старательно запер дверь на засов. Быстрый тревожный взгляд — нет, Терри не видно. Как мог коротко, Джек рассказал дяде Чарли то же, что и матери, а тот оперся грузным, крупным телом о кассу и колпачком шариковой ручки почесывал свою гладкую лысину. Но вот Джек кончил, и дядя Чарли, явно не слишком напуганный его рассказом, подтянул съехавшие с плеч подтяжки и попытался зарядить обеспокоенную чету хотя бы долей своей уверенности.

— Ну уж если он прибежит сюда прятаться от дождя, я мигом вам звякну, и вы за ним приедете. Не волнуйтесь. Ничего с ним не случится. У него голова на месте. Он парнишка смекалистый. Не станет он торчать в грозу на улице да ждать, когда в него ударит молния. Уж настолько-то у него ума хватит…

— Это верно, — оживилась Глэдис. Какой ты ни взрослый, а все равно хорошо, когда кто-нибудь вроде дяди Чарли тебя подбодрит.

— Терри славный парнишка. У меня было время к нему приглядеться. Он совсем не такой, как иные детишки. У многих все липнет к рукам, и дерзить они мастера. Таких я сам бы с удовольствием высек, как в доброе старое время. — Он, кряхтя, выпрямился и заковылял к ящику с джемом.

Глэдис мимолетно вспомнила, как дерзок был сегодня Терри, и подумала: плохо же представляют сторонние люди, что происходит даже в самой обыкновенной семье. Ну и слава богу, не то те, у кого детей нет, сочли бы всех ребятишек извергами.

— Не паникуй, Глэд, — сказал дядя Чарли погромче, чтоб его услыхали, несмотря на щелканье штампа; штампом он проставлял цены, а огрызок карандаша зря торчал за ухом. — Езжайте домой да напейтесь ароматного чайку. Рано или поздно парнишка вернется. Как проголодается. — Он заметил, что по лицу Джека промелькнула тревога. — Да не делайте вы глупостей. Если к восьми он еще не вернется, звякните мне, я проедусь тут вокруг. Полиция будет не в восторге, если им придется вылезть под дождь, а на поверку окажется, что наш Терри сидит у кого-нибудь из своих приятелей и смотрит телек. Верно я говорю?

— Разумеется, — сухо ответил Джек. Не очень-то приятно, когда умудренный жизнью родич читает твои мысли. — Просто мы думали, заедем в два-три места, где он мог бы быть…

Через несколько минут они уже молча катили к дому, шумно рассекая лужи. Каждый надеялся — вот сейчас войду, а Терри свернулся калачиком в кресле и как ни в чем не бывало смотрит телевизор; но обоих грызло предчувствие, что будет вовсе не так.

Тем временем дядя Чарли принялся за корзину с банками картофеля, а порожденные одиночеством мысли его снова унеслись в прежние милые времена, когда люди еще беседовали друг с другом, когда уют дому придавали не антенны транзисторов, а кошачье мурлыканье, и стоимость товара подсчитывали не счетные машины. И хоть был он уже совсем старик, он несколько минут с нежностью вспоминал свою мать. А всякий раз, как молния освещала лавку, он думал о Терри.

6

Когда Лес и его команда были уже совсем близко от школы, дождь стал утихать. Терри по-прежнему шел впереди, но вплотную за ним — Лес, так что о побеге нечего было и думать: расправа последует быстрая и наверняка жестокая. Лес был точно вооруженный бандит на сцене, когда шляпа, либо плащ, либо оттопыренный карман куртки ясней ясного говорят: вот он, без пяти минут убийца. Весь вымокший, Лес сунул руку в карман джинсов не ради удобства, не затем, чтоб она осталась сухой, а только затем, чтобы в любую минуту выхватить и пустить в ход зловещий нож.

С той минуты, как Терри бросили наземь перед домом бабушки Хармер, они почти не разговаривали. Мик и остальные шли молча, окружив Терри сзади и с боков. Пока не дошли до места, никто не строил никаких планов. Обычно они действовали под влиянием минуты, с ходу, и сегодняшняя затея Леса была редчайшим исключением.

Хотя Лес очутился в чужом квартале, он неплохо представлял расположение улиц и понял, что школа уже рядом, за углом. Он вдруг остановился перед почтовым ящиком и сделал вид, будто внимательно изучает часы выемки почты. Смотрел он на эмалированный прямоугольник, но заговорил, обращаясь к Терри, и в словах звучала угроза:

— Слушай, ты, Чушка, твоя вонючая школа уже за углом, так смотри, веди самой верной дорогой, ясно? — Костяшками трех костлявых пальцев он стукнул Терри там, где положено быть почке, — И не вздумай вывести меня прямо на дверь вашего чертова сторожа. Усек? — Опять удар костяшками, поясница онемела, Терри ощутил слабость в коленках. Но он не охнул и на ногах устоял. — Так что давай выкладывай, и чтоб без дураков!

Терри понимал: от того, что он сейчас ответит, он либо окажется с ними заодно, либо против. До сих пор он шел не по своей воле, под угрозой ножа, никто не спрашивал его согласия. Правда, он уже обдумал все возможности, рассчитал, как всего верней пробраться в кабинет Маршалла, а значит, мысленно уже стал их сообщником, но вслух он пока не сказал ни «да», ни «нет», а возле дома бабушки даже пытался убежать, и потому они еще не знали — вдруг, что бы там ему ни грозило, он в последнюю минуту откажется помогать. Теперь вопрос задан. Напрямик. И они ждут ответа.

Мгновение он глядел в страшноватое лицо Леса, на прикрытые веками глаза-щелочки, на презрительную кривую усмешку, которую не исправил бы никакой хирург: слишком глубока была рана в душе. Он ощущал, как напряженно ждут остальные. Мик делал вид, будто кусает ногти, но там уже нечего было кусать; Футбольная башка чуть сдвинул покрышку со лба на затылок, будто ковбой перед стычкой; Белобрысый пошире расставил ноги, чтобы выглядеть повнушительней; а четвертый, курчавый и темнокожий, многозначительно утер рукой нос. Всем своим видом они словно говорили — мол, готовы, пора начинать: то ли идти на дело, то ли излупить его. И за что они возьмутся, это зависело от него, Терри.

Как во всяком живом существе, в Терри силен был инстинкт самосохранения, и нож Леса казался ему сейчас куда опасней, чем отдаленная возможность, что когда-то еще там отец с матерью или полиция узнают об этом налете. Если выбирать приходится между расправой, что ждет наверняка и сейчас же, и той, что ждет позднее и не наверняка, решение принять несложно.

— Есть два входа, — начал он без всякого выражения и начертил на мокром почтовом ящике прямоугольник — школьный двор. — Один с фасада, со стороны Пэджет-стрит, за углом налево, между домами. (Все сгрудились вокруг Терри, запоминая то, что он чертил на мокрой эмали.) Сторожка во дворе, у ворот. Безопасней обойти кругом. Не придется идти по открытому месту, как со стороны фасада. Это со следующей улицы, с Хэйзелдин-род, направо…

Все помолчали, переваривая услышанное; а когда переварили, отношение к источнику столь ценных сведений слегка изменилось, самую малость.

— Ладно, малёк, — сказал Лес — Так, значит, и пойдем. Сзаду. Но гляди у меня, чуть что — нож, вот он, ясно?

— Во-во, — сказал Мик.

— Во-во! — угрожающе отозвались остальные.

Но Белобрысый, уже задрав было ногу, чтоб лягнуть Терри, только притопнул. Да, кое-что изменилось.

— Ладно, — сказал Лес. — Теперь давай говори, где там чего. (Терри открыл было рот.) На ходу! Хватит тут стоять, еще кто подумает, мы суем в ящик собачье дерьмо или вроде того.

Деннис, темнокожий, засмеялся.

— А это все одно лучше писем, какие мой старик получает!

— Ага, ясно. Это ему мой старик посылает, — небрежно подхватил Мик, желая сохранить за собой славу главного остряка.

У всех лица сморщились от смеха, только Лес и Терри пропустили шутку мимо ушей, им и без того было над чем морщить лоб, слишком большая ответственность лежала на обоих.

— Заглохни! — скомандовал Лес. — Айда! — Он подтолкнул Терри, они перешли дорогу и поспешно двинулись к следующему перекрестку.

Словно сговорившись, все пошли на цыпочках. До цели уже рукой подать, теперь их оттуда могут услышать, а то и увидеть, и, точно кот на охоте, они пошли крадучись, приглушили шаги, сжались, словно готовились к прыжку.

Фокс- хиллская начальная школа с улицы была не видна, словно архитекторы решили, что ей незачем бросаться прохожим в глаза, -эдакая непреднамеренная скромность. Когда-то тут была школа, открытая еще в 1902 году; она стояла среди добротных викторианских домов, фасадом выходила на Пэджет-стрит и, высокая, нарядная, производила внушительное впечатление. Но в 1940 году, когда детей вывезли из Лондона, а в классах ночевали пожарники из отряда противовоздушной обороны, неподалеку разорвалось несколько бомб, предназначавшихся докам, и на месте многих домов на этой улице образовались пустые гнезда, а школа оказалась полой, точно просверленный зуб мудрости. Двенадцать пожарников были убиты, трое остались калеками. Но не прошло и двух лет после конца войны, как было отстроено новое одноэтажное здание для младших школьников, а новые жилые дома — сперва временные, легкие, сборные, потом небольшие городские — выросли на месте разбомбленных, и о том, что за ними прячется школа, знали только местные жители да те, кто проходил здесь в часы ребячьих игр.

После той бомбежки изменилось и общественное лицо квартала. На другой стороне Фокс-хилл-род, где тоже разорвались бомбы, предприимчивый застройщик-спекулянт, одержимый грандиозными планами, возвел между сохранившимися виллами дома в новогеоргианском стиле — с элегантными парадными и окнами в фигурных переплетах. В последующие пятнадцать лет весь этот район вокруг школы стал модным, превратился, по словам мистера Маршалла, в крикетную площадку посреди футбольного поля, и жить здесь теперь считалось шикарным. Лавочка на углу стала гастрономическим магазином, торговец старой рухлядью, он же перевозчик мелкого скарба, стал владельцем антикварного магазина, и все жители этого района, на чьи деньги было построено новое здание, считали хорошим тоном посылать детей именно в эту городскую школу. У мистера Маршалла был теперь лучший в Лондоне родительско-учительский совет, вдоволь денег на транзисторы, телевизоры и магнитофоны и весьма высокий процент учеников поступал затем в среднюю классическую школу.

Но имелось у него немало и учеников вроде Терри, которые не очень понимали, какое им отведено место в школьной иерархии.

Разумно, по-новому построенное здание это резко отличалось от трехэтажных стандартных лондонских школ, где на каждом этаже двери всех классов выходили в расположенный посередине зал. В Фокс-хиллской школе просторный спортивный зал был сам по себе, а двенадцать классов, построенных квадратом, выходили окнами на четырехугольный внутренний двор и соединялись коридором, переделанным из застекленной веранды. Кабинет директора, учительская и канцелярия располагались в передней части квадрата, обращенной к входу с Пэджет-стрит, напротив небольшой стоянки для учительских машин. Зал находился в тылу, а с другой стороны вплотную подступали дома, обращенные фасадами на Хэйзелдин-род. По бокам расположены были две игровые площадки, слева — для самых младших, справа — для ребят постарше, и весь участок вписывался в квартал жилых домов, словно часть геометрической головоломки.

Терри решил проникнуть в школу через зал. Боковая стена зала проходит по глухой части участка, а окна крепятся на боковых осях и открываются наружу вверх, ручки-задвижки внутри, но управиться с ними нетрудно — стоит только сунуть нож в щель внизу посередине, под металлической рамой. Мистер Эванс не раз проделывал это в субботу утром, когда хотел забросить в запертую школу рюкзак, — это многие ребята знали, но только теперь Терри с удивлением подумал, что никто еще ни из озорства, ни со злым умыслом не воспользовался этим знанием. Прежде ему такое и в голову не приходило. Ну, а что до ножа, который тут необходим, нож у них есть. Уж про нож-то он помнил.

— Куда нас несет? Весь вонючий квартал обходить, что ли? — не вытерпел Мик.

— Заткнись! Малёк сейчас скажет — ты что, не слыхал? Глухая тетеря!

Терри уже знал: надо делать, что велено, не ждать, пока наподдадут. Быстро, но негромко, как настоящий заговорщик, он посвятил их в первую половину плана, который сложился у него в голове:

— Следующая улица — Хэйзелдин-род. Можно пройти проулком, между домами. Вы… мы можем перелезть через ворота, это легко, они совсем невысокие, и через окно попадем в зал. Это легко. Задвижку можно отодвинуть ножом. А тогда посмотрим, какие двери внутри заперты. Этого я не знаю…

— Не бойсь, — сказал Мик. — Деннис сквозь любую дверь башку просунет…

— Гляди, как бы я твою не просунул! — проворчал Деннис.

— Заглохни! — Лес опасался малейшего разлада в своей команде. — Если не напортачим, тут дело плевое. — Он опять повернулся к Терри, пальцами смахнул капли дождя с век. — А сторож? Он, по-твоему, где сейчас? А уборщицы? Они где?

Про уборщиц Терри и не подумал. Он прикинул в уме, сколько прошло времени, с тех пор как днем ушел из школы. Целая вечность прошла, хватило времени, чтоб вся жизнь его перевернулась.

— Нет, их сейчас там нет. Только сторож. Но у него и на заду глаза…

— Ай, какие нехорошие слова! — глумливо произнес Мик.

— Но сейчас он у себя дома, по-моему…

— Гляди не промахнись, — едко напомнил ему Лес. — Нас-то он не знает, сечешь? Если попадемся ему на глаза, он только тебя и признает!

— Ага, нас-то ему никак не узнать, — сказал Белобрысый, стараясь убедить самого себя.

— Кроме Денниса, — прибавил Мик. — Его враз узнаешь, верно я говорю, Ден?

— Чтоб тебе подавиться! — негромко огрызнулся Деннис, ничего обидней ему на язык не подвернулось.

Мик не ответил. Для драки он еще не созрел.

— Пошли-пошли! — подогнал свою команду Лес. — Чертов дождь, скорей бы уж влезть в этот зал. Осточертело мне мокнуть. Поживей сработаем да и восвояси!

Не говоря больше ни слова, они свернули на Хэйзелдин-род и заспешили к проулку между домами.

В уютной, хорошо обставленной сторожке Джарвиз снял с крючка у входной двери большую связку ключей и крикнул в кухню жене:

— Индж, я в школу минут на десяток. В зале крыша плоская, в этакий ливень как бы не протекла… — Это говорилось не в упрек своей школе, просто так уж оно есть, как, бывает, любимый кисек не любит рыбку. — Если все в порядке, я только туда-назад. А то, может, ведерко подставлю, чтоб твой пол не испортился…

Индж, на чьей обязанности лежало мыть и натирать в зале пол, что-то ответила. Может, по-английски — если была довольна, а если нет, — по-немецки. Джарвиз не разобрал: тем ухом, что было обращено к кухне, он плохо слышал; впрочем, он и так мог догадаться. Высокий, серьезный, в синем кашне и подтяжках под лоснящейся от долгой носки курткой, с широким коричневым поясом, который подчеркивал, что у него аккуратная стать человека непьющего, он стоял на крыльце под крышей и смотрел на полоску асфальта, что отделяла его от школы. Небо чуть посветлело, но дождь еще не перестал, и слышно было, как вода бурлит в водостоках. Ровная, черная, блестящая стоянка для учительских машин была вся в пупырышках дождя, словно гусиная кожа, и даже парадная дверь под небольшим козырьком словно пропиталась водой. За спиной у него вдруг очутилась жена.

— Тебе никак нельзя обождать? Дождь скоро кончится, и ужин готов.

Эрнест Джарвиз глянул на небо, на залитый дождем асфальт, на свою школу. Его призывал долг; но, к сожалению, и жена тоже — а ее он привез с войны, и характер у нее истинно германский. Он не стал извиняться. Поднял воротник куртки и перепрыгнул через лужу у крыльца.

— Я скоро! — крикнул он. — Не дай ему остыть!

Несмотря на дождь и на ватные пробки глухоты, он услыхал сердитый поток немецких слов, потом хлопнула дверь, и все смолкло.

— Зал! — сказал он в дождь. — Надо проверить зал. — Он пригнулся, выбрал из связки нужный ключ и через стоянку побежал к школе.

Терри и вся команда Леса были уже в зале. За трубчатую раму ворот было удобно ухватиться руками, а висячий замок служил неплохой опорой ногам. Первым Лес отправил Мика — на случай, если б Терри все-таки попытался сбежать, вторым полез Терри, за ним остальные. Но Терри мысленно был уже готов к предстоящему и потому полез через ворота чуть ли не с охотой.

Только когда Терри оказался у первого окна, скрытого за углом выступающей из стены кладовки для спортивного инвентаря, его вдруг с новой силой ударило: да что же это он делает, — так, бывает, все внутри оборвется, когда сообразишь вдруг, что забыл поздравить маму в День матери. Появись в эту минуту Джарвиз, и Терри отделался бы выговором за то, что заигрался на школьном дворе в неположенное время; но теперь, с того мгновения, как он дотронулся до оконного шпингалета, он завяз и увязал все глубже.

Лес заслонил с боков глаза руками и сквозь стекло, по которому струился дождь, заглянул внутрь. Остальные, кроме Терри, проделали то же самое. Они знали: всегда лучше все увидеть собственными глазами и никому особенно нельзя доверять, тем более продувному вожаку их продувной команды.

В зале было пусто и сухо. Пирамиды стульев, на которых сидели во время обеда, были расставлены в одном конце, а маты, лавки и кони — в другом, справа от окна.

— Шик!

— Тут разве учатся?

— Нет, это просто зал, — сказал Терри, стоявший позади. Потом, чтоб сгладить разницу между их школой и своей, прибавил: — Нам ведь тут и обедать приходится.

— Здесь и готовят?

— Нет, привозят в термосах…

— И у нас…

— Может, все в одном месте готовят…

— Ага…

— Тут-то наверняка повкусней будет…

— Ага.

— Хватит про жратву, — оборвал разговоры Лес, — нам транзисторы нужны. Из-за них и притопали. Чтоб тихо было, не то смажу. Мы еще и не начали, а они языками чешут! Того гляди, кто-нибудь услышит…

Он просунул тонкое лезвие ножа в щель нижней части рамы, как раз под ручкой, пристыдил их своей деловитостью — так подчас им, бездельникам, становилось совестно, когда мать у них на глазах гнула спину над работой. Открыть оказалось легче легкого. Шпингалет послушно поднялся, ногтями Лес поддел раму, потянул вверх и наружу, образовался просвет сантиметров в пятнадцать.

— Елки-палки, он все верно говорил! — сказал Мик. — Все одно как сестрину копилку открыть…

— Ага…

Футбольная башка восторженно пробарабанил по своей макушке, а Белобрысый и Деннис со смехом дали друг другу тумака. Мик прав, все до смешного легко.

— Давай, Чушка, ты первый. Лезь и подвинь к окошку стул. Тогда нам будет легче.

Терри замешкался: теперь надо сделать самый непоправимый шаг.

— Давай лезь, без фокусов! — Лес схватил Терри за плечо, хотел подтолкнуть к окну и вдруг передумал, повернул лицом к себе. Поглядел в упор, глаза в глаза. И в его угреватом лице, в глазах, прикрытых веками без ресниц, Терри не увидел прежнего сонного равнодушия. То был миг странной близости, совершенного понимания, когда между ними двумя ничто не стояло.

Лес заговорил по-новому, серьезно, вразумляюще, и от этого еще ясней стало: вот сейчас случайный замысел, попытка приспособиться к обстоятельствам, от которой в любую минуту можно было отказаться, становится преступным действием — кражей со взломом. Терри слушал Леса и вдруг по-настоящему понял весь ужас своего положения.

— Ты не воображай, Чушка, тебе сухим из воды не выйти. Ты в это дело встрял не меньше нашего, по самую макушку. Ты из этой школы, ты нас сюда привел, ты нам показал, как открыть окошко. Если что, тебе хуже всех будет, так что давай веди нас и выведи с приемничками. И помни: сойдет гладко — гуляй-пляши. А нет, тогда…

— Хватит, лезем! — не выдержал Мик. — Надоело мокнуть!

— Ага, точно, Лесли, — сказал Деннис- Залезем, тогда уж из домов нас никто не увидит. А то стоишь тут вроде как без порток.

Лесли круто к ним повернулся, крепко, больно сжав плечо Терри:

— Заткни глотку! Пускай Чушка знает, что влип. Это важно. Я знаю, чего делаю, — Он рванул Терри, опять повернул к себе лицом. — Ясно, сечешь, ясно? И помни, чего тебе сказано… — Он выпустил Терри, подтолкнул к окну.

Терри не мешкал — вдруг у них лопнет терпение. Он нырнул под раму и поднял голову уже там, за стеклом. Тотчас его обдало знакомым запахом зала, запахом кокосовых матов, почему-то странно приветливым, дружелюбным, и внутри все сжалось от стыда — он чувствовал себя предателем.

Ничего не поделаешь, сказал он себе, и хватит об этом думать.

Он ухватился за твердый тонкий край подоконника и, подпрыгнув, перенес тяжесть тела на руки, точно гимнаст на параллельных брусьях. Оконная рама наклонно нависала у него над головой и ограничивала движения, но, перенося вес тела с одной руки на другую, чтоб не так врезался в ладони металл, он раскачался, с маху поставил левую ногу на подоконник, потом извернулся, так что низом живота чуть не задел за шпингалет, оседлал подоконник и неуклюже свалился на пол.

Он ощутил под руками твердый, гладкий, привычно прохладный паркет, и внутри все оборвалось: вот он, спасительный миг. Оттого ли, что вокруг наконец-то было сухо, оттого ли, что вдруг стал глуше шум дождя, просто ли от знакомого по урокам гимнастики ощущения пола под руками, но до него дошло: сейчас он один. Он внутри, а они снаружи. Если действовать быстро, еще можно спастись. Захлопнуть окно, кинуться в школу, включить всюду свет, чтоб заметил сторож, и тогда поглядим, кому поверит полиция. Или просто запереть окна изнутри и дождаться, когда они махнут на всё рукой и уйдут. Ради этого стоит потрудиться, разве что они придумают что-нибудь неожиданное.

Терри поднялся на четвереньки. Нечего раздумывать да мучиться. Надо вскочить и захлопнуть окно, сейчас или никогда. У него всего-то три-четыре секунды.

Он смотрел на прожилку паркета и все спрашивал себя, как же надо поступить. Надо захлопнуть окно. Сейчас же, скорей. Надо…

Терри медленно встал, спиной к окну. В зал уже вскочил Лес, не стал ждать, когда Терри подтащит стул. Лес не желал рисковать: мало ли что взбредет на ум этому Чушке. Но, хоть он этого знать не мог, теперь уже нечего было опасаться, что Терри разрушит их планы: он так расшибся при падении, так боялся ножа, так был запуган и сбит с толку их обращением и теперь уже так безнадежно увяз — ему казалось, обратного хода нет, — что оставил всякую надежду поступить так, как следовало бы по всем привычным ему правилам. Теперь все представлялось ему очень просто. Все легко. Он в школе для того, чтобы помочь этим ребятам украсть вещи, о которых сам же им рассказал. В этом смысле его уже обработали. В чудеса он не верил и не представлял, как теперь поступить, чтобы выйти незапятнанным. Как ни поступи, всех последствий все равно не предугадаешь. Эти непременно выиграют. И никакая волшебная палочка не перенесет его домой, к все понимающей маме и сухому полотенцу. Его заставили поверить, что у него одна надежда — лишь бы налет удался и все они ускользнули с добычей, иначе он пропал, — и нет смысла осложнять дело, ломать себе голову в поисках выхода, нечего и думать, будто еще можно вырваться. Он стоял и покорно ждал, когда вслед за Лесом в окно влезут остальные.

Последним из этой промокшей команды перебирался через подоконник Футбольная башка. Он заспешил, рука соскользнула. Он задел за ручку, отвратительно выругался и, держась за ушибленное место, заплясал от боли под насмешливый хохот.

— Ладно, хватит валять дурака! — жестко сказал Лес. — Еще увидят вон из тех домов. И где сейчас сторож, тоже неизвестно, так что заткнитесь.

Футбольная башка мучился теперь молча, остальные уже не веселились, лишь поглядывали на него с многозначительными улыбочками. Лес прав. Хватит валить дурака. Пора приниматься за дело. Всерьез. Всем. А значит, и Терри.

7

Джарвиз повернул в замке входной двери массивный ключ и вошел в школу. Не подозревая о том, что происходит за несколькими дверями от него, он стал на ковровую дорожку, опустил воротник, кончиками пальцев смахнул воду с отворотов, потом с брюк, для чего пнул воздух одной ногой, потом другой, словно вымещал досаду на непослушном псе.

— Проклятый дождь! — проворчал он.

Но, сказать по правде, на себя он сейчас был зол не меньше, чем на погоду, ведь он не надел плащ только потому, что идти за ним надо было во владения жены, в кухню. Он выпрямился и оглядел тихий вестибюль. Несмотря на дождь, тут, как всегда после уроков, царил покой, который он так любил; мирная тишина нарушалась лишь тиканьем электронных часов, что управляли звонками на перемены, да тихонько булькал воздух в аквариуме с тропическими рыбами. Джарвиз громко, удовлетворенно перевел дух и огляделся. Если поспешить, он, пожалуй, успеет проверить, в порядке ли зал, и вернуться домой еще до того, как там возобладает истинно германское настроение. На все про все, даже принимая во внимание все двери, уйдет две минуты.

На линолеуме подле аквариума оказалась лужица воды, поэтому Терри с компанией пока еще не были обнаружены.

— Эге, это еще что?

Необыкновенно тщательно, словно на него взирал целый класс, Джарвиз вытер ноги о дорожку и подошел проверить, откуда взялась лужа. Только бы не течь в аквариуме, чинить его такая работка — не обрадуешься. Все еще тяжело дыша, он коротким, толстым пальцем провел но шву аквариума. С уверенностью не скажешь, но вроде сухо. Лучше все-таки знать наверняка. Руки были еще влажные от дождя, так что он нашел сухой кусочек на кашне и, прежде чем снова провести по шву, старательно вытер палец.

На это ушли секунды, очень важные секунды: команда Леса как раз успела затеять новый спор, перед тем как прийти сюда из зала.

Мик хотел оставить окно открытым, чтоб быстрей потом выбраться, но Лес не согласился.

— Нет, закрой окошко! — скомандовал он. — Во-первых, нас шестеро, быстро все равно не вылезешь, лучше отопрем вон ту дверь. — Острый глаз хищника уже углядел запасный выход, запертый на засов, который открывается, едва толкнешь дверь изнутри. — А потом, если кто увидит окошко открытое, сразу поймет, сюда залезли. Это все равно, что знак вывесить.

Мик не спорил. Понял — Лес прав, а главное, другим тоже это понятно, так чего ради выставлять себя недоумком.

Они не стали волноваться из-за мокрых следов на блестящем паркете, все равно ведь узнают — в школе кто-то побывал, чего ж зря тратить время, подтирать? Тихонько, крадучись, все двинулись за Лесом к двустворчатым дверям армированного стекла, ведущим в коридор. Осторожно, словно солдат, который наткнулся на подозрительный автомобиль, Лес поглядел сквозь стекло и, по привычке, нажал на ручку. Дверь отворилась.

Удивленный, он тихонько ругнулся, посмотрел на Терри:

— Открыто. Выходит, тут кто-то есть?

Терри не знал и со всей убедительностью так и ответил. Лес приник к двери, будто надеялся, она откроет ему секрет. Чуть толкнул ее рукой, не побоявшись, что останутся отпечатки пальцев, и внимательно посмотрел в щель, где должен бы проходить засов. Посмотрел на пол, в лунку для шпингалета. Она была чистая, в полном порядке, словно лунка на поле для гольфа, — ясно было, шпингалет постоянно закрывают.

— Не пойму, — прошептал он. — Вроде должно быть заперто, а нет, открыто. Почему такое? — Он оглядел всех по очереди, но никто не мог ответить. Самый жесткий взгляд предназначался Терри, и тому стало казаться, Лес думает, он завел их в западню. — А? Почему не заперто? В Нейпире, если сторож чего не замкнет, ему сразу по шапке.

— Ага! — громко подтвердил Мик. — Там столько всего покрали, теперь на сто замков замыкают, ровно в тюрьме.

Слова его пропустили мимо ушей, так всем было тревожно, только зашипели, чтоб молчал.

— Если тут кто есть, нам это надо разведать раньше, чем он нас унюхал, ясно?

Лес снова впился взглядом в дверь и с виду пустой коридор. Коридор шел в обе стороны от дверей зала и метрах в двадцати с обеих сторон сворачивал под прямым углом и шел мимо классов. Прямо напротив дверей зала была стена, которая отделяла коридор от двора и шла по всему квадрату здания. Коридор этот явно был прежде крытым переходом, длинной верандой, на которой школьники ходили, бегали, строились в любую погоду. Теперь, когда была возведена эта стена, почти сплошь с широкими окнами, пропускающими свет со двора, он все равно оставался проходом, одна сторона которого была обращена к классам, а другая — к скучному внутреннему садику, по которому ходить не полагалось.

Лес мигом сообразил, что при таком расположении с любой стороны и из любого угла видно весь коридор и что на высоте окна, то есть от пояса вверх, его, Леса, увидит всякий, кто войдет сейчас в коридор.

— Пригнись!

Повиновались все, как один, — без рассуждений, не мешкая. Терри в панике пригнулся ниже всех, позади всех. Джарвиз! Это он! Терри скорчился, сердце неистово стучало. Попался!

— Порядок. Это я так. Никого нет. Просто окна со всех сторон, пойдем пригнувшись…

Терри перевел дух. Надо было предупредить их насчет окон.

— Эй ты, как тебя там, директорский кабинет в какую сторону?

— А? — Терри не сразу понял, о чем речь, ему все чудилось, сейчас из-за угла появятся Джарвиз или мистер Маршалл.

— Слушай, ты, Чушка, Тони…

— Терри…

— Терри, — насмешливо, но словно бы и терпеливо, смягчая этим насмешку, повторил Лес. — Ты, видать, уже забыл, что тебе было сказано. Так куда нам идти, где они, транзисторы? Направо или налево?

С минуту Терри прикидывал в уме: директорский кабинет выходит окнами на фасад; он почти напротив того места, где они сейчас, налево от вестибюля. Подойти можно с любой стороны. Пройдешь через двустворчатую дверь в вестибюль, а там сразу налево, и влево сейчас идти или вправо — разницы никакой.

— Все равно, в какую сторону, — ответил Терри. — Кабинет вон там, — он показал. — Но сперва надо в ту дверь…

Лес понял. Кивнул:

— Ладно. Айда все за мной. Потесней. И пригнитесь, пониже окошек…

Он согнулся вдвое и быстро двинулся влево — выглядел он смешно, но был убийственно серьезен.

Мик подтолкнул Терри, чтоб шел за Лесом, а сам, низко пригнувшись, успел еще повернуться, предупредить Денниса:

— Гляди не укуси меня в задницу! Людоед! Мне чума ни к чему!

— Черная смерть! — фыркнул Футбольная башка, подхватив эту совсем не ко времени шутку.

Раздался взрыв хохота, но Лес слишком спешил и не стал их окорачивать. Они уже почти на месте, и лучше им спустить, не то еще сильней расшумятся. Все равно как малыши в школе: станут урезонивать того, кто болтает, а сами поднимут шуму вдвое. Притом Леса слишком заботило другое. Неладно это, что дверь оказалась не заперта, что-то тут не то.

Если б он мог заглянуть через три поворота, в вестибюль, он, пожалуй, задержал бы их либо велел бежать в зал и улепетывать через запасный выход. Но он вел свою команду к цели левым коридором. И выбор направления все решил. Но тогда Лес не мог этого знать.

Она попала сюда через фонарь в крыше, решил Джарвиз, эта самая вода. Аквариум тут ни при чем, чистое совпадение. В крыше над вестибюлем есть фонарь, вроде как маленький стеклянный домик, — он пропускает в это небольшое помещение свет и прибавляет вышины. По обеим сторонам фонаря — створчатые окна, и через одну приоткрытую створку сюда залетали капли дождя — так и образовалась лужица подле аквариума. Довольный своим открытием и в то же время сердясь на миссис Браун, что оставила створку открытой, он поспешно, ловко повернул на стене ручку, и створки медленно сошлись. Джарвиз еще раз внимательно поглядел на лужу и решил оставить ее до прихода миссис Браун, пускай утром пройдется здесь полотером. Надо будет сказать ей об упущении; она не слишком обрадуется, но промолчать нельзя.

И, удовлетворенный, он направился к главной своей цели — к залу. Если там все в порядке, он поторопится и еще поспеет к ужину. Он отпер двустворчатые двери и прошел в коридор.

По этому же коридору, в каких-нибудь тридцати метрах от него, шестеро незваных гостей шли как раз к тому месту, где он стоял, — шли пригнувшись, цепочкой, словно партизаны. Поверни он направо — и они, можно сказать, угодили бы прямиком в его объятия.

Он повернул налево. Как всегда. Он был человек методичный, а нумерация классных комнат начиналась с этой стороны, от первого номера до шестого и потом с седьмого по двенадцатый — назад по правому коридору; и так как в армии его приучили все проверять по порядку, путь его неизменно, годами, был именно таким. Шел он быстро, нигде не задерживался, цель у него сейчас была одна. Он прошел мимо шести дверей в классы, едва ли их замечая: все они закрыты, подле всех аккуратненько стоят корзинки для ненужных бумаг, нигде никакого беспорядка, который привлек бы его внимание. Мимолетного внимания удостоился лишь один класс. Класс миссис Снелгров, заместительницы директора. Подле деревянной таблички с ее именем она повесила картонку с напоминанием: «Пожалуйста, новую коробку с соломкой». Джарвиз взял это на заметку — утром до начала занятий надо будет поставить коробку; просьбы миссис Снелгров надо выполнять не мешкая; она заместитель директора, соломка нужна ей не для каких-то там поделок. И он завернул за угол, к залу.

А шайка теперь была уже почти у того места, откуда он только что ушел, у двустворчатых дверей в вестибюль. Мика поразили таблички с именами на дверях классов.

— Видали, у них на дверях имена намалеваны, ровно у докторов…

— В Нейпире не намалюешь, — отозвался Футбольная башка. — Никто надолго не задерживается. Краска и просохнуть не успеет.

— Тихо, вы! Пошли! И чтоб тихо! — Лес уже стоял у двери в вестибюль, натянутый, как струна, близилась решительная, долгожданная минута, и голос его зазвенел, выдавая внутреннее напряжение.

Осторожно он толкнул дверь и вдруг отпрянул, словно от капкана. Дверь поддалась.

— Ч-черт! Глядите! И эта не заперта!

Он прищурился и поглядел на дверь с глубочайшим недоверием. Остальные проследили за его взглядом, но без особого интереса, словно смотрели на сотую витрину в наскучившем музее. Все будет в порядке. Нечего дрейфить. Лес тщательно, со всех сторон оглядел дверь, посмотрел сквозь стекло в одну сторону по коридору, в другую, и его отпустило. Все вроде в порядке?

— В вашей малине не больно-то беспокоятся, а, парень? Все двери не заперты. — Он презрительно фыркнул. — Пошли. Сами виноваты, тупари.

Терри не знал, то ли радоваться, то ли огорчаться из-за небрежности сторожа. Меньше будет помех, меньше напортят, но каждый взятый барьер приближает к конечной цели, к той минуте, когда со школьным транзистором под мышкой надо будет под дождем отсюда удирать.

Лес шире открыл дверь, все так же приседая, вперевалку ступил в коридор и, несмотря на его преступные намерения и зловещие угрозы, показался Терри девчонкой, которая изображает малое дитя в игре в папы-мамы. О том же, видно, подумал и Мик.

— Пошли, малёк. — Он подтолкнул Терри в спину. — Давай за Большими Ушами!

Терри, тоже неловко переваливаясь, ступил в коридор, за ним — остальные, а Мик тем временем тихонько охал да ухал. Но совсем это было не смешно. Идти чуть ли не на корточках было еще неудобней, джинсы холодно липли к ногам уже в других местах, и черная шелковая рубашечка Терри начала куриться на плечах. Ноги ныли, глаза щипало и жгло. Но ему предстояло нечто куда более тяжкое — новый приступ мучений нравственных. Он вдруг увидел такое, что его бросило в дрожь. А увидел он всего лишь вывешенную на стене вестибюля картинку, свой рисунок, аккуратно наклеенный на гладкую черную бумагу, — нарисовано это было для общей работы их класса об американских индейцах. Такая привычная, с подписью «Бизон в горах, Терри Хармер, IV кл.», картинка вдруг заставила его заново трезво оценить свое поведение.

Да что он, с ума сошел? Это ж невероятно, чудовищно! Он же знает, как надо было поступить. Нельзя было им подчиняться, и пускай бы его излупили. Нечего было бояться ножа, Лес его просто запугивал. Надо было тогда воспользоваться случаем и не пустить их в зал — запереть окно. Да если б его сейчас кто-нибудь увидел — папа, мама, Трейси, — их бы хватил удар. Терри содрогнулся. Невозможно поверить, что все это происходит наяву! Зажмурился, задержал дыхание, чтоб зашумело в ушах, чтоб не видеть и не слышать ничего вокруг, — так он делал всегда, когда хотел избавиться от какого-то наваждения.

Но избавиться не удалось. Все осталось по-прежнему. Он по-прежнему в школе, участвует в налете, и нет для него сейчас никакого выхода. С чего начать, и то неизвестно. Ну что он может сделать? Ничего. Он ругал себя за тупость — вот пустая башка, хоть бы что-нибудь путное придумать! Он щепка в грязном потоке, и остается лишь плыть по течению и надеяться на чудо, которое спасет его, пока еще не затянуло в канализационную трубу вместе с Лесом и всей шайкой. Но, конечно же, надеяться не на что.

Лес оглядел вестибюль. Слева одна дверь, справа другая.

— Нам куда? — требовательно спросил он. — Пошли, а то мы тут вроде рыбы в аквариуме.

— Сюда, налево, — ответил Терри, разом возвратись к действительности. — Это канцелярия. За ней сидит секретарша, а потом кабинет мистера Маршалла… — Все еще пригнувшись, он показал на дверь слева, около аквариума.

Лес посмотрел на ничем не примечательную деревянную дверь и нахмурился.

— Эта уж точно заперта, — негромко сказал он.

— Нельзя, что ль, проверить? — сказал Мик и, опираясь спиной на противоположную стену, съехал на пол. — Давай поживей, пока у меня задница не отмерзла!

Лес пропустил его слова мимо ушей, припал к двери, потянул ручку. Он оказался прав. Дверь заперта.

— Гады! — сказал он, опять присел на корточки и уставился на дверь, будто, если покрепче изругать ее в уме, она сама отворится.

— А ты как думал? — спросил Мик, явно довольный, что в распрекрасном смелом плане Леса вышла заминка. — Это не то что на улице с лотка чего свистнуть. Если куда лезешь, бывает, надо и дверь взломать! Я думал, ты сам знаешь!

— Засохни! — сказал Лес. — Заткнись! Я думаю, как лучше…

— Поживей думай. Сколько можно тут торчать…

Бросить Лесу вызов порезче он не решился; пока хватит. Придет время, еще не сегодня и не завтра, но придет, и он им всем покажет, как надо делать дела. Лес промолчал, даже не оглянулся, только дотронулся до шрама на шее под воротником — смотрел на загадочную дверь и нервно скреб шрам.

Остальные по-хозяйски непринужденно расселись на полу вестибюля, и у Терри затеплилась надежда: вот оно, совершается чудо, которого он уже и не ждал. Если Лес не сумеет открыть дверь, может, тогда все отменится и он тихонько вернется домой, не опозорив себя настоящим преступлением.

Всем было сейчас неспокойно, каждый думал свое, все втайне тянули в разные стороны, и несколько минут никто не нарушал молчания.

— Бестолковая баба! — Джарвиз сунул ключ в замочную скважину вестибюля, и оказалось, ключ не поворачивается. Перебрал еще три ключа — никакого толку; собрался было опять попробовать первый, нечаянно толкнул дверь, и она поддалась. — Бестолочь! — Он почувствовал себя одураченным: пытался отпереть незапертую дверь. И обозлился: — Пускай только начнет скандалить из-за ужина, я ей все выложу!

У миссис Джарвиз иногда случались такие оплошности, и иной раз он ее покрывал, хотя другим уборщицам в этих случаях прилюдно делал выговор. Но если он бывал в подходящем настроении, дома ей все равно доставалось. Не так-то просто, когда жена служит у тебя под началом, и сейчас, входя в сумрачный зал, Джарвиз рассердился не на шутку — и дождь хлещет, и к ужину он опаздывает, да еще дверь не заперта.

Сперва ему показалось, здесь все в порядке. Опять и опять, будто широкими взмахами гигантской щетки, он обводил взглядом покрытый сухой штукатуркой потолок от дальнего конца до квадрата у себя над головой. Никаких признаков течи. Он вздохнул с облегчением. Видно, помогло, что недавно заново покрыли крышу толем. Но лучше все-таки еще раз проверить. Джарвиз одним нажимом ладони ловко повернул все выключатели, свет зажегся, и он пошел по залу, внимательно оглядывая швы, где сходились листы сухой штукатурки, и электрические плафоны, самые уязвимые места, — здесь дождь первым делом просачивается. Нет, все сухо.

«Ну, крыша в порядке, разве что какая авария случится, — удовлетворенно подумал он, словно капитан, оглядывающий свой корабль после ремонта. — Хорошо», — подумал он и, по-прежнему глядя на потолок — лучше проверить лишний раз, — быстро зашагал назад к двери, готовый ее запереть.

— Хорошо! — сказал он вслух.

Может, и не стоит говорить жене, что она забыла запереть дверь. Все не без греха. С этой снисходительной мыслью, которую породило довольство собой, он шел, по-прежнему задрав голову, и с ходу ступил в лужу, что натекла с Леса. Р-раз! — правая нога вдруг поехала вперед.

— Ой-ё-ё-ё-ой! — Он дернулся, левое колено неловко вывернулось, больно стукнулось о паркет, рука, протянутая, чтоб удержаться, угодила все в ту же лужу, скользнула в сторону. — Ой-ё-ой! — Он с маху грохнулся затылком о паркет и растянулся во всю длину, от головы до пят пронизанный болью, а перед глазами опять оказался совершенно сухой, безо всякой течи потолок.

Сотрясение от удара ошеломило его. Когда был он молодым солдатом, ему, как детям и спортсменам, было одинаково привычно что стоять на ногах, что растянуться на земле. Но человек, который по утрам с немалым трудом натягивает носки, мысленно совершенно не готов к тому, чтобы ни с того ни с сего шлепнуться на спину, и это потрясло его сильней, чем боль от ушиба. Он лежал и даже не чертыхался, так был ошарашен. Странно, но прежде даже, чем хватило сил спросить себя, не слишком ли он расшибся, промелькнула мысль: а ведь, пожалуй, он долго тут пролежит. Жена не пойдет его разыскивать, сегодня не пойдет. Во всяком случае, не сразу. Потом он подумал — это она, бестолочь, виновата: переложила мастики, и пол стал будто каток. Сколько раз ей, дуре, было говорено! Потом понеслись другие мысли, все неприятные, а тем временем он легонько согнул в колене одну ногу, другую, поднял голову, покрутил ею и наконец с заботливой тщательностью, на какую способен лишь пострадавший, убедился, что, в общем, он цел и невредим. Несколько раз со стоном судорожно вздохнул и наконец сел — ноги вытянуты в стороны, словно у малыша, едва начинающего ходить, — и, моргая, посидел так несколько секунд. Но сколько еще можно тянуть? Он с кряхтением встал на четвереньки, потом с трудом поднялся на ноги; все мускулы ныли и едва не стонали от боли — за них страдальчески скрипел кожаный пояс.

Только тогда выпученными от всех этих усилий глазами Джарвиз посмотрел под ноги и увидел лужу, из-за которой упал. Туман в голове понемногу рассеивался.

— Вода? — удивился он. — Откуда она взялась, черт подери? — Медленно, с болью поворачивая голову, он оглядел весь зал. Запасный выход заперт, окна закрыты, потолок, это он уже знает, сухой. — Вода? — повторил он. — Даже смешно…

Но он не смеялся. Он был очень серьезен, поглощен поисками ответа на загадку, теперь было уже не до боли в ногах и руках, в голове. Медленно, осторожно, морщась от боли, но исполненный решимости, он двинулся к двери. Дело нечисто, ей-ей нечисто, и его долг — разобраться, что к чему.

8

— Видать, у тебя никакого понятия нет, как отпереть эту вонючую дверь, а?

Лес ничего не ответил, он крутил кончиком ножа в замке. С Миком можно рассчитаться и после.

— Не поддается, а?

Лес громко шмыгнул носом и продолжал ковыряться в замке. Когда он бывал чем-то поглощен, у него всегда текло из носу. Терри по-прежнему стоял, согнувшись в три погибели; он еще не смел надеяться, что затею отменят, но робкие проблески надежды все же замерцали. Деннис, сидя под рисунками, вытаскивал кнопки и пулял ими в аквариум. Футбольная башка водил краем подошвы по линолеуму, и на нем оставались черные полосы, а Белобрысый ничем не был занят, только время от времени с усилием сдерживался — хотелось сосать большой палец.

— Тут проволока нужна, — опять заговорил Мик. — Самое милое дело — проволокой…

Лес выдернул из замка нож, разъяренно обернулся:

— У тебя есть, что ль?

— Не!

— Тогда… — Он опять поглядел на дверь, сложил нож. — Тогда сами навалимся.

— Ты что, смеешься?

— Еще чего! Она, похоже, не больно крепкая.

— Да ну? Тогда давай жми, раз ты такой силач. А мы поглядим.

Лес промолчал. Только презрительно, угрожающе глянул на Мика. Потом отступил на несколько шагов от двери, смерил ее взглядом, чуть пригнул голову, словно бык перед красным плащом матадора. Деннис замер с кнопкой в поднятой руке, Футбольная башка перестал возить ногой по полу, а Белобрысый и Терри отвлеклись каждый от своих мыслей и смотрели во все глаза. И тут, словно беря разбег для прыжка в высоту, Лес вдруг ринулся на дверь быстрым рывком, как на врага. Глаза сверкали решимостью, он громко топал и шумно, тяжело дышал. Казалось, он сейчас прошибет дверь головой. Но в последний миг он выставил вперед правое плечо, с глухим стуком ударил дверь справа возле самой ручки, что-то громко треснуло, и дверь поддалась.

Больше всех удивился сам Лес. Поначалу он думал, они все вместе приналягут на дверь, но от издевок Мика обозлился: ладно же, сперва он попробует один ее расшатать, пускай видят, что справиться можно. Но дверь поддалась чуть ли не с готовностью, и, когда он отступил, все увидели — на языке замка повисла металлическая пластинка и два винта торчат в металлических гнездах.

Он не унизился до победного клича, только глянул на Мика, шмыгнул носом и сдержанно, криво ухмыльнулся. Робкие проблески надежды, что мерцали перед Терри, погасли, а Лес приказал своей команде пошевеливаться.

— Входите! Все входите. Живо! Хватит здесь торчать!

Повторять не пришлось. Они мигом очутились в комнате секретарши, Лес припер дверь стулом, старательно ввинтил на место вырванные винты, и все четверо стали наметанным глазом выискивать, что бы тут слямзить. Но секретарша была женщина предусмотрительная и дотошная и ничего сверху не оставляла, чтоб уборщица не совала нос в ее дела. Ручки и карандаши заперты вместе с настольным календарем и пепельницей. Всюду чисто и пусто. Только на подоконнике лежит словарь, а на стене, на доске для объявлений, висят расписание и календарь-реклама фирмы школьных принадлежностей.

Теперь взгляды всех устремились на другую дверь, в дальней стене, напротив той, через которую они только что вошли. «М-р У. М. Маршалл», — было написано на деревянной крашеной табличке.

— Терри!

Голос Леса. Терри вскинул понурую голову. Терри! Что же это? Никто из них еще так к нему не обращался.

Может, обрадованный неожиданным успехом Лес хоть ненадолго подобрел?

— Они там наверняка, так? А не то, выходит, мы задаром влезли в эту ловушку.

— Ага, — поспешно отозвался Терри, лишь бы опять не разозлить Леса. И даже заговорил на Лесов манер: — Мы перед радиоуроками сюда топаем за этими штуковинами. Сам их выдает, а не то миссис Бейкер…

— Ясно! Сейчас врубимся и цапнем. — Лесу не терпелось повторить свой успешный номер, он отошел подальше, насколько позволяла комната, и мрачно уставился на дверь кабинета, будто перед ним заклятый враг и надо его прикончить.

— Вышиби ее. Лес!

— Сделай ее, парень!

Мик скрестил руки на груди и молча наблюдал.

— Не надо.

Это сказал Терри. Слова его упали в тишину комнаты, точно на пол вдруг шлепнулся тарантул; на миг все растерялись, но тотчас ощетинились, готовые на него наброситься.

— Чего? Это еще почему?

— Тут створки сами ходят. Эта дверь особенная…

Он ведь вполне мог промолчать, и пускай бы Лес кинулся, пролетел в кабинет и, может, расшиб бы обо что-нибудь башку. Вдруг бы это помогло ему, Терри. Он сам не знал, чего ради предостерег Леса. Может, потому, что тот вдруг назвал его по имени. А может, испугался, что, если этот Лес ушибется и рассвирепеет, от него пощады не жди. Так ли, эдак ли, лучше, как прежде, не слишком задумываться. Какова бы ни была причина, дело уже сделано.

— Чего? А, вот это здорово, — только и сказал Лес, подошел к двери, высоко занес ногу и подбитой гвоздями подошвой стукнул по заглавному «М» на табличке.

Почти не сопротивляясь, дверь отворилась внутрь кабинета, и Лес проскочил в нее еще до того, как она вновь закрылась.

— Да это просто перегородка, — объявил Лес. — Видно, тут была одна комната. — Он вдруг высунул голову из-за двери и неожиданно улыбнулся. — Что ж, я не жалуюсь. Мне только легче, верно?

А вот Джарвиз жаловался. Горько жаловался. Он еще не пришел в себя после падения, опасался неприятностей от незваных гостей, а потому плохо соображал и оказался во власти огромной, непослушной связки ключей. Ключи, всегда покорные, услужливые, так что перебирать их было легко, словно четки, теперь ускользали из-под пальцев, и перед каждым классом нужный ключ, как назло, давался в руки последним. Поди разберись, кто тут виноват — он или ключи. Что-то неладно. А что, не поймешь. Теперь придется осматривать каждый класс, а ключи эти, чем бы помочь, одна помеха.

Осмотреть все необходимо. В зале на полу вода, и невесть откуда она взялась; чем-то странным, недобрым сейчас пронизывает в школе, будто в машине, перед тем как откажет мотор или лопнет шина. Плохо дело. И почему-то Джарвиз почувствовал себя виноватым.

Он ведь совсем недавно был в вестибюле, и все там в порядке, только одна стеклянная створка в крыше оставалась открытой. В зале тоже, если б не загадочные лужи на полу, все вроде на своем месте. Значит, только и надо еще проверить классы. Мимо шести классов, что по левой стороне, он уже проходил, когда шел в зал, но теперь надо будет в каждый заглянуть. А пока что он заходил во все классы по правому коридору, по тому самому, которым прокралась команда Леса.

Вообще-то был один ключ, который подходил ко всем дверям, но его как раз взял мистер Маршалл, чтоб заказать по нему еще один, для себя, — свой он покорежил, открывая одну из дверей… И вот Джарвиз нетерпеливо теребит свою металлическую головоломку, и пальцы не слушаются, и он клянет всех на свете.

Каждый класс, куда он заходил, казалось, был в полном порядке — то есть все, вроде, цело и на месте. А вообще-то нашлось бы о чем поговорить. В одном, где учителем стажер, корзина с посудой из-под молока осталась в углу, а не выставлена к двери, как положено. В другом пол подметен, а стулья так и остались вверх ногами на столах. И хоть Джарвиз был еще не в себе, он уже готовился сказать словечко-другое нарушителям установленного порядка, разве что надо будет заняться чем-то посерьезнее. Медленно, один непослушный ключ за другим, одно проклятье за другим, одна дверь за другой, он продвигался назад к вестибюлю, и понемногу в голове у него прояснилось и все уверенней становилась походка.

А Терри переживал еще одно потрясение — пожалуй, за этот день самое сильное — оттого, что очутился незваным в кабинете мистера Маршалла. Когда его посылали или вызывали сюда, он ничего не мог толком рассмотреть. Присутствие директора подавляло его, и лишь потом в памяти вдруг всплывало что-нибудь как будто не замеченное — своего рода остаточный образ, запечатленный глазной сетчаткой, словно пленкой фотоаппарата. Так, например, однажды отец выиграл в фабричной лотерее барометр, и Терри вспомнил, что точно такой же висит в кабинете мистера Маршалла. Или как-то в магазине тканей он увидел директорские занавеси. Теперь он стоял в этой святая святых и смотрел на все новыми, испуганными глазами.

Отец Терри сказал бы, что, похоже, у мистера Маршалла не так уж много дел. Слишком пусто, слишком прибрано у него на письменном столе. Слишком продуманно и аккуратно все расставлено. Не видно, чтоб он изнемогал под грудами бумаг, которые обрушиваются на него изо дня в день. Чернильный прибор зеленого сланца (привезенный из Уэльса, где он проводил отпуск); качающееся пресс-папье с розовой, без единого пятнышка промокательной бумагой, другое — стеклянное, чтобы класть под него бумаги, а ни одной бумажки под ним нет; телефон поставлен под углом в сорок пять градусов, чтоб, разговаривая, удобней облокотиться на стол — таковы были символы его деятельности. Возможно, Терри все эти признаки ничего не говорили, зато он мог поручиться, что на расследование преступлений, крупных и мелких, мистер Маршалл времени не жалеет. Это весьма важно, чтобы сохранить доброе имя школы, часто повторял директор. Такова его работа: думать, намечать линию поведения, взвешивать все «за» и «против» и усердно и старательно вершить правосудие.

И Терри уже сник, подавленный гнетущей внушительностью этого небольшого кабинета, каждая секунда длилась и длилась, и такая одолела жуть, как прежде в пустом доме в квартале доков, только еще гораздо страшней. Все, что происходит, — зло, и это не во сне, а наяву. И хоть ни в чем он не виноват — конечно же, нет, — но ведь все началось с его бегства из дому, а потом он и вовсе окажется в ужасном положении, оттого-то он теперь чувствует себя преступником, будто сам затеял этот налет. Будто очутился по ту сторону ограды, отделяющей добро от зла, и стоило перемахнуть через нее, она так выросла, что назад уже не перебраться.

Пресс-папье перекочевало к Мику в карман джинсов, и на бедре у него словно вздулась шишка, а сланцевая подставка для ручек оказалась у Футбольной башки, и он запустил ею в электрические стенные часы. Но не попал и с досады выругался, а его снаряд лишь царапнул обои и, не натворив больших бед, упал на пол. Но удар об стену прогремел в маленькой комнате, точно взрыв в карьере, откуда этот сланец извлекли на свет. Все подскочили от неожиданности, а неожиданностей Лес не любил. Взбешенный, он с размаху двинул Футбольную башку по плечу.

— Дубина! — рявкнул он. — Мы не за тем пришли!

— Будешь тут крушить, скажут — тут были не порядочные воры, а бандюги, — ухмыльнулся Мик.

— Из-за его дури народ сбежится. Нам надо взять транзисторы — и дёру. Бить-крушить будешь в другой раз…

— А чего дерешься! — проныл Футбольная башка, держась за плечо.

— Это зря… — поддержал Мик.

— Заткнитесь вы! — Разозленный Лес повернулся к тому, кто знал, где тут что: — Слышь, Терри, в каком шкафу?

Терри. Опять. Да еще когда разозлился. Может, когда он зол на своих, он добрей с тем, кто ему помогает? Вот это здорово! — мысленно усмехнулся Терри. Но, может, это и не так. С таким Лесом никогда не знаешь, на каком ты свете.

— Вон в том. Под окном. Левая дверца.

Что толку упорствовать? Только отколотят, а шкафы Лес все равно переломает, пока не отыщет, что ему надо.

Под окном с жалюзи в металлической раме стоял низкий шкаф, дубовый, но выкрашенный в белый цвет, чтобы выглядел современнее. Он-то уж наверняка заперт, это Терри знал. Когда приходишь за приемником, мистер Маршалл всегда его отпирает. Но Лес уже опять уверовал в себя, для него это не помеха. Он многозначительно поглядел на Мика, присел на корточки и очень осторожно, будто хирург во время тончайшей операции на ухе, стал поворачивать нож в замке. Ему ясно было — шкаф старый, крепкий, такой пинком не откроешь, только зашибешь пальцы, и скачи потом на одной ноге по комнате всем на потеху. А с замком этим он справится, это ему раз плюнуть.

В полминуты дверца была открыта, нож сунут обратно в карман джинсов, и вот Лес дорвался. Наконец-то! Он горел жадным нетерпением, действовал и ловко и грубо, точно палач. Порывисто сунулся внутрь. Вот оно, ради чего он здесь, ради чего угрожал, и запугивал, и вел их: он знает, на что пустит деньги, которые теперь выручит, и, точно голодающий, который дорвался до кладовки со съестным, он запустил руки в шкаф. Глаза его блестели, из носу текло, в горле как-то странно булькало.

— И всего делов! — сказал он и громко, пронзительно, гнусаво засмеялся. — И всего делов, черт возьми!

Джарвиз направлялся к первому из тех шести классов, которые еще предстояло осмотреть, и его здоровое ухо было обращено к левой стене коридора, а за этой стеной помещался директорский кабинет. И он услышал: что-то ударилось об стену, и тотчас раздались громкие сердитые голоса. Это уже не ошеломило его — открывая одну за другой двери классов, он чего-то в этом роде и ждал. Вот, значит, они где! И, судя по голосам, — ребятня. Ясно! Он не спешил, не кинулся вслепую прямо в кабинет, он ведь старый вояка, стреляный воробей; нет, он тихонько отворил дверь в вестибюль, проскользнул туда и ловко — теперь и ключи и пальцы отлично слушались — запер ее за собой. Он готовился к броску в атаку, и, как в былые времена, перед тем как выскочить из окопа, в нем поднялось до боли острое волнение, и тело сразу стало моложе лет на десять. Он пригляделся к вроде бы закрытой двери канцелярии, потом подкрался к входной двери и запер ее; и точными движениями пехотинца, готовящего штык к бою, расстегнул пряжку своего широкого кожаного пояса. Дернул, еще раз, еще; повернул, еще раз, еще, потянул, еще раз, еще. Есть! Свободный от пряжки конец ремня обернул вокруг правой кисти и осторожно приблизился к комнате секретарши — голова вздернута, один глаз подозрительно прищурен, другой зорко подстерегает опасность. Тревога! К бою готовсь!

Через комнату от него Лес созерцал добычу и пускал слюни от удовольствия. Он ведь толком не знал, какой будет улов, думал выручить за все фунта три, а может, и пять-шесть; но транзисторы, которые тут оказались, ошеломили его, в голове стали зарождаться грандиозные планы. Насколько он помнил, хотя в свою школу заглядывал не часто, проводка для радио была во всех классах. Но хорошие приемники штука очень дорогая, и начальные школы обходятся плохонькими, маленькими транзисторами. А эти — большие, сантиметров тридцать на десять и двадцать в высоту, у них так легко выдвигаются длинные антенны, и целых четыре диапазона, и есть гнезда для магнитофона и наушников. Отличные транзисторы — полированное дерево, удобные ручки, и корпус перехвачен сверкающим ободком нержавеющей стали.

— Шик! За такие монету не пожалеют!

— Машинки что надо…

— Ай да Лес, котелок варит…

— Не гляди, что ряшка страхолюдная…

Транзисторов было шесть, и на каждом — наклейка с номером, чтобы Маршалл мог давать их по очереди и чтобы поровну садились батарейки. Без особой охоты Лес дал каждому по транзистору и один отставил на стол — для себя. Последний, под номером шестым, сунул в руки Терри:

— Этот тебе, на сохранение, до завтра. Так что ты теперь по уши завяз, вместе с нами, сечешь? Ты теперь из нашей шайки и добычу дома укрываешь. А завтра вечером в полпятого притащишь его в лощину, на самое дно, к сточному колодцу. Да без дураков, ясно? Гляди никого с собой не приведи! Если кому проболтаешься, папаше или там полиции, самому будет хуже — нас-то не найдут и машинки не найдут и решат, ты им наврал с три короба: напугался, что поймали, и все выдумал. Я-то знаю, как у них мозги устроены. Ясно?

Лес шмыгнул носом и глядел на Терри, ждал ответа. Терри крепко прижал транзистор, будто нежеланное дитя. Отчаяние окутало его, словно облаком ядовитого газа, голова шла кругом, мутило, и он не мог вымолвить ни слова.

Лес опять шмыгнул носом, утер его мокрым рукавом.

— Ну?

Терри кивнул. На большее сил не нашлось. Выбора-то ведь нет, верно? Но словами он уговор не скрепил.

Лесу, видно, хватило и кивка, он отвернулся. Но оказалось, молчание Терри сослужило Лесу куда более важную службу, чем сослужили бы любые слова. В просвете тишины, который оставлен был для ответа Терри, явственно послышался звук шагов: кто-то вошел в вестибюль.

— Тихо! — прошипел Лес. — Живо! Сюда идут! Рвем когти!

Началась паника. Взломщики шумно, бестолково заметались из угла в угол, точно мухи в банке из-под варенья, — сталкивались друг с другом, налетали на мебель, ударяли об нее транзисторами, спотыкались о ковер. Только Терри стоял столбом — его сковал страх. Все разом выкрикивали несообразные советы, сквернословили, на чем свет стоит кляли Леса. Только Деннис не потерял головы. С неожиданной силой он с маху двинул стол к двери, припер его вплотную — толковый поступок, который заставил всех немного опомниться, и наконец среди криков послышалась команда Леса:

— Окна! Живо! Поднимай, к черту, жалюзи, открывай окно!

Но жалюзи хлопали и не поддавались; казалось, их пружины приспособлены для чего угодно, только не для своего прямого назначения. Пластинки открывались и закрывались, один край шел вверх, другой стоял на месте, и под конец, смятый, искореженный пластик косо заклинило по диагонали окна. Но вот Мик подлез под жалюзи, надавил на них спиной, и тогда удалось ухватиться за металлический запор окна.

— Живо! Давай вылезай!

Толкаясь, мальчишки в панике сгрудились около Мика, только Деннис оставался на другом конце комнаты, нажимал на стол, удерживая дверь, на которую теперь напирали с той стороны.

— Впустите, вы, хулиганье! Не откроете, хуже будет!

Если б волнение мальчишек не передалось и сторожу, еще недавно такому хладнокровному, собранному, он не толкал бы дверь, а потянул ее на себя и тогда если уж не всех, так кого-нибудь сразу бы поймал. Но находчивость Денниса и спешка, в которой действовал сторож, помогли им выиграть решающие секунды.

С трудом протискиваясь через едва приоткрытое окно, налетчики — все, кроме Леса, — забыли про громоздкие транзисторы. Терри свой уронил, остальные валялись на столе, на стуле, на ковре. Только Лес взобрался на белый шкаф не с пустыми руками: он вылез из окна с двумя транзисторами — ухватил их за ручки одной рукой, неловко, будто старуха, которая садится в автобус с набитыми сумками.

Деннис, из тех храбрецов, каких за воинскую доблесть награждают высшим орденом, крестом Виктории, героически держал дверь до последнего мгновения, пока все не выбрались, и лишь тогда сам кинулся к окну. Быстрый, ловкий, он с привычной легкостью нырнул в проем. Но никто его не преследовал, никто не вбежал в директорский кабинет. Джарвиз был не так уж глух, и по доносящимся до него крикам, по треску и хлопанью жалюзи понял, что мальчишки выбираются через окно. Еще прежде, чем Деннис перестал удерживать дверь, сторож кинулся к выходу, чтобы перерезать путь этим поганцам.

Дернуло ж его запереть выход! Теперь потеряны драгоценные секунды. И все же он быстро открыл двери, сбежал по ступеням под дождь — по-прежнему лило как из ведра — и в сумрачном свете успел разглядеть четырех, не то пятерых мальчишек, которые удирали от дома, точно мокрицы от горящего полена.

— Сюда, к воротам, в проулок!

— Давай скорей! Погоня!

— Стой! Стой, говорю!

Джарвиз отшвырнул пояс — только путается в ногах — и кинулся бежать, как помнилось ему с давних времен, по всем правилам спринта. Мальцы-то были быстроногие. Один, удиравший последним, опередил двух других и перемахнул через ворота сразу за теми, кто вырвался вперед. Но другой, у которого чем-то заняты были руки, бежал медленней, и сторож подумал, может, удастся его поймать, но больше надежды поймать мальца, который трусцой бежит за ним.

Этим последним был Терри. Слишком он набегался в тот день, хватило бы на всю жизнь, и теперь ноги не желали слушаться. Он знал, старик Джарвиз настигает его и уж если поймает, за другими гнаться не станет. Надо быстрей. Надо бы крикнуть — пускай ему помогут перелезть через ворота. Скорей бы к маме. Он бежал, вдыхал смесь воздуха и дождя и въяве переживал свой страшный сон: снова гнался за ним тот орущий человек, и настигал, и хватал цепкими пальцами, снова тот ужас, что терзал в ночные часы; бежишь и не можешь убежать, а мама стоит и не оборачивается, не видит, не слышит его беззвучных криков о помощи.

Лес раньше него добежал до ворот, подсунул в просвет транзисторы и лишь потом стал перелезать, на это ушли какие-то секунды; он лез медленно, неуклюже и загородил дорогу Терри. Теперь не убежать! Шлепающие шаги, тяжелое дыхание старика Джарвиза уже тут, за спиной, Терри пытается крикнуть Лесу — и не может, задохнулся. Скорей! Скорей! Сейчас Джарвиз его схватит. Но вот Лес соскочил на ту сторону, нагнулся подобрать добычу, и Терри с маху безнадежно кидается на ворота. Хватается за верхнюю перекладину, мокрую, скользкую — не удержаться; оборачивается — лучше уж сдаться, пока Джарвиз не сцапал его сзади.

— Скорей! Держись, Терик! Живо! Давай руку!

В панике Терри опять повернулся к воротам. Молча, послушно протянул обе руки, собрал последние силы для прыжка. Пропал! Сейчас Джарвиз его сцапает. Но Лес ухватил, стиснул его запястья, и в последнюю секунду отчаянным, мучительным рывком Терри перевалился через ворота и шлепнулся носом в землю по ту сторону.

Он забарахтался, поднимаясь на ноги, и вдруг напоследок сверкнула молния, стало светло как днем, и сквозь раскаты грома Терри услышал: сторож с разгона треснулся о ворота и громко выругался.

Слава богу! Все. Старик теперь не опасен. Пока он будет возиться с воротами, их и след простынет. У последних беглецов разом прибыло сил, и, подхватив по транзистору, они помчались по дороге. Один трофей победно сжимал грубыми лапами Лес. Другой неохотно слабыми, дрожащими пальцами держал за ручку хрупкий паренек в мокрой черной рубашке. И, прежде чем каждый побежал своей дорогой, они обменялись несколькими словами, которые накрепко их связали.

— Не забудь, — бросил Лес, — завтра. Полпятого. И чтоб один. Буду ждать поблизости…

— Ага. Ладно, — отозвался Терри со вздохом, перешедшим в всхлип, может, оттого что бежал. Но нет, не оттого. Страшный сон еще не кончился — вот что означал этот всхлип.

9

В той части мира, где находился Терри, было темно. Где-то еще сияло солнце, где-то был свет, но в этой части Лондона из-за грозы стемнело рано, а фонари не горели — особые устройства, которые включали их лишь в определенный час, не умели перестраиваться смотря по обстоятельствам, — и тьма гуще обычной укрывала Терри, когда он под моросящим стихающим дождем, прижимаясь к стенам, бежал домой.

Сто раз твердил он в уме, с чего начнет: «Прости, пап, я играл на улице, и вдруг гроза, я спрятался на пустоши, ждал-ждал, дождь не кончается, ну, пришлось бежать домой, боялся, вы волнуетесь». Даже ему самому слова эти казались чересчур заученными, и опыт подсказывал — досказать до конца, как на сцене, не удастся, его непременно перебьют. Но все равно, такова суть, это его оправдание, а уж остальное придется придумывать по ходу дела.

Транзистор бил его по мокрым коленям, а он бежал и в уме все повторял: «Прости, пап, я играл на улице, и вдруг гроза…» Он уже решил, что правды не скажет. И больше об этом и не думал. Слишком внушительно растолковал ему Лес, что будет, если он проболтается. Вот если б его поймали или узнали, тогда другое дело. Но ни того, ни другого не случилось, и всего проще и легче, всего безопасней держаться Леса и завтра отдать ему транзистор. И на этом все кончится. Первое время будет немного не по себе в школе… и с папой сегодня будет не так-то просто… но все-таки это лучше, чем если заподозрят, будто он по доброй воле присоединился к шайке Леса. От подозрений никто не застрахован, даже мальчики из самых обыкновенных благополучных семей, — ведь сколько так называемых почтенных граждан попадает за это в тюрьму. Даже полицейские попадают в тюрьму из-за какой-то… как ее… коррупции. На что ж тогда ему-то надеяться? Нет, остается одно: пробраться в дом незаметно, транзистор спрятать от родителей… и от проныры и ябеды Трейси… и пускай ругают за то, что оставался на улице и промок. Вот и все. Другого пути нет. Люди всегда стараются как-то примениться даже к самому трудному положению, это Терри знал; человек всегда надеется на лучшее, такова его природа, и Терри не был исключением.

Вот только как быть с этой тяжелой штуковиной, что бьет его по коленкам? Сперва надо от нее избавиться, а потом уже идти в дом: к себе в комнату транзистор нипочем не пронести незамеченным, во всяком случае сегодня.

И вдруг Терри осенило. Бак для мусора. Можно пройти с заднего двора, проскользнуть мимо гаража, сунуть транзистор в бак, а уж после идти в дом. Внутри этого бака — мешок из черного пластика; мусорщик каждую неделю оставляет ого там, чтоб легче доставать мусор, и надо только вытащить мешок с мусором, сунуть транзистор на дно, и мешок опять на место. До понедельника, когда приедет мусорщик, никто мешок вынимать не станет, а до тех пор он заберет транзистор по дороге в лощину или улучит минуту и унесет к себе в комнату. Там у него есть тайник, про который никто не знает: старый, заделанный досками камин; если снизу надавить, верх можно подковырнуть ногтями, и он отойдет. Недавно, поссорившись с Трейси, он спрятал туда ее туфли, она искала-искала, прямо взбесилась, а все равно не нашла, так что для приемничка место надежное.

Вот уже и дом, даже слишком быстро. Терри миновал свой поворот, нырнул в проулок и уже идет задворками. Никаких помех на пути, к счастью, не встретилось, но он бы с радостью еще медлил и медлил. В полукилометре отсюда его оправдания казались куда убедительней. Но теперь вот она, роковая, решительная минута. Когда он снова начал мысленно повторять свое объяснение, живот свело ледяной судорогой. «Прости, пап, я играл на улице, и вдруг гроза…»

Мусорный бак — у самых ворот, рядом с гаражом. Он стоит на виду, но сейчас уже темно, из дома не углядеть, как Терри прячет приемник, и, к счастью, бак пластмассовый, так что и услышать не услышат.

Справиться с мешком оказалось трудней, чем думал Терри. Мама всегда открывала его и края отворачивала на край бака — когда мешок пустой, это очень просто, и потом всю неделю он так и держится. Но чем больше набирается мусора, тем больше мешок раздувается, — вытащить его было нетрудно, а вот засунуть обратно оказалось задачей не из легких. Терри провозился минут пять. Держишь ближнюю сторону мешка — дальняя не желает как следует выворачиваться, берешься за дальнюю сторону, только ее отпустишь, чтоб заняться ближней, — и мешок соскальзывает в ящик. Терри совсем упарился и под конец махнул на все рукой — транзистор остался лежать на дне ящика, лицом вниз, а мешок скособочился, повис на стенке только одной стороной, но все равно надежно укрывал спрятанное.

Теперь — к черному ходу. Ох, и попадет же ему за рубашку! Но ничего не поделаешь, придется терпеть; да притом отец наверняка уже знает, что он наговорил перед тем, как убежать. А может, они обрадуются, что он вернулся, даже и вовсе ругать не станут. Но так или иначе, к утру все это будет уже позади; потом придется весь день ломать комедию в школе — прикидываться невинным, врать и не краснеть, — а вечером он отдаст Лесу транзистор, и опять начнется простая, обыкновенная жизнь.

Вот только взять этот барьер…

От волнения он нечаянно толкнул кухонную дверь с такой силой, будто хотел не взять барьер, а пройти напролом, и она так грохнула, мертвый и тот проснулся бы; если он надеялся, прежде чем предстать перед родителями, вытереть волосы и как-то привести в порядок рубашку, он сильно ошибался.

— Мать честная, рыбка золотая, да где ж тебя носило?

Терри заморгал, ослепленный белым неоновым светом. Он никак не думал, что они в кухне. Значит, начинается! И мать и отец, оба в пальто, как-то неловко стояли около плиты и раковины. Оба резко повернули головы, словно их застукали на месте преступления. То ли они ссорились, то ли в семье кто-то умер: у мамы лицо в красных пятнах, папа барабанит по чайнику — явно что-то стряслось. Терри невдомек было, что все это из-за него.

Хотя поначалу о пропавшем сыне больше тревожился отец, но первой к Терри кинулась мать, обняла, стала целовать мокрый лоб.

— Господи, да ты только погляди на себя! А твоя чудная рубашечка! Где ж ты пропадал, негодник? — Она всегда так его называла, когда старалась показать, что сердится, но каждое ее движение выдавало правду, и Терри понимал: она хоть и сердится, а все равно любит его. — Мы так переволновались. Гроза, молния, а ты на улице. Мы уже ездили тебя искать, да без толку…

Она все не выпускала его, крепко обнимала, так что с него текло, отводила со лба промокшие волосы. И внезапно, как бывает, когда накатит тошнота, Терри почувствовал — не может он больше сдерживаться. После всей злобы, всех угроз наконец-то такая явная, такая неприкрытая любовь — и вот тут-то из самой глубины его существа вырвалось рыдание, и он расплакался. Мучительный, судорожный плач, взрыв отчаяния, тем более горького, что многое, очень многое Терри не мог, не смел выпустить наружу. Но и эта преграда едва не рухнула. Он чуть не проболтался — так огромно было облегчение оттого, что он снова дома, с единственными людьми, кому только и можно все рассказать. Но первым заговорил отец, и сказал он самые простые слова:

— Ну, потолкуем после. А сейчас — в ванну, не то схватишь воспаление легких.

Смутное дурное предчувствие, которое мучило его весь вечер, наконец рассеялось, ему полегчало, но он не был уверен, что сумеет говорить с Терри достаточно мягко. Чтобы окончательно обрести равновесие, он ушел из кухни, а Терри, как ни худо ему было, показалось, что уж слишком быстро все сейчас миновало.

Оказалось, ванна отличное место для размышлений. В ней всегда отлично игралось — лежишь себе совсем один, и даже Трейси не вломится и не помешает, и Терри обычно брал с собой пластмассовых солдатиков; они ныряли с края ванны или плыли на пенном плоту к низвергавшемуся из холодного крана грозному водопаду. Но сегодня вечером он просто лежал и, расслабив вздрагивающие руки и ноги, впитывал блаженство теплой ванны. Отсюда все почему-то виделось не таким уж страшным. Как чудеса акустики придают уверенности человеку, лишенному слуха, и он воображает себя певцом, так пар и вода, ласково обволакивая Терри, возвращали его измученной душе мужество и ощущение защищенности.

Никто не мешал, только раз заглянула мама, хотела убедиться, что он в порядке. На голове у него она заметила ссадину, с которой дождь смыл кровь, да еще царапину на руке, но Терри сказал, это он налетел на дерево, когда в сумерках бежал домой, и она благоразумно не стала больше ни о чем допытываться, только пообещала принести вазелин. И опять воцарились мир и покой.

Он перебирал в уме события последних нескольких часов: ссора с Трейси, отчего все и началось; неприятный разговор с мамой и обида, что с ним обращаются так, будто он совсем еще сосунок; ужас на пустоши; погоня; старый дом у доков; весь этот чудовищный, незабываемый налет на школу и как они ворвались в кабинет мистера Маршалла; и, наконец, бегство и старик Джарвиз, топающий за ним через стоянку для учительских машин. Дома, в тепле ванны, все это казалось диким, невероятным, будто примерещилось в бреду, но вот царапины и ссадины самые настоящие, и в памяти накрепко застряло уродливое, перекошенное лицо. Лес.

Долго, долго он лежал и думал о Лесе. Вода остыла, уже пробирала дрожь, но Терри все лежал и слушал тонкий безжалостный голос, видел злой рот и прищуренные глаза парня с ножом. «Чушка» — это поначалу, когда Лес хотел его запугать; потом «Терри», когда Мик начал задираться, а Терри, наоборот, помогал; и потом «Терик», такое дружеское, когда за ними обоими гнался сторож. Стоп, вот это самое непонятное. Почему? Почему «Терик»? Настойчивая, неотвязная мысль. Почему Лес вдруг заговорил по-дружески? Почему пришел на выручку, когда преспокойно, не рискуя, мог удрать? Может, он просто страховался, в конечном счете спасал собственную шкуру? Да нет, не было в этом нужды: он мог удрать, прихватив транзисторы, и еще неизвестно, кому из них потом бы поверили.

Терри поддел пальцем ноги цепочку пробки в ванне. Сколько ни ломай голову, ответа нет. Одно только он знал, когда собрался вылезть из ванны: на душе полегчало, теперь он, пожалуй, верит, что все обойдется. И еще — ноги, похоже, достают теперь в ванне чуть дальше, чем прежде.

Как- то странно было у них в доме в этот вечер. Джок Хармер, казалось, сердился на всех больше, чем на Терри. К великому своему удивлению, Терри без помех преподнес историю, которую придумал в свое оправдание, никто его не перебивал, только потом отец сказал наставительно: «Ты огорчил маму, Терри, и мы оба переволновались, больше никогда так не поступай», вот и все. Но с Глэдис Джек был хмур и молчалив, как бывало всегда, когда ему казалось, он поставил себя перед людьми в глупое положение, и его совсем разобрала досада, когда начались телефонные звонки и Глэдис пришлось объяснять родным, что все обошлось и они могут не беспокоиться.

Первой позвонила бабушка Хармер.

— Алло? Алло? Глэдис? Это ты, Глэдис? — Старухе и по сей день казалось, телефон в доме вроде бомбы, опасная штука и зловредная. — Я только хочу знать, что с Терри. Хотела позвонить вам раньше, да запуталась в телефонной книжке. Он вернулся, все в порядке?

Глэдис рада была, что он уже вернулся, не то старуха стала бы трезвонить каждые пять минут.

— Да, мама, спасибо. Как мило с вашей стороны, что вы беспокоились!

— Когда?

— Что?

— Когда вернулся?

— А… недавно. Он цел и невредим.

— А-а…

— Спасибо, что позвонили.

— Что ты говоришь?

— Я сказала, он цел и невредим, спасибо, мама, и спасибо, что позвонили…

— А я волновалась…

— Ну да…

— На улице так мокро…

— Ну да…

— Он, значит, вернулся благополучно?

— Да, спасибо, мама.

— Где?

— Что — где?

— Где он был все это время?

— Ну, просто играл…

— Играл?

— Да, мама, играл на улице и попал в грозу.

— А-а. Ну, а Джек нашел свое обручальное кольцо?

— Да, конечно, он его и не терял. Он же сказал вам. Ну, мне надо идти. Джек передает вам привет. И Терри тоже.

— Хорошо, Глэдис. Пока.

— Пока, мама. Пока.

Когда она сказала Джеку, что это звонила его мать, справлялась о Терри, он только и протянул: «А-а». Но по его лицу жена прекрасно поняла, как он недоволен, что своей тревогой из-за сынишки они поделились с кем-то еще. Джек не отрывал глаз от телевизора, но барабанил пальцами по ручке кресла, и ясно было, он мало что видит на экране.

Через четверть часа снова зазвонил телефон. Глэдис опять пошла в прихожую, к телефону всегда подходила она; теперь звонил дядя Чарли.

— Привет, Глэд, я решил, дай-ка позвоню, успокою себя. Ну как, парнишка уже вернулся?

Глэдис присела на нижнюю ступеньку лестницы.

— Да, спасибо, дядя Чарли. С час назад. Он цел и невредим. Играл на улице и попал в грозу и где-то укрылся. Пришел все равно насквозь мокрый, но принял хорошую горячую ванну и теперь в порядке. В общем, все хорошо, что хорошо кончается.

— Прекрасно. Я так и думал, все обойдется. Но всегда ведь хочется знать наверняка, согласна?

— Да, конечно. А как ты? Все в порядке? Все дела кончил?

— Да, конечно, спасибо, Глэд. Только вот еще прикину, кто победит на завтрашних скачках в Риноне, да и лягу пораньше. По телеку сегодня ничего интересного…

— Что верно, то верно. А мы смотрим, хотя показывают всякую ерунду, как всегда по четвергам…

— Не говори. Я и то показал бы кой-что поинтересней. Ну ладно, Глэд, я рад, что все в порядке…

— Спасибо. Будь здоров, дядя Чарли.

— Будь здорова, Глэд. Пока.

Когда Глэдис сказала мужу, кто звонил, глаза Джека по-прежнему были устремлены на экран. Он лишь хмыкнул, но Глэдис поняла: звонок дяди Чарли вызвал у него то же чувство, что и звонок матери, притом он предпочел бы, чтоб ее дядя поменьше встревал в их дела. Но если Джеку телевизор служил сегодня ширмой, а Глэдис и дядя Чарли считали, что показывают ерунду, для Терри все было по-другому. Шла серийная передача о сыщиках и краже драгоценностей, и каждое слово, казалось, метило прямо в него. Между делом полицейские и ювелир отпускали замечания о безнравственности воров, а когда стали рассуждать, какого приговора те заслуживают, Терри готов был сбежать к себе в комнату. Но подходящий предлог не находился, и он поневоле сидел, прикованный к диванчику, и багрово краснел от стыда и сознания вины.

— Ванна была, наверно, слишком горячая, — заметила мама, — а может, ты все-таки простудился.

Но Терри знал, дело не в этом, и ему тошно стало от мысли, что он непременно выдаст себя завтра в школе, если покраснеет. Может быть, выехать на простуде? Но нет, это не годится. Если не прийти, его только скорей заподозрят, и потом, если он пропустит школу, нельзя будет вечером выйти из дому и отдать транзистор. Так что когда Трейси вернулась из молодежного клуба непривычно кроткая и дружелюбная, он пошел спать, и ночь потянулась бессонная, тревожная. Мучило чувство вины, безысходности — мира и покоя, что снизошли на него в ванне, как не бывало, и совсем он не чувствовал себя той невинной овечкой, какой вроде бы имел право себя чувствовать.

10

Когда назавтра Терри пришел в школу, ему показалось — все выглядит уж чересчур обыкновенно. Он бы рад увидеть на воротах объявление: «Школа закрыта в связи с ограблением», или пусть бы обезумевший от горя мистер Маршалл стоял на игровой площадке и спрашивал у всех подряд, что им известно об этой позорной истории. Что угодно, только скорей бы все осталось попади — представить алиби, оказаться вне подозрений и чтоб жизнь вошла в колею. Учительские машины, гудя, пробирались в толпе детей и аккуратно припарковывались каждая на своем месте, носом в стену (директор не любил, когда на кирпичах оставались следы от выхлопных газов); и машина самого мистера Маршалла послушно стояла в ряду с другими. Как всегда, трепыхались на ветру вывешенные «фрау» Джарвиз школьные тряпки, и, как всегда, на игровой площадке толпились ребята, и никто не захлебывался новостями про ограбление. Уж лучше бы Терри увидел здесь полицейскую машину или услыхал какие-то разговоры — тогда, прежде чем проходить через пытку, которая ждет его в классе, можно бы проверить во дворе, как он выдержит испытание и насколько убедительно звучит его рассказ о том, где он вчера был. Да и отгремевшую грозу мало кто поминал, так что не было даже случая обмолвиться, что он почти и не видел ее — просидел весь вечер в четырех стенах. А заговаривать первым явно не стоило — ведь считается, что он ее почти и не видал. И он просто без особого интереса присоединился к спору насчет вратаря «Чарлтонских атлетов» и вообще старался вести себя как обычно, а сам все смотрел, не появятся ли Джарвиз или Маршалл; может, по их лицам он что-нибудь поймет.

Он нарочно оделся совсем не так, как вчера. Черная рубашка испорчена, но он все равно бы ее не надел. Старик Джарвиз, конечно, не больно-то его разглядел со спины, но лучше не искушать судьбу. Он пришел в красном нейлоновом свитере, в серых брюках вместо мокрых джинсов, и в коричневых полукедах взамен промокших вчерашних. Замаскировавшись таким образом, он поминутно оглядывался, не подкатила ли полицейская машина, и рассеянно отзывался на первое попавшееся слово первого попавшегося приятеля.

Школьные друзья менялись у Терри смотря по его настроению. Вообще-то он любил побыть один, но, если хотел, легко притирался к любой компании. Не было у него закадычного друга, с которым он был бы неразлучен. Но он постоянно обменивался комиксами с Джорджи Ли, вместе с Уэллсом по прозвищу «Черпак» радовался грубоватым шуткам, обсуждал пластинки с Марком Тернером и его небольшой компанией и со всеми вместе играл в футбол. Кроме того, он втайне питал пристрастие к Шейрон Дрю, но ему редко удавалось ей это показать, разве что иногда толкнет ее в спину и она и ярости за ним погонится. Был еще Джейсон Браун, к нему Терри ходил в гости; но Джейсон просто жил по соседству, матери их вместе работали, и в праздники или в дождливые скучные дни, когда уж вовсе деваться некуда, можно было к нему завернуть. Ему и в это утро никто особенно не был нужен, и Терри переходил от компании к компании, но держался с краю, поглядывал на дорогу и, навострив уши, прислушивался, не заговорят ли о том, главном.

С колокольчиком в руках вышла миссис Снелгроув, зазвонила, и Терри подобрался к ней поближе. Кажется, лицо у нее напряжено, чуть больше обычного она хмурится, но, может, это ему мерещится; он пропустил вливающуюся в двустворчатые двери правого коридора толпу ребят, прошел следом, окруженный безвоздушным пространством своей тревоги, и тихо пристроился к шумной, толкающейся веренице ребят перед классом мистера Эванса.

Сегодня после обеда предстояли спортивные занятия, и мистер Эванс появился из учительской уже в темно-синем тренировочном костюме и в тапочках. Терри впился и в его лицо — не слишком ли оно озабоченное, не видно ли следов разговора в учительской, — но мистер Эванс был, как всегда, бесстрастен, просто отворил дверь, поманил цепочку ребят в класс и сказал первому:

— Веди, Уэнди.

В классе уже ждала доска с заданием по математике, поставленная, как обычно, накануне вечером, и все принялись за дело, а школа между тем стихала, и учителя проводили перекличку. Терри попытался сосредоточиться, но поминутно взглядывал на дверь, к тому же стремительно приближалось время, когда все пойдут в зал, и деление столбиком никак не ладилось.

Пятница была днем, когда вся школа собиралась вместе; малыши парами входили в зал и присоединялись к старшим. Это важнейшее на неделе собрание вел всегда сам Маршалл — первым запевал псалом, коротко рассказывал что-нибудь нравоучительное, объявлял разные новости и результаты спортивных состязаний; и старшие одобрительно хлопали, а малыши вертели головами из стороны в сторону и ёрзали. Но то было важное событие недели, утро, когда, как говорил мистер Маршалл, «вся школьная семья» благочестиво собиралась вместе на общую молитву, и события этого невысокий, по-старомодному хорошо одетый директор никогда не пропускал.

Терри ждал этого с ужасом. На его памяти только однажды, из-за гриппа, собрание вел кто-то другой. С понедельника по четверг эти собрания по очереди вели все учителя: одни что-нибудь рассказывали, другие ставили со своим классом пьеску, третьи аккомпанировали хору ребят на гитаре или играли на флейте, сами или со своими учениками, но только не в пятницу. Пятница — день мистера Маршалла. Однако когда класс мистера Эванса влился через двустворчатые двери в зал и встал шеренгой у задней стены, Терри увидел, что сегодняшняя пятница — второе исключение из правила. Ибо впереди на месте главного действующего лица, наклонясь над переносной кафедрой и строго глядя на школьников, стояла миссис Снелгроув.

Червячки страха вновь зашевелились у Терри внутри, и не хватило храбрости отозваться на шепот Марка Тернера: «Смотри, Снелгроув! А старикана нет…» Терри знал, Маршалл в школе, он видел директорскую машину и сразу догадался, что отвлекло того от традиционного «семейного» сборища.

Миссис Снелгроув явно не успела подготовиться, и потому, спасибо ей, была краткой. Всю жизнь она преподавала ребятам постарше и в малышах разбиралась плохо: все дети моложе семи казались ей на одно лицо, и, уступая этому взаимонепониманию, она постаралась быть краткой. Под отбиваемый мистером Палмером такт вся школа мигом спела «Всякое дыхание да славит господа», потом она прочла из конца Псалтыри 23-й псалом, а потом все хором стали повторять за ней «Отче наш», но она сбилась, скомкала и кое-как довела «общий час» до конца. Все. Долг был исполнен. Объявлений никаких не последовало, и не успели еще учителя удобно расположиться на стульях, как уже надо было расходиться по классам, и начался обычный школьный день.

Уроки тянулись бесконечно, так казалось всем, особенно Терри. Он мысленно разделил день на четыре части, от перемены до перемены, каждый урок — барьер, который надо взять, перед тем как начнется последний спринт к последнему звонку, означающему конец занятий. Терри знал: близость субботы замедлит темп расследования, худшее останется позади, а на следующей неделе, когда транзистор будет уже в руках Леса, все успокоится и более или менее войдет в колею. По крайней мере, он так надеялся. Во всяком случае, дергаться и волноваться, как сегодня, он тогда наверняка не будет.

Однако всякий раз, как отворялась дверь класса, он так дергался, что к десяти часам уже жаждал, чтобы мистер Маршалл пришел и раскрыл карты; пускай скажет хоть что-нибудь — может, с огорчением сообщит о случившемся и порассуждает о честности или попросит рассказать, кому что известно. Тогда хотя бы все об этом заговорят и можно будет вместе со всеми невиновными возмущаться, что с их школой так подло поступили. Мучительней всего было как раз неведение, страх, что к нему подкрадываются тайком. Вот когда он понял, почему убийц тянет к месту преступления: они, видно, хотят проверить, не оставили ли следов, не грозит ли им опасность из-за какого-нибудь промаха.

В конце концов, трудней всего оказалось одиночество, на которое его обрек страх. Ему уже двадцать раз хотелось пойти к мистеру Маршаллу и рассказать все начистоту. Мысль эта возникала опять и опять, как тема в симфонии: ее начинали шепотом бесплотные флейты — мерещилась спасительная возможность; потом подхватывали струнные, уверенней, быстрей — соблазн рос; и она крепла в решительном, властном звучании меди — неодолимая тяга. Перепуганный, взвинченный, Терри уже несколько раз готов был поднять руку, попросить разрешения выйти, кинуться к мистеру Маршаллу и во всем признаться.

Ведь мистер Маршалл поймет. Конечно, поймет. Глупо было думать, что не поймет, особенно если рассказать про ссору дома, с которой все началось, и как он убежал, и как ему грозили ножом. Конечно же, поймет, в каком Терри был смятении и почему сразу не рассказал правду. Но что-то его удерживало. Что-то ему было еще неясно.

Он притворялся, будто читает про индейцев племени сиу, а сам перебирал в уме все, что может последовать за признанием. Ему зададут миллион вопросов, особенно про остальных, и придется врать — ведь если сказать, где его поймали и откуда эти ребята, его мигом потащат в Нейпирскую школу, поведут из класса в класс, чтоб он их опознал. Или он очутится в Дингроувской единой школе в поисках Леса. Нет, так не годится. Едва ли Лес встретит его по-дружески, великодушно, тихонько скажет: «Ну ясно, тебе податься было некуда, Терик». «Терик». Это тоже останавливало — слово, брошенное с той стороны ворот, когда Лес пришел ему на выручку; почему-то оно так же пронизывало и так же преграждало дорогу, как нож. Словно Лес подверг его некоему испытанию и это испытание он выдержал.

Как же тогда быть? Вот если б придумать каких-нибудь других действующих лиц и перенести действие из лощины на участок Новых домов, тогда можно было бы правдиво рассказать, какую он играл роль в налете, и вернуть в школу спрятанный в мусорном баке транзистор. Вроде толково. И раз он не выдаст Леса, тот наверняка оставит его в покое.

Да, вот это, кажется, неплохо придумано. Самый лучший выход. Нет ведь у него никакого выбора. Он все напряженней следил за дверью класса, просто измучился, и уже нисколько не надеялся, что сумеет дотерпеть до конца уроков, а потом отнести транзистор Лесу. Нет, он изменит имена и пойдет расскажет все директору.

Терри переписывал отрывок из книги о белых колонистах, лишь кое-где заменяя незнакомые слова, но мысли заняты были другим: он искал замену Лесу. Может, пускай это будут два брата — напали на него вдвоем, большие парни, и у каждого по ножу. Или по револьверу. Нет, револьверов не нужно. Не поверят, чтоб за какими-то там транзисторами — и с револьвером. Но у обоих большие ножи. Да. Может, они рабочие со стройки, про каких папа говорил: сегодня здесь, завтра там, где только найдется работа. Да, это хорошо придумано. И вообще, это почти правда; про себя он расскажет все как было, а Леса не выдаст. И как бывало, когда в голову приходила какая-нибудь хорошая мысль, Терри уверенно сказал про себя: «Здорово! Да. То, что надо». Вот только кончит переписывать в тетрадь этот кусок и пойдет во всем признается мистеру Маршаллу. Если рассказать сейчас, до того, как всем станет известно, и рассказать, как он испугался двоих с револьверами… нет, с ножами, ему наверняка поверят. Мистер Маршалл, и мама, и папа — они поймут. Конечно, поймут. «Да, то, что надо». Его отпустило, и он с облегчением принялся списывать с книги последнюю фразу отрывка. Если он сдаст работу, его скорей отпустят в туалет, и ничего не надо будет объяснять мистеру Эвансу перед всем классом. Он торопливо писал, почерк стал крупнее, косой, неразборчивый. Уже почти конец, вот только найти замену для слова «вероломство» и тогда можно идти. Где же словарь? Еще три минутки. «Вот. Хорошо».

Тема шла крещендо. Вступили барабаны, они поддерживали ее; барабаны звали в бой; через две минуты они смолкнут, и он начнет бой за самого себя.

Маршаллу совсем не понравилось поведение полицейского. Питерс был здешний участковый, друг школы, и до сих пор Маршаллу казалось, он отлично справлялся со своей работой. Надо ли было поговорить о правилах уличного движения, организовать ли команду для школьной викторины, остеречь от прогулок с незнакомыми людьми — все у него получалось толково и убедительно. И он всегда готов был прийти на помощь: однажды он даже привел на игровую площадку конного полицейского — показать малышам; и часто помогал старшим ребятам, когда они готовили работу о полиции. Но сегодня утром в голосе полицейского Маршалл улавливал нотки равнодушия, к настоящему преступлению он отнесся с той прохладцей, какая никогда не ощущалась в его отношениях со школой. Казалось, между ними вырос невидимый барьер, или они настроены на разные волны. Полицейский не смотрел ему в глаза, и директор даже подумал, уж не воображает ли Питерс, что это он сам утащил транзисторы. Участковый явно отнесся к краже недостаточно серьезно. Он знай себе хмыкал, да кивал, да отпускал замечания вроде «Да, бывает…» и вел себя так, словно из-за какого-то пустяка, вроде нарушения правил стоянки, вызвали полицейский отряд на автомобилях.

Но Маршалл привык быть хозяином у себя в доме. Привык ставить на своем. И решил, что пора ему вразумить полицейского.

— Я понимаю, мистер Питерс, для вас не новость, что дети забрались в школу и унесли парочку небольших транзисторов, но на мой взгляд, это весьма серьезно, — резко, отрывисто сказал Маршалл, утратив обычную сдержанность благовоспитанного джентльмена. — Для других школ это, может быть, обычно… Беседуя с коллегами, убеждаюсь, что наша школа — исключение из правила, но у нас добропорядочный район, и воровство я терпеть не намерен. Его следует пресечь в зародыше, пока оно не пустило корни. — Маршалл полагал, что высказался достаточно ясно. — Судя по всем признакам, надо думать, мы имеем дело с так называемым «внутренним вором». — Он поднял брови, дожидаясь подтверждения. Питерс неохотно положил на стол каску и вытащил записную книжку. — Они точно знали, в какую комнату войти и какой взломать шкаф. Незаметно, чтобы они рыскали по школе и искали, что украсть. Видимо, они шли прямо сюда. Вы не согласны? — Пусть этому полицейскому станет стыдно, тогда он начнет действовать.

Полицейский задумчиво кивнул и шариковой ручкой аккуратно, по линеечкам что-то записал в блокнот.

— Да, я думаю, вы правы, сэр. Пожалуй, стоит пригласить наших из уголовного розыска и кой у кого взять отпечатки пальцев. Но это можно только у подозреваемых и только с разрешения родителей. У всей школы снимать отпечатки никак невозможно. — Он замолчал, продолжая записывать в блокнот, больше чтоб потрафить директору и репортерам местной газеты, для суда эти записи вряд ли пригодятся. Таким кражам счета нет, за всеми не уследишь. — Но всяком случае, мы возьмем номера украденных транзисторов и их описание сообщим куда надо на случай, если они появятся в подходящих местах. Сидеть сложа руки мы не будем, сэр. Но, боюсь, у нас тут здорово налажена скупка краденого. Все начинается с доков — вы не представляете, сколько всякого добра тайком сбывают с кораблей, а служащие, рабочие, школьники покупают его и думать не думают, что это беззаконие. Так что у воров ваши приемнички не задержатся. Нечего и надеяться. — Он нажал на шариковую ручку и приготовился опять записывать. — Ну, а как, по-нашему, они забрались в школу, сэр, ведь окна и двери не взломаны? — Нападай, защищайся, выкручивайся на все лады, и так изо дня в день, думал он, конца этому нет.

Маршалл сразу учуял тут нечто вроде попытки переложить вину на него. Школа, без сомнения, охраняется неважно, нашлись же какие-то лазейки.

— Видите ли, сторож как раз был в помещении школы — пришел проверить, не протекла ли от дождя плоская крыша, — так что разные двери, которые обычно заперты, были открыты, в том числе и входная дверь. Но Джарвиз считает, что воры каким-то образом влезли в окно зала; понимаете, он там поскользнулся, на полу оказалась лужа, но крыша не протекала. — Маршалл чуть помолчал. — Странная история. Надо будет проверить запоры на всех окнах в зале… — Но об окнах он уже не думал. Полицейский еще не сказал ни слова, но, уж конечно, он теперь подозревает сторожа. В таких вот историях это самое отвратительное. Пока не найдены истинные виновники, подозрение надает на всех и каждого. — Боюсь, больше мне пока сказать нечего… — Директор выпрямился в кресле, нахмурился; его сердило, что он словно бы защищается, а надо бы задать жару этому полицейскому, который не очень рвется исполнять свои обязанности. Но какой-то толк от этого разговора, пожалуй, будет, утешал он себя…

— Ладно, сэр, со сторожем я поговорю и сниму показания с вас обоих. И еще скажу там, в отделе уголовного розыска, может, у них сегодня найдется свободное время…

Маршалл ощутил, как в нем вздымается волна гнева, и еще сильней нахмурился. Что-то, видно, у полицейского на уме. А тот небрежно произнес:

— Надо думать, все это школьное имущество застраховано?

Тут директор окончательно вышел из себя. Так вот оно что! Мало ему было всех этих оскорбительных вопросов. Трудиться отыскивать негодяев, конечно, неохота. Пусть лучше страховая компания заплатит! Если уж так настроена полиция, чем она, спрашивается, лучше преступников? Вечно кивают на страховую компанию и тем успокаивают свою совесть!

Маршалл призвал на помощь всю свойственную его должности холодную внушительность.

— Да, застраховано. Но не в том суть, Питерс. — Он поднялся (так он возвысился над полицейским, тот ведь сидел), оперся костяшками пальцев о стол, заговорил поучительно: — Вне всякого сомнения, кто-то в школе причастен к этой краже со взломом, Питерс, и даже если это вас мало трогает, негодяй должен быть призван к ответу. — Директор был до крайности раздражен, и голос его звучал громче и пронзительней обычного. — Если полиция не займется этим всерьез, преступник останется безнаказанным и над нами же станет потешаться. — Он даже глотнул от волнения, потом продолжал: — Имейте в виду, если сейчас не принять меры, в ближайшее же время вы опять к нам придете, нам не миновать новых происшествий. Мы не успеем оглянуться, как Фокс-хиллская школа станет не лучше Нейпирской, и у нас тоже что ни ночь будут бить окна и устраивать кражи со взломом. — Он уже по-настоящему разгорячился, с трудом перевел дух. — К вашему сведению, в ближайшее время на участок Новых домов переселят жителей из квартала доков, и там полно будет таких вот деточек. Со временем там построят другую школу, но пока нам придется принять их к себе… — Он скорчил гримасу, словно глотнул рыбьего жира. — И все у нас пойдет вкривь и вкось еще до того, как они к нам явятся. Если я не остерегусь, мои добропорядочные семьи заберут своих детей и определят их в частные школы. Так что если не возражаете, пока еще не поздно, будьте столь любезны принять меры…

Полицейский промолчал — для бывшего питомца Нейпирской школы то был верх дипломатического такта.

— Самое малое, что вы можете сделать, — пройдите по классам и что-нибудь такое скажите, чтоб нагнать страху на этих мерзавцев. Разве это уж так трудно?

Взору Питерса ясно представилась ядовитая жалоба на столе начальника. Полицейский всегда между двух огней: что бы ни случилось, на него обрушиваются с обеих сторон.

— Хорошо, сэр, сделаю, если, по-вашему, это поможет.

— Благодарю вас, мистер Питерс. — Директор выпрямился. — Поговорите со сторожем, а потом, пожалуй, начнем с четвертого класса. Сторож вас ждет. Он как будто может вам описать одного из участников налета — не бог весть какие сведения, но, возможно, кому-нибудь они что-то подскажут…

Питерс — человек крупный, и, когда он неожиданно появился в классе в сопровождении невысокого, но властного мистера Маршалла, вдруг стало тихо, будто выключили радио. Головы повернулись, глаза распахнулись, рты приоткрылись. Терри чуть не подскочил от страха, но совладал с собой, только руки затряслись, не удержали книгу об индейцах племени сиу, и она шлепнулась на пол.

По классу пошел шепот:

— Смотри-ка…

— Сам Питерс!

До сих пор смысл всей деятельности участкового в школе заключался в том, чтобы внушить ребятам, что блюститель закона им друг и ему можно поведать свои беды, но сегодня Маршалл воспользовался им как пугалом, и успех его в этой роли превзошел все ожидания. Когда он вошел, чуть ли не у всех по той ли, по иной причине сердце так и затрепыхалось. Терри крепко сжал губы, чуть передвинулся, чтобы видеть все, но быть не слишком на виду, и вцепился в стол, точно в поручни на корабле, готовый выдержать натиск шторма. Вот уж не вовремя — еще несколько секунд, и ничего бы уже не случилось.

Маршалл строго соблюдал правила учтивости:

— Вы позволите, мистер Эванс?

— Разумеется, мистер Маршалл, пожалуйста.

Директор сложил руки на животе, обвел проницательным взглядом класс и, приковав к себе все взоры, заговорил.

— Сегодня в Фокс-хиллской школе печальный день, — с чувством объявил он, — ибо я вынужден сообщить вам, хотя кое-кому из вас это, может быть, уже известно, что вчера вечером несколько мальчиков вошли, вернее забрались в школу, в нашу школу, проникли в мой кабинет, открыли там шкаф и убежали с двумя нашими транзисторами. — Тут он на минуту замолчал, чтобы все успели осознать сказанное, и ребята принялись переглядываться.

Иные девочки громким шепотом выразили возмущение и недоверие — и Терри тоже. Маршалл еще помолчал — он по-актерски нагнетал напряжение, умело рассчитал время, когда следовало продолжать.

— Если бы не бдительность мистера Джарвиза, они унесли бы все шесть транзисторов!

Точно ветерок по пшеничному полю, по классу опять прокатилась волна преувеличенного ужаса — те, кто промолчал в первый раз, были рады воспользоваться случаем. Маршалл опять выждал, чтобы волнение утихло.

— Итак, нам нужна ваша помощь, ибо случай этот запятнал доброе имя Фокс-хиллской школы и мириться с таким позором я не намерен. — Последние слова прозвучали точно барабанная дробь. — Паршивая овца заразит все стадо… Болезнь надо пресечь в зародыше. Как вы полагаете, мистер Эванс? (До мистера Эванса, который уже знал о краже и не сводил глаз с ребячьих лиц, вдруг дошло, что слова эти обращены к нему, и он усиленно закивал.) Так вот, извольте внимательнейшим образом выслушать то, что сейчас вам скажет мистер Питерс, наш участковый. И я рассчитываю, что все вы, как он вправе ожидать, пойдете ему навстречу. — Директор повернулся к полицейскому и сказал громко, официально: — Прошу вас, мистер Питерс.

Весь класс замер в ожидании. Пока полицейский прокашлялся, никто не мигнул, не шелохнулся.

— Спасибо, мистер Маршалл. Так вот, ваш директор уже сказал, из школы украли два транзистора, и у нас есть кой-какие доказательства, что кто-то из учеников, может и не один, кто именно, нам пока неизвестно, пожалуй, кое-что об этом знает. И еще нам описали одного паренька, который, пожалуй, может нам помочь расследовать это дело. Так вот, слушайте повнимательней, может, вы этого паренька знаете. Если догадаетесь, кто это, не кричите сразу, а подойдите ко мне потом и тихонько скажите. — Как и многие полицейские, разговаривая с детьми при учителях, Питерс говорил невыразительно, почти застенчиво, тусклым голосом, а слова старался произносить чересчур отчетливо, будто профсоюзный оратор. Но записную книжку он раскрыл привычным движением, как в суде, и прочел: — Там было четверо или пятеро мальчиков лет одиннадцати, сторож, мистер Уолтер Джарвиз, видел, как они убегали. — «Уолтер» вызвал смешки, но Маршалл одним взглядом их прекратил. — Один из ребят, возможно, немного постарше. Один из убегавших был в синих джинсах и в черной либо серой рубашке. — Питерс произнес это подчеркнуто, с расстановкой, а затем докончил скороговоркой, так как это их ужо не касалось: — Кто-то из ребят на бегу помянул про телевизор, но украдены два транзисторных приемника марки «Великоленный-70»…

Он захлопнул блокнот, и класс загудел, а лицо Терри так и запылало, его жгли тридцать пар глаз. Ведь все накануне видели его гордость — его новую рубашечку, даже мистер Эванс ее похвалил, и Терри понимал, они только в первый миг засомневались, да к тому же участковый велел помалкивать, не то кто-нибудь уже выкрикнул бы догадку. Но думают они все, конечно, то же, что и он, и, затаив дыхание, не в силах пошевелиться, он с отчаянием смотрел на Питерса. Он не смел посмотреть ни на мистера Эванса, ни на директора, не смел ответить на косые взгляды одноклассников. Молчание длилось вечность. Скоро он не выдержит — мигнет, проглотит ком в горле. Но он все-таки сдерживался, сдерживался, пока от старания не шевельнуть головой не начал вздрагивать затылок и шею не свела судорога — верные признаки, что ты виноват, их наверняка заметил и распознал весь класс.

Теперь наконец Маршалл заговорил спокойнее, не так пронзительно и отрывисто:

— Да, тут есть о чем поговорить, есть о чем подумать. И вот что я вам еще скажу. — Он оперся о первую нарту, подался вперед. — Я убежден, что кто-то в нашей школе кое-что о случившемся знает, и поверьте мне, уж я постараюсь доискаться, кто это. А если в ближайшие день-два транзисторы не будут возвращены в целости и сохранности, придется мне, пожалуй, отменить летнюю поездку третьего и четвертого классов в Булонь катером на воздушной подушке. Деньги вашим родителям вернут, и я им напишу, почему поездка отменяется. Они поймут, что я намерен искоренить зло. Если к школе такое отношение, с какой стати школа будет выбиваться из сил, брать на себя столько хлопот ради вашего удовольствия? Итак, если вы об этом происшествии что-то знаете, или вам кажется, что знаете, или вы кого-то подозреваете, поставьте меня в известность. И помните, — прибавил он, чтобы их не мучила совесть, — рассказать то, что поможет возвратить вашу собственность, собственность вашей школы, вовсе не значит стать доносчиком.

Вот оно. Директор нанес удар по самому чувствительному месту, и ошеломленные ребята еще молчат, но это затишье ненадолго, сейчас на Терри обрушится град обвинений. Поездка в Булонь стоит немалых денег, о ней мечтали с начала весенней четверти и деньги собрали не сразу, их вносили еженедельно. То было совсем особенное путешествие, затеянное в честь того, что в школе уже второй год изучают французский язык, и этой приманкой то и дело помахивали перед носом у ребят, отчего она становилась только еще соблазнительней. Пригрозив отменить поездку, Маршалл разом добился, чего хотел: преданность школе взяла у ребят верх над дружбой. Если приходится выбирать между Булонью и Хармером, ясно, что победит Булонь. Терри это понимал. Он ждал, кто из ребят заговорит первым. Кто же это будет? Еще несколько секунд — и его выдадут ради путешествия во Францию; он упустил время, не успел их опередить. Теперь ему не так-то легко поверят, он утратил доверие — а все потому, что хотел сперва кончить работу!

Но еще прежде, чем иуды успели объявиться, в классе прорезался некий бесплотный голос. То прикрепленный к мундиру Питерса служебный транзистор призывал его к делам более неотложным, и пришлось ему попросить извинения и отправиться туда, куда его призывали.

Маршалл пошел проводить его, но на прощанье сказал:

— Помните, четвертый класс, если подведете меня, подведете самих себя…

Он уже хотел закрыть за собой дверь, но следом решительно зашагал мистер Эванс.

— Если можно, я хотел бы вам кое-что сказать, мистер Маршалл, — сказал он негромко и тоже вышел.

И тогда Терри понял, его песенка спета.

— Признавайся, Хармер!

— Давай, давай, Терри Хармер. Мы же знаем, это ты!

— Поглядите на него! Красный, как свекла!

Если прежде в ребятах и шевельнулось было сочувствие к однокласснику, оно исчезло без следа; сомнения рассеялись. Теперь весь класс был точно свора гончих, которая кидается на затравленную лисицу: все лаяли взахлеб, стараясь заслужить подачку. Терри возражал. Что еще ему оставалось? Любая лисица отбрехивается, пока ее не прикончат.

— А черную рубашку почему сегодня не надел, Хармер? Вчера как фасонил.

— Мама больше не велела надевать.

— Вон что? А где вчера вечером был, а?

— Дома сидел.

— А делал что?

— Телек смотрел…

— Вон что? А чего смотрел?

— Скотленд-ярд…

— Это поздно показывали. А до того?

— Поп-музыка.

— Вон что? А выступал кто?

— Э…

— Не знает! Врешь, ничего ты не смотрел! Это он! Давай признавайся, Хармер!

— Признавайся, Хармер! И давай тащи обратно транзисторы, не то излупим!

— Ты наделал дел, а нам отдуваться?

— Точно…

— Эванс знает. Пошел говорить Маршаллу!

— Сразу сообразил.

— Давай тащи их назад, Хармер! Не то видал?…

Когда тебе сгоряча просто покажут кулак, — это одно, так, бывает, и отец пригрозит. Но когда крепко сжатый кулак — даже костяшки побелели — уже у тебя под носом, тут не до шуток. Злобные выкрики больше ни к чему, и так ясней ясного: он теперь между двух огней — между этой оравой и Лесом с его командой; правда, сейчас он спасен, в класс неожиданно вернулся мистер Эванс, но, конечно, спасен ненадолго, самое трудное впереди. Теперь уже мало просто рассказать историю, которую он сочинил, надо еще вернуть транзисторы, другого выхода нет. Весь класс как на иголках, все только и ждут звонка на перемену, и Терри понимает: Лес или не Лес, нож или не нож, «Терик» или не «Терик», а пора открыть кому-то всю правду. И когда за ним пришла секретарша и сказала, что мистер Маршалл требует его к себе в кабинет, он пошел на место преступления не со страхом, а скорее с облегчением.

11

Маршалл нарочно не спешил посылать за Терри и покуда кое-что успел: во-первых, достал из шкафа и просмотрел личное дело Терри и, во-вторых, привел кабинет в такой вид, чтобы сама обстановка ударила по мальчишке. Занялся он этим сразу после разговора с несколько озадаченным Эвансом.

По словам учителя, накануне Терри был одет именно так, как описывал сторож, и оба наставника призадумались, насколько вероятно, что он замешан в краже. То приподнимаясь на носках, то опускаясь, Эванс негромко поделился своими опасениями и тотчас пояснил: слова его вовсе не означают, что он уверен в виновности Терри, просто мальчик подходит под описание, данное сторожем; но, с другой стороны, он, Эванс, не мог не заметить, как вели себя остальные дети, слушая краткую речь полицейского; оба педагога хорошо знали ребячьи повадки и понимали, что глаза невиновного иной раз могут сказать больше, чем уста виноватого. Оба поняли еще одно и почувствовали, что и сами не без вины: оказывается, они очень мало знают мальчика, на которого пало подозрение. Он из тихих, со средними способностями, о таких учителям всегда трудно дать письменный отзыв или заинтересованно беседовать с родителями. Для обоих он был просто одним из множества серых, неприметных середнячков.

Они стояли в коридоре у окна и смотрели во двор, словно разговор шел о растущих там кустах.

— Держится он немножко особняком, то, что с него спрашивают, выполняет, но не слишком усердно; в озорных выходках участвует редко. Но, в сущности, я его не знаю. Иногда он играет в футбол в моей первой команде, но определенное место за ним не закреплено… — Мимо шла девочка с журналом, и мистер Эванс помолчал. — На рождество я виделся с его родителями — спокойные, внимательные люди. Беседовать с ними очень приятно…

Маршалл нахмурился, почесал макушку оправой очков.

— Да, я тоже их видел. Но как-то они мне не запомнились. Вот старшую сестру его я, кажется, помню…

— Трейси. Первый год училась у меня в классе. Славная девочка, но ничем особенно не блещет…

Оба молчали; больше, кажется, сказать было нечего.

— Ну хорошо, мистер Эванс. Я просмотрю его личное дело и потом пошлю за ним. А пока сами ничего не говорите…

— Да. Хорошо.

Они разошлись, ничего больше друг другу не сказав, словно тайные агенты после секретного совещания; Эвансу предстояло успокоить разбушевавшиеся в классе страсти, Маршаллу — подготовить кабинет и собраться с мыслями.

Личное дело Терри помогло директору не многим больше, чем разговор с Эвансом. Там было сказано, где и кем служит его отец, был адрес, но через все характеристики, начиная с приготовительного класса, ясно прочерчивалась эдакая средняя линия — «довольно спокойный», «послушен», «успеваемость в пределах нормы», «способности средние». Опереться тут особенно не на что: ни случаев мелкого воровства, ни родственников с тюремным прошлым. Судя по адресу, Терри не из шикарного квартала Новых домов к западу от школы, который вырос тут после войны; и родители его не из тех, что вечно осаждают школу какими-нибудь жалобами. И, значит, Терри остается своего рода загадкой: тихий, ничем не выделяющийся мальчик, похоже, никто его толком не знает; даже по фамилии не запомнился, его легко спутать с двумя-тремя другими мальчиками, хоть он и учится здесь уже шесть лет.

— Мне нужно еще пять минут, а потом пойдите и приведите ко мне Терри Хармера, — сказал Маршалл секретарше, миссис Бейкер, и занялся подготовкой кабинета.

Поставил посреди пустого стола каменную подставку для ручек, распахнул дверцы взломанного ворами шкафа и искусно, как на витрине, расставил на нем оставшиеся транзисторы. Потом приготовил самопишущую ручку, в настольном блокноте открыл чистую страницу, выправил манжеты сорочки и уселся на мягкий стул, дожидаясь Терри. Он подумал было даже надеть свою университетскую мантию, чтобы походить на судью, но она была дома, ее гладили. Так он сидел и терпеливо ждал Терри, обдумывая, как всего верней подобрать ключ к этому тихому, непонятному ученику.

Миссис Бейкер отлично умела доставить ученика в кабинет директора. Она ни во что не вмешивалась. Никогда не знала, зачем он их вызывает: карать или миловать; была с ними всегда вежлива, но в разговоры отнюдь не вступала. Терри-то, конечно, прекрасно понимал, почему его вызвали, и, по правде сказать, уже не боялся — теперь он скорее ждал худа от Леса и от одноклассников. И ничуть не сомневался, что мистер Маршалл ему поверит. Должен поверить. Ведь это правда. Он виноват только в одном: что не признался раньше, но при том, как все сложилось, конечно же, это простительно.

Миссис Бейкер постучала в дверь директорского кабинета.

— Терри Хармер здесь, мистер Маршалл, — объявила она, дождалась резкого «прошу», легонько подтолкнула Терри в спину, и он очутился в кабинете перед исполненным величия директором.

Маршалл начал со старого, верного приема, к которому почти всегда прибегал в подобных случаях. Он молча смотрел в раскрытую перед ним папку, и нос его под сползающими очками брезгливо морщился, словно там было написано такое, о чем порядочному человеку лучше и не знать. Ученик тем временем успевал осознать, где он находится, и с трепетом ощутить собственное ничтожество, а сегодня Терри должен был еще и разглядеть продуманно, как на сцене, расставленные улики. В такой позе директор пребывал обычно несколько секунд, тщательно выбирая миг, когда следует заговорить.

Выждав с полминуты, он поднял глаза от папки, снял очки, пристально посмотрел на Терри и пустил в ход еще один испытанный прием.

— Я полагаю, ты хочешь мне что-то сказать, — проговорил он.

Прием этот почти всегда удавался. Только самые закоренелые или уж вовсе ни в чем не виноватые не поддавались на этот вопрос, означавший для них, что директор все знает и просто дает им случай повиниться самим. Терри не составил исключения из правила. Он дозрел, как спелое яблочко, которое так и просится, чтоб его сорвали.

— Это вы про транзисторы, сэр?

Маршалл кивнул:

— Про транзисторы.

Прием и на этот раз удался.

— Да, сэр. Я правда про них знаю, сэр. — Терри помолчал, набираясь мужества, чтобы нырнуть в самую глубокую часть грязного пруда. — Один транзистор у меня дома, сэр, только я не виноват. Меня заставили.

Терри умолк. Ему нужен был какой-то отклик, проблеск понимания. Но лицо директора оставалось непроницаемым.

— Вот как? Продолжай, мальчик. — Руку, лежащую на столе, Маршалл прикрыл другой рукой и приготовился слушать.

— Понимаете, сэр, вчера вечером я поссорился с мамой и убежал к Новым домам… — Голос Терри не дрожал, но это стоило огромного труда; волна жалости к себе, что нарастала в душе уже семнадцать часов, вдруг нахлынула, вот-вот его поглотит, ее остановила лишь необходимость кое в чем солгать; но он щурился, стараясь удержать слезы, и говорил не очень внятно. Губы стали непослушными. — И меня поймали эти… — Он вдруг запнулся. После свидетельства старика Джарвиза двое чернорабочих уже не годились. Он чуть всхлипнул, чтобы запинка не показалась странной. -…Эти ребята, один большой и еще четверо, нездешние, у всех ножи. Они когда узнали, из какой я школы, стали меня про школу спрашивать. — Теперь слова хлынули потоком, и ему сразу полегчало. — Они заставили меня сказать, что у нас есть в школе… такое, чтоб им продать можно… и заставили провести их в школу и показать, где транзисторы. И меня тоже заставили один унести…

— Чтобы ты оставил себе?

— Нет, сэр…

— Чтобы продал?

— Нет, сэр, чтобы я тоже вроде с ними заодно и тогда не смогу про них рассказать…

— Вот как. А ты рассказал? Твои родители знают?

— Нет, сэр. — Терри понурил голову. Сейчас ему от этого стало не по себе.

— А что они пообещали с тобой сделать, если ты все-таки расскажешь?

— Понимаете, сэр, они сказали, они меня пырнут ножом… порежут… и еще сказали -никто не поверит, что я с самого начала не был с ними заодно.

— А ты не был?

— Нет, сэр! — с жаром воскликнул Терри, даже головой замотал, и глаза наполнились слезами.

— Ну, а что же ты сделал со школьным транзистором, который ты… который тебя заставили взять? — словно бы и дружелюбно и сдержанно спросил Маршалл; он все еще вел допрос, все еще не уверен был, что мальчик говорит правду: ребятам уже не раз удавалось его провести.

— Понимаете, сэр, я его спрятал в мусорный бак. Под пластиковый мешок… (Брови Маршалла подскочили чуть не к самым волосам, потом опустились.) Но он в порядке, сэр. Он не очень вымок.

— Вот как. — Маршалл надолго замолчал, нужно было подумать, разобраться в услышанном и мысленно определить, что еще следует выяснить и в каком порядке. Наконец он опять заговорил негромко, неторопливо, и коварный вопрос умышленно задан был в открытую: — А если бы мистер Джарвиз не увидел тебя при свете молнии, пришел бы ты ко мне сегодня утром, рассказал бы все?

Молчание залегло между ними, точно ледяное поле, суровое и холодное. Терри понимал, что, переходя это поле, недолго и поскользнуться и, даже если сказать правду, все равно можно не устоять на ногах. Он сперва не собирался приходить к мистеру Маршаллу, потом решил пойти, но решил слишком поздно: он сто раз мог все рассказать директору до всех угроз, которые прозвучали в классе. Нет, не знает он, как теперь ответить.

А Маршалл, пытаясь ему помочь, только еще все осложнил:

— А сегодня утром, когда шел в школу, ты хотел мне все рассказать или не хотел?

Терри проглотил сомнении. Надо ответить, это ясно, а все равно отвечать трудно. Он не доверял своему голосу — вдруг в нем нечаянно прозвучит вызов или стыд или покажется, будто ему уже на все наплевать, — и только покачал головой.

— Не хотел?

— Нет, сэр, — опасливо, тихо прошептал Терри.

— Вот как… — Директор наклонился вперед, чуть ли не лег на стол и тихонько, совсем как Терри, словно по секрету, спросил: — А что же ты хотел сделать с транзистором? Оставить его у себя?

— Нет, сэр! — Лед с треском лопнул. — Я вечером должен его отнести туда… тому большому парню. Он так велел.

— А если не отнесешь? — Маршалл мягко напомнил, что Терри еще не ступил на твердую почву.

— Тогда он меня ножом, сэр.

— Да что ты?

Директор выпрямился, по-прежнему ничем не выдавая своего отношения к услышанному, и стал спрашивать дальше:

— А как по-твоему, откуда они, эти ребята? Как их зовут, ты не знаешь? Или в какой школе учатся? Какие они с виду? Как были одеты? Полиции надо будет все это знать…

Но с первого же вопроса Терри только мотал головой. При том, какая опасность ему грозит, никто не вправе ждать от него ответов на эти вопросы. Маршалл должен это понимать.

— Не знаешь? Или не хочешь сказать?

Опять молчание, опять лед, теперь он тончайший, не выдержит малейшего нажима. Допрашивающий ощутил это и мудро решил пока держаться подальше.

— Еще одно. Сторож говорит, что один из этих ребят помог тебе перелезть через ворота, то есть тоже убежать. Если это правда, — а у меня нет оснований не верить словам мистера Джарвиза, — почему же он это сделал? Ведь перед этим он так худо с тобой обращался, а то, что ему было нужно, он уже как будто получил? — Руки директора покоились на столе, сложенные совсем как при молитве, но глаза смотрели пристально, настороженно.

На этот вопрос Терри ответил прямо и честно, как только мог, однако чувствовал — он и сам толком не понимает, почему Лес так поступил. Но ответ, вполне приемлемый, ясный и понятный, был прост:

— Он боялся, сэр, если меня поймают, тогда и его тоже найдут.

— Вот как, да. Разумеется. — И опять директор ничем не выдал своего отношения к словам Терри, только подступил с другой стороны: — А о телевизорах почему был разговор? Сторож говорит, кто-то кричал что-то про телевизор. Они что, думали унести один из наших телевизоров?

Терри помотал головой, наморщил лоб. Он удивился, еще когда услышал про это от полицейского.

— Извините, сэр, ничего такого я не помню, сэр. Они только кричали, чтоб вылезать в окна и бежать к воротам, и Л… один кричал мне, хотел помочь мне перелезть, я уже говорил вам, сэр…

Маршалл посмотрел на свои руки.

— Как, ты сказал, его зовут? — словно между прочим, спросил он.

Терри сжал губы, стоял молча, опустив голову. Его так не поймаешь. Он выложил все, что мог. И дальше не сдвинется ни на шаг. Никто и ничто его не заставит. Молчание длилось, длилось, словно ждали, чтоб разогрелся телевизор, но нет, ничто не заставит его сказать больше. Терри покорно ожидал следующего вопроса мистера Маршалла, а то и окончательного суждения. Быть может, даже приговора.

Наконец директор сам нарушил молчание, заговорил и вправду как настоящий судья. Голос его звучал ровно, сдержанно, снисходительно, но твердо, и в словах коротко и ясно подведен был итог всего, что произошло. Удалось ему это наилучшим образом, даже если так думал только он один…

— Хорошо, Хармер, — сказал он, глядя мальчику прямо в глаза, — быть может, я потом и пожалею об этом, но я склонен тебе поверить. Заметь: склонен поверить, а не то что уже поверил. Однако, если ты говорил правду, ты оказался в очень трудном положении. Ребята эти хулиганы, ты их боялся, и кто знает, как поступили бы на твоем месте другие. Вероятно, только ты сам можешь разобраться в себе и спросить свою совесть, насколько хорошо ты себя вел.

Но в эту минуту Терри слишком поглощен был другим: он пытался разобраться в словах директора. Что же это значит? За него Маршалл или потихоньку готовит новый удар? Видно, так до последней минуты и не поймешь. Терри даже наклонил голову набок и настороженно вслушивался в каждое слово.

— Итак, ты делал все, чего они от тебя требовали? — Терри кивнул, и директор продолжал: — Что ж, могу понять твой страх и, пожалуй, твое нежелание кому-либо об этом рассказывать… но, должен признаться, все-таки не нахожу, что все твои поступки извинительны. Мне трудно поверить, например, будто ты решительно ничем и никак но мог предотвратить случившееся…

Вот оно. «Значит, он против меня, — подумал Терри. — Господи, его бы туда, на мое место!…»

— …мне неясно, почему ты не мог закричать, позвать на помощь мистера Джарвиза или убежать от них…

«Вы что, смеетесь?» — едва не выпалил Терри: только раз, на миг, мелькнула такая возможность, в вестибюле, но…

— …или, уж если тебя так запутали, почему ты не мог рассказать своим родителям… и мне очень обидно, что ты и мне не решился рассказать…

(«Но я же хотел, я же как раз собирался…»)

— Я полагаю, ты уподобился вспышке молнии, которая тебя разоблачила. Тебе ведь известно, что та

кое молния? Это электрический заряд, который находит путь наименьшего сопротивления, ведущий в землю…

(«Это как?»)

— …в точности так ты и поступил. Ты тоже выбрал путь наименьшего сопротивления. Ты пошел самым легким путем, тем путем, на котором тебя ждала наименьшая опасность, наименьшие неприятности, наименьшие нравственные усилия…

(«Он спятил. Ведь я совсем извелся, все думал, что мне делать…»)

— Но, быть может, тебе кажется, что мне легко говорить, ведь не я попал в такое положение…

(«Вот это верно…»)

— И еще неизвестно, как поступал бы любой из нас, окажись он на твоем месте?

(«То- то и оно…»)

— Итак, не станем выносить окончательное решение, поверим тебе пока на слово. Но ты должен понять, что надо все рассказать родителям, и придется призвать на помощь полицию… в сущности, мы ее уже призвали. И должен сказать, я вовсе не намерен сидеть сложа руки и спокойно распрощаться с одним из школьных транзисторов. — Маршалл глубоко вздохнул и очень серьезно, в упор посмотрел на Терри. Теперь голос его звучал спокойно и печально: — Ты должен подумать о том, что сделал, Хармер, должен мысленно повторить все шаг за шагом и поразмыслить и спросить себя: «Правильно ли я поступил? Вел ли я себя на каждом повороте наилучшим образом по отношению к моей школе и, что самое важное, по отношению к самому себе?» Ибо на эти вопросы можешь ответить только ты сам… — Он еще несколько секунд смотрел на Терри, пока до того доходил смысл сказанного. — Ну, а теперь иди домой, Хармер, и достань транзистор из… мусорного бака, — ему даже трудно было это произнести, и чтоб к перемене ты вернулся. Ты меня понял?

— Да, сэр.

— О втором транзисторе пока говорить не будем, посмотрим, как развернутся события.

— Да, сэр.

— Скажи, мне не нужно никого с тобой посылать? Ты не натворишь опять каких-нибудь глупостей, а?

(«Глупостей?»)

— Нет, сэр.

— Ну, прекрасно. Вернешься — сразу ко мне.

— Да, сэр.

— Ну хорошо. Иди.

Терри кинулся вон чуть не бегом. Пускай директор недоволен его поведением, а все же наконец-то он рассказал кому-то, хоть отчасти разделил с кем-то тяжкий свой груз, и это такое облегчение, какого он никогда еще не испытывал. Надо попасть в настоящую беду, чтобы понять, как славно, когда всё становится на свои места или почти всё, подумал он. Чудесное чувство! Правда, стало на место еще не все, но ведь Лес знал, что его, Терри, чуть было не поймали. Может и догадаться, что его узнали или что-то его выдало. Ничего не поделаешь, хватит с Леса и одного транзистора, не станет он искушать судьбу — добиваться еще и второго. Да и все равно тогда будет поздно. Транзистор уже вернется в школу. Да и вообще, скорей всего он никогда больше Леса не увидит. А если и увидит, что ж, он ведь Леса не выдал, верно? После Маршалл, может быть, и заговорит опять о втором транзисторе, попытается нажать, но свое слово он уже сказал, что к чему, он понимает, так неужели станет поднимать шум? Уж наверно, сперва постарается уберечь Терри от опасности. И родители тоже… и полиция. Нет, это все позади, почти все. Наверняка.

Он вдруг почувствовал себя счастливчиком, которому выпал главный выигрыш в лотерее. Выбежал через запретный парадный ход и, как на крыльях, пронесся через стоянку для машин. Сейчас он вытащит транзистор, принесет и тогда, может, даже попросит Маршалла поговорить с классом. Чтоб ребята поняли и не злились больше. Возьмет и попросит. И тогда все опять станет хорошо. В новом порыве радостного, безрассудного облегчения он побежал еще быстрей. Так бывало, когда очнешься от того неотвязного страшного сна, а мама вот она, рядом: он звал на помощь, и зов услышали. Чудесно! Терри подскочил, крикнул: «Берегитесь, краснокожие!» — первый победный клич, который подвернулся на язык, — и выбежал из ворот на Фокс-хилл-род.

Маршалл сквозь жалюзи все это видел. Он хмурился, но, в общем, был доволен и, пожалуй, на том бы пока и успокоился, если бы к нему сейчас пришли какие-нибудь ученики, или предстояло срочно заняться школьным хозяйством, или надо было провести урок, тогда связывать концы с концами он стал бы после; но, к несчастью для Терри, целых двадцать пять минут до перемены делать было нечего, и он мог на досуге заново обдумать все услышанное, вот он и рассудил, что надо бы разрешить одно докучное сомнение. Пожалуй, он не все сделал, чтобы разобраться. При чем тут еще и телевизор? Здесь кроется какая-то загадка. И чем больше он думал, тем менее убедительным казалось ему объяснение Терри, почему ему помогли перелезть через ворота. Он перебрал в уме весь ход событий, как представлял его себе, и сосредоточился на рассказе Терри, от вполне правдоподобного начала — ссоры с матерью — до странного конца, когда ему помогли ускользнуть. Тут явно есть какая-то неправда. Что-то связанное с телевизором. Он думал и рассеянно, не видя, смотрел на лежащую перед ним разграфленную карточку с надписью «Теренс Джон Хармер». Перед глазами стояло это имя, а мысли перенеслись от школы к Новым домам, потом к воротам. Загадочная история. Судя по всем сведениям, мальчик из вполне приличной семьи, спокойный, ведет себя хорошо, никаких оснований ему не верить. В чем же тогда дело? И вдруг ни с того ни с сего Маршалла осенило. Вот же ответ, перед глазами. Буквально. Надпись на папке. Господи! Разумеется! Как же он раньше не понял?

Он поспешно схватил телефонную трубку и позвонил миссис Бейкер.

— Слушаю, мистер Маршалл?

— Будьте добры, миссис Бейкер, позвоните домой сторожу и узнайте, кончил ли он завтракать. Если кончил, я хотел бы еще раз с ним поговорить, пока не вернулся Терри Хармер.

— Хорошо, мистер Маршалл.

— И, пожалуйста, поторопите его. Мне надо еще кое-что выяснить, от этого зависит, как поступать дальше.

— Хорошо, мистер Маршалл, конечно.

Директор положил трубку, почти уронил над самым рычагом, мягко разжав пальцы. Потом сел и без помехи размышлял над загадочным поведением этого Хармера, пока наконец осторожный стук в дверь не возвестил, что пришел озадаченный Джарвиз.

— А, входите, мистер Джарвиз. Я тут хотел бы прояснить одну мелочь. — Маршалл встал и коротко указал ему на стул.

Сторож хорошо знал повадки директора и решил, что правильно растолковал это приглашение: если б тот шире повел рукой или даже положил бы ее на спину этого самого стула, значит, о чем-то хочет попросить, но если просто ткнул рукой, как сейчас, скорей всего, жди попреков. Джарвизу все еще было не по себе, оттого что, как он убедился на голодный желудок, жена забыла запереть дверь вестибюля, и он втайне дивился, почему до сих пор не слышно громов и молний. Может, вот он и пришел, час разноса. Покряхтывая, с преувеличенной осторожностью, дабы напомнить директору, как он изо всех сил старался для школы накануне вечером, он сел, расставил ноги, уперся руками в колени и поднял голову — воплощение готовности, осмотрительности и чувства долга.

— Насчет ребят, за которыми вы гнались, мистер Джарвиз, тех двоих, которых вы чуть не поймали…

— Слушаю.

— Вы сказали, вы были от них совсем близко и при свете молнии одного, в черной рубашке, довольно хорошо разглядели?

— Так точно, мистер Маршалл. — Сторожа отпустило; тут он себя чувствовал твердо. — Я за ними через стоянку гнался во всю мочь. Последний мальчишка вроде совсем выдохся, ну, думаю, сейчас у ворот его и схвачу, а дружок возьми да и перетащи его.

— Но видели вы его совсем близко, так что можете его описать?

— Да, верно. И полицейскому я его описал. Молния такая полыхнула, все видать стало, как днем. Только он ко мне спиной был, а не то я бы и личность его разглядел.

— Разумеется, и это прекрасно, что вы их почти догнали. — Директор ободряюще улыбнулся. — И вы еще сказали полицейскому, вы были так близко, даже слышали, как один что-то сказал, что-то кричал другому; вы говорили, один сказал что-то насчет телевизора?

Сторож с готовностью закивал, довольный, что может подтвердить что-то важное, не имеющее касательства к незапертой двери.

— Да, это большой парень сказал, точно. А за которым я гнался, он тонул бы — и то «помогите» не мог бы крикнуть… Совсем выдохся…

— Так что же именно сказал тот, большой? Не припомните ли в точности? — Маршалл опять наклонился вперёд, внушая глуховатому сторожу, чтобы он вспомнил услышанное.

Джарвиз закрыл глаза, наморщил лоб, повернулся здоровым ухом к директору, словно пытался снова услышать сейчас те слова.

— Ну, помнится, вроде чтоб скорей хватать телевизор. Только дождь хлестал, громыхало, так что наверняка не скажу.

— Да, разумеется, — сочувственно проговорил Маршалл и, словно адвокат, который задает наводящие вопросы свидетелю, продолжал гнуть свое: — Но телевизор они ведь не тронули, так? Даже не входили к ту комнату?

— Верно…

— И телевизор слишком тяжелый, громоздкий, его так просто не унесешь, тут без машины не обойтись, как по-вашему?

— Оно конечно…

— Что ж тогда, по-вашему, они имели в виду? Минута была критическая — вы вот-вот схватите одного из них, — с чего бы им в такую минуту обсуждать, как украсть телевизор?

Короткое, насыщенное сомнениями молчание.

— Не знаю, мистер Маршалл, — промолвил наконец сторож. — Откуда ж мне знать? — Он уже немного растревожился, не понимая, то ли защищаться, то ли нападать. Ведь он сделал все, что мог: гнался за воришками, и все, что услышал, доложил. Чего еще от него хотят? Что он еще мог сделать? Сказать мальчишке, мол, повтори, что кричал, а я запишу?

— Он крикнул слово «хватай», да?

— Вроде так. А потом чего-то про телевизор… «держи телевизор». — И вдруг голос его зазвучал на пол-октавы выше: видно, все это время в подсознании шла работа и вот на поверхность всплыло еще что-то. — Да, «держи», точно, что-то вроде «держи телевизор». — Еще одно важное слово эхом отдалось в закоулках памяти, и Джарвиз с торжеством выпрямился. — Да, «держи», — сказал он. — «Хватайся, держи телевизор», или вроде того.

— А что мальчишка в это время делал? Тот, который это крикнул? — Маршалл скупо, но с удовольствием улыбнулся.

— Руку он протянул этому, который поменьше, чтоб схватился за руку. И сразу его перетащил через ворота…

— Ну конечно! — Маршалл встал порывисто, картинно, победоносно, словно искусный адвокат, одержавший победу в суде. — Он хотел, чтобы тот ухватился за его руку или держался за нее, верно? А? «Держи»? «Держись»? — Он подбоченился, весело улыбался, блестя глазами. Будь это на сцене, Джарвиз непременно вскочил бы с криком: «Конечно! Конечно! Вы угадали! Вот это да, сэр!» Но ведь сторожу тем самым весело растолковали, что он и глух и глуп. И в ответ он только и сумел нехотя выдавить из себя негромкое:

— Да вроде так оно и есть.

— Но ведь не станет же он называть мальчишку «телевизор»? «Держись, Телевизор». Чепуха какая-то, да? — уже не опасаясь своей радости, не скрывая ее, продолжал директор.

— Джарвиз озадаченно кивнул.

— Тогда, может быть, вы слышали что-то другое? Слово могло означать телевизор, и вам, вполне естественно, так и запомнилось — «телевизор»? Ну, скажем… «телек»?

Сторож с минуту подумал. А потом изобразил на лице этакое вежливое «меня-теперь-уже-ничем-не-удивишь» выражение, с каким всякий раз, уже не надеясь понять, слушал, как на него кричит по-немецки жена. Вот и сейчас он совсем был сбит с толку. Чего все-таки директор добивается?

Маршалл мерил шагами небольшой кабинет — то перед Джарвизом, то позади него — и сложенными очками постукивал по ладони.

— А может быть, он крикнул: «Держись, Телек!» — тогда в этом как будто уже есть смысл? Или какое-то другое, похожее имя? А? Что-нибудь вроде «Терик»? Уменьшительное, как «Терри»? — Маршалл опять подошел к столу, остановился и пытливо посмотрел на сторожа — как тот отнесся к его словам, — но теперь он уже нимало не сомневался в своей правоте. — А? Терри — Терик!

Наконец-то Джарвиз понял, что к чему. Конечно. Точно. В этом есть смысл. В этом и впрямь есть смысл. Не то что в телевизоре. Он кивнул, крепко сжал и скривил губы — верный знак, что соглашается он не с ходу, а поразмыслив. Ох, и головастый этот Маршалл! Недаром он директор, а простофиля Джарвиз всего только сторож.

— Да, сдается мне, смысл есть, — раздумчиво сказал он. — Да, что верно, то верно… только если мальчишку и впрямь звать Терри…

Маршалл кивнул, улыбаясь, но уже иной, серьезной улыбкой:

— А если и вправду так, мистер Джарвиз, если и вправду так, тогда, разумеется, тут есть смысл, и еще какой, согласны? Куда больше смысла, чем кричать что-то насчет телевизора.

— Да, вроде так. Только…

— Да?

— Только если они дружки. Тогда это уж точно. — Джарвиз опять задумался. — Конечно, дружки, а как же? Вместе на такое дело пошли, и один другого поджидал, через ворота пособил перелезть. Это только близкие дружки так делают…

— Да, разумеется. Я думаю, вы правы. Так могло быть, только если они дружки. — Директор со вздохом надел очки и посмотрел на панку с надписью «Теренс Джон Хармер» — полное, непривычное имя Терри, которое и натолкнуло на мысль о другом сокращенном имени. — Вот видите, это-то меня теперь и мучит.

Джарвиз не понял. Но, в сущности, от него и не ждали понимания. Маршалл снова устало опустился на стул, в последний миг почти уронил на него свое тело, как перед тем телефонную трубку — на рычаг. Да, нелегкая, ответственная у него работа: насколько проще Джарвизу — он имеет дело с вещами, не с людьми.

— Да, я думаю, скорее всего так оно и есть, мистер Джарвиз… — Что ж, если обладать особым даром, естественно, что приходится им воспользоваться. И надо досконально знать ум подростка, чтобы суметь в такой истории докопаться до истины, подумал Маршалл и вздохнул с полным сознанием своей умудренности и ответственности. — Пойдите, мистер Джарвиз, смажьте синяк на щеке мазью. И скажите миссис Бейкер, как только вернется Терри Хармер, пусть пошлет его ко мне…

12

Когда Терри возвращался с транзистором в школу, сквозь облака неожиданно пробился весенний поток солнечных лучей и обдал его ласковым теплом. Вдруг, впервые в этом году, ему почти по-летнему пригрело макушку, на минуту он даже забыл обо всем случившемся; обгоняя одна другую, замелькали мысли о предстоящих днях: будут поездки в машине с открытыми окнами, и новые плавки, и можно будет позже ложиться спать, и ходить в легкой хлопчатобумажной курточке. Его омывало сейчас то же ласковое тепло, как накануне в ванне, и наполняло такое редкое, такое мимолетное ощущение довольства. Как при ярком солнце неприметны среди дня фары, так на несколько счастливых мгновений словно бы померкли в его лучах все сложности, что еще мучили Терри. Точно целебный бальзам, оно утоляло боль. Обнимало, точно возвратившийся друг.

Его тревожила мысль о Лесе, но, шагая по сухому тротуару за своей отчетливой тенью, он твердил и твердил себе, пока наконец не поверил, что никогда больше его не увидит: Леса просто нет, он исчез, как исчезает его, Терри, тень, попадая в тень большого дома. По сути, Лес теперь остался один. Разве все остальные не разбежались, не рады были унести ноги? Разве не остались они после налета с пустыми руками? Какое же теперь им дело до всей этой истории? Да никакого, конечно. И не к чему им ради Леса преследовать его, Терри. Этот Мик все время поддевал Леса, старался взять над ним верх. А черный парнишка, и Футбольная башка, и коротышка Белобрысый, они были заодно с Лесом, только когда надо было пинать Терри, нападать на него. Ну да, они, конечно, побаивались Леса из-за ножа, но выгоден был этот налет только Лесу. Нет, этот ужасный урод Лес теперь не страшен, до Терри ему не дотянуться. Получил транзистор, и хватит с него. Пускай спасибо скажет, что его не выдали. А на второй транзистор пускай не надеется. Транзистор вернется туда, откуда взят. Мысли эти утешили Терри, и он уверенно, чуть ли не посвистывая, шел но улице; а Лес становился все бесплотней, бесплотней, как рассеивающийся при свете солнца страшный сон. При таком ласковом солнышке нет места тревогам. Лишь когда Терри свернул к воротам школы, солнце скрылось за облачком, по стоянке для машин прошел зябкий ветерок, но Терри на него внимания не обратил и побежал к дверям школы. Теперь почти все уже позади, подумал он.

Но, как ему предстояло узнать, в жизни ничего не предугадаешь, она полна неожиданностей; не успеешь привыкнуть к какой-нибудь мысли, как приходится от нее отказаться. Он-то радовался, что возвращается героем. Но всего несколько секунд отделяли его от новых неприятностей. Когда он вошел в школу и старательно вытирал ноги о коврик, он вдруг понял, что такое дурная слава.

Спиной к аквариуму, поодаль от кабинета мистера Маршалла, стоял мистер Джарвиз и разговаривал с миссис Бейкер; он размахивал руками, изображал, как кто-то кого-то хватает и тащит; был он взбудоражен, говорил торопливо, сбивчиво. Но, увидев в руках Терри транзистор, умолк на полуслове и враждебно уставился на удивленного мальчика. Секретарша резко обернулась — куда это смотрит собеседник? — и ее взгляд, точно язык муравьеда, скользнул с транзистора на густо краснеющее лицо Терри.

— Извините, — сказала миссис Бейкер и ушла к себе в комнату.

Сторож скрестил руки на груди и, все еще глядя на Терри, неодобрительно покачал головой, словно говорил: «Этого следовало ожидать». Что ж, подумал Терри, это понятно, ведь мистер Маршалл еще не объяснил всем, как обстоит дело.

Вострая физиономия секретарши снова показалась в дверях.

— Пожалуйста, иди скорей, — сказала она. — Мистер Маршалл тебя ждет.

Хоть Терри и не считал себя виноватым, но, подходя к двери кабинета, почувствовал себя маленьким и несчастным. Мимо секретарши он шел, словно мимо открытого холодильника. Джарвиз, все еще в некотором изумлении, отвернулся от него и смотрел на аквариум, а миссис Бейкер уставилась на него, словно какой-то бродяга вырос перед ней на дороге. В последнюю секунду она отступила и пропустила его.

— Проходи прямо в кабинет, — сказала она, подняла брови и поглядела на Джарвиза, будто спрашивала, что же это творится на свете, но все-таки прошла вслед за Терри к себе в комнату и громко, досадливо поцокала языком, когда дверь за ней закрылась неплотно.

Второе свидание Терри с мистером Маршаллом, как и первое, началось в молчании. Терри поставил транзистор на письменный стол и скромно отступил с видом человека, не ищущего похвалы, но все же гордого тем, что сдержал слово. Мистер Маршалл со всех сторон обошел транзистор. Приподнялся на носках и посмотрел на него сверху, пригнулся и взглянул на него на уровне стола. Не заметив никаких вмятин, пригляделся поближе — нет ли где царапин. Наконец убедился, что с виду все в порядке, и включил, чтобы проверить звук.

— Аминь, — ясно, нараспев прозвучал в кабинете мелодичный голос.

Директор выключил транзистор и хмыкнул.

— Так, с этим покончено, — коротко сказал он. — Благодари свою счастливую звезду, что не должен будешь платить за починку…

Терри кивнул и проглотил слюну. Что это он такое говорит? А если б транзистор оказался испорченным? Разве ж это его вина? Ведь Маршалл знает, его заставили взять эту машинку, значит, должен понимать, не его вина, если бы с ней что и случилось.

— Ну, а как насчет второго транзистора? Того, который унес твой друг? Как ты собираешься его вернуть?

Тон директора изменился. В голосе уже не слышалось лицемерной слащавости, как двадцать минут назад, когда за недостатком улик он словно бы поверил Терри Хармеру. Теперь в голосе прорвалось гортанное рычание человека глубоко оскорбленного.

Терри в замешательстве помотал головой:

— Понимаете, сэр, я не знаю, где транзистор. И не знаю, где живет этот парень. И он совсем не мой друг, я ведь вам говорил… — На глаза опять навертываются слезы, и в горле ком, голос, того гляди, прервется: его не поняли. Что же это такое? Что стряслось за эти двадцать минут?

— Ты мне много чего наговорил, Хармер, и я… я имел неосторожность тебе поверить! — Маршалл приподнялся на носках и возвысил голос в приливе неподдельного гнева. — Я выслушал тебя, Хармер, и поверил тебе на слово. И ты, видно, считаешь меня круглым дураком, если я проглотил эту басню насчет ножа и угроз и как тебя заставили унести транзистор домой…

Терри едва ли расслышал последние слова. Голова закружилась, все поплыло перед глазами, и он вдруг услышал, что кричит на директора, словно дома, на Трейси:

— Это правда! У него правда был нож, и он меня заставил! Заставил! Клянусь жизнью моей мамы!

То был невольный, неудержимый крик, внезапный, как взрыв.

— Не смей на меня кричать! И не кощунствуй! Больше ты меня не проведешь своим враньем!

Терри уже не видел лица директора, только разинутый рот, очки да вздувшуюся, в багровых пятнах шею.

Терри тоже хотел было опять закричать сквозь слезы, но где уж ему было прорваться сквозь более громкий, быстрый, властный крик директора:

— Этот парень — твой друг-приятель, мне это известно. И напрасно ты отпираешься, только себе же делаешь хуже. Я не маленький. Умею отличить правду от вранья, меня и сотня таких лгунишек не проведет.

Отчаяние охватило Терри, он зарыдал. Он уже не мог выговорить ни слова, у него вырывались долгие, громкие, невнятные завывания, он изо всех сил прижимал кулаки к глазам, тщетно пытался преградить постыдный поток слез. Но директор все кричал, не давая ему возможности оправдаться, стращал, словно Лес, и голос его был как нож.

— Думаешь, ты всех перехитрил, да? И ты и твои дружки? Неплохо придумано! Стакнулся с компанией отпетых хулиганов и решил нажиться на школьном имуществе. А если поймают, можно соврать, что тебя заставили! Так вот что я тебе скажу. Не верю ни единому слову. Ни единому. — Директор снова посмотрел на карточку, на которой было написано «Теренс Джон Хармер». — Хулиганы не называют свою невинную жертву уменьшительными именами, мой милый. Так называют только дружков. Дружков! Приятелей! И не разыгрывай невинного, меня не обманешь! — Он отступил на шаг, тяжело перевел дух, поправил галстук, посмотрел через стол на жалкого мальчишку — лицо чумазое, натертые кулаками глаза опухли, плечи трясутся, словно пытаясь сбросить непосильный груз.

— Ч… Ч… Ч… — Всякий раз за этим звуком следовал всхлип, мешал выговорить слово.

— Ничего не понимаю!

— Ч… Ч… Чушка! — Наконец-то Терри сумел это выговорить между всхлипами.

— Что-что? — У директора даже вздрогнули уши, казалось, он прижал их, точно разъяренный тигр.

— Он почти все время звал меня «Чушка».

Но мистер Маршалл уже самодовольно покачивал головой, больше похожий теперь на игрушечного пса в заднем стекле автомобиля.

— Нет, Хармер, мне известно другое. — И вдруг перестал покачивать головой, бросил ему через стол резкий, прямой вопрос: — Называл он тебя уменьшительным именем? Да или нет?

— Да, сэр, — бесконечно горестно и понимающе признался Терри.

Теперь все проясняется, вот отчего директор заговорил по-иному, вдруг стал ему врагом. Должно быть, Джарвиз сообразил насчет этого проклятого «Терика» и рассказал ему. Но ведь он, Терри, и сам не понимает, почему Лес тогда так его назвал, что ж тут объяснишь кому-то другому?

— Понимаете, сэр, он толкал меня все время, называл Чушкой. — К Терри пришло второе дыхание. Он теперь не всхлипывал и говорил спокойно, вразумительно, как настоящий лгун. — Но раза два он назвал меня «Терри» и только один раз, когда я перелезал через ворота, назвал «Терик». А почему, я не знаю. Он все время звал меня «Чушка». Правда, сэр! — Спокойствие вдруг опять ему изменило.

Теперь все зависит от того, поверит ли ему директор. Но нет, его не переубедишь, и опять Терри судорожно всхлипнул, глаза наполнились слезами. Ему не доверяют, не верят — эта боль была ему внове. По сравнению с ней домашние размолвки — сущая безделица.

Недоверие сокрушило его. Все вдруг стало безразлично — как же тогда жить дальше, по каким законам, если ему не будут верить? Видно, Маршалл совсем его не знает, раз мог подумать, будто он такое устроил по своей воле. Ну и ладно, теперь уже все равно. Будь он поближе к двери, он запустил бы проклятым транзистором в окно или в тупую башку Маршалла. И наплевать! Пропади они все пропадом! Мама с папой знают, никакой он не вор!

— Так вот, слушай, Хармер, что я тебе скажу, — проговорил директор, глядя в горящие глаза мальчика, — а потом можешь вернуться в класс. Если ты хочешь, чтобы я тебе поверил, что ты в самом деле не друг того парня, тогда скажи, кто он. — Директор опять приподнялся на носки, словно по грудь был погружен в неспокойные воды. — Не верю я, будто ты ничего про него не знаешь, кроме того, что мне рассказал. — Теперь он заговорил тише, ровным голосом: — Но если ты боишься его больше, чем меня, если ты и правда оказался в таком трудном положении, как сказал, — а я нисколько этому не верю, — тогда не выдавай его, а просто пойди и скажи ему от моего имени: если транзистор не будет возвращен, мы весь город перевернем вверх дном и все равно узнаем, кто он. И вот что еще ему скажи. У меня в шкафу есть так называемая инвентарная опись. Это список школьного имущества. И за каждый предмет, который числится в этом списке, положено отчитаться. Отчитываться должен я. А там числится один транзистор, за который я отчитаться не могу! Так вот, скажи это своему дружку. Все проще простого, Хармер: на карту поставлено доброе имя школы, и если я ошибся и твои россказни правда, тогда либо верни второй транзистор, либо назови того парня. Решай сам. Ты меня понял? — Директор стоял непреклонный, свысока глядел на Терри и ждал ответа.

— Понял, — услышал он наконец.

— Тогда ступай. Я и так потратил на эту историю достаточно времени…

Но Терри уже повернулся к дверям. Подчиниться он вынужден. Но вот уважать — это дело другое.

…Оказалось, очутиться на улице в час, когда положено быть в школе, и тяжко и одиноко. Точно солдат, сбежавший из плена, идешь по вражеской территории один-одинешенек, и в каждом встречном взгляде чудится угроза. Каждый, кажется, того гляди, скажет: «Эй ты, мальчик, ты почему не в школе?» Хорошо бы умело захромать или набраться нахальства забинтовать голову, вроде как выставить справку от врача, — вот, мол, почему ты на улице в неурочный час. Плохо напороться на незнакомого любителя совать нос куда не надо, но еще хуже встретиться с кем-нибудь из знакомых. Вдруг столкнешься с соседкой, миссис Джонсон, «Здравствуй, Терри, ты куда? Ты разве сегодня не учишься?» Или сзади подъедет в своей большой машине дядя Чарли. «Ого, у иных вся неделя сплошное воскресенье!» А еще того хуже, если Маршалл увидал, что он удрал из школы, и позвонил Питерсу, чтобы тот пустил по его следу полицейскую патрульную машину. И Терри жался к невысоким заборам, а когда проглядывало солнце, уходил в тень и старательно притворялся, будто идет по Фокс-хилл-род к малолюдной пустоши и вправду по какому-то делу.

Стоило Терри выбраться из кабинета директора, где можно было задохнуться от недоверия и угроз, и он недолго думая решил в класс не возвращаться. Он прекрасно понимал, что его там ждет. Если он не раздобудет второй транзистор или не назовет преступника, во время переменки где-нибудь в углу двора его излупят. Да и вообще, когда на тропу войны вышел сам Маршалл, тут уж не до краснокожих индейцев. Кому охота сидеть под перекрестным огнем злых, ненавидящих взглядов? От такой вот переделки только и можно, что бежать. Ему уже не впервой. Когда оказываешься один против превосходящих сил противника, особенно выбирать не приходится, убеждал он себя.

Удрать было довольно просто. Желание уйти возникло, когда понуро, еле волоча ноги, он выходил из комнаты секретарши в вестибюль — и вдруг увидел, как мирно светит во дворе солнце, отражаясь в запыленном ярком глянце машин. Но он знал: бежать через стоянку нельзя — Маршалл тут же его углядит, а уж чего-чего, но новой погони никак не хотелось: все тело еще ныло после вчерашнего вечера. Нет, всего лучше пройти коридором до своего класса, миновать его и выйти другим ходом, предназначенным для учеников. Тогда Маршалл подумает, что он вернулся в класс, а мистер Эванс — что он все еще у директора.

Уходя из кабинета, Терри заметил — до перемены по часам оставалось еще два скачка стрелки, а там — еще четверть часа перемена, когда никто его не хватится. Он как раз успеет выйти прежде, чем все ринутся из класса. Итак, быстро, но вовсе не крадучись, не опасливо, прошел он к выходу как раз перед самым звонком, а с этой минуты стал просто первым, кто выбежал играть.

Но вот он и на улице. А куда теперь направиться? Самое естественное, раз он попал в такую переделку, кинуться к маме на работу. Она поймет. Она поддержит и защитит. Она обнимет его, прижмет к себе и скажет — все обойдется. Но, подумав еще, он сообразил, как трудно будет до нее добраться на большой фабрике: смотря по тому, что требуется производству, ее переводят с одного конвейера на другой, и потом, если он и доберется до нее, товарки после не дадут ей проходу, замучают расспросами. То же будет, если пойти к отцу, на кабельный завод, — правда, о том, чтобы кинуться к отцу, он всерьез не думал ни минуты. Лучше пускай отец узнает все от мамы. Конечно, всегда можно пойти к бабушке Хармер, но ей нипочем не разобраться во всех подробностях, которые придется рассказать. Тогда, выходит, остается дядя Чарли. Он-то, наверно, поймет, и найдет выход, и поддержит — не отвезет сразу назад в школу, не станет звонить отцу. Но вот тут-то и закавыка — отцу совсем не понравится, что Терри посвятил дядю Чарли в семейные неприятности. Отец не любит, даже когда дядя Чарли приезжает на чай и иной раз так рассмешит маму, что она хохочет как сумасшедшая. Нет, бежать к дяде Чарли не годится. И потом, дядя Чарли, он такой: он незаменим, когда все ладится, когда ты на коне, а когда проиграл, ему лучше и не рассказывать. Так что под конец Терри решил — идти не к кому, надо ждать, пока вернется с работы мама. А значит, надо еще как-то убить большую часть дня.

Дома сейчас никого, сообразил он. Можно пойти домой и там переждать: смотреть телевизор или лежать на постели. Ключ у него свой — это на крайний случай, а сейчас как раз и есть крайний случай. Непринужденно, как ни в чем не бывало, он вошел в дом, и лишь тогда его вдруг ударило: а ведь ему тут сейчас не место. Он стоял, смотрел, как на витраже борется с бурей кораблик, и неожиданно перед его мысленным взором возник Питерс. Ведь как только ему сообщат, что Терри исчез из школы, он мигом сюда примчится, верно? Пожалуй, еще и Маршалла притащит или мистера Эванса, а то и отца. Нет уж, это совсем ни к чему. Больше всего, прежде всего и нужней всего спокойно поговорить четверть часа с глазу на глаз с мамой. Это самое главное. Потом пускай рассказывает папе. И уж тогда ему сам черт не страшен. А пока мама не вернулась с работы, надо затаиться и ждать. Вот только где? Дома не спрячешься. Если кто-нибудь из соседей видел, как он вошел, пускай увидят, что он вышел, не то, если кто-нибудь из школьного начальства за ним явится, они весь дом перевернут, а найдут его.

Значит, остается пустошь. Лощина. Новые дома хороши после школы, а когда там еще работают строители, туда не сунешься, да и дорога туда — мимо школы. А больше деваться некуда. В парке полным-полно придирчивых служителей в широкополых коричневых шляпах, и уж от них не отвяжешься, пока они не добьются, чтоб ты вел себя именно так, как положено по правилам. Прищучат тебя этими своими правилами, точно бумажку наколкой на палке, — а может, есть и такое постановление, что школьникам запрещено находиться в парке в часы занятий. В общем, хочешь не хочешь, надо идти в лощину. Там, по крайней мере, можно поболтаться и так подгадать, чтоб вернуться домой в одно время с мамой.

Он все ей расскажет, и тогда, кто бы что ни говорил, наконец-то все уладится.

Он постоял в кухне, длинно, тяжко вздохнул. Печальная она какая-то, кухня, когда ты в ней один. Пусто, тихо, лишь упорно капает вода из плохо закрученного второпях крана да честно урчит холодильник — здесь все ждет, готовое зажить полной жизнью, когда соберется вся семья. Терри вдруг пробрала дрожь; странное чувство охватило его, чувство, с которым нельзя мириться. Словно все остальные умерли и теперь надо справляться одному — убрать в шкафчик подсохшие чашки, вымытые и оставленные здесь мамой, ответить на деловое письмо, прислоненное к чайнице, подмести пол, на котором рассыпаны кукурузные хлопья, оставить на крыльце записку молочнику, сколько нужно молока. Опять его пробрала дрожь, и, отгоняя эту печальную, навязчивую мысль, он почувствовал, какое счастье, что это все неправда. Бывает, повздоришь со своими, бывает, все надоедают друг другу, ссорятся и ругаются. Но все это между собой, в пределах семьи, все ограждено любовью. А без семьи ему никак нельзя — теперь он это поневоле понял; пока еще нельзя; а иные люди, вот как дядя Чарли, без семьи, наверно, и вовсе не могут. Сбежав из дому, он тем самым пробовал одолеть еще одну ограду. Терри тяжело вздохнул. Чтобы он опять полез на эту ограду, должно теперь случиться что-то посерьезней, чем стычка с воображалой Трейси.

Никогда еще время не ползло так медленно, как сегодня в лощине. Оказывается, это очень нудно — просто ждать, чтоб оно прошло. Первый час-другой было еще терпимо, хватало, чем себя занять: от каждого голубого автомобиля, едва он появлялся на шоссе, на горизонте, Терри поспешно нырял в можжевельник, в каждом, кто проходил мимо эстрады, ему чудился полицейский, и надо было прятаться. Но время шло, полицейские автомобили вновь и вновь обращались в машины коммивояжеров, воображаемые полицейские сбрасывали маски и опять становились пожилыми дамами, и Терри поуспокоился, прогуливался на солнышке и ждал, когда в очередной раз пробьют часы на здании Кооперации.

Он пулял в муравьев, вязал петли из длинных трав, а в промежутках уже сто раз перебрал в уме все, что произошло, но одна мысль все возвращалась, она отпечаталась в сознании, точно неотчетливый снимок, сделанный подле крышки сточного люка в глубине лощины. Лес. В половине пятого Лес будет ждать там, чтобы забрать транзистор. Не будет этого, но к тому времени, когда часы пробили два, Терри поймал себя на другой, все крепнущей мысли, и чем дальше, тем больше она его привлекала. Разве сам Маршалл не подсказал ему верный способ выпутаться из этой скверной истории? Разве не сказал — надо либо вернуть второй транзистор, либо назвать Леса? Он предлагал сделку, совсем как полицейские в телефильмах. Мысль эта, поначалу отвлеченная, переросла в твердое намерение. Почему бы не пойти к Лесу и не попросить… нет, потребовать, чтобы он вернул транзистор? Даже если Лес откажется, можно ему сказать, как он, Терри, его до сих пор оберегал. И пускай тогда пораскинет мозгами — ведь рано или поздно его поймают.

Чем больше Терри об этом думал, тем ясней ему становилось, что так и надо сделать. Старик Маршалл намекнул — мол, у Терри маловато мужества. Он сказал так в нервом разговоре, тогда же, когда сказал, что верит ему. Что ж, это будет мужественный поступок, верно? Ему все-таки совестно, что и говорить, втайне он совсем не уверен, достойно ли себя вел вчера вечером — слишком уж быстро сдался, — но разве такой смелый поступок не оправдает его? И даже если ничего не выйдет, можно будет честно все рассказать маме и папе. По крайней мере, в этой скверной истории будет что-то, чем можно гордиться.

И его разом взяло нетерпение — скорей бы! Как, бывало, он ждал двоюродную сестренку сперва у окна, выходящего на улицу, потом выбегал за ворота и в конце концов оказывался на автобусной остановке, так сейчас ноги сами вели его вниз по лощине, к сточному колодцу. И хотя Лес велел ему прийти к половине пятого, но когда уличные часы проснулись и пробили три, Терри уже сидел на металлической крышке колодца и прислушивался, как глубоко внизу бурлит вода после вчерашнего ливня.

Лес придет только через полтора часа, а может, и вовсе не придет; впереди долгое напрасное ожидание, и, просидев десять тягучих минут, Терри подумал: лучше, пожалуй, пойти домой, к маме, а уж потом вернуться и потолковать с Лесом. Только есть тут одна загвоздка: когда он придет домой и родители узнают, в какую он попал переделку, он будет уже себе не хозяин. К Лесу его, конечно же, не пустят. Это все равно как с ездой в машине. Придется ехать в броневике, и за рулем будут родители, а чтобы искупить свою вину, он должен поехать один и вести машину сам. Терри ударил ногой по гладкому круглому камешку. Поступить так, сяк, накосяк — надоело ему раздумывать, так ли лучше или эдак. Что ж, может, после и правда стоит положиться на своих — пускай управляют им, как сочтут нужным. Но только сперва он в последний раз попробует сам исправить то, что натворил.

Нетерпеливое желание действовать по-своему росло, и в половине четвертого, подгоняемый неожиданной догадкой, что Лес, наверно, не в школе, а бродит где-нибудь поблизости, Терри ступил на вражескую территорию, осторожно двинулся по окружающим доки улицам. Лес ведь, кажется, говорил — на уроки не пойдет, будет искать покупателя на транзисторы. Что ж, ему и сейчас нужен покупатель, даже для двух транзисторов. А может, он волнуется, что его чуть не поймали, и думает, кто-нибудь сейчас ходит по школам, ищет налетчиков. В Нейпире, может, и махнули бы рукой на пропажу, но Лес уже знает, что Фокс-хиллская школа Нейпирской не чета. Да, конечно, попробуем поискать Леса, оно того стоит. Все равно ничем более толковым сейчас не займешься. Ведь если разыскать Леса прежде, чем мама вернется с фабрики, его, Терри, вина станет поменьше, правда? Ведь если он сумеет возвратить транзистор прежде, чем все расскажет дома, всем будет легче, правда?

Хотя накануне Терри натерпелся страху, хоть был он и потрясен и избит, он все же примерно помнил, куда его волокли. Смутно, но помнил, где начинается высокая ограда доков, еще туманней припоминалось, где стоит старый дом. Можно, по крайней мере, немного поболтаться в тех местах — а вдруг встретишь Леса. Не сказать чтоб Терри больше не боялся. Лес поистине злой дух, сила, с которой нельзя не считаться; но из-за налета вся дальнейшая жизнь Терри в Фокс-хиллской школе теперь под угрозой, и это куда страшней, вот почему Терри ощетинился, осмелел и искал встречи с этим большим опасным парнем. Он исполнился вдруг той же решимости, которая накануне вечером погнала его, разъяренного, на пустошь, и вот, опустив голову, он упрямо идет по неровному тротуару, но исподлобья зорко приглядывается, не видно ли какой-нибудь приметы.

До самых доков ему идти не пришлось. Примета вдруг возникла перед ним, словно указательный столб в пустыне. Напротив, на углу, стояла ветхая, с заколоченным окном писчебумажная лавчонка «Сигареты и газеты», которую Лес накануне обошел стороной. Наверно, Лес живет поблизости, подумал Терри. Ведь он, кажется, сказал, его отец ходит сюда за газетой? Пожалуй, надо немного здесь поболтаться. Скорее всего, Лес где-то тут. Но, к собственному удивлению, не успев подумать, к чему это приведет и чем грозит, Терри вдруг очутился в лавчонке. Толкнул шаткую дверь — и вот он уже там, в унылой, убогой, тускло освещенной комнатушке. С одной стороны ему улыбаются глянцевые обложки журналов, а с другой — сидит за прилавком старуха, потирает руки, подозрительно на него уставилась.

— Тебе чего, малец? — спрашивает, а сама хмурится. Будь у него деньги, она продала бы ему и сигары.

— Я ищу тут, — громко ответил Терри; закрывшаяся за спиной дверь придала ему храбрости: если б она осталась открытой и можно было сразу повернуть назад, он бы, пожалуй, извинился и удрал. — Дружка своего. Он, по-моему, ходит сюда.

— Кто ж такой? — Нет, мальчонка, видать, не из полиции, до такого они еще не дошли.

— Его зовут Лес. По-моему, его отец покупает у вас газеты. Мне надо его найти… — Терри все еще стоял у порога.

— Четвертый дом по правую руку. Виктория Гарденс.

Терри удивленно раскрыл глаза, брови его полезли вверх. Как все просто… если только старуха не говорит о каком-нибудь другом Лесе.

— У него это… — Терри неопределенно провел рукой перед горлом.

— Во-во. Четвертый дом по правой руке.

— А-а. Спасибо.

Старуха не отозвалась. Она смотрела на Терри, пока он с трудом отворял дверь, потом наподдала ногой по миске с засохшей кошачьей едой, так что она угодила в бок жирному полосатому коту, и опять, болезненно морщась, принялась растирать свои потрескавшиеся руки.

На улице, через дорогу от лавчонки, табличка сообщала, что это и есть Виктория Гарденс. Узкая, ничем не примечательная улочка. Здесь не веяло духом ветхости, истории, как на более старых, разрушающихся соседних улицах. Такую улочку увидишь где угодно, нет у нее особых примет. Могла она быть где была — подле доков, а могла бы и вырасти с края какого-нибудь поселка в провинции, только вот все вокруг покрывал толстый слой истинно лондонской пыли, обесцветил кусты бирючины и высокие палисадники. Этакая неухоженная городская клумба, однолетними растениями на ней были дети, а прореживал и пропалывал ее закон. Но застройка самая обыкновенная. Дома — все на одно лицо — стояли в ряд вдоль улицы, сложенные из одинакового розового кирпича и разделенные узкими подворотнями, электрические провода шли прямо по стенам, и перед каждым домом — подкрепленная проволокой живая изгородь, что мешала прохожим и не давала чересчур любопытным на ходу заглядывать в окна.

Терри опасливо подошел к четвертому дому. Он сам не знал, как быть дальше. Постучать ли, если Леса не видно, или прохаживаться здесь, будто от нечего делать, пока Лес его сам не увидит? Как тут угадаешь? Придется действовать по наитию. Но прежде всего надо хорошенько оглядеться. К счастью, на месте калитки зияла дыра, достаточно широкая, чтобы, скосив глаза направо, проходя мимо, можно было неплохо разглядеть дом. Терри остановился, зачарованный листиком бирючины, потом повернул обратно.

Сперва он поразился: нигде не видно входа. Потом пригляделся и сообразил: наверно, вход скрывается во тьме подворотни. Дома сумрачные, неприветливые. Построены на средства благотворительности и, как она сама, бездушны. У викторианских домов, по крайней мере, есть крылечко — можно посидеть на солнышке, посудачить, поглядеть на белый свет. А тут входная дверь не видна, спрятана, отталкивает, гонит прочь, тут незваному гостю сразу становится не по себе, тут он во власти хозяина; тот, если захочет, включит свет, а не захочет — оставит вход во тьме. Одно ясно, решил Терри: нельзя просто подойти к входной двери и спросить Леса. Надо помнить о своей безопасности — оставаться на виду у всей улицы. А войдешь в подворотню — и со стороны уже никто тебя не увидит. Пойти туда — все равно что сквозь землю провалиться.

Старательно притворяясь перед безлюдной улицей, будто идет по делу. Терри опять направился к подворотне и еще раз подольше, повнимательней поглядел на этот дом. Среднее окно второго этажа завешено темной занавеской, два окна поменьше, по бокам, забраны сеткой. Дом не впускает, отталкивает. Если на коврике у входа что и написано — если там вообще есть коврик, — так уж, наверно, не «Добро пожаловать».

Как быть? Терри наклонился, развязывал и снова завязывал шнурки полукед, а сам думал. Вытряс из каждой по воображаемому камешку. И наконец решил. Есть только два пути, сказал он своей левой ноге. Можно еще тут поболтаться — вдруг все-таки увидишь Леса, — походить взад-вперед, пока не надоест или совсем не одолеет страх; или уж махнуть рукой на всю затею, побежать домой и дожидаться мамы.

Так как же быть, спросил он трещину в тротуаре. И вдруг его отчаянно потянуло домой. Провались оно все в тартарары. Ведь он попытался, верно?

Он выпрямился, готовый уйти. И вдруг опять, как вчера вечером, его выбило из седла. Опять нет выбора. Так бывает на переменке: подбежишь сзади к не ожидающей ничего такого девчонке и толкнешь в спину. Он вскрикнул не столько от боли, сколько от потрясения.

— На кой черт тебя сюда принесло? — прокаркал в самое ухо знакомый голос. — Старая ведьма в лавке сказала, меня дружок ищет. Тебе ж сказано — ждать в той поганой лощине!

Терри даже не успел обернуться, правую руку больно стиснули, закрутили за спину.

— Шагай в дом! Убить тебя мало!

13

Терри правильно рассудил насчет подворотни. После яркого света дня здесь можно было двигаться только ощупью, и, хоть Лес и напирал, в тесной тьме он невольно замедлил шаг, и сразу боль в руке стала нестерпимой.

— Ой! Пусти! Больно! — громко закричал Терри, может, кто-нибудь услышит.

Но Лес мигом свободной рукой зажал ему рот, грубо толкнул влево, в еще более густую тьму, в которой скрывалась входная дверь.

— Заглохни, не то впрямь зашибу! — пригрозил Лес. Снял шершавую, дурно пахнущую руку с лица Терри и через щель почтового ящика стал доставать подвешенный на шнурке ключ. — Ты что, спятил? Какая нелегкая тебя сюда принесла?

Терри промолчал. Не хотел он, чтоб ему снова зажимали рот. Опять все повернулось по-вчерашнему. Опять он во власти этого бешеного.

Лес неловко сунул ключ в замочную скважину и толкнул дверь. Она распахнулась, грохнула о стенку коридора.

— Живо! Входи!

Лес отпустил его — боль стала терпимей, — подпихнул Терри, и тот, спотыкаясь, вошел в темный дом.

Когда волна страха отступила, Терри удивился. Он думал, его швырнут на покрытый линолеумом пол, в закуток с ободранными обоями, и в нос ударит затхлость. Но нет. Ноги утонули в длинном мягком ворсе лилового ковра, стены выкрашены дорогой краской, так и сверкают, он чуть было не уперся в них ладонями, лишь какое-то шестое чувство удержало. Коридор оказался совсем не таким, каким должен бы быть, судя по виду дома снаружи. Ни вешалки с кучей старых пальто, ни неуклюжей детской коляски или трехколесного велосипеда, которые загораживали бы проход. Деревянные переплеты сверкают, точно цветное стекло, без единой щербинки, без единой пылинки, и не режут глаз лампочки без колпаков, на стенах — современные медные светильники.

— Давай налево, в диванную, да ничего не цапай!

Терри успел пройти в комнату, не получив очередного тычка.

— Жди тут, и чтоб ничего не трогать. Я наверх, погляжу, вдруг она уже идет. У нас с тобой времени всего ничего.

Дверь закрылась, на миг стало тихо. Но тотчас снова чуть приоткрылась, и Лес рявкнул:

— Бестолочь поросячья! — Без этого он шагу ступить не мог.

Дверь опять захлопнулась, и Терри остался один.

Он стоял как вкопанный на голубом ковре и только головой вертел — оглядывал комнату. В такой комнате не разгуляешься, не кинешься с разбегу на диванчик, не высунешься из окошка. Правильно назвали — «диванная». Это не общая комната семьи. Скорее вечерняя комната, комната — обещание. Тут все словно только и ждет, чтоб кончилась работа и началось удовольствие, — она как фойе кинотеатра. В одном углу — высокий изогнутый бар, над ним подвешены пластмассовые гроздья винограда. Стоят бокалы, пластиковые палочки-соломинки для коктейлей — все готово в ожидании первого гостя, которому захочется выпить. Впрочем, едва ли он, Терри, тут получит кока-колу, если и попросит. Позади на зеркальной полке среди разных бутылок — дощечка с выжженными на ней словами: «Хочешь выпить, не садись за руль. Пей. Домой хоть ползком, а доберешься!» У окна — длинный изогнутый диван, чересчур большой для этой комнаты, будто рояль в спальне, но его кричащая оранжевая бархатная, что ли, обивка гордо похваляется: мол, до чего ж он удобный. А как раз напротив бара — большой цветной телевизор, раздвигающиеся дверцы закрыты, и низкий стереоагрегат под прозрачной крышкой. Ничего подобного Терри не ожидал здесь увидеть. Ближе всего к тому, как он представлял себе дом Леса — и, выходит, сильно ошибался, — была бы такая смутная картинка: убогая лачуга, грязная воровская кухня, папаша вроде Фейджина из «Оливера Твиста», неряха мамаша, семья сидит за столом, покрытым вместо скатерти газетой, обсуждает, как обчистить еще один магазин. Уж очень не подходит к этой комнате чумазый Лес со шрамом на шее. Рядом с этой роскошью он ни дать ни взять пещерный человек. Будто сумасшедший из фильма ужасов, которого родственники держат в подземной темнице.

За спиной хлопнула дверь, и Терри подскочил, разом вспомнил, в какой он попал переплет. К нему кинулся Лес:

— Ну, где он? Куда сунул? — Он сейчас не трудился важничать перед мальком. Кто-нибудь другой, больше к этому склонный, скажем, Мик, облокотился бы о бар или нахально развалился в одном из оранжевых кресел, но Лес был не таков, и он спешил.

— Его забрали, просто ответил Терри. Чего тут ходить вокруг да около? Он все еще побаивался, но с каждой минутой меньше — успокаивала и эта комната, и то, как неспокоен Лес. И здесь, как видно, нет ножа. Нож, наверно, спрятан в том старом доме. Да и вообще, язвительно подумал Терри, не посмеет Лес запачкать кровью такой ковер! — Джарвиз вчера вроде как узнал меня. По рубашке. Сторож школьный. Он слышал, как ты назвал меня по имени… и сегодня утром меня вызвали.

— Да ты что! — Лес судорожно заскреб шею.

— Заставили вернуть транзистор и…

— Ну-ну? — тревожно торопил Лес.

— Спрашивали про тебя: кто такой, где живешь.

По лицу Леса промелькнул отсвет вчерашней пугающей ярости, и в голосе послышались раскаты той грозы. Но он не набросился на Терри. Не поднял нож, не замахнулся кулаком. Теперь это все пустое.

— Ты не сказал, а? Не сказал?

— Нет. Ясно, нет. Сказал, я не знаю, кто ты. Лес перевел дух, ему чуть полегчало.

— Ну правильно.

— Только мне не поверили. — Лучше уж сказать все как есть, а то и немного преувеличить опасность. — Полицию вызвали, и вообще…

Лес смолчал, но так и сверлил его взглядом.

— …Сказали, раз ты назвал меня, ну вроде по-дружески… мы, значит, друзья…

Лес нахмурился встревожено, непонимающе.

— У ворот ты крикнул «Терик», уменьшительным именем меня назвал. Они сказали, это, вроде, по-дружески…

— Еще чего?

— Сказали, не назвал бы так… если мы враги…

Сложно это с именем — поди пойми, почему Лес тогда так его назвал. Будто ты накатал девчонке записочку с нежностями, а ее перехватила подруга. Есть вещи, о которых лучше не говорить.

Но в ответ… вот что ошеломило Терри, как не ошеломил бы ни пинок, ни удар кулаком, ни плевок в лицо, вот чего он никак не ожидал… Лес улыбнулся. И то была не глумливая, язвительная ухмылка, еще один вид оружия в его арсенале угроз и понуканий, а самая настоящая улыбка: приподнялись тяжелые веки, изогнулись губы.

— Ну, теперь-то уж этого нет, верно? Мы ж больше не враги? Хорошее дельце вместе обтяпали, верно? Только под самый конец сорвалось. Тебя сперва пришлось припугнуть, а как смекнул — податься некуда, стал со мной заодно, верно? Помог получше всей этой вонючей бражки…

— Да?…

— Тебя ж так и звать, верно? Тебя свои так и зовут?

— Ага, только…

— Ну, и чего им там еще надо? Один транзистор получили. Пропал, выходит, только один. Не больно велика потеря…

Терри тяжело вздохнул. Как же Лес не понимает? Неужто надо сказать ему всеми словами?

— Ага, только я-то попался. Я у них в руках…

Лес все еще не понимал.

— Ты ж свой транзистор вернул. А за мой с тебя спросу нет.

— А они спрашивают! — громко выпалил Терри. Никак ему не втолкуешь, будто иностранцу. — Они считают, я с тобой заодно, и они сказали… директор сказал, либо чтоб я вернул второй транзистор, либо… — Он шумно втянул воздух, голосом, лицом всячески показывал, до чего ему неохота договаривать. Лес смотрел на него, откинув голову назад и набок, явно готовый отвергнуть ультиматум, который ему сейчас предъявят, но договорить необходимо. -…Либо сказал, кто ты.

Лес ответил не сразу. Мозг его пытался усвоить услышанное; казалось, в нем, как в желудке, есть соки и они помогают переварить то неудобоваримое, что сказал Терри. Он опять прищурился, потом широко раскрыл глаза, пожевал губами, и вот уже их искривила ехидная ухмылка. И наконец он впервые уверенно, вызывающе оперся о бар. Быть может, он разыгрывал недружелюбие, чтобы проверить, насколько убедительно возразит ему Терри, а быть может, и вправду так подумал.

— Шпионить, значит, притопал, вынюхивать, кто я есть, а потом доложить своему гаду директору. Так, что ли?

— Господи! — Терри так и сел на пол, стукнул по ковру кулаком. Глупо, будто он маленький, но хоть прорвалось то, что накипело, тоскливая безысходность, которую никакими словами не передашь.

Вот уже два дня никто ему не верит. Мама не поверила, что Трейси задавака и задира, Лес и его дружки не поверили, что не за тем он прибежал в лощину, чтоб спрятать краденое, Маршалл не поверил его рассказу про налет, а теперь Лес не верит, что искал он его не затем, чтоб предать. Он сидел на голубом ковре, уставясь на нейлоновый ворс, и отчаянно подыскивал в уме слова, которые убедили бы Леса. Просто смешно, ему и в голову не приходило то, что вообразил Лес, а поди докажи. Конечно, Лес теперь у него в руках — известен и адрес, и все, кроме фамилии, — но шел-то он сюда не за тем. И в мыслях такого не было. А не то навряд ли решился бы сюда сунуться. Но Лес сразу подумал самое плохое, на то он и Лес. Видно, они все такие, вся эта бражка.

— Ну, все разнюхал, а, Терри? Мой друг Терик? Виктория Гарденс, восемь, Королевские доки. А фамилия Хикс. Лесли Хикс.

Терри опять изо всех сил стукнул кулаком по полу. Лес все переиначил, и вон какая получается гадость. Даже в самой этой комнате он вдруг почуял что-то мерзкое. Он, конечно, не просто так пришел, да только не за тем, что вообразил Лес.

— Нет! — выкрикнул он наконец.

Вышло уж слишком громко, и Лес отскочил от бара, страдальчески сморщился, поднял ладони, точно капитан футбольной команды, призывающий игроков утихомириться.

— Заглохни! У нас соседи прямо ищейки. Нечего им знать, что ты здесь!

Терри понизил голос. Но ничего, что крикнул, зато теперь Лес будет слушать по-настоящему.

— Я пришел за транзистором, больше ни за чем, — объяснил он. — Если верну его в школу в целости-сохранности, может, для меня все обойдется, а про тебя и вовсе речи не будет. (Лес опять откинул голову набок, словно если лучше слышишь, то и сообразишь скорей.) Только Маршалл такой, он своего добьется. Если я не верну второй транзистор, уж они из меня выбьют, как тебя звать.

— Ха! — Лес улыбнулся, но не было в этой улыбке ни доверия, ни дружелюбия. — Чего они могут? Пытать, что ль, тебя станут? Или, может, голову отрубят?

— Не отрубят. — Терри в упор посмотрел на Леса.

Наконец-то они дошли до главного. Можно все высказать, а можно просто пожать плечами. Он не слепой и не дурак. Уж если ему и грозит опять настоящая расправа, так именно сейчас. Решиться не так-то легко. И тут нужно мужество. Терри посмотрел Лесу прямо в глаза и все ему выложил:

— Только вот что я тебе скажу, Хикс: если мне придется выбирать, идти за этот налет под суд одному или вместе с тобой и со всей твоей бражкой, ну, тогда вы все там будете, так и знай. И черт с ним, с твоим проклятым ножом! — Он в упор смотрел на Леса, подкрепляя взглядом беспощадные слова; это далось ему огромным усилием воли, и все-таки он сумел не отвести глаза.

Дело сделано. Он одолел страх перед Лесом. Сказал все, что мог. Теперь хода назад нет. Он либо победит, либо потерпит жестокое поражение. Третьего не дано. Лес должен вернуть транзистор, а не вернет — так завязнет по самое горлышко, по самый шрам. Навряд ли это ему придется по вкусу.

Не выдержав состязания взглядами, Лес заморгал, принялся яростно скрести шею. Казалось, он сейчас примется мерить шагами комнату, но нет, только лицо все пришло в движение.

— Да, здорово, — сказал он немного погодя. — Только ты забыл одну малость, красуля, а малость-то важная. Транзистор. Нет его у меня. Продал. Нынче утром. Потому и в школу не пошел. Надо было поживей сбагрить одному парню до работы, у него смена с двух до десяти.

Господи! Терри замутило, по-настоящему замутило, он с трудом удержал подступившую ко рту горечь. Все выходит не по его. Все. Как у папы, когда у него, бывает, руки опускаются. «За что ни возьмусь, все идет прахом», — говорит он в таких случаях. Чем больше Терри старался выбраться, тем безнадежней увязал, точно в трясине. Он погружался все глубже, а теперь, наверно, совсем потонет — предъявил Лесу ультиматум, а толку чуть.

— А забрать не можешь?

— Еще чего! Его дома нет. На работе он. Я ж тебе говорил. Он эту неделю с двух до десяти, на… ну, на заводе одном. До него не добраться.

— Я думал, у него лавка…

— Как у ювелира, да? — Лес язвительно усмехнулся. — Этакое заведение по скупке краденого и чтоб сплавлять прямым ходом за границу? Нет, приятель, он их живо спускает, на заводе. Тебе на рождение никогда часы не дарили? Без коробочки, без гарантии? Отсюда такие как пить дать и берутся. Их все покупают, не одни жулики. На завод попадают из доков парни вроде этого и приносят. Один-два таких всегда найдутся. У нас тут мало что в магазинах покупают, только телеки, цветные телеки, на них никто еще гроша не заработал. А все остальное… Только скажи, чего хочешь, все добудут…

Терри поднялся. Сколько бы Лес ни говорил, под конец либо пригрозит, либо излупит. Тупик, деваться некуда. А Лес уж заставит его молчать, надо ж ему спасти свою шкуру.

— Ну, можно ж, наверно, как-то его поймать, пока он не продал. Если б завтра транзистор был у тебя?…

— И не надейся. Да он нипочем не отдаст. Наверняка уж и покупателя нашел, кому ни то пообещал, — удрученно сказал Лес. Он больше не брал Терри на пушку. То была горькая правда, и она ударила по ним обоим. — Ему только и делов: нынче вечером спилит номер серии, оттиснет новый, а завтра сунет в свою машину, в багажник, и прости-прощай. Не видать нам этого транзистора. Парень и так взбесится, что второго не принесу. Теперь ему проходу не дадут: пообещал, а не добыл…

Терри зорко присматривался к Лесу, делал вид, будто просто слушает, а сам присматривался, ждал. Мысленно, пожалуй, даже чуть опередил Леса — понимал, больше говорить не о чем. Без транзистора из этой истории не выпутаться, а значит, он это сам сказал, и Лесу тоже не выпутаться. Значит, у Леса одна теперь надежда: угрозами или еще как-то заткнуть Терри рот. Пока Терри не унес отсюда ноги, он в опасности.

— Выходит… — Он сделал первый шаг на длинном, длинном пути, который приведет назад на пустошь, шаг к двери.

— Заглохни! — Лес замер, настороженно прислушался; руки немного оттопырены, голова опять набок, рот приоткрыт, он весь обратился в слух.

Терри тоже замер. Лес встрепенулся. Что-то извне насторожило его, что-то на улице. Терри затаил дыхание, прислушался. По цементной дорожке, ведущей от прохода в живой изгороди, звонко цокают каблучки, вот они уже в подворотне — отдаются гулким, глухим эхом.

— Мать идет, лото кончилось! — прошипел Лес. — Живей! Застукает тебя здесь — обоим хана!

На миг они замешкались — застряли оба в дверях, но Лес первым выскочил в коридор. И опять они замерли на цыпочках — каблучки остановились по ту сторону двери, в щель, куда кидают почту, просунулись тонкие пальцы, зашарили, нащупывая висящий на шнурке ключ.

— Наверх! — подтолкнул Лес. — Она ненадолго. По пятницам она с полшестого в «Дании»!

Терри выбирать не приходилось. Лес толкал его вглубь, от входной двери — по коридору, к проходу направо, в кухню. Сбоку — лестница, Лес пихал Терри вверх, чуть не наступал на пятки, испуганно шипел:

— Шш-шшш!

Они на цыпочках юркнули в какую-то комнатушку наверху, а внизу миссис Хикс вступила в свой шикарный дом, и тотчас запахло духами. Хлопнула входная дверь, в тот же миг закрыл дверь и Лес. Терри тихонько перевел дух — слава богу, передышка — и, не решаясь стать поудобней, вдруг скрипнут половицы, оглядел комнатушку.

— Мать честная, рыбка золотая! — не удержался Терри.

Слова эти вырвались точно судорожный выдох, когда ударят в живот. Довольно было одного взгляда. Пускай между Лесом и миссис Хикс сейчас всего несколько шагов, а все равно их разделяет пропасть. Стоя спиной к двери, рядом с Лесом, Терри сразу это увидел.

Крохотная каморка, почти без мебели, все вверх дном. Настоящая свалка, кругом раскидана одежда, на полу валяются изношенные башмаки и дырявые кеды, на подоконнике громоздятся старые ободранные журналы. И собаками припахивает. Обои неплохие, но уже выцвели, а у двери и над кроватью рисунок стерся. По тому, как выглядели коридор и диванная, похоже, тут уже не раз все отделывали заново, а эту комнатенку оставляли напоследок да так про нее и забывали. Лес, видно, пытался хоть как-то украсить свое жилище: налепил по стенам не девушек, как в своей берлоге в брошенном доме, а бумажных спортсменов — изгибаются, кидаются друг на друга боксеры, борцы, свирепо щурятся, припав к широким рулям, чудища в кожаных латах. Нацеленные на победу, схваченные фотоаппаратом в лучшие свои мгновения, они по сравнению с этим несчастным Лесом будто существа иной породы. Но самым вопиющим в комнате, самым удручающим средоточием всего этого убожества оказалась кровать. Одно название, что кровать. Походная раскладушка, такие стоят в палатках в военных фильмах, деревянная рама — сплошные царапины да щербины, серые простыни — комком в изножье, парусина посередине порвана, и сквозь круглую дыру видна куча хлама на полу. Терри никогда не задумывался о кроватях — об упругости пружин, о преимуществах обыкновенного пухового одеяла над одеялом гагачьего пуха беспокоятся старики, — но постели хуже ему видеть сроду не приходилось. Ну как на такой лежать?

— А она удобная, — объяснил Лес. — Мне нравится. — Он это сказал чуть ли не с восторгом, как малыш в первой «Книге для чтения». Но Терри не поверил — похоже, Лес оправдывается, смущенный тем, что стал явным его тайный позор.

Терри кивнул.

— Ага, — прошептал он.

Сесть не на что. Койка ненадежна, и они стоят, молча прислушиваются, как ходит внизу мать Леса. Никаких других звуков не слышно — ни радио, ни телевизора, — поэтому боязно шевельнуться. Она не напевает, но даже пушистый ковер не заглушил резкого стука ее каблуков. В лото она явно не выиграла.

— Она приготовит чай, раздернет в диванной занавески, это родителю знак, а сама — в «Данию». У нее это быстро. А пока он не пришел, давай соображать, чего делать будем…

Терри вскинул на него глаза. Соображать хочет, вон что! Это уже лучше.

Слышно было, как из сушилки вынимают тарелки, ставят на кухонный стол. Открывалась и закрывалась дверца холодильника. Отрывисто постукивали по пластику ножи и вилки. Еда готовилась без души, на скорую руку. Моя мама старается куда больше, подумал Терри.

Немного погодя в кухне все стихло, хлопнула дверь. Лес и Терри напряглись, затаились, едва дыша. Между ними и матерью Леса стало одной дверью меньше. И Терри — у него у самого дома были две женщины — понимал, что перед уходом она, уж конечно, поднимется к себе в комнату. Он стоял навытяжку, боясь шелохнуться — как бы не скрипнула половица, — после вчерашней беготни и пинков уже и так ныли икры, каждый мускул, и через минуту в ногах началась дрожь.

— Терик, — хриплым шепотом окликнул Лес, — шевельнись, легче станет, не то грохнешься, к чертям!

Терри тихонько переступил с ноги на ногу, и если и раздался какой-то звук, его поглотила открывшаяся в этот миг дверь диванной. Но в голове зашумело. Пожалуй, даже миссис Хикс услышит, как там шумит. «Терик»! Опять назвал вот так, дружески, — значит, считает, они заодно. Еще несколько минут назад было страшно — как знать, что Лес с ним сделает — а теперь, похоже, струсив перед матерью, хочет заручиться его дружбой. Ну, уж на дружбу у Леса никакого права нет.

Терри вдруг понял: если уходить, так сейчас самое время. При том, что мать внизу, Лес не может помешать ему выйти из комнаты, спуститься по лестнице, вежливо поздороваться — «Добрый день, миссис Хикс», — и только его и видели. Нет ничего легче.

И ничего трудней. Скажет Лес слово — и она накинется на незваного гостя вместе с сыном, встанет на его защиту. Может, их семейная ограда так же высока, как в семье Терри, может, они тоже друг за друга горой. И он не двинулся с места.

Дверь диванной осталась открытой, и они ясно слышали, как легко раздернулись занавеси. С реки донесся заунывный пароходный гудок — будто какой-то одинокий ночной зверь призывал подругу. Потом ненадолго стало тихо — что-то она там делала, или смотрела в окно, или расправляла салфеточки на баре.

— Она, может, приведет друзей из «Дании», — сказал Лес. — Родитель на бензоколонке в вечерней. Ну и что такого? — поспешно прибавил он. — Парочку официанток, а то небольшую компанию. Она любит, чтоб все красиво… — Он сказал это чуть ли не с гордостью, и Терри почувствовал, что на взгляд Леса, что бы мать ни сделала, все хорошо. Он опять посмотрел на убогую, нищенскую койку. Ничего не поймешь.

— Лесли! — донеслось снизу резко, почти визгливо. — Лесли! — Это было неожиданно, имя звучало зло, вонзилось, точно ядовитое жало. — Живо сюда, бессовестный! Живо! Не то гляди у меня!

Лес перед тем стоял наклонясь, прислушивался, а тут вскинул голову, лицо стало несчастное, недоумевающее. Что за черт?… Он заморгал, губы искривились, правая рука беспокойно заскребла шею там, где шрам переходил в гладкую кожу. Он ничего не сказал, но при первом же крике, по первому приказу ноги его послушно направились к двери. Видно, если в этом доме что велят, изволь слушаться с первого раза.

Лес отворил дверь.

— Чего? — крикнул он вниз. — Чего такое?

— Я тебе дам «чего такое»! Живо сюда, посмотри на ковер!

Голос был хриплый, прокуренный, пугающий. Терри ясно представил себе грубое лицо, крашеные светлые волосы, рот, от которого несет табачным перегаром. Лес вышел из комнаты, еле волоча ноги, стал спускаться по лестнице.

— Бессовестный! Ты чего сейчас дома! Почему не в школе? И погляди на ковер. Гляди! Гляди! Это что такое!

Послышались глухие удары: едва Лес спустился с лестницы и очутился между перилами и матерью, она обрушила на него град затрещин.

— Ой-ой-ой! — Лес пытался прикрыть голову, но мать давно наловчилась, глаз у нее был наметанный, удары попадали точно в цель.

За клок редких волос на макушке она втащила Леса в диванную. Он не сопротивлялся, семенил рядом — старался не отстать, чтоб не было еще больней. Ростом с мать, он, однако, и не думал пускать в ход силу. Как многим мужчинам старше и крупнее, ему волей-неволей надо было терпеть. Когда терпение его лопнет, его вышвырнут вон, навсегда.

— Бессовестный, пакостник! Ты ж знаешь, я люблю, чтоб в диванной было красиво! Весь день не раздвигаю занавесей, чтоб ковер не выгорел, а ты что натворил? Притащил с улицы грязищу… напакостил!… — В промежутках между словами она переводила дух и лупила Леса по голове, по плечам, а он сгорбился, съежился, словно жалкий заморыш из приюта прошлого века, который ночью напрудил в постель. — Гляди, вот, на ковре! Не пойму, что это… грязь или дерьмо собачье. А вот я знаю, что делать, черт возьми! — Опять удар, новая волна злости взмыла в ней из-за оскверненного ковра, и, словно бур достиг наконец нефти, фонтаном забила ярость. Мать скинула туфли, одну запустила в сына, замахнулась другой, сейчас примется дубасить. — Пачкун! Поганый пачкун! В хлеву, вот где тебе место! Всегда такой был! Убирайся с глаз долой! Вон! А, чтоб тебя!

Избитый, с кровоточащей царапиной над глазом, где задело туфлей, Лес нырнул в коридор и, словно побитый шелудивый пес с прижатыми ушами и поджатым хвостом, кинулся к лестнице, на четвереньках полез вверх.

Он добрался до площадки, и Терри услышал — он тихонько скулит. Терри осторожно опустил ногу на пол, подальше от истертого половика — это она, его кеда, во всем виновата. Господи! Наверно, вляпался на пустоши или на улице. Как же он раньше не заметил? Да нет, заметил. Только не сообразил, что это. Под ложечкой засосало от страха и чувства вины. Он слышал почти все, что происходило внизу — все слова, удары, знал, каково пришлось Лесу, и ведь это все из-за него.

Медленно, стыдливо отворилась дверь, Лес пробрался в комнату. Он сдерживал слезы. Но глаза покраснели, опухли, перекошенный рот — словно набухшая рана, туго натянутая кожа на лбу рассечена, и оттуда темной улиткой медленно сползает большая толстая капля крови.

Лес заговорил не сразу — собирался с силами, шумно, судорожно вздохнул. Терри опасливо ждал: сейчас примется костить и мамашу и его, этого не миновать.

Лес затворил дверь. Утер рукавом нос, пальцами — глаза. Громко, противно шмыгнул носом, кое-как взял себя в руки.

— Она ничего такого не думает, — сказал он. — Сама всегда говорит. У ней характер — злейший ее враг…

14

Пока мать не ушла, Лес старался терпеть молча, но было это нелегко. Боль от ударов успокаивалась, зато острей, невыносимей становилось унижение оттого, что его, большого, крепкого парня, избили на глазах у малявки. Ничто не ранит так глубоко, как сознание, что кому-то известно, кто тебя избил. Терри мешкал и, как всякий нечаянный свидетель неприятного происшествия, не знал, как быть, не смел утешать Леса — вдруг тот на нем же все и выместит. Лес вытащил из кармана грязный носовой платок и промакивал им ссадину на лбу, в неопрятной комнатушке это было единственное движение. Оба стояли и ждали.

Они понятия не имели, который час. Казалось, миссис Хикс целую вечность с шумом и громом сновала внизу, но наконец она сердито захлопнула за собой дверь, и по дорожке опять застучали каблуки. Оба молча ждали, чтоб она ушла подальше.

— Ты прости, Лес…

— Мы вот что сделаем…

Они заговорили разом, но едва Терри понял, что Лес не станет его бить, он покорно замолчал. Лес явно не нуждался в извинениях, хотя, казалось бы, и он, Терри, и жуткая Лесова мамаша еще как должны бы извиниться. А вот Лес всхлипывает, и ждет, и думает явно больше не о том, что случилось, но о том, что делать дальше. Это хорошо. Случилось и так столько всего, хуже некуда.

— Мы вот что сделаем, — повторил Лес, прикладывая к рассеченному лбу платок. — Надо, хоть тресни, раздобыть этот транзистор…

Терри просиял. Значит, это возможно? Похоже на то. Видно, Лес просто врал, будто никак нельзя попросить транзистор обратно. А если можно, все становится проще, прямо гора с плеч. В школе не так будут травить, и, пожалуй, только и придется заплатить за новый замок или вроде того. Сухим из воды не выйдешь, но все-таки и не потонешь.

— Немного стемнеет, и пойдем к его дому…

— Ну?

— Покуда он не вернулся.

— Ну? — Терри не понимал; но, конечно, он пойдет с Лесом, лишь бы получить транзистор.

— Заберемся к нему в убежище и слямзим транзистор…

— А? — Спортивный журнал, который Терри давно уже теребил, выпал у него из рук. — Что такое? — громко, не веря своим ушам, спросил он.

— В убежище. У него старое убежище в саду, от воздушных налетов. Оно ему заместо сарая, еще покрепче. Там он все и прячет.

— Я не про то, — медленно, словно дурачку, стал объяснять Терри. — Что такое убежище, я знаю. — Несколько таких построек горбатились по задворкам на его улице, они заросли плющом, на иных красовались гномики. — Я спрашиваю, как это слямзим?

— А больше ничего не придумаешь, Терик. Раскинь-ка мозгами. — Лес перестал промакивать ссадину, осторожно присел на край койки; уж до того честное, до того серьезное лицо, как у самого настоящего жулика. — Не отдаст он транзистор, вот ей-ей. А ты говоришь, его с тебя требуют. Больше ничего не придумаешь, только слямзить!

Терри посмотрел на макушку Леса; в тусклых редких волосах застряла грязь и песчинки. Больше всего на свете хотелось сказать: мол, как раздобыть транзистор — твоя забота, меня это не касается. Но нет, касается, и оба это знают. Хотя заварил кашу Лес, произошло все слишком быстро, и теперь многое переменилось. Поступай Терри иначе, может, и сложилось бы все по-иному, а так — они и оглянуться не успели, хвать, уже зависят друг от друга. Обоим это не по вкусу, но ничего не поделаешь. Так бывает с миллионами других соучастников и компаньонов.

— Тебе-то что, — медленно сказал Лес, уставясь на истертый половик, где узор было почти уже не разобрать. — А мне в этом увязнуть нельзя. Ты слыхал, как она. Еще раз попаду под суд по делам несовершеннолетних — и меня упрячут куда подальше… — Лес взглянул на Терри: как он к этому отнесся?

Терри подмывало сказать: раз, мол, тебе грозило такое, нечего было затевать налет. Но высказать свою мысль вслух не пришлось. Лес его опередил.

— Я только хотел кой-что для своей комнаты, — жалобно пояснил он. — Для того и за транзисторами полез. Тут, в доме, если чего и есть, так не про мою честь, а мне надо для той моей комнаты. Остальные ребята — они так, для интересу. А мне деньги нужны…

Лес забыл, что Терри был с ними с самого начала, с той минуты, как он, Лес, все это задумал, стало быть, Терри-то помнит и побои, и мучения, и еще всякое и знает — кражу со взломом учинили прежде всего оттого, что пришла охота бить и крушить. Да разве может Лес по совести сказать, что буйствовал без удовольствия? Терри опять посмотрел на уродливую, избитую, в кровоподтеках голову. Ну и мамаша у Леса, ни за что на свете не поменялся бы с ним местами. Только и знает, что орет, колотит да гонит вон. Теперь понятно, откуда мог взяться у Леса этот шрам: чего проще — что-нибудь он еще маленьким не так сделал, она и взбесилась. Швырнула в него в кухне кастрюльку с кипятком или чашку, мало ли что. Такого по телеку сколько хочешь показывают. Терри посмотрел на этого парня — молчит, из носу у него течет и притихший сейчас, совсем другой, будто разгримированный актер… И подумалось: может, Лес вымещает на других то, что терпит от матери? Или это он сроду такой, как она сама?

Меж тем Лес лихорадочно строил планы.

— Если поможешь, это не больно трудно, — сказал он. — Ты только постой, посторожи, я перемахну через забор и схожу в убежище. У меня полно старых ключей. Уж какой-нибудь да подойдет к его замку. Ты совсем будешь ни при чем. За то, что просто стоишь на тротуаре, ведь не схватят, верно? (На лице Терри выразилось сомнение.) Притопаешь в школу с транзистором, героем будешь, а я в Борстал не угожу, есть из-за чего рискнуть. А, Терик?

— Ну… — Опять он. Вроде дружбу предлагает. Это как дядя Чарли говорит: узнай, как покупателя зовут, а когда еще придет, назови по имени, и уж он всегда будет к тебе ходить — люди любят, когда их знают да отличают. Может, и Лес потому зовет Териком. Нельзя ему доверять…

— Давай. К полседьмому все сработаем. И, если приволокешь домой транзистор, не станут тебя ругать, что разок к чаю опоздал… А?… Чего скажешь, малёк? — Он наклонился к Терри, ободряюще улыбался, но глаза смотрели холодновато.

— Ну, пожалуй… — Конечно, это им обоим на руку. Тут и правда есть кой-какой смысл. Он-то сам окажется в лучшем положении. А Леса под конец все равно засудят, но пока урвет себе передышку — ну и пусть. И если только и надо, что постоять посторожить… Терри решительно сжал губы, кивнул: — Ладно. — Он закрыл глаза и попробовал шумом в ушах заглушить внутренний голос, что старался его остеречь. Больше всего на свете хочется покончить с этим, так? Ну вот, сейчас есть такая возможность. Все равно ведь он уже попал в беду, верно? Ну запутается еще немного, ничего.

Лес выпрямился, посерьезнел.

— Молодец, Терик! Мы, значит, сейчас что — топаем ко мне, обождем, пока малость стемнеет, чтоб мой старик нас не углядел, ясно? (Терри кивнул.) Пройдем мимо того места, куда мне лезть, и я покажу, где тебе стоять, и все растолкую.

Терри опять согласился. Бред какой-то, подумал он, но согласился. Если б два дня назад кто-нибудь сказал ему, что он по своей воле станет вместе с таким вот подозрительным, отвратным типом строить планы, как совершить кражу со взломом, он бы только и спросил: ты, мол, часом не чокнутый?

— А еще, Терик, дружище, — продолжал этот хриплый голос, — сделай милость, погляди, не осталось ли у тебя чего на подметках, усек? — Лес посмотрел на Терри; то ли он всерьез, то ли шутит, не поймешь, а ошибешься, пеняй на себя.

Так или иначе, подумал Терри, а чтоб заговорить об этом, требовалось кой-какое мужество.

По физиономии Леса медленно расплылась улыбка.

— Я люблю, чтоб чистота. Это у меня от матери.

Никогда еще не бывало, чтоб к миссис Хармер домой пришел учитель, а уж директор тем более. Услышав звонок, она подошла к двери, увидела через глазок мужской силуэт, спохватилась — ведь нынче пятница — и побежала на кухню за кошельком. Нехорошо заставлять молочника дожидаться денег.

— Одну минуточку! — крикнула она, поспешно вынула из ящичка для ножей кошелек и, распахивая дверь, громко спросила: — Сколько с меня?

После этих слов оба несколько мгновений растерянно молчали.

Не в пример иным матерям, которые вечно торчат в школе, миссис Хармер не сразу даже поняла, кто этот человек. Лицо знакомое — может, страховой агент, или кто-то из приятелей Джека, или, может, даже с телевидения. Судя по лицу, что-нибудь в этом роде. Только когда он не очень уверенно, как было в родительский вечер, спросил: «Миссис Хармер?» — она вдруг поняла, кто перед ней.

— Мистер Маршалл, да? Из школы? — Она нахмурилась, не озадаченная, а встревоженная.

Что- то случилось с Терри. Почему бы иначе пришел директор?

Вот так же приходил полицейский, когда на работе скончался отец. Слышишь, как что-то говоришь, но будто это кто-то другой говорит, не ты. Мысли разбегаются. А говоришь все, как положено:

— Заходите, пожалуйста. — Хорошо хоть, пропылесосила внизу.

— Благодарю, я вас долго не задержу. — Директор сдержанно улыбнулся и вошел в дом.

Ему не раз приходилось иметь дело с родителями, когда кто-нибудь из учеников попадал в больницу, и опыт этот сразу сказался.

— Прежде всего не волнуйтесь, ваш сын жив и здоров, — проговорил директор. — Можете не беспокоиться, ничего такого с ним не случилось…

— Ох, слава богу! — Сразу стало легче. Это ведь самое главное: Терри живой и здоровый. Может, директор пришел из-за поездки в Булонь или что-нибудь в этом роде, обходит родителей и сообщает подробности. — К сожалению, мужа еще нет. Он вернется через часок, не раньше.

Она распахнула перед Маршаллом дверь общей комнаты, неловко изогнувшись у него из-за спины и придерживая ее, чтоб не закрылась. Потом опередила его, поспешно сдернула с диванчика фартук Трейси.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

— Нет, благодарю вас, миссис Хармер. Я ненадолго. Скажите, Терри дома? — Он оглядел комнату, словно бы в надежде, что Терри скорчился за креслом или нырнул за занавеси и оттуда торчат его туфля.

— Нет. Обычно он к этому времени уже приходит. Наверно, зашел к кому-нибудь из мальчиков…

— Да, вполне возможно…

Миссис Хармер взглянула на директора повнимательнее. Странно он как-то это сказал: будто и сомневался и чего-то не договаривал.

— Что-нибудь он набедокурил?

— К сожалению, не без этого. — Мистер Маршалл вдруг сел на диван, расстегнул твидовый пиджак, положил ногу на ногу. Не стоит держаться чересчур официально. Женщине предстоит немалое потрясение, нужно действовать с осторожностью. — Он ничего вам не рассказывал о вчерашнем вечере, миссис Хармер? Где он был, что делал?

Миссис Хармер тоже села на диван, только на самый краешек. Был бы дома Джек. Какая это пытка — расхлебывать неприятности в одиночку.

— Ну, он и впрямь пришел поздно, промок весь. Но он сказал, играл на улице и его застала гроза. А что? Что-нибудь он натворил? — Это прозвучало уже чуть жестче, показался краешек стены, ограждающей семью. Это означало: напал на одного, — значит, нападаешь на нас всех.

Маршалл был не дурак. Он понимал, родители не очень-то верят, когда нелестно отзываешься об их детях. Во всяком случае, фокс-хиллские родители. Давным-давно, в районе победней, его слово было закон, но здесь не так. Чаще всего, когда приходится сообщать родителям о каком-нибудь проступке их чада, под конец чувствуешь будто это ты сам провинился. И потому сейчас он начал весьма дипломатично:

— Видите ли, миссис Хармер, это очень на Терри не похоже, мы с мистером Эвансом поражены, но у меня есть серьезные улики, — в сущности, Терри сам признался, — что вчера вечером он участвовал в налете на школу. — Маршалл сморщил нос, чтобы очки всползли повыше, а миссис Хармер вдруг напряженно замерла, словно на похоронах, в крематории. Только руки (она силой удерживала их на месте) слегка дрожали. — Несколько мальчишек, среди которых был Терри, забрались в мой кабинет и стащили два транзисторных приемника. Джарвиз, наш сторож, погнался за ними, но они убежали. Но один из них окликнул вашего сына по имени, и сегодня утром мы предъявили ему это как улику. Так вот, миссис Хармер… — Маршалл наклонился к ней, будто домашний доктор; будь он и вправду врачом, он погладил бы ее по руке. -…Терри это признал и пошел домой за одним из присвоенных транзисторов. Если вы были на работе, вы этого знать не можете. (Миссис Хармер зажмурилась, потом медленно открыла глаза.) По-видимому, он прятал транзистор в мусорном баке. Но другого транзистора так и нет. И остальные участники нам неизвестны, кто они, знает только Терри. К сожалению, назвать их он не хочет. — Тут Маршалл вдруг понял, что это все, больше ему сейчас сообщить нечего, внушительной концовки не получилось. О том, что Терри убежал, он пока говорить не хотел, надеялся прежде узнать что-нибудь еще о вчерашнем вечере. — Итак, перед нами нелегкая задача, миссис Хармер. И, чтобы ее разрешить, мы должны помочь друг другу.

Миссис Хармер не верила своим ушам.

— Извините, мистер Маршалл. Вы хотите сказать, что мой Терри вчера вечером вломился с грабителями в школу? Вломился в школу? С грабителями? Вы уж простите, не могу я этому поверить. Я знаю Терри. Он на такое неспособен!

— Боюсь, это все-таки правда, миссис Хармер. Мы сами не могли поверить. Но ваш сын признался. Хотя…

— Что — хотя? — Она впилась в него холодным, негодующим взглядом, отыскивая в его лице признаки неуверенности. Голос ее прозвучал чуть ли не гневно.

Мистер Маршалл продолжал как можно спокойнее. Ну почему родители не могут понять, что их дети не ангелы!

— Я хотел сказать: хотя он рассказал, будто участвовать в этом его заставили силой мальчишки, которых он встретил у Новых домов…

— Вот это еще туда-сюда… если вообще все это правда, — сказала миссис Хармер уже не так непримиримо. И умолкла. Неизвестно, что еще сказать, что вообще следует ему говорить. И она и Джек втайне недоумевали и тревожились из-за вчерашнего вечера: где Терри пропадал, что делал? Недаром же они искали его в грозу на улицах, переполошили всю семью. — Он и правда вчера не пошел играть с приятелями, с которыми иногда встречается у Новых домов. Скажу вам как есть: он поссорился с сестрой, пришлось мне его отругать, и он обиделся и убежал, даже дверью хлопнул. А попозже вернулся, вымок до нитки под дождем. — В голосе ее опять зазвучал вызов: — Но я знаю Терри. Налет, кража… не мог он впутаться в такое, ни за что на свете! — Вне себя она огляделась: мальчики из таких семей, как семейство Хармер, не взламывают замки и не воруют. — Он ни в чем не нуждается. Мы оба работаем, и у детей все есть. (Маршалл кивнул, он всегда кивал, когда слышал это от родителей.) Поймите меня правильно, мистер Маршалл. Мы не богаты. Ничего похожего. Но мы порядочные люди, и Терри тоже. Вы должны это знать. Вы его директор.

Маршалл кивнул. Ее слова слегка меняют дело: по крайней мере, подтверждается рассказ мальчика, что он убежал из дому после ссоры, а значит, едва ли он заранее задумал налет на школу. Но одно сомнение все-таки осталось и точит, и придется его высказать.

— Есть одно обстоятельство, миссис Хармер, которое мешает мне поверить вашему сыну, и я так ему и сказал. Буду с вами вполне откровенен. Больше всего меня возмущает даже не потеря дорогого приемника, но то, что он утверждает, будто эти мальчики совершенно ему незнакомы, а между тем один из них, по-видимому вожак, безусловно, хорошо знает Терри. Он помог Терри убежать и обращался с ним по-приятельски. И это никак не вяжется с тем, что мне рассказывал Терри. Мне очень жаль. Иначе я бы с радостью ему поверил.

— Что такое? — вскинулась миссис Хармер. Под угрозой оказалась честь семьи. — Как так по-приятельски? Откуда вы знаете?

— Просто по тому, как он его окликнул.

Маршалл знал, втолковать ей это нелегко: совсем как в прежние времена, когда он вынужден был говорить исполненным надежды родителям, что их дети не будут приняты в среднюю классическую школу. Человек ко всему привыкает, хоть и не сразу, — к разочарованиям, к провалам, — но трудней всего говорить ему о какой-то его неудаче впервые.

— Вожак, мальчик постарше, перетащил Терри через ворота, спас от погони. И кричал ему, объяснял, что делать, и при этом называл уменьшительным именем. — Мистер Маршалл помолчал, чтоб слова его прозвучали весомей. — Он называл его «Терик».

— Ну и что? — Миссис Хармер не желала принимать такие доводы: это ничего не значит, директор счел Терри виновным еще до того, как поговорил с ней и с Джеком. Это несправедливо.

— Так ведь обращаются к другу, не правда ли? Это, безусловно, свидетельствует о каких-то дружеских отношениях… — Чего тут не понять? Ну почему мать мальчика не желает рассуждать здраво? Должна же она хотя бы считаться с фактами. Иначе им ни до чего не договориться.

Двое взрослых смотрели друг на друга, разделенные молчанием, и одно и то же событие видели в совершенно разном свете.

— Я не согласна!

Миссис Хармер круто обернулась, директор тоже. В дверях стояла Трейси. Давно ли она тут, они не знали. Она еще не переоделась, была в школьной форме, но, бледная от сдерживаемого по-взрослому гнева, казалась сейчас много старше своих лет.

— Трейси!

— Я не согласна! — повторила Трейси и вошла в комнату, в упор глядя на директора, мать даже подумала, что она сейчас наткнется на диван. — Разве вас никогда не называли «приятель»? Или «дружище»? Положение, профессия, разница в возрасте — все это сейчас не имело значения. Для Трейси, как и для ее матери, превыше всего была семейная гордость. Гордость эта сверкала в ее глазах, трепетала в голосе. — Куча народу меня называет «Трейс», даже те, кто меня толком и не знает. Это вовсе не значит, что мы друзья. И с Терри то же самое. Мало ли кто как его назовет, он-то чем виноват?

— Трейси!

— Нечестно винить его за это!

Оба, и мистер Маршалл и миссис Хармер, уже встали. Вмешательство Трейси застало обоих врасплох, но директор был потрясен сильнее. Слова девочки заставили его задуматься, такое объяснение ему не приходило в голову; но всего больше его поразило то, как гневно, высокомерно говорила с ним его бывшая ученица.

— Вы ничего не прощаете!

Маршалл молча направился к двери. С женщинами всегда хуже иметь дело, чем с мужчинами: когда говоришь с ними начистоту, они вечно дают волю чувствам. Он остановился в нескольких шагах от Трейси. Не желал он просить девочку, чтобы она посторонилась.

— Я полагаю, мне сейчас лучше уйти, — сказал он, обернувшись к миссис Хармер. — Буду признателен, если в понедельник вы с мужем зайдете ко мне побеседовать обо всем этом.

— Хорошо…

— Но, прежде чем уйти, должен вам сказать, что сегодня утром Терри убежал из школы. Я все надеялся, что он появится. Но если он не дома, значит, опять сбежал…

Трейси презрительно фыркнула. Он так говорит, будто Терри псих и удрал из сумасшедшего дома.

— О господи! — Глэдис Хармер беспомощно уронила руки. Хоть бы уж вернулся Джек. Такая передряга ей не под силу, скорей бы с ним поделиться.

Чуть не плача, дрожа от гнева, Трейси посторонилась, нарочито отступила гораздо дальше, чем требовалось, чтобы мог пройти директор. Мать проводила его.

— Если с Терри что-нибудь случится, виноваты будете вы! — крикнула Трейси вдогонку.

Маршалл промолчал.

— Приятель! — выкрикнула она еще и хлопнула дверью.

Глэдис Хармер тоже промолчала. Ай да Трейси, молодец: высказала такое, на что мать не осмелилась. И кому — учителю. В жизни бы не осмелилась.

Впервые при виде подкатившего к дому «ровера» дяди Чарли у Глэдис упало сердце. Первый порыв — обшарить глазами машину, нет ли там Терри, но нет, никаких следов. Второй — спрятаться. Слишком ей тревожно, и нет сил делать вид перед старым проницательным дядюшкой, будто все в порядке. Притворишься, будто тебя рассмешила какая-нибудь его шутка, изобразишь на лице улыбку, но ведь он не из толстокожих остряков, он мигом почувствует, что у тебя на душе кошки скребут. Простояв всю жизнь за прилавком, он отлично научился понимать людей.

Трейси — она в эту минуту как раз собралась нести в кухню оставленную с утра на туалетном столике кружку чая — крикнула сверху:

— Дядя Чарли приехал!

То был крик заговорщика, предупреждение, которое означало: берегись! Трейси любила старика, но понимала — сейчас не до него. Незачем посвящать его в то, что случилось. Он свой человек, но сейчас ему здесь не место. Да еще с минуты на минуту явится глава семьи. Надо многое обговорить, спокойно и терпеливо, и многое сделать, и дядюшка будет только помехой.

Глэдис всерьез подумала было не открывать, будто никого нет дома. Но однажды в субботу после ссоры с Джеком она уже выкинула такой номер, — до сих пор вспоминать тошно. Джек, разозленный, пошел встречать свою мать, которая возвращалась после отдыха (ссоры вечно случаются как раз тогда, когда нет времени разобраться), а она, в слезах, осталась на кухне. И вдруг совершенно неожиданно появилась двоюродная сестра Эллен, что живет на том берегу Темзы. Она не часто приезжала без предупреждения, но день был солнечный, а телефонами в ту пору еще мало кто обзавелся. Глэдис замерла на кухне, не отзывалась, тихонько прокралась к двери и красными от слез глазами глядела в щелку, пока незваная гостья не скрылась из виду. И только она перевела дух и поставила на огонь чайник, чтобы подкрепиться чашечкой чаю, как Эллен нагрянула с черного хода — заглядывает в кухню, машет и эдак фальшиво улыбается из-под неизменной своей нелепой шляпки: «Ау, Глэд! Ты что, не слыхала меня, милочка?» Должно быть, Эллен надолго запомнила, как криво улыбнулась ей в ответ Глэдис. И потому сегодня, крикнув Трейси: «Смотри, ни слова!» — и изобразив на лице подобие улыбки, она отворила дверь.

— Здравствуй, дядя Чарли. Входи.

— Я ненадолго, Глэд, ненадолго. Хочу только шепнуть тебе кой-что на ушко…

— Пойдем в кухню. Я как раз готовлю чай. Джек будет с минуты на минуты.

Дядюшка, большой, грузный, тихонько покряхтывая, неуклюже, не то что в прежние времена, протиснулся в кухню.

— Послушай, Глэд, это дело не мое и можешь меня разругать, что я пришел, — начал он, едва за ними закрылась дверь кухни, — но я подумал, лучше тебе узнать, как только вернешься с работы…

Хотя Глэдис и не знала точно, что он ей скажет, она сразу догадалась, о ком пойдет речь.

— Да? Что такое?

— Ну, это насчет нашего мальчика, насчет Терри, — сказал дядя Чарли, тяжело опускаясь на табуретку, самое высокое сиденье из тех, что были в кухне, дипломатически понизил голос и оглянулся на дверь: — Он уже дома?

Глэдис покачала головой.

— Ну да, так я и думал. Понимаешь, Глэд, нынче утром я его видел, он шел по Фокс-хилл-род к пустоши. Я был в машине, и, наверно, он меня не видел. Но я не обознался… Он был в красном, да? (Глэдис кивнула.) И понимаешь, Глэд, сразу было видно, идет не по какому-нибудь поручению директора или вообще по делу. Уж извини, девочка а только сдается мне, он удрал с уроков…

Глэдис все молчала, только чуть кивнула.

— Я знаю, такое говорить неловко, а все-таки подумал, лучше уж я тебе скажу. Да еще, помню, ты так волновалась вчера вечером…

Глэдис прошла к мойке и подставила под горячую воду уже вымытую чашку.

— Спасибо, дядя Чарли. Похоже, и правда что-то с ним творится… — Она тяжело вздохнула.

— Ну-ну… — перебил старик и с трудом поднялся. — Ничего не хочу знать. И вмешиваться не стану, не обращай на меня внимания. Потолкуй с Джеком. Это ваша забота, семейная, сами разберетесь, и незачем вам никого посвящать в свои дела. — Он проковылял к двери. — Ну, а если потом понадобится помощь, сама знаешь, где меня найти…

— Спасибо, дядя Чарли. Надеюсь, это просто буря в стакане воды, но все равно большое спасибо…

— Ну и прекрасно, девочка. Да ты не очень уж волнуйся. Дети на то и дети, разок-другой непременно попадут в переделку, без этого не бывает. Черт возьми, я пока учился, сколько меня лупили, вечно зад был в синяках!

Глэдис беспокойно засмеялась. Нет, так обходиться с Терри она бы не позволила.

— Да, чуть не забыл… — Дядя Чарли отпустил дверь, приостановился и достал из внутреннего кармана плоский белый пакетик, словно бумажник: — Вот прихватил ветчинки Джеку к чаю. Кусочек отменный, думаю, ему понравится…

— Спасибо, дядя Чарли, большое спасибо… за все.

— Ну и хорошо, девочка. Я рад. На то она и семья…

Уже через полчаса Джек знал все. Когда он пришел, Глэдис сперва не понимала, с чего начать, как сразу настроить его на серьезный лад, и потому не успел он затворить за собой дверь, не успел еще прозвучать в доме его клич «Эгей!», а она уже заговорила — сперва о какой-то чепухе, лишь бы только не молчать, и в конце концов кое-как все выложила. Трудней всего было рассказать то, что она услышала от директора, но Джек стоял молча, даже портфель не выпустил из рук, застыл, едва переступив порог кухни, пока не дослушал до конца.

— Так я и знал, — сказал он, когда жена кончила, но, к ее удивлению, не вскипел. — Знал ведь вчера вечером, черт возьми, что-то неладно. Знал ведь — надо непременно его разыскать. Что-то прямо толкало меня его искать, уж конечно, не только гроза. Вчера-то я не понимал, а теперь ясно…

Когда несколько минут спустя Трейси, которой надоело скромно держаться в стороне, у себя в комнате, пришла на кухню, родители все еще стояли, отец все еще не выпускал из рук портфеля и говорил, говорил, будто страховой агент, обходящий все дома подряд.

— Я приготовлю чай, — сказала Трейси.

— Она тоже знает? — спросил Джек жену.

— Ну да. — Глэдис так и подмывало высказать еще кое-что, но она сдержалась. Пока. Чтобы управляться с мужчиной, нужно быть поискусней, вроде заклинателя змей, а подходящая минута рано или поздно подвернется.

— Тогда хватит тянуть, черт возьми, едем искать Терри. И имей в виду, я не волнуюсь, как вчера вечером, с этим покончено. Но представляешь, как ему тошно, если он не хочет возвращаться домой! — И вдруг — неслыханное дело! — Джек швырнул портфель в угол кухни. — Пошли! — Он зашагал к двери, к поставленной в гараж машине. — Кстати, — спросил на ходу, — а кто-нибудь еще про это знает?

Глэдис и Трейси переглянулись, и такая между ними перекинулась прочная нить понимания, что хоть птица садись.

— Нет, — в один голос ответили они.

— Хорошо.

И, как ни тяжко было сейчас Глэдис, она улыбнулась дочери. Трейси тоже начинает соображать, как управляться с отцом.

15

Лес был точно новобрачный, похваляющийся своим новым жилищем. От материнского дома до его собственного дошли без помех, и теперь в нем фонтаном забило возбуждение, все равно как перед очередным налетом. Он показал Терри комнату за комнатой, неторопливо, со вкусом провел по бывшей гостиной, длинной, во всю глубину дома, — тут он собирался устроить тир для стрельбы из духового ружья, завел и в старую кухню — тут, как он с гордостью заявил, можно еще набрать чистой воды, и вот стоит старая керосиновая печка, он ее починит к следующей зиме.

Он водил Терри по всему дому. На взгляд Терри, дом как дом, верней домишко, с маленькими пустыми, ничем не примечательными комнатами; но Лес видел их такими, какими они станут, и, слушая сдержанные похвалы Терри, представлял, как заохают и заахают от зависти Мик и прочие, когда он все закончит и приведет сюда свою команду.

А пока Лес и Терри просто убивали время. Сами они были готовы и с нетерпением ждали, когда солнце спрячется за домами и улицы укроет тень. Терри досадовал на солнце. Когда нужен свет, темнеет, а когда показывают фильм или еще что-нибудь в школе и ждешь темноты, оно сияет и сияет в безоблачном небе и никак не закатится.

Сюда они шли по кварталу доков с видом самым естественным, будто два бойскаута идут помогать какой-нибудь старушке. Сделали небольшой крюк, чтобы Терри увидел дом, куда надо залезть, — угловой дом на тихой улочке, — но Лес только и сказал: «Вон тот», Терри ответил: «Ага», и они зашагали дальше по безлюдным улицам к брошенному дому, который Лес объявил своим. Шли по потрескавшемуся тротуару, не стараясь привлекать внимание, но и не таясь, пока не оказались у самого Лесова дома, и тут быстро нырнули в забранный гофрированным железом дверной проем, но прежде, на случай, если кто смотрит, Лес сделал вид, будто увидел паука и хочет его раздавить.

Поднявшись в комнату наверху, сели, Лес — на застеленный газетой стул, Терри — на ящик, покрытый плоской подушкой, и принялись обсуждать план второго налета. План был простой и четкий и, по мнению обоих, никак не мог сорваться.

— Возьмем мяч, понятно, Терик? — Грязными пальцами Лес изобразил мяч; он говорил с жаром, бледная прозрачная кожа на лице пошла мелкими морщинками. — У меня есть тут резиновый мячик, от цепочки в уборной. И мы будто играем на той улице, ясно? Ну, где я тебе показал. Идем и мячиком перекидываемся, верно? А как подойдем к дому Рона… — Лес вдруг замолчал, нахмурился. — Во болван, имя назвал! Проболтался. — Он засмеялся. — Язык мне за это вырвать! Ну ладно, подходим так к его дому, к ограде, я пуляю тебе мячик, да больно высоко, и он летит за ограду, ясно? Ну, его самого нет, хозяйки его тоже, как же теперь быть-то? Ясное дело: перемахнуть за мячом через ограду, точно? Ты, значит, стоишь меня поджидаешь как ни в чем не бывало, покуда я не стукну с той стороны, мол, готово, передаю тебе транзистор — и только нас и видели. Плевое дело.

Терри кивнул. Все так. План вроде и вправду хороший — если уж устраивать налет на чей-то дом.

Лес глянул на Терри, небрежно махнул рукой: вот, мол, как все просто.

— Если кто идет, легавый или любопытный какой, ты — стук по ограде, вроде муху убил, и я затаюсь, покуда опять не стукнешь. А если хозяйка Ронова рано домой придет, тогда лупи что есть мочи и удирай во все лопатки. И не бойсь! Догоню! Порядок? — Он шмыгнул носом. — Осечки никакой быть не может, верно?

— Ага, порядок. — У Терри опять все оборвалось внутри.

Скоро идти, а ведь к такому в два счета не привыкнешь. Но теперь отступать некуда, и уже не будет у него никаких оправданий. И ножом ему не угрожают, и силком не волокут, и изо всей команды остался один Лес. Теперь он совсем увяз. Перемахнул ограду между добром и злом, как Лес перемахнет ограду Рона. Теперь либо со щитом, либо на щите. Либо двойной риск, либо все пропало.

Ну и пусть! Должен же он вернуть транзистор и восстановить свое доброе имя. А не получится, что ж, ему терять нечего, по крайней мере будет знать: он сделал все, что мог.

Чтобы уйти от докучных мыслей о том, что хорошо и что плохо, он опять спросил Леса об этом доме. И Лес раскрылся, будто цветок, расцвел, согретый вниманием Терри, будто его осветило солнцем, сбрызнуло влагой.

— Не шикарный дом, зато мой, — сказал Лес, — пока не снесли, а только, думаю, снесут не скоро, не один год пройдет.

— И часто ты тут бываешь?

— Ага. Как вырвусь, так и прихожу. — Он откинулся на спинку стула. — Понимаешь, я тут все устраиваю, как мне нравится, и мне тут свободно, и не надо все время помнить, куда можно ступить, а куда не смей, и курить могу, и стрелки метать, чего хочешь, то и делай. Это мой дом…

Терри сидел, смотрел на щелястый пол, и вдруг в тиши этой комнаты ему подумалось — он вроде понял, что за человек Лес. Вчера вечером ему показалось, для Леса и тюрьма слишком хороша. Потом, совсем недавно, казалось, Борстал и то для него лучше, чем жить с такой матерью. А теперь видно — вот он, выход для Леса, вот почему нужно ему это жилище, и, значит, как-то оправдано его желание иметь собственные деньги. Выход этот — свобода, свобода делать то, что ему по душе. Пусть даже в мелочах, все равно это очень много. И в этом Лес, пожалуй, счастливее почти всех людей. Из тех, кого знал Терри, только у одного дяди Чарли есть такая свобода, только он волен в любой вечер закатиться, куда его душеньке угодно. У всех остальных — дела, обязанности, каждый от кого-нибудь да зависит. Вроде транзисторов Маршалла, вдруг пришло ему в голову. Каждого время от времени проверяют, он должен быть на месте и в полном порядке.

Лес ворвался в его мысли: он встал, и его стул громко заскрипел.

— Пойду возьму мячик, — объявил он. — А ты не уходи, слышишь?

Терри поднял на него глаза. Нет, теперь это не угроза, просьба. Он помотал головой. Нет, не уйдет. Сегодня все совсем иначе. Теперь они нужны друг другу.

…Вот уже второй раз Глэдис и Джек Хармеры отправились на машине искать Терри. Но сегодня поиски целеустремленней, сегодня все стало отчетливей. Накануне их погнал смутный, но неодолимый страх Джека за жизнь Терри, и нависшая над сыном неведомая опасность воплотилась для них в молнии; причина сегодняшних поисков такая же ясная, как погожий весенний вечер. Терри замешан в какой-то скверной истории, его обвинили в соучастии, и он с перепугу сбежал. И надо его отыскать, пока он не наделал глупостей. Спрашивать, спорить, разбираться, где зло, где добро и кого за что винить, — все это можно потом. Прежде всего надо отыскать Терри.

Джек сегодня был рассудительней и сдержанней, а Глэдис наоборот. Накануне она поехала только потому, что тревожился Джек, и еще потому, что убежал Терри, в сущности, из-за нее: ведь, когда дети поссорились, она стала на сторону Трейси. Сегодня же найти его куда важней. Бедняжка, бродит где-то, даже домой побоялся прийти, уверен, что весь мир против него. Сегодня уже не Джеку, а ей необходимо обнять сына и защитить.

— Трейси, ты оставайся дома и, если он придет, хоть в лепешку расшибись, но не дай ему уйти. Скажи ему, что все в порядке. Скажи, мы ему верим и во всем разберемся… — Глэдис разволновалась, и голос ей изменил.

Сегодня она выскочила на улицу еще до того, как подъехала машина. И в машине не сидела, как вчера, пассажиркой, у которой только и заботы — глядеть по сторонам, сегодня она отбросила ремень, пригнулась вперед и говорила, куда ехать.

— К Новым домам? — спросил Джек.

— Нет, к пустоши. И вдоль лощины можешь проехать. Надо там непременно посмотреть.

Джек ладонью покачал ручку переключателя скоростей и перевел с нейтрали на первую скорость.

— Мы его найдем, Глэд. Успокойся. Не мог он далеко уйти…

С реки донесся гудок парохода; опять этот тоскливый зов.

— Не знаю. Мало ли что взбредет ему в голову. Мальчишки иной раз такое выкинут…

— Да брось ты, Глэд. — Он постарался, чтобы в голосе звучала не свойственная ему беспечность. — У Терри голова работает как надо. Ничего с ним не случится.

Глэдис отвернулась от мужа, не хотела она сегодня, чтобы даже он видел ее слезы.

— Помнишь, вчера я все время это самое и говорила?

Отвечать тут было нечего, и у Джека хватило ума промолчать.

— Смешной какой мячик. — Терри взял его и стал разглядывать.

На месте шурупа — дырка. Жесткая резиновая поверхность вся изъедена временем. На вес и на ощупь мячик что надо, но, когда Терри бросил его, он почти не подпрыгнул, просто глухо ударился об пол.

— Выдохся, а?

— Сойдет. Никто не узнает. Он ведь нам только так, для виду.

У бабушки Хармер много-много лет была в уборной такая ручка, вечно оббивала штукатурку в маленькой нише, насколько хватала цепочка. Терри сто раз больно стукался об нее головой.

— Хорошая штука, — сказал он, кинув ее Лесу. — Теперь таких больше не делают.

Это было ему в новинку, вот и все, и отнесся он к этой пустяковине с таким преувеличенным интересом лишь потому, что волновался — так дети и матери, дожидаясь в приемной врача, забавляются с кошкой.

— Теперь уж недолго, — сказал Лес, глядя из грязного окна на пустынные задворки. — Скоро двинем…

Они молча стояли и ждали, а упрямый луч заходящего солнца пробился через стекло и высветил крутящиеся в воздухе пылинки. Терри хотелось в уборную, но он знал, это от волнения, потому и Лес скребет шею. Хуже нет — ждать. Внутри у Терри все натянулось, и он даже почти не удивился, когда услыхал вдруг собственный голос и вопрос, который вертелся у него на языке с той самой минуты, как они ушли из Лесова дома. Вопрос откровенный и прямой, не сдобренный никакой дипломатией:

— А твоя мама, она всегда была такая? Всегда тебя колотила и вообще?

Лес не шевельнулся. Может, собирается с силами, а потом повернется и врежет? Но кулак Леса разжался. Похоже, его отпустило и он решил все-таки ответить.

— Просто уж так у нее получается. — Он говорил тихо, еле слышно. — Это она со мной так. А с сестрой нет, совсем ее не бьет, ну разве самую малость. Да ведь… как же иначе… папаша-то мой у нее второй, она про детей уж и думать забыла… а тут я… опять связал ее, сиди в четырех стенах.

Терри боялся шевельнуться. Глупо было спрашивать. Чувствуешь себя незваным гостем или вроде спрятался в комнате, а люди сидят там и не знают про это.

Лес провел рукой по горлу, по шраму.

— Просто так уж у ней получается. Чуть что — взбеленится. Матери — они всегда так, скажешь, нет? — Теперь голос его звучал по-иному, он глядел на Терри с вызовом: попробуй не согласись, что так мать и должна обращаться с сыном.

— Ну, ясно, — поддакнул Терри. — Матери все такие, чуть что — взбеленится…

— Во-во, — сказал Лес. — Это уж точно! — Тема была исчерпана. — Ну так как? — спросил Лес. Было еще слишком рано, но уж очень долго они ждали. Требовалось переменить пластинку. — Двинем потихоньку…

— Ладно, — сказал Терри. — Давай с этим покончим…

— Ага, — сказал Лес. — И тогда к нам не придерешься, верно?

Терри посмотрел в его полуприкрытые веками глаза.

— Ага, — сказал он. — Ага, наверно…

Дядя Чарли уставил полки для детского питания горчицей и лишь тогда понял, что мысли его были далеко.

— Ч-черт!

Он посмотрел на дело рук своих — десять минут потрачены зря. Придется либо оставить здесь горчицу, переменить табличку и детское питание разложить подальше, в глубине магазина, либо снять отсюда горчицу и начать все сначала. Быстрее, конечно, переменить табличку, но матери уже знают, где у него детское питание, прямо сюда и идут. А какая-нибудь еще вдруг ошибется и на всю жизнь отобьет у ребенка охоту к еде.

Он заковылял к своему деревянному стулу и сел, проклиная все на свете. Это ж надо, такого дурака свалял. И, словно пытаясь вспомнить сон, старался сообразить, чем была занята его голова, когда он совал банки куда не надо. Он обернулся, уставился на банки, словно в надежде, что это подхлестнет память. Но подхлестывать было уже незачем. Он и так знал. О Терри, вот о чем он думал.

Странный парнишка Терри. Чтобы его понять, надо получше его узнать. Он не идет тебе навстречу, не раскрывается весь. Не из тех малышей, что тебе сразу на шею вешаются, за руку цепляются. Но и не то ласковое теля, что двух маток сосет. Чтобы его узнать и полюбить, требуется время. Да и то узнаешь далеко не все его мысли, он вовсе не открытая книга, как иные ребятишки. Он сам себе хозяин. Идет своим путем. Тихий парнишка, но очень неглуп.

А сейчас он попал в беду. Это ясней ясного. Достаточно вспомнить вчерашний вечер. Старина Джек не из тех, кто легко впадает в панику, — он, может, и слишком осторожный, и слишком опасливый, но уж с ума сходить не станет. А вчера вечером явно не на шутку растревожился. Что-то у них неладно. А Терри нынче утром, как он шел по Фокс-хилл-род — голова опущена, держится, где тень погуще, боится, как бы кто с ним не заговорил, явно от чего-то убегал, это уж как пить дать.

— Бедняжка Глэд, — пробормотал старик.

Вот уж если не женился, не завел детей, одно хорошо: никаких таких тревог. Бывает, зайдешь к кому-нибудь, а там малыш расплачется, или перепачкается, или упадет — и мать сразу вскочит, вся как пружина, и аж побелела от страха, словно уже конец света. Потом, глядишь, они подрастут да собьются с пути, а мать знай все прощает, но про себя-то все равно считает, что она за все в ответе. Он всего этого насмотрелся у себя в лавке, когда, бывает, ребятишки стянут сласти, а их ловят с поличным. Извинения, стыд, мука; главное — стыд: после этого матери обычно перестают у него покупать. Нет, без детей куда как спокойнее.

Он окинул взглядом лавку, готовые утонуть в сумраке полки. Солнце садится; тот самый час, когда еще светло, а не успеешь оглянуться — стемнеет. Он поднялся и неуклюже двинулся к выключателю. Все равно как у ребятишек: хорошо, светло, и вдруг — тьма, а там опять свет, и все за каких-нибудь несколько часов между чаем и сном. Он опять подумал о Терри, для которого сейчас наступила тьма. А в общем, кто знает? Может, так оно лучше, чем эта вечная серость…

Медленно, осторожно включая свет — ему почему-то казалось, неон не любит, чтоб его торопили, — он бросил последний взгляд сквозь витрину, увидел свое отражение на фоне домов. То была минута, когда дома напротив и его отражение одинаково хорошо видны, а потом дома словно растворяются, как в кино, когда один кадр сменяется другим. Еще немного, и улица скроется из глаз. И, как нарочно, в эту самую минуту по его отражению, от уха к уху, проехали в машине Глэдис с Джеком. Глэдис глянула в его сторону, на освещенную витрину, торопливо, опасливо махнула рукой — похоже, не хотела, чтоб Джек заметил. Дядя Чарли распрямился, помахал в ответ. Ну и вид у нее! Опять ищут парнишку, можно дать голову на отсечение.

Старик стоял и смотрел сквозь витрину, пока улица совсем не растворилась, пока он не остался один на один со своей лавкой. Потом, проклиная свою неповоротливость, пошел. Медленно опустил жалюзи, для безопасности оставил гореть одну лампочку и заковылял через магазин к комнате в глубине. Ну ее, горчицу. Надо ехать.

На улице стало прохладно. Солнце только напрасно посулило лето — вечерами обещание не сбывалось. Терри в своем красном нейлоновом свитере дрожал от холода, а Лес спустил рукава, и манжеты без пуговиц болтались вокруг запястий. Вид у него был жуткий. Клок волос при малейшем ветерке вздымался вверх, на лице остались следы от материнских ударов, вокруг ссадины на лбу разлился синяк. Рубашка вздувалась пузырем от самого ворота, а карманы джинсов оттопыривались, точно у клоуна: в одном мячик, в другом связка ключей. Терри, который последнее время очень следил за своей наружностью, почувствовал — уж слишком он щеголеват для этого квартала. Закатал один рукав и пытался идти эдакой расхлябанной походочкой. Ему и так здесь не место, а уж бросаться в глаза совсем ни к чему.

Хорошо, что они наконец двинулись. Слишком давно он здесь. Часы он не надел, но мама, наверно, уже пришла с работы и не понимает, куда он запропастился. Вполне возможно, у них уже побывал кто-нибудь из школы или из полиции. Когда он вернется, не миновать скандала, так что чем скорей он принесет транзистор и с этим будет покончено, тем лучше. Слава богу, осталось недолго. Как это у людей хватает сил неделями дожидаться суда, уму непостижимо. Он только одну ночь ждал скандала в школе, и то извелся. Мысли эти помогали ему сейчас, нетерпение отчасти заглушило страх, и он был рад, что больше не надо разговаривать с Лесом; но, когда они в последний раз завернули за угол и оказались на тихой улице, где жил Рон, сердце заколотилось часто-часто, во рту пересохло, спина мучительно зачесалась, да там, где не достать.

— Эй, лови!

Оклик донесся сзади. Он и не заметил, что Лес остановился в нескольких шагах от него, чтоб было откуда кинуть мяч. Терри повернулся, руки взлетели вверх, навстречу мягко поданной «свече», но мяч тяжело шлепнулся. Его больно хлестнуло по руке. Здорово ушибло. Терри на миг все-таки задержал мяч, но он с глухим стуком упал на потрескавшийся асфальт

— Сапог!

Нет, не в том дело. Терри умеет ловить мячи. Но он отвлекся. Увидел, как из-за угла перед домом Рона выехал человек на черном велосипеде. Может, велосипедист ничем им и не грозил, он толком и не поглядел на них, но то был первый человек, которого Терри здесь увидел, и тогда он вдруг вспомнил о существовании всего остального мира. Планы, пока их строишь, очень хороши, но выполнять их приходится на глазах у таких вот людей. Человек на велосипеде уже очень не молодой, лицо серое, на голове кепка, катит мимо — медленно, упорно, с усилием нажимает на педали. И равнодушно глядит перед собой; похоже, ничего не замечает ни слева, ни справа, не видит ни мяча в сточной канаве, ни заколоченных домов. Терри шагнул в сторону велосипедиста. Трусить не время. Он подобрал мячик и, продолжая представление, кинул его Лесу.

— Держи, Ле… — И прикусил язык, имени не назвал.

Лес даже не успел толком нахмуриться. Малек начинает понимать, что к чему…

Джек и Глэдис, встревоженные и взвинченные, медленно двигались в огибавшем пустошь потоке машин, что направлялись по домам. Джек тяжко вздыхал. Сплошь красный свет, только и знай, что тормози, тормози, тормози. Он столько жал на педаль, что заболела левая ступня, а чуть дашь ноге отдых — и поток приходит в движение, и надо скорей включать скорость.

Глэдис рядом волнуется, ни минуты не сидит спокойно. Без конца вертится, то наклоняется вперед, то откидывается на спинку, поворачивается в одну сторону, в другую, вытягивает шею, смотрит через голову Джека, то поднимет ветровое стекло, то опустит и высунется, опять сядет прямо и со злостью клянет всех, кто посмел выехать на дорогу в тот же час, что и они.

— Да ну же, ну, ну! — бормочет она сквозь стиснутые зубы, едва они останавливаются. Она поймала себя на том, что ее злит даже затылок человека в машине перед ними, самодовольный поворот его головы — неразумная, но жгучая досада, такое иногда прорывается при стрессах. — Да двигай же, болван! — крикнула она, когда остальные машины пошли, а тот еще мешкал. — Нам каждая минута дорога!

— Тихо, тихо, — старался унять ее Джек. — Наберись терпения, на дороге без этого нельзя. И всегда кажется, едешь медленней, чем на самом деле…

Руки Глэдис на коленях сжались в кулаки. О господи, ну до чего ж он рассудительный, когда на него такой стих найдет, а то вдруг сходит с ума, вот как вчера вечером.

— Жалко, нельзя проехать напрямик через пустошь! Циркачам разрешают. А то мигом попали бы на ту сторону.

Джек уткнулся подбородком в грудь, крепко сжал баранку и, пока Глэдис смотрела налево, через пустошь, всерьез подумал было презреть правила и махнуть напрямик, но поборол искушение и медленно двинулся дальше в длинной веренице машин.

Дядя Чарли старательно запер магазин и, покачиваясь, пошел к «роверу». Если он полчасика поколесит вокруг, поглядит, нет ли где парнишки, вреда не будет. Ничего тут нет особенного. И вмешиваться ни к чему. Если увидит его, только осторожненько предупредит: мол, иди домой, пока мать с отцом не чересчур разволновались. А они, уж конечно, будут наведываться домой.

Чуть не забыл! Он вернулся — надо проверить дверь лавки на всякий случай, запер ли. Привычка, давняя привычка, а сейчас чуть не забыл. Стареет, видно. Он потолкал дверь и, успокоенный, повернулся опять к машине. Но ноги стали старые, подагрические, совсем не такие скорые, как ум. Мысленно он повернулся и зашагал еще до того, как одеревенелые суставы подчинились команде мозга, и, словно стреноженный, перегнулся, потерял равновесие и повалился на тротуар, даже вскрикнуть не успел, до того внезапно это вышло. Спасибо, что на своем веку много двигался — был не из последних и на танцах, и в боксе, и в теннисе, и тяжелые ящики с товаром таскал, да еще и повезло в придачу: сумел, падая, опереться на руки, а не грохнулся головой.

— Черт! — Ладоням здорово досталось и локоть разбил в кровь: рукав, чувствуется, намок.

Но вот чудеса — только этим отделался. Голова цела и соображение не потерял. Помнит, кто он есть и что делал, понимает, что подумают люди. И рассуждает здраво: ясно, что зря надрываться нечего, все равно без посторонней помощи не встать. И он не растерялся, не стал паниковать, лежал, точно выброшенный на берег тюлень, и уверенно ждал спасительную волну. Он был начеку, и, едва из-за угла показался первый автомобиль, голубая с белым патрульная полицейская машина, носовой платок был уже наготове — старик замахал и призывно крикнул:

— Тимбер! Сюда!

Машина подъехала.

— Привет. Что это с вами, Чарли? — Немолодой полицейский отлично его знал. Да и кто в квартале его не знал. Но, помогая старику подняться и прислониться к стене, он все-таки пригнулся поближе и нюхнул: не пахнет ли спиртным. — Для ночной гулянки вроде рановато? — Нет, старикан не выпил. Чист как стеклышко. — Давайте-ка я заведу вас домой, а то в «Скорую помощь»…

— Нет, спасибо, друг, я в порядке. Сейчас, только заберусь к себе в машину…

Старик оторвался от стены, хотел показать, мол, все хорошо, никакая помощь больше не требуется, но ноги оказались слабее, чем он надеялся, дрожали и не желали слушаться.

— Ну нет, ничего вы не в порядке. Грош цена и мне и моей службе, если я позволю вам сесть в машину. Так и дураком недолго прослыть…

Дядя Чарли промолчал — первый знак присущего этой семье непокорства. Пойдет домой, а потом все равно сделает по-своему.

— Что-нибудь вам надо, Чарли? Мне только круг объехать, потом собирался закусить. Может, у вас какая забота, так я заеду, передам что надо или привезу. Если, конечно, ничего незаконного! — Полицейский засмеялся; но он хорошо знал Чарли, за стариканом ничего худого не водится.

Дядя Чарли оперся о стену, подумал, и тут — должно быть, сказались годы да и встряска от падения в придачу — что-то заставило его в эту минуту слабости нарушить данное Глэдис слово, совершить ошибку: самовольно взятая на себя обязанность опередила голос здравого смысла.

— Что ж, раз вы все равно объезжаете квартал, вам, наверно, не так уж трудно завернуть и на пустошь. Поглядите тогда, не видать ли где моего племяша, Терри. Он в красном свитере. — Старик предостерегающе возвысил голос: — Он ничего худого не натворил. Просто куда-то подевался. Скажите только, чтоб шел домой, вот и все.

— Сделаю, Чарли. — Полицейский сочувственно подмигнул старику. У него у самого сын. Ему знакомы эти семейные тревоги. — Первым долгом завезем вас домой, а потом сделаю кружок вокруг пустоши. Покажусь у доков. Это никогда не мешает…

— Спасибо, — сказал дядя Чарли. И больше ни слова. У него начала слегка кружиться голова.

16

Лес смотрел через круто уходящую вверх улицу на дом тридцать один. Одно время, когда жизнь в доках била ключом и прилегающие к ним улицы были густо заселены, дом Рона, стоящий последним в ряду, считался самым лучшим. На длинной его ограде красовались киноафиши и портреты актеров с прославляющими их подписями, боковая калитка вела в больший, чем у соседей, сад, и местные ребятишки, с песнями обходя всех на рождество и в День Гая Фокса, всегда надеялись, что здесь их одарят щедрее, чем в стоящих за ним в ряд домишках поплоше. А в прежние времена, когда тут еще не было недостатка в жителях, перед выборами в этом доме неизменно располагался комитет лейбористской партии. Такой уж это был дом — хоть и стоял в ряду других, а все-таки им не чета.

Дом этот и по сей день отличался от большинства других: в нем жили, а почти все остальные были заперты, заколочены, людей переселили в жилье получше. И Рон тут жил, парень не промах — рыльце в пушку, в логове полно краденого, — из тех, что всю жизнь влачат нищенское существование, а под старость поселяются в роскоши на Бермудах. Лес прекрасно знал, каков он, этот Рон. Давно его заприметил. Мечтал и сам стать таким.

Терри посмотрел на ограду. Метра два высотой, доски длинные, прямые, заходят одна на другую — ухватиться не за что. Но Лес справится: разбежится прямо с этой стороны улицы и вскочит, а чтоб вылезти из сада обратно, на что-нибудь станет, уж наверно, там что-нибудь да найдется. Терри опять переключил внимание на мяч, — они продолжали перебрасываться, легко, осторожно, в другое время, уж конечно, перешли бы на сильные, резкие подачи, испытывая противника. Оба молчали. Только и слышно было хлоп, хлоп, когда горе-мяч больно ударял в старательно подставленные ладони.

Лес глянул на небо. Нет, еще недостаточно темно, но уж очень давно они тут ломают комедию. Болтаться дольше опасно — как бы кто чего не заподозрил. Мало ли. Вдруг в одном из соседних домов, где еще живут, кто-нибудь все полчаса сидит у окна и смотрит.

— Эй, приятель! — с притворным вызовом крикнул он, нарочно не называя Терри по имени. — Поди-ка на ту сторону. Поглядим, как поймаешь, если я отсюда кину.

Ну вот, наконец-то. Терри сделал глубокий вдох, шумно втянул побольше кислорода, чтоб легче справиться с волнением. Слова Леса — будто тайный шпионский код: начинаем. Нетвердыми ногами он перебежал через дорогу и остановился у длинной ограды, там, где верхний край был поровней, чтоб Лесу удобней было вскочить. Кинул Лесу мячик и огляделся по сторонам. Пусто, на улице вроде никого, и, похоже, ни одна занавеска не дрогнула.

— Так? — крикнул он.

Лес окинул взглядом ограду по всей длине, присмотрелся, где стоит Терри. Все вроде так. Вход в убежище рядом, а на остатки Роновой теплицы не налетишь, она подальше.

— Ага! — крикнул Лес. — Лови! — Он кинул мячик.

Терри думал, Лес метит через голову, но невольно вскинул руки и нежданно-негаданно в последний миг поймал.

— Ай да ты! — крикнул Лес. — Ну, давай кидай!

И Терри кинул мяч Лесу, рука его дрожала — вот сейчас, сейчас… Значит, в первый раз Лес кинул просто для видимости. Лес поймал. Быстро глянул вправо, влево, уронил мяч, будто нечаянно, погнал его перед собой что тебе вратарь, пытающийся обойти правило четырех шагов, а посреди дороги задержал его ногой и поднял.

— Теперь поглядим, как ты вот этот высокий возьмешь! — крикнул он достаточно громко, чтобы слышно было, если кто за ними наблюдает, но не так громко, чтобы привлечь излишнее внимание.

На этот раз Лес для верности запустил мяч из-под руки точным, рассчитанным броском, мяч описал дугу и беззвучно упал в высокую траву Ронова огорода.

— Ах ты! — вскричал Лес уж таким фальшивым голосом, какого Терри еще не слыхивал. — Видал дурака, а?

— Ай-яй! — так же деланно, будто с младенцем говорит, ответил Терри. — Теперь иди доставай.

Как он ни волновался, его чуть не разобрал смех. И как было ни смешно, на душе вдруг потеплело, оттого что они сейчас заодно, — то самое чувство, которое разделяли вчера вечером Мик, и Деннис, и Футбольная башка, а он им завидовал. Ведь это вроде дружбы.

Лес мчался к нему, лицо напряглось от усилия. Он же не тренированный, гимнастикой не занимался, правил не знал, но вот с разгону собрал все силы, подпрыгнул как раз вовремя, протянутые руки схватились за верх ограды, носки башмаков стукнулись об нее; Лес изогнулся, перекинул ногу, вот он уже сидит на ограде верхом, улыбаясь, смотрит вниз, на Терри; еще одно усилие — с кряхтеньем оттолкнулся и исчез.

Тишина. Потом слышно стало, как с шуршанием расступается перед ним высокая трава.

Не зная, чем заняться, Терри вплотную подошел к ограде, присел подле нее на корточки, съежился. Поглядел вдоль улицы, вправо, влево. По-прежнему ни души. Уставился на муравья, который волок к себе в муравейник что-то большое. Интересно, куда ни попадешь — как тот мячик в огороде, — всюду идет какая-то своя налаженная жизнь. Муравьи, осы, пчелы, термиты — все заняты своими делами, вот как этот, все действуют по законам своего общества. И так всюду, куда ни глянь. Даже здесь, у доков, муравьи послушны своим муравьиным закон им.

Он услышал приглушенное позвякивание ключей. Лес уже принялся за работу. Еще немного — и он отдаст Терри транзистор, и можно будет опять вернуться к обыкновенной жизни. А пока до чего же не по себе, чувствуешь себя совсем незащищенным. Хорошо бы поднять эдакий плакатик: «Я жду приятеля, он достает мячик, который упал в чужой огород». Насколько проще жить, когда все знают, что происходит.

Машина Хармеров ползла вдоль края пустоши, все еще зажатая общим потоком. Сегодня еще хуже, чем обычно, подумал Джек. Пробка. Наверно, где-то впереди что-то случилось. Может, какого-нибудь мальчика переехало?… Это ж надо такое вообразить! Он даже разозлился на себя. Видали!

Пассажиры автобуса через две машины впереди них стали выходить и пошли пешком, так быстрее.

Глэдис вдруг схватилась за ручку дверцы.

— Извини, Джек. С меня хватит. Я так больше не могу. Пойду через пустошь, посмотрю, нет ли его там. Мы тут сидим, а он бродит где-то, несчастный, и чего только не передумал, и строит какие-нибудь нелепые планы…

— Ну-ну, Глэд, ты сама не глупи. Теперь уже скоро. — Джек высунул голову из окошка, посмотрел вдоль ряда машин.

Навстречу шагал газетчик, продавал водителям «Стандардз». Джека чуть отпустило. Наверно, обыкновенная пробка, не то не ходил бы здесь этот парнишка. И вдруг его осенило:

— Мы вот что сделаем, Глэд. Сейчас выберемся из потока и свернем направо, посмотрим у Новых домов. Маршалл ведь сказал, Терри вчера вечером там был, так? Тогда скорей всего он там, а не на пустоши. По дороге заглянем домой, а сюда вернемся после, если надо будет…

— Нет… — Глэдис была непреклонна. Дядя Чарли говорил ей другое. — Мне чутье подсказывает, Джек. По-моему, он где-то здесь. Она застегнула пальто. — Я пройду через пустошь, спущусь в лощину, а ты на машине встретишь меня там, внизу, (Джек смотрел вперед, на дурацкую шею водителя ближайшей машины. Спорить сейчас не время.) Буду хотя бы знать, что не сижу сложа руки!

— Ладно, ладно, иди. Я проеду к дальнему концу, к старому сточному колодцу.

— Ладно.

Водитель идущей за ними машины был вне себя: Джек стоял на месте, давая Глэдис выйти, а общий поток как раз тронулся. Но машины то двигались, то снова останавливались; Глэдис чуть не бегом кинулась на пустошь, сделала шагов двадцать, тем временем Джек догнал переднюю машину, и тут движение опять застопорилось — кто-то впереди пропускал выехавшую справа патрульную полицейскую машину, и она тоже влилась в общий поток.

Терри, сидевшему у ограды, казалось — прошла вечность. Едва раздавались шаги, он замирал, уткнувшись носом в колени, и вдыхал шерстяной запах своих штанов, глаза болели от напряжения, ведь он косился по сторонам, не поворачивая головы. А шаги раздавались все чаще и чаще: люди возвращались с работы, переходили улицу Рона, направляясь в еще не брошенные кварталы. Совсем рядом прошла женщина, так торопливо, словно дома ее, с этой ее рыбой в полупустой сумке, ждет голодная кошка. На Терри она и не поглядела. Может, радовалась, что он не плюнул на нее, не облаял. За поворотом с треском промчались мотоциклисты; протарахтела инвалидная коляска и следом за ней — несколько автомашин. Терри не шевелился. Что-нибудь изображать из себя было ни к чему. Сценка, которую они разыграли с мячом, казалось, уже не имела смысла.

— Поторапливайся, Лес.

За углом послышались тяжелые шаги, свернули, направились в сторону Терри. Терри сидел скорчившись и сперва увидел лишь старомодные хорошо начищенные черные туфли, что поскрипывали по дороге к дому. Терри поднял глаза, поглядел, кто это, — вдруг это и есть Рон. На человеке был застегнутый на все пуговицы пиджак и серые, совсем не подходящие к пиджаку брюки, верхний карман оттопыривается, столько в нем понатыкано ручек, в руке — пластиковый «дипломат», живот совсем плоский, обед-то ведь давно переварен. Нет, не похоже, чтоб это был Рон. А потом, у Рона ведь машина. Но этот явно из таких, кто любит совать нос в чужие дела. Ох, только бы Лес сейчас не застучал! Человек остановился подле Терри. Стоит и пялится, словно Терри обязан перед ним отчитываться, почему он здесь.

— Привет, — сказал он. — Я, кажется, тебя не знаю, а?

— Привет, — ответил Терри и тоже поглядел в упор, но на вопрос не ответил.

— А что ты тут делаешь?

Так мог бы заговорить и полицейский — вежливо, а все-таки допытывается да еще важность на себя напускает: выпрямился, «дипломат» держит обеими руками за спиной.

Но на Терри это не подействовало, но крайней мере виду он не показал.

— Ничего не делаю, просто сижу, — сказал он.

Так верней. Зачем рассказывать про Леса и закинутый мячик? Лес уже давно по ту сторону ограды, того и гляди вернется. Но, пока не постучал, этому дядьке незачем про него знать.

Дядька хмыкнул и теперь стоял молча, а Терри тоже не желал разговаривать. Сидел с эдаким вызывающим видом, хотя больше всего на свете ему хотелось вскочить и кинуться бежать. Но ведь, наверно, приставучий дядька только того и ждет. Вот пошел было прочь, остановился, опять поглядел на Терри. Ответа Терри ему явно мало, а как быть, не знает.

— Ну, если просто так сидишь, ничего, — решительно сказал он. — Тут не все дома брошены, во многих еще живут.

Он опять пошел прочь, еще медленней, поминутно останавливался, оглядывался, вроде как предупреждал, что Терри успокаиваться рано. Пугает. Просто берет на испуг. Терри совсем уже вызывающе повернул голову и в упор смотрел на него.

Хотелось ухмыльнуться. Этот тип пристал к нему, потому что он один. А была бы здесь вся команда, он бы и близко не подошел. Терри плюнул, и плевок долетел до самой мостовой.

Поторопись, Лес, ради бога. Вдруг явится еще кто-то, понапористей. Терри вздохнул, опять стал смотреть на муравьев. Они всё ползли и ползли. Вот неутомимые! Двигались друг за другом, в одну сторону несли крошки сахара, а потом возвращались порожняком, спешили за новой ношей. Терри наступил на одного, и остальные просто обошли его и продолжали путь. Он увлекся, попробовал сбить одного-двух муравьев с дороги, сдвинуть в сторону, однако линия тут же выровнялась. Так легче было коротать время, но в решающие полминуты глаза его были прикованы к тротуару, и он не заметил, как в конце улицы справа появился голубой с белым полицейский автомобиль.

Глэдис Хармер споткнулась обо что-то у эстрады и чуть не упала. Она не разглядела, что это. Народу здесь сейчас больше обычного. Весенний вечер очень хорош, солнце опускается за Хайгетский холм, освещает весь Лондон, и на позолоченном небе, точно современная скульптура, чернеет силуэт телевизионной башни. На пустоши прогуливают собак, носятся шумные стайки ребятишек и мирно возвращается с прогулки старая любящая супружеская пара. Глэдис спешила мимо. Молодая женщина сидела на скамейке, а вокруг бегали две ее дочки; она отзывалась на каждое их слово и, видно, хотела, чтобы они набегались вволю до того, как надо будет возвращаться к себе в комнату в чужом доме. Да, не у одной Глэдис не все в жизни просто.

Глэдис смотрела по сторонам, приглядывалась к стайкам ребят, нет ли там мальчика в красном нейлоновом свитере. Но нет, не видать. Она подумала — уж очень беспорядочно ищет, и, однако, поневоле ее опять и опять тянуло к эстраде, и, словно Луна вокруг Земли, Глэдис все крутилась вокруг нее, подходила ближе, ближе. И когда наконец вплотную подошла к эстраде и решила посмотреть, нет ли Терри среди веселящихся здесь мальчишек, она споткнулась обо что-то в траве. Хотела было перешагнуть или отшвырнуть это ногой, но что-то приковало ее внимание. Там было написано: «Терри».

— Господи, спортивная сумка Терри!

Сумка лежала в траве промокшая, похожая на останки какого-то зверька. Глэдис наклонилась, чтобы поднять сумку, та, тихо чмокнув, оторвалась от земли, и Глэдис передернуло: к отсыревшему дну сумки уже присосалась улитка. Бр-р! До чего это быстро делается!

Глэдис сбросила слизняка и, держа сумку чуть на отлете, побежала к лощине, до которой было уже рукой подать, к сточному колодцу. Не бросил бы Терри сумку пропадать под дождем просто так, что-то неладно; и, однако, Маршаллу он не соврал, конечно же, не соврал. Сомнений больше нет, он попал в беду, в какую-то скверную историю, и не находит выхода. Глэдис поспешно, насколько позволял крутой склон, спускалась к колодцу. Нельзя терять ни минуты. Бежать было трудно — каждый шаг отдавался в голове, она тяжело дышала; да притом она отошла уже слишком далеко и все равно не услыхала бы, что кричат мальчишки на эстраде.

— Чушка! — кричали они.

К тому времени, когда наконец раздался стук, Терри ходил взад-вперед вдоль ограды, точно вратарь вдоль штрафной площадки: весь — тревожное внимание и готовность по первому сигналу сорваться с места. Но вот и стук, громкий, настойчивый, и Терри подбежал к тому месту, позабыв всякую осторожность, — теперь он уже ничего не разыгрывал.

— Терик?

— Ага.

— Ты здесь?

— Ага.

— Тут больно высоко! А стать не на что.

— А нашел его?

Короткое молчание, потом тихое, сердитое:

— Ага.

У Терри вырвался вздох безмерного облегчения. Слава богу! Скоро все это останется позади.

— Придется тебе влезть на ограду.

— Что?

— Иначе мне его никак не передать. Я ж говорю, тут ногу не на что поставить!

В отчаянии, что застрял там, точно зверь в ловушке, Лес опять говорил сейчас противным тусклым голосом, на одной ноте, и в памяти Терри сразу всколыхнулись отзвуки вчерашних страхов. Этот Лес, того гляди, опять станет таким же злобным.

— Ладно. Погоди. Сейчас влезу.

— Давай, живо!

Терри сделал то же, что перед тем Лес: разбежался с середины мостовой. Но прежде поглядел по сторонам, проверил, все ли спокойно. Дождался, пока перекресток миновала старая машина, в ней сидели четверо мужчин и вовсю дымили сигаретами. Теперь — никого, и Терри побежал. Добежал до обочины, по тротуару, оттолкнулся, подпрыгнул, вскинул руки, ухватился за край ограды, отчаянно заскреб туфлями по доскам и наконец подтянулся, перекинул ногу и неловко уселся верхом на узкий край ограды. Глянул вниз. Лес был там, много дальше, чем он думал, потому что оказалось, сад ниже уровня тротуара, — прижался к ограде, на длинной вытянутой руке поднял транзистор. Терри окинул взглядом зады домов: если кому придет охота выглянуть из окна, он сейчас прямо как на ладони, — если только в этих домах еще живут.

— Живей! На, держи! Поставь на тротуар — и скорей опять сюда! Протянешь мне руку! — Лес отдал транзистор, и в полуприкрытых глазах его мелькнуло подозрение: транзистор теперь у Терри, зачем же ему тогда помогать Лесу? Почему просто не удрать? — Тут слишком низко, и не на что поставить ногу. А мусорный бак притащить — грому будет на весь квартал!

— Ладно. Погоди.

Стараясь удержать равновесие, Терри обеими руками подхватил транзистор. Нет, так еще уронишь. Осторожно взял транзистор за ручку, левой рукой уцепился за ограду и занес ногу. Спрыгнуть поосторожней — и транзистору ничего не сделается.

— Я мигом!

Глянул вниз, на тротуар, чтоб рассчитать прыжок. И тотчас взгляд его притянула большая голубая с белым машина на мостовой, и он услышал шорох шин у обочины — патрульная машина остановилась в каких-нибудь десяти метрах.

Терри замер. Не мог пошевельнуться. Его сковали холодные лапы страха, онемевшие ноги свесились бессильно, будто у Шалтай-Болтая.

Вот уже полицейский вышел из машины и остановился рядом с ним.

— Терри, да?

— Да. — Значит, Маршалл сообщил в полицию. И его стали искать.

— Ты тут живешь?

— Нет… — Что уж играть с полицией в кошки-мышки.

— А здешний хозяин позволил тебе лазить по его забору?

— Нет, — упавшим голосом ответил Терри. Все пропало.

— А что за транзистор? Твой?

Как тут скажешь? Строго говоря — нет, но уж скорей его, чем того, у кого он только что взят. Фараону это должно быть известно.

— Это наш, школьный. Он тут был у одного. Я его просто забрал назад.

Если полицейский и не понял, что тут к чему, виду он не подал. Очередная головоломка. Такая уж у полиции работа: по отдельности кусочки головоломки лишены всякого смысла, но рано или поздно их удается сложить в законченную картинку. Более или менее законченную.

— Дай-ка его лучше мне, пока не уронил. — Полицейский протянул руку, и Терри осторожно опустил в нее транзистор.

Ему стало поспокойнее. Все повернулось не так, как он надеялся: он хотел сперва увидеться с мамой, но, наверно, можно будет все объяснить и полицейскому в машине — так он ловко заполучил назад транзистор, чтобы искупить свою вину.

Он уже нагнулся, хотел было спрыгнуть, но тут последовал второй вопрос, и он чуть не свалился.

— А там с тобой кто-то еще?

Терри замер, потом поерзал — сделал вид, будто примеряется, как бы половчее спрыгнуть. Старался выиграть время, мысли обгоняли одна другую. Если выдать Леса, ясно будет, что этот налет они устроили сообща, и как себя тогда поведет Маршалл, совершенно неизвестно. Гораздо лучше, если транзистор вернет он сам, не вмешивая Леса. А поверит Маршалл его объяснениям, почему он на это пошел? Или решит, они с Лесом и вправду дружки и просто оба хотели выйти сухими из воды? И как знать, что станет говорить Лес? Поди пойми, что у него сейчас в голове.

— Я тебя спрашиваю, сынок. Ты тут один или с кем-нибудь?

Проще всего бы ответить правду: «Нет». Там, за оградой, — виновник всей этой истории. Вчера вечером Терри, не задумываясь, выдал бы его. Но сегодня уже почему-то другое дело. Прежде всего теперь, когда транзистор у него, Терри мог бы выпутаться и не втягивая в это Леса, и потом, неизвестно, что станет говорить Лес, чтобы выгородить себя. Значит, если его назвать, пользы не будет никакой… А вот не жалко ли ему просто этого самого Леса? Все не просто. Нелегко принять решение. Не бывает, видно, так, чтобы это касалось только тебя самого. Всегда приходится думать о ком-то еще, на ком, хочешь ли ты, нет ли, отразится твое решение.

Два облика Леса помимо воли Терри вспыхнули в его памяти. Вот Лес извиняется за свою комнатушку, лоб у него рассечен, вот он дружелюбный и называет дружески, по имени, в минуты, когда Терри скупо ему помогает. А вот другой Лес — приставил ему к горлу нож, ругается непотребными словами, заставляет вести в школу, плюется, обзывает «Чушкой». И того и другого вспоминать неприятно. Ни тот, ни другой не помогает принять решение.

Терри посмотрел с ограды вниз, на старшего парнишку, сейчас он видел обе стороны — и полицейского и Леса. И этот Лес, глядящий на него в упор, подлинный, а не в воспоминании, всем своим видом требовал, чтобы Терри его не впутывал. Решение созрело. Довольно было лишь взглянуть на Леса. Некуда увильнуть, некогда придумывать уклончивый ответ. Терри сказал внятно, самым честным голосом:

— Я тут один.

— Понятно, — сказал полицейский и глазом не моргнув. — Один? И просто смотришь, что там растет в саду, так? Ну-ка, скажи ему, чтоб вылезал. Довольно дурака валять.

17

Из- за моросящего дождика все -судьи, полицейские, представители опеки, обвиняемые и их семьи — входили в здание суда, не заботясь о приличиях: выскакивали из машин и иного транспорта и, пригнув голову, впопыхах, так что развевались полы пальто и плащей, ныряли в подъезд. Но внутри тотчас забывали о стихиях, и в зале суда яркий верхний свет заливал всех мирным зеленоватым сиянием независимо от того, солнце ли на улице или гроза. Официальные лица восседали кто в форме, кто в костюмах и платьях и нимало не интересовались тем, что делается вне этих стен, разве что это, на их взгляд, могло сказаться на поведении обвиняемого. И только обвиняемым и их родным естественно было явиться в зал суда в мокрой верхней одежде.

В коридоре с плиточным полом перед залом суда по делам несовершеннолетних было полно народу. Полицейские без шлемов стояли сине-черными группками, хохотали, точно школьники, изредка оглядывались через плечо. Длинноволосый сержант-полицейский, какой-то очень домашний, озабоченно хмурясь, со списком в руках стоял у широкой зеленой двери в коридоре; все остальные толпились тут же — промокшие и сухие, мужчины, женщины, ребята всех возрастов; одни ребята испуганно озирались, другие мрачно насупились, и те и другие старались держаться подальше от своих взволнованных родителей; оставались в коридоре и два защитника — в черных сюртуках, лица блестят, в руках папки, большие сложенные листы бумаги, с мизинца и у того и у другого свешиваются розовые тесемки. Стульев не хватало, всего два-три, люди шаркали ногами, протискивались взад-вперед по узкому коридору. Таково уж было это учреждение — тут неизбежно смешивались те, кто знал здесь всё как свои пять пальцев, и те, кто не знал ничего, и сегодня, в среду утром, здесь все было почти так же, как всегда, когда по требованию закона собирались люди, связанные с местным правосудием.

Глэдис и Джек Хармеры отошли вместе с Терри в угол, подальше от этой толкучки снующих взад-вперед людей. Терри пытливо осматривался и уже углядел полицейского, который застукал его на ограде с транзистором; тот стоял к ним вполоборота и курил. А Джек заметил полицейского в штатском из Бюро по делам несовершеннолетних, который заходил к ним домой, и кивнул ему.

Глэдис увидела их обоих впервые, с тех пор, как они непрошенно вмешались в жизнь семьи Хармеров. Она стояла, отгороженная своими мыслями от шума и толкотни, и вспоминала, как в тот вечер они встретились возле доков с патрульной машиной; они увидели Терри и помахали, чтоб остановить ее. Полицейский разговаривал довольно вежливо, но без обиняков, и, когда он предложил им следовать за его машиной в участок, а Терри оставил у себя в машине вместе с другим мальчиком, она думала, Джек заплачет от огорчения, что тот лишил его отцовского права поговорить с собственным сыном и вот приходится ехать по улицам и видеть только затылок Терри.

С грустью вспомнила Глэдис, как полицейский сказал, что это дядя Чарли попросил его поискать Терри, и как уязвлен был Джек, стал со стариком еще холодней прежнего, и тот уже три недели у них не бывает. Какая нелепость, подумала она, что попытки дяди Чарли помочь им только еще больше отдалили его от их семьи.

Полицейский из Бюро по делам несовершеннолетних тоже разговаривал без обиняков, но скорее дружелюбно, чем просто вежливо. В подбитом мехом автомобильном пальто, он сидел на диване, где перед тем сидел мистер Маршалл, пил чай и всем своим видом говорил, что хотя чашкой чая его не купишь, но он искренне огорчен случившимся.

— Прежде всего поймите, — объяснял он, — что ваш Терри не преступник… даже если он участвовал в этом по своей воле. — При этих словах по крайней мере две пары бровей взлетели вверх. — К мальчику моложе четырнадцати лет нельзя относиться как к преступнику: в глазах закона он еще ребенок, и сегодня считается, что его нужно не наказывать, а скорее воспитывать. Однако, — и он внушительно посмотрел на Терри, — это вовсе не значит, что в особых случаях мы не настаиваем на условном осуждении или даже на том, чтобы в его же интересах виновного забрали от родителей…

При этих его словах Джек закашлялся над чашкой остывшего чая, а Терри растерянно, беспомощно обвел глазами родную комнату, где обычно собиралась вся семья.

— Никто не хочет применять такие суровые меры к Терри. — Полицейский отставил чашку с блюдцем и принялся свертывать сигарету, а Джек тотчас подхватил с телевизора пепельницу. — Обычно такие дела дальше меня не идут, разве только школа требует суда. Если бы Терри признался, какова действительно его роль в этой истории, я бы запросил в школе докладную записку, поговорил бы со всеми вами и уже знал бы наверняка, что Терри никогда больше не сделает подобной глупости. — Голубые глаза его внушительно уставились на Терри. — Тем бы все и кончилось. Ни штрафа, ни суда, ни позорного пятна.

Комната наполнилась ароматом табака, который всегда курил отец Глэдис. Запаха этого она не слышала уже много лет. И сейчас, в такую трудную для их семьи минуту, он принес удивительное, неправдоподобное ощущение: все обойдется. Запах табака успокоил ее даже больше, чем слова.

— Однако Терри не признает себя соучастником. — Полицейский уперся локтями в колени, опять серьезно посмотрел на Терри, желая, чтобы мальчик хорошо его понял. — Ты говоришь, тебя силой заставили в этом участвовать, по крайней мере в первом налете… (Терри кивнул.) Тогда этим займется суд по делам несовершеннолетних. Еще и потому, что вместе с тобой обвиняется другой мальчик. — Он улыбнулся. — Но на твоем месте я бы не волновался, Терри. Очень многие ребята запутываются в разные истории помимо своей воли. Для того и существуют наше бюро и суд, чтобы вовремя их вызволить.

Было это три недели назад. И вот Терри очутился наконец в здании, которое так часто представлял себе за последние три недели — две школьные и неделю пасхальных каникул. Оно оказалось смесью всех залов суда, какие он видел по телевизору, и все-таки совсем другое. А в эти три недели, несмотря на успокоительные слова полицейского, двадцать одну ночь он ворочался с боку на бок и не находил себе места, двадцать один день маялся от неуверенности и дурного настроения.

Маршалл оказался не так уж плох. Поскольку и второй транзистор вернули в целости-сохранности и отец Терри стоял за сына горой, Маршалл держался с Терри более или менее по-человечески, если вообще о нем можно так сказать. Разговаривал он с Терри за это время лишь однажды, в коридоре, сказал что-то вроде: ты, мол, вытянулся уже совсем как «твоя сестра» (не сказал просто «как Трейси», значит, ее слова здорово его задели), а в остальном держался по-человечески. Мистер Эванс — тот просто молодец: два раза позволил Терри играть за первую команду, и не его вина, что Терри сыграл не больно хорошо. А одноклассники, те, узнав, что его будут судить, стали относиться к нему даже с кой-каким уважением. Да, так что в школе неприятно было только одно: всякий раз, как мистеру Эвансу не удавалось сразу поймать передачу «Споем все вместе», все в классе оборачивались и глазели на Терри.

А сейчас хуже всего другое, даже тошно от этой мысли: с минуты на минуту сюда явится Лес. Неправильно это все-таки, что дело их разбирают одновременно, тем более что формально выходит — Терри против Леса. Лучше бы его судили отдельно, без всякого Леса. Незачем им встречаться. А Лес с матерью вот-вот явятся, и надо быть готовым к встрече — либо ответить, если Лес заговорит, либо не замечать его. Как полагается себя вести в этих случаях? Познакомить Леса с мамой? А как поведут себя матери? Станут вежливо беседовать или выцарапают друг другу глаза?

Терри не сводил глаз с верхней площадки лестницы. Народу все прибывало. Он ждал, и сердце стучало, в горле пересохло. И вдруг до него заново дошло, что означает все предстоящее и для него и для того, кого он со страхом ждет. Да, конечно, суд будет ох как неприятен ему, Терри Хармеру, но ведь Лесу придется куда хуже. Терри-то после суда наверняка вернется с родителями домой, и там они всей семьей будут зализывать раны и постараются все это забыть. А Лес? Сюда он придет с матерью, но, если верить словам того полицейского, уедет отсюда без нее — в Борстал или еще куда-то. Терри закрыл глаза, прислушался, как гудит в ушах. Но ведь Лесу поделом, он же сам виноват. И потом, разве это не к лучшему? Он будет подальше от своей жуткой мамаши, хоть и лишится и своей берлоги в том брошенном доме. Так стоял Терри возле родителей, думал свои думы и опасливо ждал прихода Леса.

И вот Лес появился, сразу видно — перепуганный насмерть; даже и вообразить нельзя, что его, такого, кто-то прежде мог бояться. Он еще не предстал перед судом, а уже оказался виноват, оттого что чуть не опоздал. Терри вызвали, назвав его полным именем, полное это имя стояло в списке сержанта у дверей; и сразу же нетерпеливо, глядя то на часы, то вправо и влево по коридору, сержант несколько раз выкрикнул:

— Лесли Джон Хикс!

— Надеюсь, этот мерзавец явится, — сказал Джек Хармер. — Не хватает еще, чтоб после всего отложили слушание…

— А это возможно? — спросила Глэдис. — Разве они не могут разобраться с одним Терри? Он уже и так натерпелся…

— Нет, с одним нельзя. Обвинение-то одно, значит, дело должно слушаться при них обоих.

Едва Терри увидел испуганные глаза Леса, он понял, что напрасно опасался этой встречи. Он все-таки пришел, хоть и опоздал. Хармеры-родители обрадовались, но такой у него был жалкий вид, что Глэдис невольно спросила:

— Это он и есть, Терри? Тот самый, который тебя запутал в эту историю? Трудно даже представить, что он способен тебя запугать.

Терри багрово покраснел. До того Глэдис видела только затылок Леса в патрульной машине, а в участке его до прихода матери препроводили в другую комнату. А сейчас, худой, в коричневой куртке под кожу, в серых брюках вместо подвернутых снизу джинсов и в обычных туфлях, а не в больших грубых башмаках, он выглядел как самый обыкновенный благонравный школьник, каких встречаешь на каждом шагу утром во время каникул. Но, когда он подошел ближе, полицейские наметанным глазом увидели даже в этом рассеянном свете и нездоровую нечистую кожу, съёженную вокруг глаз от привычного злого прищура, и редкие волосы (примятые дождем, они казались еще реже), и потупленный взгляд, и руки, одна — в кармане куртки, другая нервно прикрывает шею. Трудный, опасный, отчаянный малый, от такого знай жди беды, читалось в их взглядах; а потом они отвернулись, опять стали со вкусом толковать о своих полицейских делах, радуясь в душе, что таких вот малых им надо только ловить, а уж как быть с ними дальше, слава богу, решают другие…

— Лесли Хикс?

— Да, это он, — с вызовом отозвалась вместо Леса, подходя следом, крохотная женщина с волосами черными, как вороново крыло.

Терри не верил своим глазам. Совсем не та крупная прокуренная блондинка, какой он в воображении рисовал себе мать Леса. Эта женщина со вкусом одета, в танкетках, чтоб казаться выше, и очень хорошенькая. Она с виду гораздо моложе его собственной мамы. И совсем она не вяжется с Лесом, никак не вяжется. Терри смотрел на эту женщину, вспоминал ее дом, и смутные его чувства наконец прояснились. Если она любит, чтоб ее окружали красивые вещи, на которые приятно смотреть, не удивительно, что у нее никогда не находится времени для бедняги Леса. Таким ребеночком разве похвастаешь?

Дверь в зал суда отворилась, и сержант призвал всех не шуметь; все, кроме полицейских, тотчас притихли.

— Теренс Хармер и Лесли Хикс! — Он осмотрелся, подождал, чтобы вызванные подошли к нему. — Пройдите сюда. Да, родители, пожалуйста, тоже. Идемте.

Мальчики и родители прошли в дверь, словно все они заодно и против судей, и сержант прибавил тихо, доверительно:

— Вы, ребята, вперед, к тому большому столу. Родители сядут позади. Несовершеннолетних мы на скамью подсудимых не сажаем.

Все пятеро гуськом прошли в зал, освещенный зеленоватым светом, Хармеры-родители и мать Леса чопорно кивнули друг другу, мальчики старались друг на друга не глядеть и смотрели прямо перед собой, точно солдаты на параде. Глэдис подняла глаза, увидела массивную скамью подсудимых, на стене — герб, вокруг мрачно-торжественные лица и крепче сжала руку Джека. Тут все угнетало. Словно в больнице — от самой обстановки теряешь последнюю надежду отсюда выбраться.

Сержант, который выкликал мальчиков, теперь стоял рядом с ними и терпеливо ждал, когда седой человек за столом кончит перешептываться с двумя судьями, которые сидели выше. Седой повернулся спиной к залу, и всем видна была элегантная линия его отлично сшитого костюма, подходящего скорее для сцены, а не для обычной жизни. А судьи, наоборот, выглядели довольно буднично. То были мужчина и женщина. Мужчина сидел посередине, в кресле побольше. У него было глуповатое пухлое лицо, очки в роговой оправе, блейзер обсыпан перхотью; а женщина, тоненькая, бледная, выглядела еще неряшливей, волосы неприбраны, и, казалось, она только что ткнула где-нибудь в пепельницу недокуренную сигарету. Она то обводила глазами зал, то отворачивалась, чтобы прокашляться. Немного погодя секретарь суда закончил разговор с судьями, повернулся, сел в мягкое кресло и уткнулся длинным носом в лежащие перед ним бумаги. Воцарилась долгая тишина. Все ждали, когда секретарь приступит к делу. Судья-мужчина посмотрел в зал, широко улыбнулся кому-то, кто сидел среди представителей Бюро по делам несовершеннолетних, а его коллега кашляла прямо в лица сотрудников опеки.

Сержант, который ввел обе семьи в зал суда, почтительно молчал, пока секретарь не посмотрел на него сквозь очки в золотой оправе. Кивком он дал знак начинать. У мистера Пауэлла все всегда было хорошо подготовлено. Из опеки представляли все сведения, а если не представляли, на то имелись серьезные оправдания, и судьи могли не беспокоиться: им не грозили никакие задержки и заторы.

— Дело номер первый, сэр. Лесли Хикс и Теренс Хармер.

Карандашом сержант указал, который из мальчиков кто, и почтительно отступил.

— Лесли Хикс? — Мистер Пауэлл поднял голову, улыбнулся Лесу.

— Да, — негромко, угрюмо ответил Лес.

— Тебе пятнадцать, это верно?

— Да.

Улыбка секретаря несколько померкла, но опять засияла, когда он обратился к Терри:

— Теренс Хармер?

— Да, сэр.

— Тебе одиннадцать?

— Да, сэр.

Мистер Пауэлл на мгновение углубился в свои бумаги. Перелистнул назад страницу, желая что-то прояснить, потом обратился к обоим мальчикам.

— Так вот, вам предъявляется обвинение, — заговорил он тем исполненным терпения голосом, который приберегал лишь для того, чтобы объяснить что-либо один-единственный раз, — что вы забрались в Фокс-хиллскую школу с намерением украсть два транзисторных приемника, причинили школе материальный ущерб, исчисляемый в восемь фунтов, и скрылись вместе с транзисторами, которые затем были возвращены. Итак, прежде всего, понятно вам обвинение?

Оба мальчика кивнули, Терри поэнергичней, чем Лес.

Мистер Пауэлл повернулся к Лесу, словно священник во время венчания:

— Итак, Лесли, что ты ответишь суду? Делал ты все это или не делал?

Словно нетерпеливый жених, Лесли ответил еще до того, как выслушал вопрос до конца, — он судорожно кивнул.

— Да, делал, — негромко, хрипло сказал он.

— Благодарю, — сказал мистер Пауэлл.

Теперь он обратился к Терри:

— Итак, Теренс, что ты ответишь суду? Делал ты это или не делал?

Терри всем существом ощутил, как выпрямилась сидящая за ним мама, вот-вот крикнет, что он не виноват. Но вопрос так поставлен, что ответить на него нелегко. Тут требуется ответить определенно: «да» или «нет», но сказать «нет» — значит соврать, а сказать «да» — значит приравнять себя к Лесу.

— Итак?

— Да, сэр, — ответил Терри, — но…

— Минутку. Ты говоришь «да»?

Терри кивнул, и мистер Пауэлл написал что-то на лежащем перед ним листке.

— К объяснениям мы сейчас перейдем. — Мистер Пауэлл улыбнулся.

Вдруг он встал, повернулся спиной к внимательно слушающему залу, лицом к судьям.

— Все сведения у вас, сэр…

Потом неторопливо, скучающим взглядом обвел зал, кивнул полицейскому, чтобы включил свет, и сел, а тем временем — так показалось Терри — все в зале углубились в толстые пачки бумаг. Ни звука, только шелестят переворачиваемые почти одновременно страницы, точно в школе на экзамене; но вот один за другим они дочитывают, скрещивают руки на груди, поднимают глаза. Мистер Пауэлл успел пососать и разжевать таблетку (во рту у него была язвочка), а мальчики не сводили глаз с судей. Терри явно готов примириться с тем, что его ждет. Лес небрежно выставил вперед ногу — заранее знает, чем все кончится.

Теперь все взгляды вновь обратились на мистера Пауэлла, но он молчал. Он устремил взор в пространство, всем своим видом показывая, что заговаривать не собирается. Тогда судьи, стараясь избегать взглядов обоих мальчиков, зашептались друг с другом. Еще только раз они опять заглянули в бумаги. Потом женщина кашлянула, а мужчина заговорил.

— Так вот, мы ознакомились с материалами, — начал он хорошо поставленным голосом, теперь уже поглядывая на обоих мальчиков, — с вашими собственными версиями того, что произошло, с заключениями ваших школ и с заключениями сотрудников опеки о вас и ваших семьях.

Терри вспомнил, как из опеки приходили к ним домой: молодая женщина (на вид моложе Трейси) заглянула совсем ненадолго и явно была довольна тем, что увидела.

— Итак, Лесли.

Лес посмотрел на судью из-под полуопущенных век, в зеленоватом электрическом свете этот парнишка из квартала лондонских доков больше всего похож был на эскимоса.

— Ты признал себя виновным, так что свидетелей вызывать незачем. Ты ведь уже не первый раз попадаешь к нам в суд, правда? И даже не второй раз. Так вот, видишь ли, когда мальчики вроде тебя не хотят сами себе помочь, это нас всех очень сердит. Будет лишь справедливо сказать, что тебе предоставлены были все возможности исправиться. Школу ты забросил, так? — Судья помолчал, но ответа он и не ждал. — Так вот, Лесли, мы все-таки хотим тебе помочь, если только ты сам нам не помешаешь. Помочь можно было бы разными путями. Не стану обо всех говорить, но, ознакомясь со всеми материалами, мы полагаем, что полезнее всего тебе побыть некоторое время в исправительном доме. — Он опять помолчал. Видно было, он хочет сказать что-то еще, дать Лесу какой-то совет либо подробнее объяснить, чем вызвано такое решение, но, казалось, не находит слов. И вместо этого обратился к миссис Хикс, которой сделали знак, чтобы она встала: — Мы не считаем, что в настоящее время родительский дом самое подходящее для него место. Вы меня поняли?

Миссис Хикс кивнула, но не поняла.

— Поместить в исправительный дом «Кембридж» на два месяца.

Для Терри это прозвучало оглушительно, словно стук судейского молотка.

Лес и бровью не новел. Словно судья говорил не о нем. Миссис Хикс показали, что она может сесть.

Судья перевернул страницу, посмотрел на Терри — и у того отчаянно заколотилось сердце, он чуть не задохнулся.

— Итак, Теренс… или просто Терри?

— Да, сэр.

Джек и Глэдис Хармер встали.

— Так вот, Терри. По нашим сведениям, у тебя хорошая, любящая семья, за что, я надеюсь, ты благодарен родителям… — Он посмотрел на Терри так, словно это он одарил Терри любящими родителями. — Ты не пропускаешь школу, хорошо учишься, и директор о тебе наилучшего мнения. — Последние слова прозвучали громко и торжественно, словно поздравление.

Но Терри стоял с каменным лицом, будто выиграл приз, но не выдает свою радость. Странно, в суде научаешься воспринимать неожиданности и даже полную перемену жизни, никак не выдавая своих чувств. Лишь одна мысль молнией сверкнула в голове. Молодчина Трейси. Открыла Маршаллу глаза.

— И ты ведь говоришь, ты участвовал в этом не по своей воле, так? Что тебя заставили, вот этот мальчик и четверо других?

Терри кивнул, не смея взглянуть на Леса.

— Не слышу тебя.

— Да, сэр.

— Да. И кстати, не думай, что всем прочим… и тому, кто взял краденый транзистор, тоже, все это сойдет с рук. — Судья улыбнулся, как улыбался повар во время школьных обедов, когда пожаловались учителю насчет сладкого. — Но сегодня мы этим заниматься не будем. Мы с коллегой… — кивком большой своей головы он показал на женщину-судью, — готовы тебе поверить.

Терри вдруг стало необыкновенно легко, настроение вмиг поднялось, он себя почувствовал на седьмом небе; его словно и вправду подняло и понесло, будто на крыльях. И он ощутил, как воспрянули духом сидящие позади него родители.

— И все же мы бы хотели, чтобы одно обстоятельство ты нам, если можно, прояснил…

Шлеп! Его разом вернули на землю. Вот теперь начнется. Слишком уж все шло гладко.

— Мы можем попять, что побудило тебя отправиться за украденным транзистором к тому дому возле доков, но почему, когда полицейский застал тебя на ограде, ты солгал, не сказал, что Лесли тоже здесь? Нам непонятно, почему, если он тебе такой враг, ты на той стадии пытался его покрывать? Именно это ставит под сомнение все, что ты рассказал, именно это мешает нам от всей души… эти слова он произнес громче, с особенным чувством, — от всей души тебя оправдать…

Терри стоял и молчал. Ну что тут ответишь? Они же читали заключение. Неужто все еще не поняли, почему он не выдал Леса?

Он стоял и смотрел в пол. Когда стало ясно, что он не собирается отвечать, всех охватило замешательство. Тишина повисла тяжело, как мокрая простыня в безветренный день. Из коридора доносился смех полицейских.

Мистер Пауэлл еще не прожевал таблетку, но, желая вывести суд из тупика, все-таки заговорил:

— Пожалуйста, отвечай на вопрос, Теренс. — И чтобы ответить было проще, спросил уже другими словами: — Суд хочет знать, почему, если ты действовал не по своей воле, ты не сказал полицейскому, что Лесли Хикс в саду. Транзистор к тому времени был уже у тебя, стало быть, передав Хикса в руки полиции, ты бы ничего не потерял.

Терри не поднимал глаз. Смотрел, как блестят туфли, какой рисунок на паркетинах, как скользит по натертому полу красный паучок.

Судья спросил в дополнение:

— Может быть, ты все еще его боялся? Он запугал тебя, чем-то пригрозил? Если так, мы должны это знать.

Терри все молчал, все шарил взглядом по полу. Да, наверно, и поэтому, но это еще не вся правда, далеко не вся. Это еще не полный ответ. Ответить так было бы не по совести. Тут он услышал беспокойное движение в зале — люди кашляли, листали бумаги, словно пытались подсказать ему, как надо ответить на вопрос судьи.

— В этом дело, да? Ты боялся?

Медленно, едва заметно, надеясь, что второй подсудимый не увидит, Терри покачал головой — нет, мол, не то.

— Но послушай, Терри, — судья не сдержал досады, — ты говоришь, ты не по своей воле оказался в это замешан, и, однако, когда представилась возможность, не пожелал его выдать. Это понятно, только если ты его боялся. Боялся, что он с тобой расправится. Только этим и можно объяснить твое поведение, так?

Терри трудно глотнул. Он видел, судья старается ему помочь, но ничего у него не выходит. Он не понимает. Ну как он не может понять: ведь Лес же стоит здесь и слушает, и потому об этой последней подробности лучше промолчать; для всех лучше. Не может он больше сказать ни слова, ну как же они не понимают?

Опять ужасное чувство беспомощности, как в том страшном сне, когда за ним кто-то гонится, а он не может вымолвить ни слова, не может крикнуть, а мама и еще люди — вот они, рядом, и все равно не слышат. Вот и сейчас то же самое, только за ним не гонятся, а преследуют вопросами. И мама здесь, и папа, а все равно с судьей он один на один и не может выговорить ни слова. Почему его никто не вызволит?

— Тебе стало его жаль, да? — Это спросила женщина-судья. Ее душил кашель, но и кашляя, она неотрывно смотрела на Терри. Терри пожал было плечами, да как-то нерешительно. — В заключении говорится — когда полицейский спросил тебя, один ли ты здесь, ты сидел верхом на ограде и смотрел вниз, в сад. Ты опять посмотрел вниз, и в эту минуту другой мальчик сделал что-то такое, из-за чего ты решил его не выдавать. Тебя спрашивали, может, ты его боялся, ты покачал головой; значит, он не целился в тебя из пистолета, не грозил ножом, верно?

Она не продолжала, ждала ответа, и дождалась:

— Верно.

— И кулак тебе не показывал?

Молча, нехотя, едва заметно Терри покачал головой. Значит, ничего от них не скроешь. Все придется выставить напоказ перед всеми этими людьми, все до последнего, самое тайное, словно вся жизнь человека — спектакль.

— Что же он делал, Терри? — Она говорила мягко, убедительно; и не ответить ей было нельзя. Да она, видно, и так уже почти все поняла.

Терри опять смотрел себе под ноги. Не мог он поднять голову, слишком трудно было это сказать.

— Он… он… стоял у ограды и… скреб шрам на шее, пока… пока не разодрал до крови. — Терри запнулся, продолжал почти шепотом: — Понимаете, мисс, он просто смотрел на меня, мол, не говори, и еще старался улыбнуться…

В освещенном мирным зеленым светом зале долго стояла тишина. Лес переступил с ноги на ногу. Терри все смотрел на паркетины, они уже расплывались у него перед глазами. Представительница опеки уронила свою шариковую ручку и никак не могла ее подобрать.

Судьи склонились друг к другу. Но все остальные смотрели на Леса — все молча его жалели, он был сейчас в центре внимания, словно помешанный, которого можно обсуждать в его же присутствии. Наконец мужчина-судья поднял глаза, а женщина пригладила рукой волосы.

— Спасибо, Терри. Суд благодарит тебя. Полностью оправдан.

Вот и все. Судьи, представители опеки и прочие перевернули еще лист в лежащей перед ними пачке бумаг, а Терри с Лесом и их родителей полицейский вывел из зала.

Снова они оказались в шумной толчее коридора, и Леса с матерью ловко завернули в комнату с тяжелой, видавшей виды дверью. Но как раз когда Терри проходил мимо, упершись взглядом в затылок Леса, Лес обернулся и увидел его. Глаза прищурены, взгляд жесткий, редкие волосы, просохшие за время суда, опять встопорщились. Терри поспешно глянул на отца с матерью, потом снова на Леса.

— Будь здоров, Лес, — сказал он.

Лес поджал губы, потом надул щеки — сейчас плюнет Терри в лицо, но глотнул и презрительно усмехнулся. А может, это он так улыбнулся.

— До скорого, Чушка!

И их разделила тяжелая дверь.

Notes

Content

Эшли Бернард Терри на ограде

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Notes