Наталия Ипатова, Сергей Ильин

Наследство Империи

Соавторы искренне благодарят:

Михаила Сенина и Юлию Койс за то, что в текст угодило несколько меньше технических ляпов, чем могло бы;

Снежану Муру — за благожелательность и интерес к нашему делу;

Наталью Мазову и Владислава Гончарова — за моральную поддержку и не только;

друг друга — за то, что не бросили в трудные времена.

И Сергея Легезу — за все.

Я люблю меч не за то, что он острый, а стрелу — не за ее полет.

Дж. Р. Р. Толкиен (Перевод 3. Бобыръ)

Часть 1

Вода и ветер

...Ткацкий стан мироздания: основа на нем — это волны, уток — это ветер.

С. Дилэни. «Падение башен» (Перевод Е. Свешниковой)

* * *

Оставался последний неприятный момент перед приземлением. Таможенные службы Нереиды не посадят тебя, прежде чем ты не оплатишь им портовые взносы. Жадные маленькие буржуа. Можно подумать, их мокрый шарик — единственный в этом секторе Галактики, где может приютиться частный грузовик в затруднительном положении.

Кирилл вызвал на монитор счет-декларацию и негодующе присвистнул. Да они, видно, исходят из того, что без веской причины никто к ним не сядет. Если же веская причина налицо — ты заплатишь.

Форма-счет, предупредительно оттранслированная ему на орбиту портовой службой, была, в сущности, стандартным для Федерации набором полей, против которых ты, пересекая таможенную границу Нереиды, просто проставлял галочки. Однако в отличие от большинства обитаемых планет, подавляющее большинство портовых сборов на Нереиде предлагалось оплачивать вперед. Корабельный, маячный, лоцманский, причальный, а также канальный, якорный и в довершение всего — экологический. Когда на планете больше ничего нет, вот тут-то она и начинает гордиться своей экологией!

В графе «характер груза» Кирилл проставил «порожняк». Указал полезный объем трюмов, мощность двигателей, маршевых и прыжковых, характер топлива. Скрипнув зубами, кликнул жирную галку: требует ремонта. Еще бы не требовал: правая репульсорная турбина «Балерины» представляла собой один спекшийся комок металла, а о посадочной ноге и вовсе больно было думать. Чистые звери эти пограничные войска на Дикси.

Некоторое время капитан, суперкарго, а также единственный пилот «Балерины», угрюмо созерцал заполненную форму, а затем с тяжким вздохом ввел пин-код, подтвердил его и мрачно смотрел, как убегают денежки со счета. Чем восполнить потерю? Что можно вывезти с Нереиды, кроме соленой воды?

Денежный ключик сработал без промедления: шлагбаум, фигурально выражаясь, поднялся, на «Балерину» немедленно передали посадочные коды, и в течение следующего получаса Кирилл был очень занят.

«Как вы летаете один?»

Женщинам на такой вопрос он обычно плел что-нибудь романтическое, всякий раз другое: в зависимости от обстановки. А от самого себя секретов не было.

Те, кто тебе подчиняется, никогда не позволяют делать что хочется.

Проживи первые двадцать пять лет под объективами камер слежения, увидишь, насколько тебе захочется компании, за которой придется постоянно доглядывать: оберегать от искушений корыстью, растолковывать элементарные принципы контра... фу, какое слово грубое... бизнеса, свободного от налогов, разъяснять, когда драпать, а когда — и по каким мишеням! — не грех и отстреляться. Ибо, как говорится, не фиг! Нельзя быть добычей для всех. Вредно действует на психику.

К тому же им захочется прибыли.

Правда, на той же богом проклятой Дикси сунули Кириллу рекламный ролик «корабельных подруг»... Дескать, робот-универсал с модельной внешностью разгрузит вас на профессиональном поприще и скрасит долгие часы гиперпространственных перелетов. Функции навигатора, логиста, погрузчика: комплектация под заказ, возможность апгрейда. Ее всегда можно выключить!

В первый момент искушение было нестерпимым. Отрезвление наступило, когда Кирилл взялся подсчитать, во что ему это обойдется. Процент по кредиту, помноженный на коэффициент риска, установленный для лица его рода занятий, разбудил его нравственное чувство.

Он уже имел дело с душой, заключенной в механизм, и, скажем так, с осторожностью относился к рекламщикам, округляющим глаза при слове «этика».

Впрочем, едва ли его скромное мнение как-то повлияет на спрос.

Опустив «Балерину» на твердую почву, он потратил некоторое время, согласовывая график и стоимость ремонтных работ, в таможенном офисе подвергся процедуре снятия семнадцати параметров идентификации, получил прокси-карту, дающую право выхода на планету из карантинной зоны, а в довесок к ней — охапку цветных реклам и брошюрок.

Из соображений экономии Кирилл не стал заказывать «Балерине» срочный ремонт, так что возможностей на ознакомление с достопримечательностями морской планеты у него было хоть отбавляй.

Время проявлять вкус к жизни, и он начал с того, что поймал такси.

Таксист, белобрысый парень в широких клетчатых штанах, не то просто чумазый, не то так у аборигенов выглядит загар, оказался против ожидания неразговорчив. Буркнул только, что «не сезон нынче».

Нереида — Мекка спортсменов-экстремалов, жаждущих бросить вызов свирепой силе морской стихии. Или, если уж на то пошло, — воздушной. Планета славится своими торнадо. Немногочисленное местное население занято в туристическом бизнесе, содержит мелкие кафе и сувенирные магазинчики, расположенные большей частью вдоль побережья: ожерелья и ножные браслеты из раковин, маринованные представители местной фауны, керамика из синей глины и ткани с узором, неизменным со времен Трои. Да вот еще обслуживает консервные заводы-харвестеры, вынесенные на платформах далеко в океан. Море здесь видно отовсюду. Соответственно, и от пронизывающих шквальных ветров тут совершенно некуда спрятаться.

Кирилл буквально вытаращился, прилипнув носом к стеклу, когда увидел внизу дорогу, извивающуюся вдоль мола и безлюдного белого пляжа, и колесный транспорт, ползущий по ней. Подобное было бы немыслимо на любой вновь освоенной планете. Воздушный транспорт с вертикальным взлетом мобильнее и дешевле, достаточно благоустроенного пятачка.

Слишком уж здесь ветрено.

И безлюдно.

Последнее — вот уж совсем некстати. Вторым номером в культурной программе Кирилла числилось романтическое знакомство. Она должна быть симпатичной, по возможности юной аборигенкой, чтобы в глазах ее, потрясая прокси-картой, что на шнурке на шее, прикинуться бравым звездным волком. Такой у него был способ коллекционировать впечатления.

К слову сказать, а чем я не звездный волк?

Эстетическое чувство, а также опыт, правда по большей части не свой, заставляли его держаться подальше от искушенных профессионалок. Волк, ягненок — понятия относительные. Всегда есть те, кто ищет лоха, чтобы разжиться на нем, и никакая практика не позволит человеку раз за разом избегать западни. Нет смертного, что был бы разумен во всякий час или не имел слабостей. Кажется, это Эразм. А может, и нет. К тому же Кирилл сильно сомневался, что этот бизнес процветает на Нереиде. Не курорт все-таки. Слишком холодно тут для курортов. По доброй воле сюда съезжаются разве что суровые бородатые мужики в штормовках.

— Муссон идет, — озабоченно бросил таксист. — Я снижаюсь. И вот что, мистер, лучше бы вам найти местечко, где пересидеть.

— Долго пересиживать-то?

— А этого, — ухмыльнулся поганец, — заранее никогда не знаешь. Нереида!

Главная, она же единственная, улочка прибрежного городка опустела в одно мгновение. Впрочем, как подозревал Кирилл, она и в лучшие дни выглядела не слишком оживленной. Полоскали и хлопали, вырывались из рук тенты кафе — единственные цветные пятна в этом царстве серого. По улице, как в аэродинамической трубе, несло пыль и мусор — по большей части сухую рыбью чешую.

Вся их хваленая экология заключается, по-видимому, в отсутствии любых продвинутых производств. В том числе и очистных.

Одно слово — провинция.

По улице, впереди и справа, молоденькая блондинка боролась с ветром, попутно с помощью допотопного ключа опуская на витрину бронированную штору. Системы наведения зафиксировали цель.

Кирилл молча, придирчиво рассмотрел ракушечный браслет вокруг широкой щиколотки, мощные запястья, разношенные тапки без задников и младенчески розовые пятки. Национальный тип? В плюс зачлись тесные брючки-капри, выгодно обрисовавшие обращенную к улице и слегка оттопыренную от усилия часть тела.

Подойти. Помочь с этим идиотским ключом. Намекнуть, что прогрессивное человечество уже много лет пользуется дистанционными пультами. Изобразить в своем лице это самое человечество. Попросить убежища на время муссона: по всему видать, местные серьезно относятся к стихии. Затруднения в делах покамест не того порядка, чтобы нельзя было потратить энное количество денег в приятной компании. Сущая ерунда рядом с их экологическим сбором. Все равно, пока не починят бедняжку «Балерину», особенно не из чего выбирать.

Кирилл взялся за прокси, чтобы расплатиться и отпустить возницу, каковой автомедон уже нетерпеливо ерзал и проявлял разные другие признаки нетерпения, как вдруг кое-что на другой стороне улицы отвлекло его внимание.

Там, возле спортивного магазинчика, припарковался частный флайер, не новый, но известной модели, и производства явно не местного. Владелец стоял у раздвижных дверей, придерживая их для женщины и мальчика, и всей своей позой демонстрируя внимание и вежливость, словно этих и муссон подождет.

Вот вам щиколотка! Хитом курортной моды на Нереиде были нынче укороченные бриджи, и ничто не мешало в совершенстве разглядеть ее линии: породистые, сухие, с элегантно выступающей косточкой. Совершенно зиглиндианская — ах эта ностальгия! — щиколотка. Такой, скорее, кстати пришлась бы лакированная туфелька с немыслимым каблучком, чем прогулочно-беговой ботинок.

Рассматривая щиколотку, Кирилл, разумеется, упустил первую возможность: девица в тапках справилась сама и скрылась с улицы, захлопнув за собой дверь с табличкой «Закрыто». Однако он не расстроился. Он вообще, по правде говоря, тут же забыл про нее напрочь.

Ни одна нитка из всего, что было на особе надето, не изготовлена на Нереиде. Узкие черные бриджи, серебристо-серый облегающий жакет с карманами на груди. У брюнетки, что на пару с сыном заталкивала в багажный отсек флайера новую доску для серфинга, отличный вкус. К сожалению, всякий раз она вставала так, что он не видел ее лица.

Зато в пацаненке, болтавшемся вокруг с советами, пока мамаша, всунувшись в багажник по пояс, обустраивала там негабаритный груз, было что-то этакое... Взгляд Кирилла то и дело возвращался к нему. То ли восемь лет, то ли все двенадцать: он совершенно не разбирался в детях. И не собирался разбираться — в обозримом-то будущем.

Захлопнув багажник, дама распахнула дверцу со стороны пассажира, мальчишка резво нырнул в салон и притаился там. Леди села за водителя и, прежде чем включить двигатель, озабоченно посмотрела на клочки туч, несущиеся в небе.

— Вы выходите или как?

Кирилл мотнул головой и оскалился:

— За ними!

— Но я...

Взгляд, брошенный на него пассажиром, надолго отбил у аборигена способность возражать. Профессиональный взгляд, отработанный, чтобы держать во фрунте офицеров любого ранга... Впрочем, сейчас не до этого. Он, собственно говоря, не уверен был, что не обознался, однако не мог позволить себе упустить ее. Их. Теперь уже — их.

Бессмысленность затеи была очевидна, но некоторое время Кириллу вовсе не хотелось это признавать. «Нет, ты посмотри, посмотри! — бурчал автомедон. — Физика ей не писана. Видал, как пошла?»

Видал. Раздолбанное городское такси не годилось дорогой частной игрушке даже в подметки. Соотношение между военным пилотом Зиглинды — Кирилл мог ошибиться в ее внешности, но только не в стиле пилотирования! — и местным голопузым раздолбаем было еще оскорбительнее. «Жертва» шутя нырнула циклону под крыло и оторвалась, потерявшись среди ошметков облаков, в то время как их дребезжащую тачку ударило шквалом, накренило, тряхнуло, и что-то там в хвостовой части неприятно треснуло. Ненавижу полеты в атмосфере! Кирилл поймал себя на том, что изо всех сил напрягает ступни: будто бы топчет педали. Смешно, если посмотреть со стороны. А с другой стороны — тут еще один военный пилот Зиглинды. Вот только джойстик управления не в тех руках. Иначе еще погонялись бы, само собой. Обидно, Упустил. На роду ему, видно, написано бегать за этой семьей, всегда отставая на шаг. Он треснул себя по колену.

— Они с мальцом на пляже Раквере живут, в бунгало, — сказал таксист. — Эмигранты... откуда-то. Есть у нее свекор со свекровью, но те отдельно, в городе: он в Летной школе курсы читает. Заметные люди, их многие знают. Встретитесь еще. — И ухмыльнулся: — Чумовая баба!

Обнаружив за собой пристрастие целыми часами пялиться в пустой горизонт, Натали немедленно постаралась от него избавиться. Стеклянная стена с раздвижными дверями, обращенная к морю, большую часть суток была закрыта бамбуковыми жалюзи. У женщины, воспитывающей сына, найдутся дела поважнее, чем бесплодно себя растравлять.

Даже спустя двенадцать лет Натали не избавилась от привычки вставать рано, хотя сейчас в этом не было никакой необходимости. Она ведь не работала. Час, а то и два, прежде чем идти будить Брюса, заливать молоком хлопья, искать в комоде чистые носки без дырки. Кто-нибудь скажет, отчего дырки на носках зарождаются, когда все спят, и непременно являют себя утром, за пять минут до того, как школьному гидрокоптеру приводниться у дальнего конца дощатого мола?

Вот этот серый час между ночью и утром, между водой и небом, временем и пространством и был — ее. Сидя в гостиной, лицом к стеклянной стене, или на террасе — в зависимости от силы и направления ветра и, как тут шутят, от температуры забортной воды, — Натали наблюдала, как прилив гонит украшенные барашками волны прямо под сваи бунгало.

У Нереиды три луны, а потому график приливов непостоянен и ежедневно передается в метеоновостях. В силу специфики планеты пренебрегать этими передачами глупо. Вода подступает к дому, плещется внизу, а после отступает, обнажая до километра белого песка. Линия, от которой растут низкие, искореженные ветром ивы, проходит несколько дальше, за домом: темно-зеленая кайма вдоль пляжа. Соседей нет. Планета заселена слабо, и местные предпочитают жить в городах, где более развита инфраструктура. У Харальда и Адретт, к слову, премилый белый домик в петуньях и розах. Свекровь по сей день удивляется, чем Натали так тронул «этот сарай из гнилого штакетника».

Я и мой ребенок. Необитаемая планета была бы еще лучше.

Странное, подвешенное состояние. Как женщина, которая всю жизнь обеспечивала себя собственным трудом, Натали чувствовала себя весьма неуверенно, оказавшись на иждивении состоятельной семьи. Спору нет, родители Рубена — милейшие люди, а сумма на ее счету по меркам «фабрики» вовсе огромна... Но даже если бы муж был жив, она бы чувствовала себя висящей на нем, как на одном гвозде, а уж так... так это было, словно она рухнула с большой высоты, обнаружив внезапно, что закон тяготения отныне недействителен.

Хочу... работать? Хочу заняться чем-нибудь.

Эта последняя мысль не возникала ни разу, когда метеослужба объявляла штормовое предупреждение и школа присылала задания на дом по Сети. Как сегодня. Ветер с моря швырял тонны воды о стеклянную стену: пришлось от греха закрыть наружные ставни. Ну и внутренние, декоративные, надобно опустить — для уюта. Вечерами, когда Брюс уже седьмой сон видел и Натали оставалась одна, она их всегда опускала. Наступление черной воды в ночи до жути напоминало непроглядную космическую тьму, в которую они с сыном падали, как две искорки жизни, в пасть, разинутую во все небо.

Мама должна быть спокойной, деловитой, сильной. Мама не имеет права быть другой.

Они ждут, что она вырастит им Эстергази — умного, веселого, крутого. Лучшего из людей. Второго Рубена. То-то и Харальд является, как по часам, каждый выходной: с подарками, игрушками, билетами на стадион и пропусками в академию ВКС, в космопорт и в местную военную часть. Лучший свекор, какой только может быть. Будь он худшим, ничто не помешало бы ей захлопнуть перед ним дверь и со спокойной совестью объявить Брюса своим. Потом они скажут, что у Брюса нет выбора. Что он родился с крыльями. Интересно, что думает по этому поводу Адретт?

Эстергази отдали Империи больше, чем та была вправе просить. А она все равно издохла. У ее мальчика будет выбор.

Да, положительно, этот вид из окна бесценен, когда надо убить время. Час долой, его поглотили несчетные волны. Они довольно много часов поглотили. Даже при закрытых ставнях они бегут на внутренней стороне полуприкрытого века, на сетчатке глаз, неподвижно уставленных в стену.

Натали встряхнулась. У Брюски в последнее лето проявилась очевидная страсть к экстремальным развлечениям. Не иначе дед втихаря прививает вкус. Знает она эти маленькие шалости, вроде Лиги Святого Бэтмена, совершаемые втайне от бабушек и мам. Одно утешает: на Нереиде нет хулиганов, достойных карающего кулака Эстергази.

Зато тут есть ураганы. Лучшая в Федерации метеослужба предупредила, что сформированный теплым течением ураган Эгле движется по направлению к заселенному побережью. Населению рекомендовано до минимума сократить перемещения воздушным транспортом, по возможности оставаться дома и обозначить места своей дислокации. Брюс с вечера лазал на крышу включать инфракрасный маячок.

Спать он ушел недовольным. Проклятый ураган не позволил испытать купленную к одиннадцатилетию «взрослую» доску. Между тем — самое время. Всякий знает: настоящая волна идет, когда курортники уже упаковали чемоданы и разлетаются по своим планетам.

Личное... да все ее личное тут, сопит в верхней спальне. Никто, собственно, не заикался, что она должна похоронить себя в мавзолее под золотым на мраморе именем Эстергази, но... Руб, черти бы его взяли, слишком высоко установил планку. Возможные кандидаты или не выдерживали никакого сравнения, или умудрялись выставить себя полными дураками. Как вчерашний, вздумавший гнаться за ней на городском такси. Смешно. А коли бы догнал, у нее в бардачке станнер.

— Мам, а ты чего меня не будишь?

Все, время утренней рефлексии вышло. До чего забавны эти трикотажные штаны на веревочке, длиной до колен, а шириной с море Тиль. Стоп, почему до колен? Еще в среду были ниже минимум на два пальца. Запомнить и непременно спросить у Адретт: великолепный Руб в одиннадцать был таким же ушастым и тощим?

— Проверка биологических часов, рядовой.

— Ну ма-а-ам!

— Штормовое предупреждение, — сжалилась Натали. — Хлещет, как из брандспойта. Хотя из брандспойта так не хлещет.

Она приоткрыла жалюзи, подтверждая свои слова.

— Видишь? Программу вышлют по Сети, так что марш в ванную. Да, и уровень воды замерь.

— А что на завтрак? Каша?

— Угу, рисовая. Сладкая.

— А банан можно?

— Ну... можно, только учти — бананов мало, а доставка не работает. И на обед будет рис. С копченой рыбой.

— С рыбой — это бы еще ничего, — скривился мальчишка. — А каша вот...

— Разговорчики, рядовой.

— У-упс! — Дверь за «рядовым» захлопнулась.

— Эй, Брюс! — крикнула мать вслед. — А ты б согласился учиться экстерном? Час экономии на дороге... Ну и вообще...

Из ванной донеслось нечленораздельное блеяние. Ясное дело, вопрос застал чистку зубов в самом разгаре.

— ...и все равно права раньше четырнадцати не дадут, так куда торопиться? И друзья. Я разве инвалид — по Сети общаться?

То-то и оно, что друзья. Мозгов еще нет, а страсть выпендриться у мальчишки — как реактивный двигатель. Друзья ее только подогревают. Невольно задумаешься: а добрый ли то выбор — растить детей на планете Ураганов? Ох и времечко начинается! Матери только мантры читать.

— Ух ты, мам, а отметку-то скрыло! И холодина там, я тебе скажу...

Надобно как-нибудь посчитать, сколько Брюсов вертится вокруг одновременно. Судя по аппетиту — никак не меньше эскадрильи.

— Ну, — спросил Брюс после завтрака, — чем займемся, капитан? Планы есть?

— Иди, — распорядилась мать, — почту проверь. Ну и обработай все, что тебя касается.

— Адресованные тебе любовные письма — тоже?

Слишком ловок, чтобы воздать ему должное. Подзатыльником.

— Свистнешь мне, когда наберется дюжина, лады?

Она вздрогнула и переменилась в лице, когда «привратник» гулко и тяжко ударил в бронзовый гонг. Не потому, разумеется, что помешанный на антике Брюс тайком его перенастроил. В такую погоду на Нереиде по гостям не шастают. Взгляд на монитор. На пороге некто закрылся от камеры букетом белых роз. Натали это не ободрило, но законы этики на планетах с дурным климатом весьма строги. Поколебавшись меньше, чем ей бы хотелось, она велела «привратнику» открыть.

Букет и тот, кто прижимал его к непромокаемому плащу, с явным облегчением переступили порог. Брюс рванулся было принять цветы, потому что мать стояла окаменев, но ее повелительный взгляд буквально смел «рядового», заставив того отступить на вторую укрепленную линию. Сиречь на лестницу.

Сзади с сомнением и вроде даже с покаянием на лице маячил Харальд, но это был тот случай, когда свекор мог и подождать. Безмолвно она приняла розы, а гость освободился от плаща, под которым обнаружилась летная форма ВКС Зиглинды, снятая с производства уже лет этак десяток. Бог знает что они там носят сейчас. Ребенок на лестнице ойкнул и свесился с перил. Проще перечислить, кто из героических Эстергази не носил этой формы: и дед, и прадед, и отец на бесчисленных снимках в альбоме. И даже мать, невольно застывшая смирно, что, видит бог, довольно экзотично — в домашнем платье до полу и с этим необъятным веником в руках. Мы действительно не оставили пацану выбора.

— В-в-ваше Величество...

— Что вы, что вы! — замахал руками гость. Облако брызг встало вокруг него. — Все мы частные лица. Меня зовут Кирилл.

На ней красивое длинное платье, похожее на тунику, без рукавов, намокшее там, где его коснулись цветы. Горизонтальные полосы разной ширины переливаются из синих в зеленые, ткань струится, как вода, и ее легко представить себе подхваченной ветром. Только на Нереиде вещь подобного рода столь... природно уместна. Дожить до тридцати семи, пересечь Галактику из конца в конец и обнаружить: краше всех — зиглиндианка. В ней все женщины, встречавшие мужчин на пороге четыре тысячи лет.

У нее нынче длинные волосы — черные, как водоросли, пряди. Взгляд, которым гость окинул жилище, она истолковала неправильно.

— Мемориал в комнате Брюса.

И правда. Ни одной фотографии Рубена в интерьере, где прихотливо расставлена легкая мебель из ротанга, а на кресла брошены терракотового цвета пледы с бегущей по краю квадратной «критской волной». Ясное дело: парень нуждается в героической легенде, а его матери лишний повод к депрессии вовсе ни к чему.

— Я чай приготовлю, — придумала Натали, исчезая в кухне. — Харальд, Брюс, пожалуйста, вы знаете, что делать... К-Кнрилл, прошу вас, устраивайтесь.

Харальд мог бы и предупредить, какого гостя везет. Такого гостя! Еще одно мелкое напоминание, что все здесь принадлежит Эстергази. Включая и саму ее, и сына. Харальд — милейший человек, с его стороны это скорее промах, чем булавочный укол. К тому же свекор выглядит еще более ошеломленной жертвой. Общественная поза, которую избрали Эстергази, — обломки Империи! — насколько она отвечает каждому из них конкретно? Грубо говоря, насколько каждый из них сам по себе — Эстергази? И какой они видят ее роль во всем этом кордебалете?

Столько лет его не было, зачем теперь явился? Нужно что-нибудь? Позвольте, угадаю. Империя? Все, что осталось, включая Брюса?

Взглянуть на мальчишку поближе оказалось болезненно интересно. И похож... и не похож. Верхняя часть лица от матери: глаза карие, при отцовских серых, брови выше, но взгляд при этом более закрытый. Рубен был экстраверт. Ну или умел им казаться. И этот нос — с горбинкой. У Руба прямой. Улыбка... ну, это наследство, как говорится, будем посмотреть. Кирилл не успел выяснить у Натали, до какого момента она рассказывала сыну правду. Он даже не определился, докуда следует рассказать правду ей.

— Мемориал-то покажешь?

Да, вот она, первая улыбка Империи. Ослепило и даже обожгло.

— Ага, пойдемте.

Вот так, а Харальд пускай сидит в гостиной одинокий.

Войдя первым, Брюс смахнул в ящик стола скомканную футболку, дернул за угол покрывало, хоть и криво, но все-таки спрятал под ним мятую постель, весь остальной тарарам прикрыл тщательно отработанной невинной улыбкой. Вроде как — подумаешь!

— Ничего, — сказал Кирилл, — на «Балерине» все то же самое плюс пивные банки. Время от времени я их выбрасываю. Считай — прибрался.

Интересно, с матери станется надрать эту пару ушей?

Комнатка была маленькая, и снимков — всего два, в рамочках для сменных файлов. Рубен перед выпуском, красивый, молодой, двадцатипятилетний, и Тецима IX в боевом развороте, стремительная и изысканная, обтекаемая и светом, и мыслью. Интересные и вполне определенные мысли должно вызывать это соседство у вдовы.

— Вы вместе учились и служили? Мама говорит: отец был лучшим пилотом Галактики. Но это ведь всем детям твердят, нет? Звучит немного занудно в общем контексте.

— О! — Кирилл нашел в углу стул и уселся верхом, сложив руки на спинке и водрузив на них подбородок. Так удобнее. — Не в нашем случае. Рубен был тем, чем казался. Лучшим во всем. Как меня это доставало! Был бы он занудой, было бы проще. Сказал себе: мол, зануда он! — и жизнь заиграла красками. Любила б твоя мать зануду, ха!

— Н-иу, — Брюс посмотрел неуверенно, — посмертный брак... Вы же знаете, как об этом говорят?

Знаю. Посмертный брак. Парень погиб, а дети у него рождаются. Ничего удивительного для просвещенной Галактики, но на чопорной, скованной условностями Зиглинде это делалось с оглядкой, а поиск «матери» иной раз напоминал продажу на сторону секретных материалов. Потом они рассказывали детям, какими героями были их отцы, сгоревшие в небе, как звезды. Ничего удивительного: среда всегда гасит цинизмом романтические порывы, а мальчишка учится в школе.

Они лишили нас не только родины. Они посягают на нашу славу.

— Они летали в одной эскадрилье, — осторожно ответил Кирилл. — Их любовь была... легендой авианосца! Весь, до единого человека, «Фреки» знал, что твоя мать будет только с ним, и ни с кем больше. Что за черт, да я сам просил ее принять ключ от ячейки! Никакого преувеличения в ее словах нет. Я видел, как он воюет. Немыслимо... для человека.

Кирилл незаметно перевел дух. С Эстергази причитается. Мальчишка, впрочем, выглядел довольным, будто оказался против всего мира прав. Рубен, вспомнилось Кириллу, в таких случаях больше полагался на кулаки.

Ну и дальше что? Какими сказочками пацана кормить? Мол, жил-был хоббит, и был у хоббита грузовик, и промышлял хоббит космической контрабандой?..

— Во что рубишься? — спросил он, глядя на сиротливо мигающую заставку домашнего терминала. — И каковы успехи?

Брюс нервно оглянулся на монитор, шевельнул манипулятор, и понеслись по экрану золоченые колесницы, и огромные кони беззвучно ударяли копытами во вздрагивающий бубен земли. Высокие гребни венчали шлемы воинов, бронза мечей билась о бронзу щитов. На экране трехмерный мультик, в точности как на флотском тренажере, но в шлеме ВР, да еще с музыкой, взрывающейся в голове... Я знаю, сколько надо децибел, чтобы полностью погасить скучную реальность, ежедневно даваемую в ощущениях.

— «Гомериада»? Какая версия?

— Да уж последняя. Квест за Одиссея я еще в прошлом году одолел, а вот осада — это, простите, не для малых детей. Полночи не спал, но сделал великое дело: пожег корабли. Э-э... мать вообще-то не в курсе.

— Сроду никого не сливал, — буркнул Кирилл, притворяясь уязвленным. — Эта версия с богами или как?

— Богов можно включить. Да от них геморрой один. Они, конечно, помогают, но... врагу они помогают тоже, а пакостят... немыслимо! Да тут и без богов зарез. Я на Аяксе застрял. Камнями кидается, а у меня только меч против него. Хуже Барлога. Чего с ним делать-то?

— Не знаю. Обходить по возможности, наверное. Я за Ахилла играл. Гектор — выбор... бесперспективный.

— А вот не скажите. У Гектора больше индивидуальных схваток, он же там в каждом боевом эпизоде. Ахейских героев вон сколько, крутизна их растет, уделывать их по одному всяко веселее, чем отмахивать в толпе налево улицу, направо — переулочек. Я всегда подозревал, что система подыгрывает ахейцам. Аякс еще ничего, он прикольный. А фига ли Ахилл? Неуязвимый герой — не герой.

— Ну, неуязвимость-то должна отключаться, если богов за скобки вынести.

— ...и матери он не нравится.

Убойный аргумент.

— Матушка у нас... и «Илиаду»... того? Одолела, в смысле? Та ж нудней десятилетней осады!

Способности Брюса удерживаться от ухмылки исчерпались, видимо, начисто.

— Что вы хотите, она же пилотировала Тециму! Я, видите ли, сломался на середине Списка кораблей, а с школьной программой всяко же надо что-то делать. Матушка взялась зачесть текст и изложить его вкратце своими словами. Ну и завелась. Послушал бы Ахилл, какова пришла ему бессмертная слава, та, ради которой — все, в тот же час подался бы на Афон. Это невозможно пересказать. Это даже описывать бессмысленно. Это только воочию видеть и слышать. Я — тут, она — там...

Мальчишка непроизвольно дернул головой в сторону койки, и Кирилл отвлекся.

Будь она неладна, фантазия!

Она лежала тут на животе, с книгой, можно даже представить, что в сегодняшнем платье. Босиком, болтая ногами в воздухе. Черные волосы вдоль лица — на покрывало, на книгу. И завелась. Да я найду ей тысячу книг!.. Руб бы себе плохого не выбрал.

— ...словом, предпочтения у нее сформировались задолго до гибели Патрокла. А дальнейшее уже работало на образ.

— Ну, — сказал Кирилл, — это она на сцену свидания повелась. Андромаха, младенчик... Женщины вообще любят Гектора. Совершенный муж, одно удовольствие в глаза тыкать! Ахилл круче.

— А Гектор зато — по правде. Люди сеют хлеб и растят детей. Гектор держит над ними щит. Все остальное — политтехнологии. Мать сказала: у отца был в точности этот психотип.

— И потому ты играешь за троянца?

— И потому я играю за троянца. А кроме того, когда я завалю Ахилла — а я его завалю, я настырный! — наградой мне будет упоительное чувство, что я лично изменил ход истории, и Троя, свободная и прекрасная, незыблемо стоит и поныне. И знаете что?

— Что?

— Я-таки эту штуку прочитал.

— ...и в Троянской войне победили объединенные силы Эстергази.

— Н-ну, да. Мать, заходящая на бреющем с фланга, — это сильно.

Троя. Зиглинда. Есть подозрение, что при идиотском руководстве никакой героизм не спасет. Троя тому примером. Или Зиглинда. Кушай, экс-Император. Проблема-то не в том, что у них нет чести. Был бы у нас ум, до сих пор бы поплевывали на них с барбакана Скейских врат.

— Что, она до сих пор одна?

— У нее есть я.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Брюс пожал плечами и сделал взрослое лицо:

— А нам кто попало не нужен, она слишком хороша — для кого попало. Матушка у меня к тому же немного устрица. Через четыре года мне поступать в Академию, а она... она делает вид, будто это время никогда не наступит. Но тогда она действительно останется одна, и меня это, вообще говоря, тревожит.

Жалкое, должно быть, мы представляем зрелище.

По уму служить связующим звеном должен был Харальд, но свекор, привыкший, что светские обязанности с неизменным блеском исполняет его жена, предпочитал отмалчиваться. Его участие в разговоре ограничивалось разве что просьбами масло передать. Попытки Кирилла непринужденно царить среди подданных — частное лицо, ага, сказочник! — выглядели, надо признаться, довольно беспомощно, и Натали чувствовала, что по мере продолжения завтрака створки ее собственной раковины смыкаются все теснее.

Спасти положение могло бы, пожалуй, внезапное явление Адретт, но она была уже не в том возрасте, чтобы шнырять во флайере посреди урагана, и не в том состоянии духа, когда получают удовольствие от разговоров о прошлом. Эстергази — они больше Империя, чем сам экс-Император, потому что остались самими собой. Облаченные в собственное достоинство, они выглядят маленькими, одинокими и нелепыми. Особенно Адретт.

Да и сама Натали перешагнула уже критический рубеж, именуемый средним возрастом, вполне для себя уяснив, что в ее жизни не случилось и чему уже не случиться никогда. Кириллу вольно щебетать, делая вид, словно его миновало смятение духа на четвертом десятке, но сама она — иной случай. Респектабельная дама с ребенком и чувством собственного достоинства, даже будь оно трижды неладно. А что у нее вообще есть собственного, кроме достоинства?

Адретт — Адретт-Которая-Необходима-В-Любой-Щекотливой-Ситуации — совершенно неожиданно возродилась в Брюсе. Дети, усаженные с взрослыми за один стол, становятся если не невыносимы, то — совершенно незатыкаемы. Это от убеждения, что ради них-то все и собрались. Причем... в данном случае это чертовски походило на правду.

Так что оба ребенка пели дуэтом, а Натали с Харальдом переглядывались, делая выводы. Каждый — свои.

Это же кому сказать — никто не поверит. Космическая контрабанда! «Я сохранил Империю, — с комическим пафосом заявил Кирилл, — правда, в составе одного человека! Себя!» Чем себя и выдал с головой. Каждый из нас па четвертом десятке мечтает повернуть время вспять.

Где-то там, в детстве, я был счастлив.

Жалюзи на окне, выходящем на мол, Натали оставила открытыми: привычно, чтобы контролировать ситуацию. Вода струилась по окну снаружи, вдобавок стекло запотело изнутри, так что на нем можно было писать пальцем. Время от времени хозяйка поднималась, чтобы протереть его: иначе не было никакого смысла держать его открытым.

— А вам не опасно жить одной, с ребенком, в столь уединенном месте?

Задумавшись, Натали не в ту же секунду сообразила, что от нее ждут ответа.

— Людей я не боюсь. Нереида в плане преступности — заповедный галактический уголок. Взять здесь особенно нечего, если себя уважать, а буйной молодежи проще уехать и реализовывать себя в более развитых мирах, где и искушения, и соблазны. Да что я вам рассказываю!

— Угу, — согласился Кирилл с набитым ртом. — Мне уже сообщили, что даже ночных клубов тут нет.

— Не то что клубов, тут и правительства как такового нет. Одни ответственные службы.

— А погода? Вот как сегодня, к примеру?

— Наш маленький домик только выглядит неубедительно, — встрял Брюс. — Сваи у нас пласталевые и уходят в монолит, стекла — бронированные, по ним стрелять можно. Внутренняя конструкция — пористый пластик-рот. Монтируется за полчаса, а камышовая кровля и дощатая обшивка — это косметика. На Нереиде иначе не строят.

Харальд кивнул.

— Местная метеослужба очень хороша, — добавила Натали. — За двенадцать лет я не помню, чтобы она хоть раз дала неадекватный прогноз. Домик наш покрепче, чем кажется, приливы и отливы ходят в назначенное время. Опасность может представлять только торнадо или цунами. Но о движении волны нас должны предупредить заблаговременно. На площадке за домом стоит флайер, пяти минут нам для эвакуации хватит.

— А если вы не сможете взлететь?

— Тогда нас подберет коптер ЧС. Здесь это хорошо продумано: дома, как верно выразился Брюс, восстанавливаются за час, имущество застраховано. Прекрасный повод полистать каталоги и сменить обстановку. Домашних животных тут держать не принято. Ураган на Нереиде не бедствие, а часть повседневной жизни. Можно даже сказать, тут нет других развлечений.

— Вы ведь до конца были в зиглиндианском деле? — спросил Брюс. — Чем оно по правде закончилось?

— В каком смысле — по правде?

— В учебниках написано: «Объединенные силы союзников очистили сектор Зиглинды, отбросив противника к его базам, а после окончательно его разгромили». Потом пара-тройка намеков относительно «свободного волеизъявления электората Зиглинды», а дальше — снова скучная политэкономия Новой Надежды. Как оно было?

Кирилл послал Натали вопросительный взгляд, и в ответ она чуть заметно покачала головой. Для Брюса отец погиб. Бессмысленно и вредно бередить фантазию подростка: его устремлениям следует находиться в креативном русле. Учиться, искать себе место в механизме связей, пронизывающих Галактику, а не гоняться наобум в поисках артефактов минувших эпох и экзотических технологий сомнительной этической ценности. В день, когда Рубен предложил ей ключ от своей ячейки, ей стало ясно: он дал ей все, что мог. Кроме себя. В сущности, у нее не было выбора. Между будущим и прошлым выбора нет.

— В оговоренный срок Федерация прислала несколько транспортов спецназа. Знаете, из тех, кого одного запускаешь на вражеский АВ, а через сутки тебе остается только вынести трупы, залатать переборки и оформить трофейную коробку по своему ведомству. К тому времени аналитика передала разведке все возможные прыжковые векторы, и мы прижали уродов на их базах.

— А потом?

— Потом уже отрывалась ударная эскадра, а за нею — десантная. Абордажи, бои в коридорах, в отсеках, пальба, искры... Проще... да и дешевле было разнести всю их помойку в атомную пыль, но федералы дали слабину. Дескать, там детеныши и самки, конвенционное отношение к сложившим оружие, все дела. В общем, взыграл гуманизм. Впрочем, кому там было мало дела, так это перехватчикам: следить, чтобы никто не ушел.

— Что вы с ними сделали? — спросила Натали.

— Зиглиндиане, само собой, требовали полной генетической зачистки, — жестко сказал Кирилл. — С представителями союзников поладили на том, чтобы депортировать уродов на глухую кислородную планету. Там практически только камни и лес. Никаких технологий, позволяющих выйти в космос. Форма существования для них, мягко говоря, непривычная: социотехники, наши и Федерации, полагают, что несколько десятилетий побежденные будут заняты исключительно борьбой за выживание. Тем временем Федерация изучит возможность ассимилировать их в цивилизованное общество.

— То есть формально они вошли в состав Земель Обетованных?

— Получается так. Эти своего не упустят.

— А Шельмы?

— Рейнар Гросс нынче замминистра ВКС. Йоханнес Вале — помните такого? — секретарь в Министерстве тяжелой промышленности. Одно слово — Шельмы.

— А Черные Истребители? — чуть не подпрыгивая, спросил Брюс, которому про войну — подавай котелок и большую ложку, а «как мы обустраивали послевоенное пространство» — даже для рассказа не сюжет. — Они-то там были?

Кирилл разинул рот, а потом закрыл его и посмотрел на мать и деда с беспокойством.

— Ты про них откуда знаешь? Гриф «секретно» с Назгулов не снят.

Мальчишка, не сдержавшись, фыркнул:

— Есть такой фильм «Сокровища Рейна», и другой еще — «Заря над Городом Башен».

— А, этот знаю, он у меня любимый. Все время пересматриваю на «Балерине». Редкостным сукиным сыном меня там показывают. А первый, надо думать, тут, на Надежде, сняли?

— Меня вот интересует, — ровным голосом поинтересовался Харальд, — попали ли технологии изготовления Назгулов в цепкие ручонки Земель?

— Хех, ну морскому ежу понятно, что нет! — радостно развернулся Брюс. — Иначе как же осталась бы «девятка» лучшей моделью Галактики? «Одиннадцатая» у них не пошла, ее и с производства сняли.

— На это я могу ответить со всей определенностью «пет», — сказал Кирилл, делаясь серьезным и неотрывно глядя в неподвижные и темные глаза Натали. — Поскольку это от меня зависело. Ни разработчик технологии, ни его записи, ни сами опытные экземпляры в лаборатории ЗО не попали. Они их хотели, я знаю.

— Еще бы им не хотеть!

— Брюс, глянь-ка высоту воды, будь добр.

Мальчишка выказал очевидное желание быть добрым, немедленно, соскочил с кресла и высунулся на террасу. Ледяной мокрый ветер ударил в приоткрытую дверь, и мать поджала ноги.

— Полтора метра, мам!

Натали посмотрела на часы.

— А ведь отлив, — пробормотала она.

В этот момент завибрировал наручный комм Харальда. Повинуясь правилам хорошего тона, тот включил «громкую связь».

— С-сударь, — произнес на всю комнату заикающийся, встревоженный голос, — вы нужны нам немедленно. Как скоро вы сможете быть в штабе?

— Полчаса, — ответил Харальд. — Вы контролируете ситуацию?

— Д-да, — ответил голос с минутной заминкой. — Но нам хотелось бы иметь вас под рукой, как советника.

— Эвакуация?

— По всей видимости — неизбежна.

— Ясно. Вылетаю. Натали, эвакпакет у вас наготове?

— Да.

— Документы, карточки, ИД-браслеты?

— Только переодеться, — сказала Натали. — Я знаю инструкции.

— Кирилл, я попрошу вас остаться. Штаб Чрезвычайной Ситуации находится при космопорте. Сейчас, пока не дан сигнал эвакуации, лететь туда бессмысленно. Но как только он прозвучит... вы меня понимаете? Я надеюсь на вас.

Экс-самодержец с энтузиазмом повиновался. Он бы с радостью отдал все гены императора Улле за возможность вернуться в эту семью. Он, может, чувствовал себя больше Эстергази, чем все Эстергази вместе взятые. Сколько он себя помнил, всегда так было.

— Брюс, — вспомнил дед на пороге. — Э...

— Слушаюсь, сэр!

— Заряди-ка ты, дружок, «считак» под самое «не могу». Чтобы денька два-три тебе было чем заняться.

* * *

В пустыне играют только бедуины и боги. А ты не тот и не другой.

«Лоуренс Аравийский».

Кипящий рыбный суп. Подсоленный и даже с овощами. Вон как ярятся буруны вокруг кустов ивы: зелени почти и не видать, одни мокрые черные лохмотья. Брюс клялся, будто видел спины ламантинов, но Кирилл ему не поверил. Сплошное серое месиво, что сверху, что снизу, да еще глаза залило водой в первую секунду. А спины у ламантинов тоже серые, и их нипочем не отличить от перекатывающихся волн. Ламантинам, он думал, сегодня тоже несладко. Несет их, ламантинов, куда ни попадя, противу желания и всякого здравого смысла.

Волны перехлестывали через мол, и, когда вся компания покидала бунгало, доски террасы были уже по щиколотку скрыты водой. Брюс волок огромную сумку и неодобрительно зыркал в ответ на попытки ее забрать. И он, и мать переоделись в спортивные костюмы: неизвестно ведь, когда им разрешат вернуться домой. Синий с белым кантом у мальчишки и теплый цвета корицы — у Натали. На ней также была мягкая толстовка цвета ванили. Очень дорого и очень красиво. Толстовка мальчишки была светло-серой. Вдобавок на запястье у Брюса болтался стандартный ИД-браслет с именем и местом проживания родителей. Такой, объяснил он с невыразимой гримасой, надевали всем маленьким детям на случай, если им приспичит потеряться.

На Нереиде смотрят не на воду, а в небо. А в небе не было ничего утешительного. Небо расслоилось. Были в нем высокие облака, сплошной серый фон, откуда лился нескончаемый дождь, и рваные черные клочки, похожие на дым, шедшие низом со стороны океана. И еще накатывала верхом клубящаяся туча, вся в просверках молний, далеких, рокочущих чуть слышно, но грозных, как война.

«Электричество, — ошеломленно подумал Кирилл, — вода».

Натали, однако, вовсе не смотрела в сторону, откуда наступала беда. Быстрым шагом обойдя по террасе бунгало и ни усомнившись ни разу, что процессия следует за ней, как реактивный выхлоп за дюзой, она выбралась на площадку, где стоял флайер, откинула дверцу и стояла возле, ожидая, пока пассажиры загрузятся в салон. Брюс утолкался первым, вместе с сумкой.

— Э-э-э.. — начал Кирилл, — вы позволите мне вас отвезти?

Вопреки его опасениям, Натали не стала спорить, а просто нырнула, наклонив голову, на заднее сиденье. Видимо, времени действительно не было, как и на оглядывания по сторонам, и на прочие выражения благоговейного ужаса.

Сам флайер в плане представлял собой плоский треугольник. Стеклянный колпак кабины заостренным гребнем выдавался вверх. Конструкция, оптимизированная, чтобы резать встречный поток. Панель стандартная. Фирмы-проектировщики очень неохотно меняют расположение управляющих элементов: массового покупателя непривычное, как правило, отпугивает.

Репульсоры, покрытые водой, отплевались и прочихались, флайер приподнялся, сразу приняв па себя свирепый удар воздуха.

— Носом, — посоветовал сзади Брюс, — круче к ветру.

— Нам же не в океан лететь! — огрызнулся Кирилл.

— В том-то и фишка. Балансировать надо направлением.

Легко сказать. На Зиглинде испокон веку не было ураганов. Бывали, правда, снежные бури на Сив, имперской тренировочной базе, но, во-первых, та Сив осталась во многих годах позади, а во-вторых, курсантов в плохую погоду летать не выпускали. Ненавижу полеты в атмосфере!

— Держитесь за пеленг, — сказала Натали. — На нем и доедете до космопорта.

В том, чтобы держаться за пеленг, не было ничего сложного, тем паче — для военного пилота. А вот удержать плоский корпус перпендикулярно вектору гравитации посредством джойстика, рвущегося из рук... придумайте, как говорится, занятие сложнее. Тем, в салопе, тоже, по всему, приходилось несладко, мужественная семья Эстергази то и дело издавала сдавленный писк и непроизвольные восклицания. Кирилл от души надеялся, что они адресованы погоде, а не его манере вождения. Флайер, судя по всему, вообразил себя воздушным змеем и норовил задраться любым концом от каждого восходящего потока.

— Есть у этой хрр... фигни какая-нибудь автоматика? — прорычал он. Болтало так, что терялся пеленг.

— Ритм ловите, — напряженно, невыразительным голосом сказал сзади Брюс. — Три счета на восходящем, три — на нисходящем. Или не три... не, это чуять надо.

Кирилл разом вспомнил все идиомы, запрещенные в детском и женском обществе.

— Кирилл, прошу вас, — таким же невыразительным голосом попросила Натали, — пустите Брюса.

— Каким, интересно, образом?

— Спинку откиньте.

Не успел Кирилл обсудить и оспорить данное предложение, как мальчишка, просунув руку между бортом и креслом пилота, дернул рычажок, и пилот, только-только задравший проклятущему флайеру нос... между прочим, от серых волн, всплеснувших под самым брюхом... опрокинулся на спину, цедя меж зубов неприличное слово.

Ну не драться же с ними! Отстегнув ремень и опираясь на локти, он оттянулся назад, а Брюс на четвереньках ловко прополз на его место, пристегнулся и явно привычно подогнал кресло под себя. На все про все — не больше пяти секунд. Натали висела на ремне, который обхватывал ее поперек талии, и вдобавок держалась за ременную петлю над головой. Ее лицо было зеленым, но спокойным.

Швырять, как вредно отметил про себя Кирилл, меньше не стало. Та же песня — вверх-вниз, сопровождаемая прыжками всех внутренностей к горлу и обратно. Однако Эстергази вроде как даже расслабились. Красная маленькая лампочка на панели слева горела ровно, то есть пеленг на эвакпункт держался.

Мало-помалу отпускало. Рывки вверх и вниз как-то синхронизировались с ритмом дыхания.

— Эта штука может в случае надобности сесть на воду?

— У нас есть надувные баллоны, — вымолвила женщина, почти не разжимая рта. Видно, боялась язык прикусить. — И мы герметичны. Но при таком волнении продержимся недолго. Разобьет.

— Вот она, — выдохнул Брюс. — Мам, смотри!

Женщина только ресницы опустила, глянув вниз и вправо, а вот Кирилл прилип к стеклу, как в детстве, обеими ладонями и носом. То, что он там увидел, в прошедшем времени описать было потом невозможно. Оно существовало секунду, один промежуток между ударами сердца. Это даже после вспоминалось как фрагмент сна, величественного и страшного одновременно.

Она переливчато-черная, в прожилках пены, — или мраморная, или живая, на выбор, что угодно, кроме воды. Впрочем, при такой скорости и массе ударная сила воды неотличима от камня. Мы движемся, она движется навстречу, и мы почти касаемся ее... чиркнем хоть кончиком плоскости, и все — мы больше не хозяева неба. Хотя какое тут небо: вокруг — сверху и снизу — вода во всех ее проявлениях. Но взгляд от нее, от изогнутой мучительной судорогой спины чудища морского, оторвать невозможно, и тяга к ней — как головокружительная тяга к падению. На берегу после нее не останется... ничего. Очень вовремя смазали пятки. При этой мысли кровь Нибелунгов в Кирилловых жилах превратилась в ртуть.

— Давай-ка на курс к эвакбазе, — сухо напомнила мать. — Хватит баловства.

Мальчишка виновато оглянулся:

— Ма-ам, ну ведь, может, не приведется никогда больше увидеть? Ну прости, мам!

Вопреки ожиданиям, в зале космопорта не было никакой неразберихи. Люди и семьи в порядке живой очереди подходили к стойке, даже пластиковым щитком не отделенной, регистрировались у строгой девушки в офицерской форме, получали от нее посадочные талоны и двигались к челнокам, выбирая один из семи коридоров-гармошек. Без паники: видно, для населения эвакуация — явление рядовое. Разве что на детей покрикивали: мол, держитесь рядом.

Ну это все касается граждан, а мне куда? Кирилл огляделся, отыскивая менеджера или на худой конец сотрудника безопасности, который объяснил бы ему, какие меры предусмотрены в отношении гостей планеты. Не один же он тут. На крайняк вон «Балерина» стоит. Ну, не в смысле «вон она», но кто мешает вернуться на свой собственный борт и предаться безделью в обществе очередной книги? О, сейчас ведь Галакт-Игры идут! Трансляция круглосуточная, знай только выбирай виды спорта.

В сущности, можно было бы и свинтить отсюда: в каше, которая заваривалась, Кирилл едва ли мог рассчитывать на добросовестный ремонт, но... А вот фига ли он оплатил все их археологические поборы, включая канальный? Кроме того, у него возник тут некий призрачный интерес, и покуда возможность — некая туманная возможность, которую он не до конца сформулировал даже в собственном воображении, — не исчерпана и не отменена... В общем, почему бы ему и не поболтаться поблизости? Брюс, к слову, замечательно контактен.

— Вы владелец ТГС14/68, который стоит в пятом ремонтном доке?

Кирилл внутренне напрягся. Таможенные службы обеих Федераций имели массу оснований поискать на нем жабры и крепко взяться за них, но не в этот раз. Перед таможней Нереиды он был гол, как новорожденный. И чист.

— А? Да, я, а-а-а... что, собственно?..

— Ваш транспорт конфискован согласно Положению о чрезвычайной ситуации.

— Постойте... погодите, вы не можете! ТГС... «Балерина» — собственность лица, не являющегося гражданином Федерации Новой Надежды, а следовательно, относительно нее — суверенная территория.

— Законы Нереиды допускают конфискацию любого личного транспорта в случае глобальной катастрофы, — спокойно ответила офицер, незаметным движением опуская налицо щиток из прозрачного пластика. Предусмотрительно. Ожидает, что сейчас на нее слюной брызгать начнут. — Нам необходимо поднять на орбиту все население планеты. До единого человека. Мы нуждаемся в любом транспорте, который хотя бы теоретически способен взлететь. Вы вправе обжаловать приказ Комитета в инстанции любого уровня, но сейчас в первую очередь имеют значение соображения безопасности... и общечеловеческой морали.

Угу. Мораль общечеловеческая, а грузовик-то мой! Ничто никогда не звучит равнодушнее, чем слова «глобальная катастрофа» в устах официального лица Нереиды. Разве только «общечеловеческая мораль». Кирилл оттолкнулся обеими ладонями, словно признавая поражение в споре, но в тот же миг вновь стремительно наклонился над стойкой. Ага, вот ты и ногу над кнопкой вызова занесла!

— Вы не понимаете! «Балерина» — грузовик, она не предназначена для перевозки людей. Там рубка, крошечный кубрик и неотапливаемый трюм, половину которого занимает гравигенератор. Вы не можете переоборудовать ее так скоро, как вам это необходимо. Взгляните мои технические характеристики.

— Я видела ее характеристики. Ваш транспорт будет использован в качестве орбитального склада предметов первой необходимости, в частности — питьевой воды. Погрузка, — офицер мельком глянула на терминал, — завершена. Присутствовать на борту — ваше неотъемлемое право, но вам придется смириться с обществом эмиссара ЧС.

«О да. Это чтобы я не смылся, увозя весь груз драгоценных пластиковых бутылочек».

Кирилл буквально взвыл:

— «Балерина» серьезно повреждена, она нуждается в ремонте. Действует только одна репульсорная турбина. Ей не подняться с грузом!

— Это уже техническая, а не юридическая проблема. В случае необходимости мы поднимем грузовик на буксире. Поспешите, если не желаете, чтобы это произошло без вас.

Кирилл мгновенно взмок. Он был совершенно ошеломлен: ему никогда и в голову не приходило, что у него могут вот так, запросто, без какой-либо процедуры, отнять «Балерину». Она была его Империей и местом, где он оставался беспрекословным и единовластным, как Зевс-Громовержец. Это было важно!

Они вскрыли коды полицейским ключом и делают там что хотят. Ситуация болезненно повторялась, и не оставалось ничего другого, кроме как... Кирилл сжал и разжал кулаки, потом несколько раз постучал по воздуху ребром ладони... кроме как взять себя в руки.

— Я прекрасно понимаю ваши чувства...

Кирилл только плечом дернул:

— Не надо меня понимать! Натали, извините, я должен. У вас все будет в порядке?

— Разумеется.

Волосы ее поблескивали от влаги. Ее дом на пляже Раквере, скорее всего, уже не существует. Меняю всех эмиссаров ЧС Нереиды на женщину с ребенком.

— Это наша третья эвакуация, — встрял Брюс. — Нет ничего скучнее.

— Четвертая, — поправила Натали. — Одну ты не можешь помнить. Нас распределили на яхту «Белаква», вы можете связаться с нами по радио на специальной волне, которую укажет ЧС. Увидимся.

— Он свойский парень, и он не кто попало.

— Не болтай глупостей, — рассеянно одернула его мать.

Брюс пожал плечами.

— Я-то их только болтаю, — сказал он. — А кое-кто их делает. Последний, между прочим, в Галактике самодержец мог бы быть твоим. Возможность следует рассмотреть, прежде чем отвергнуть. Что-то мне подсказывает, будто дед с бабушкой не стали возражать.

— Поговорим об этом после, — взмолилась Натали, втайне надеясь, что «после» матримониальное настроение Брюса рассеется, — люди же кругом.

— Да им до нас никакого дела нет. Ты, в общем, смотри: я на него капкан расставил. Кто, кроме меня, о тебе позаботится?

Натали не ответила, потому что была занята: выбирала, куда поставить ногу в проходе, сплошь заставленном баулами с «самым необходимым».

Глупая идея. Настолько глупая, что глупо даже думать на эту тему. В присутствии Кирилла Натали чувствовала себя словно в перекрестье сотни прожекторов, и, сколько она помнила, так было всегда. Кажется, будто каждый твой жест нелеп, а каждое слово вызывает свист. Император. Чертовски странно думать о нем, как о парне с грузовиком и чувством юмора. В тридцать семь стараешься избегать сложностей.

Не то чтобы ей по-прежнему никто не был нужен, не то чтобы у нее имелось стойкое предубеждение против местного офицерства и не то чтобы среди них не нашлось холостых, но... чтобы войти в этот круг, пришлось бы пройти мимо Харальда. Скорее всего, ему это не понравится. А уж насколько это не понравится Адретт!..

Я не собственность Эстергози... но, глядя на Брюса, так легко усомниться.

— Ты как цирковая лошадь, мам, — хихикнул сзади сын.

Еще бы. Глядишь на стюардессу, что провожает нас па отведенные места, как на собственное отражение, дюжину лет дремавшее в Зазеркалье: одиннадцатисантиметровый каблук, напряженная голень, изогнутая стопа...

Впрочем, это уже перебор. Стюардесса Нереиды, напрыгавшись за день через все эти сумки, — да ведь не только в прыжках заключались ее обязанности! — уже переобулась в тапочки и накинула джемпер вместо форменного жакета. Да и круп свой эта юная леди едва протискивала меж рядами кресел.

Национальный тип!

Место для матери и сына Эстергази нашлось в конце салона, слева, ближе к хвосту, а стало быть — к туалету. Нe так уж и плохо, учитывая, сколько раз придется перебираться туда через все багажные баррикады. Опыт четырех эвакуаций приучил Натали пережидать катастрофу на комфортабельной прогулочной яхте с относительным оптимизмом. Все же не в тесном трюме спешно переоборудованной баржи. Спасибо классовому расслоению.

А вот с соседом не повезло. Из трех кресел, составлявших ряд, дальнее, у стены, было уже занято хмурым, помятым мужиком из тех, знаете, что без зазрения совести радуют окружающих видом своего складчатого волосатого пуза, когда им душно.

— Эй! Напитки когда будут?

— Кишка водовода у вас над головой, — оскорбилась стюардесса, которую уж во всяком случае звали не «Эй». — Рядом с кнопкой кондиционера. Расходуйте воду бережно, ее запас ограничен. Я принесу лимонад, когда освобожусь.

И удалилась, унося на спине слово из тех, с какими познакомиться бы Брюсу как можно позже.

Натали на ее месте утихомирила бы пассажира, попросту накачав его джином по самую ватерлинию. И пусть бы себе спал. К сожалению, кодекс чрезвычайной ситуации предполагает строжайший «сухой закон», а значит, ей всю дорогу придется терпеть эманации раздражения и недовольства. Стюардесса покинула место сражения с гордым видом: дескать, много вас, а ей надо взять ситуацию под свой контроль. Иногда это получается лучше, а иногда... Ну, будем надеяться. Сама невозмутимость, Натали заняла среднее кресло, притворившись, что всецело поглощена обустройством: откинула спинку, проверила кондиционер на всех уровнях, подняла и опустила персональный «конус тишины».

— Сервис, а? — кивнул сосед. — Я думаю, турфирма должна вернуть деньги! Одному-то не переорать их, надо объединиться и коллективный иск этой планетке вчинить. Да и моральный ущерб сверху! Сперва заманивают народ сезонными скидками, а после отмазываются: мол, катастрофа у них...

Чудная штука этот «конус». Армейская разработка, только недавно вошедшая в коммерческое использование. От целенаправленного крика в самое ухо, конечно, не спасет, но храп, плач младенцев и монотонный бубнеж кумушек по соседству отсекает напрочь, обращая их в монотонный шум наподобие морского. К слову сказать, и твой собственный шум «конус» наружу не выпускает. Использование его в людных местах стало хорошим тоном.

Брюс уже подключил считыватель к персональному экрану транслировались каналы спутникового видео. Катастрофа — не повод для отмены школьных занятий. Брюска всегда предпочитал сбросить с плеч обязаловку, а уж потом резвиться в свое удовольствие. «Считак» у него забит, вот только надолго ли его хватит? И для самой-то Натали бездельное, бессмысленное ожидание совершенно невыносимо, а для этой юлы в образе мальчишки — смерти подобно!

Подушечки и пледы, вытканные в национальных сине-голубых цветах, обнаружились в багажном ящике под креслом: туристические яхты Федерации выпускаются в миллионе вариантов, и куда только инженерная мысль не запихивает эти необходимые вещи! На освободившееся место они с Брюсом, переглянувшись, загрузили свою сумку, тем самым внеся посильный вклад в благое дело разгрузки прохода.

— Замаетесь доставать, ежли что понадобится, — откомментировал сосед.

Натали в первый раз подумала об убийстве. Глубоко и ровно дышать: говорят, это помогает.

— А папка ваш где? Ну, я мыслю, кто-то же вас привез?

Не твое собачье дело. Натали только еще задумалась, как облечь эту идиому в благопристойную и неконфликтную форму, как сын уже подоспел на выручку:

— Маме и самой не слабо.

— М-нэ-э? — Мутный раздосадованный взгляд уперся в Натали изучающе. — Не люблю женщин за рулем. Без них на магистралях было бы больше места. Намного больше!

Натали, в принципе, тоже была сторонницей более строгого подхода к выдаче разрешений на пилотирование, однако проводить водораздел на уровне пола... Когда-то мы это уже проходили. И благополучно прошли. Хотя не женское равноправие само по себе было нашей целью. Впрочем, к некоторым вещам глупо относиться серьезно. Ну не любишь ты женщин за рулем. Может, ты их вообще не любишь.

— Сначала они садятся за руль, — сосед продолжал развивать свою мысль, — потом занимают ответственные должности. Потом оказывается, что они самостоятельные по самое «не могу» — и ребенка без мужика родить могут, и поднять его за свои деньги. Да такая баба не всякому и нужна. Вот, к примеру, где все-таки ваш папка?

— Мой отец военный пилот, — отчеканил Брюс. — Он погиб. Он — герой.

Он уже большой мальчик и знает, что два слова — «Зиглинда» и «Эстергази» — без необходимости не произносятся вслух.

— Ага, папа был то и папа был это. Удобные вожжи, когда надо мальчишкой править. И ты тоже, конечно, хочешь стать военным пилотом?

— Почему хочу? Буду. Вариантов нет.

— Не люблю военных. Без них мир был бы лучше.

«Рядовой, молчать, улыбаться!» — просигналила Натали сыну. Судя по выражению лица, рядовой уже выполнил боевой разворот и держал палец на пуске торпеды.

Улыбайся. Не представляешь, как это всех раздражает. Вырастет — сам догадается. Успел ли догадаться всеобщий любимец Рубен Эстергази? Трудно растить мальчишку без возможности посоветоваться с его отцом.

* * *

Колыбельные песни для сна и не сна,

Колыбельные песни для тех, кто в пути...

«Башня Рован»

Терпение — основа жизни на Нереиде. Первые два дня всякой эвакуации беспокоиться не имеет ни малейшего смысла. А следующие дни сливаются, и отсчитываешь их разве только по возгласам Брюса: «Задание прислали». Вот уж кому не скучно, так это учителям. Рассылать пакеты, проверять задания...

Может, выучиться вязать?

«Мам, я знаю, ты можешь, не меняясь в лице, трижды в день жевать рис, сваренный без сахара, соли и масла, но хоть не отрицай, что это подвиг!»

Табор весь перезнакомился из конца в конец, что естественно, когда изо дня в день пользуешься одной санитарной комнатой. Напротив, чуть наискосок, слева, сидит Ингрид, а дальше — Тюна, которую эвакуировали прямо с улицы, в дурацком прозрачном платьице из цветного стеклянного волокна. Волосы у Тюны жалкие, бессильные; чтобы заставить их виться, надобно каждый день колоть в кожу головы косметический препарат. Эвакуация безжалостно ставит нас лицом к лицу с самым неприглядным из наших «я». Ситуация с удобствами такая: утром привел себя в порядок, надел свежее белье, зубы почистил и снова очередь занял — на вечер. Дети, понятно, без очереди. Много детей, много капризов и крика. Почти все время приходится проводить в «конусе», а он, как оказалось, при длительном использовании притупляет чувство реальности.

За несколько суток устанешь глазеть на трансляцию катастрофы, картинку серых волн, где в нижнем правом углу неизменно мелькает показатель силы ветра и уровня воды... На поверхность планеты невозможно сесть. С поверхности планеты невозможно взлететь. Редкая драматическая комбинация трех лун спровоцировала ураган необычной продолжительности и силы, сместивший океанские течения. Необычной — для сколько-то-сотлетней истории заселения Нереиды. Потоп библейских масштабов. Космопорт, во всяком случае, раньше не заливало никогда. И спорт уже не увлекает, и балет скучен, и фильмы все кажутся похожими один на другой. И в голове ни одной позитивной мысли. Вообще ни одной, кроме как предложить соседу поменять носки. Хотя бы из вежливости.

Мы, конечно, и сами давно уже решились снять туфли, но наши носки чистые, на всех четырех ногах. И футболки. Отсутствие запаха — вопрос вежливости по отношению к другим и достоинства по отношению к себе.

Никто, кроме нас, тут не думает о достоинстве. Сидят полуодетые, босые, седьмые сутки в одном кресле едят и спят, большей частью даже не подозревая, что таким образом выдают: именно так они выглядят дома, в комфортной среде, когда никто не видит. Варево медленно закипает.

Девочка в кресле сзади говорит по комму. Специально из рубки принесли, установили связь с каким-то астрономическим далёком.

— Да, папа... Все нормально, ситуация, — голос смеющийся, беспечный, — штатная. Нет, ну что ты, ни в коем случае, даже не вздумай! Представь, как это будет выглядеть!

Зажимая микрофон ладонью, шепчет вслух:

— Па беспокоится! Хочет прислать прыжковый корабль, прикиньте. Совсем с ума сошел! Да, папа, конечно, он тут. Хочешь с ним переговорить? Н-ну... ладно. Я тебя тоже люблю.

Улыбается, извиняясь и глядя на мужчину в кресле у прохода.

— Отец говорит, вы сами знаете, что делать.

Парень кивает: ему как будто все равно. Он смотрит Игры.

Представитель Комитета Чрезвычайной Ситуации сообщил вчера — вчера? — что Нереида признала ситуацию вышедшей из-под контроля и запросила у Конфедерации гуманитарную помощь. Караван уже вышел из гиперпространства на внешней границе системы. Ожидаем технику, провизию, стройматериалы. Как только вода схлынет...

— До чего же паршиво все организовано, — жаловался сосед. — Больше ни ногой в эту дыру! Не желаю я слышать, что будет, когда схлынет. Я желаю оказаться в гипере, на борту лайнера, и чтоб лайнер улепетывал отсюда во всю мощь прыжковых дюз.

Комфортнее всех устроился Брюс. В первый же день, расправившись с заданием, мальчишка огляделся кругом, нацепил на рожицу самое располагающее выражение, просунул голову назад, между спинками своего кресла и материнского, и сказал:

— Привет!

— Ну, допустим, привет, — осторожно ответил девчоночий голос.

«Вижу цель?»

Когда-то — сколько же лет назад? — Рубен Эстергази точно так же улыбнулся и сказал: «Привет!» С этого началась вся ее жизнь.

Их там две: одна хорошенькая, как фарфоровая куколка, с темными волнистыми волосами ниже ушей и выше плеч, с ровным золотистым загаром, в дорогом спортивном костюмчике из трикотажных шортиков и бюстье. Невольно отмечаешь такие вещи, когда ежедневно имеешь дело с детской модой. Из чистого понта это бюстье, потому как нечего ему там еще скрывать или подчеркивать. Девчоночка не старше Брюски. И в изящной золотой змейке вокруг запястья ИД-браслет не сразу признаешь. «Ее зовут Мари, мам. Чья-то высокопоставленная дочка, ну, неважно». Красавица. Из тех, про кого прежде даже, чем родиться, известно — будет красавицей. Вторая попроще: льняная блондинка с голубыми глазами, в полосатом хлопчатом платьице. И волосы длинные, хоть в косы их заплети, хоть так пусти. На таких в рекламных журналах большой спрос. Чтобы выявить в ней «изюминку», нужен стилист получше теперешнего или просто умная мама. Это Игрейна, компаньонка при первой. Подружка по найму, заодно и горничная. Вместе живут, вместе учатся, вместе выехали на каникулы на дикую планету. Вдвоем, оно же как на двух ногах. Откуда? Вот этого не сказали, переглядывались и хихикали, но он вытянет, вот увидишь, мам! Спорим? Говорок меж ними шелестел непрестанно, создавая за пределами «конуса тишины» ровный, почти неслышимый фон: словно прибой или, к примеру, ветер. Играли в географические названия, в ассоциации, в ниточку... Во все, на что оказалась горазда неистощимая фантазия Игрейны. Все оставшееся время эвакуации Брюска провел, свинтившись в талии штопором, а потом и вовсе лежа на пузе в кресле, разложенном назад.

— А я на лошади ездила. Верхом. На настоящей. Живой.

— А я флайер водить умею.

— А Грайни языком до носа достает.

— Это... пусть покажет!

Несколько минут вся компания молча, предельно сосредоточенно пыталась воспроизвести увиденное.

— А я зато плавал с ламантином.

Вот это уже вранье. Но оно спровоцировало ажиотаж: мол, а каков ламантин на ощупь, и как на нем сидеть-лежать, и за что держаться, а это, видимо, и было целью рядового.

Сегодня вместо туристического завтрака раздали армейский рацион. Плитку шоколада оттуда рядовой как раз артистично проигрывал в скрэббл. «Это, мам, тонкая политика. Ты заметила, Грайни Мари всегда поддается?»

Это не есть хорошо, рядовой согласен. Но в каждом монастыре свои правила.

Кресла вроде черепицы раскладываются. Голова одного над коленями другого. Днем держать спинку поднятой — хороший тон. Натали вынуждена была спросить, не мешает ли ее сын соседу сзади.

— Нисколько. Не беспокойтесь, мадам.

Сперва думала, что он отец темненькой, и до сих пор считала бы так, когда бы ни разговор Мари по комму. Некое отдаленное сходство меж девочкой и мужчиной было, вероятно, всего лишь расовым. Брюска-то вон тоже черноволос и кареглаз.

В жизни не видела более ненавязчивого и апатичного существа. Натали и слышала-то соседа, только когда тот суставами пальцев похрустывал, потягиваясь. Смотрел, как она успела заметить, Игры, все виды подряд. Девчонками своими командовать даже и не пытался, а больше дремал, лишь иногда перебрасываясь парой слов с Игрейной по правую руку. «Меня тут нет» — оптимальная тактика для переполненного пространства. И правильно. Если от тебя ничего не зависит, сделай одолжение — помолчи.

«Телохранитель, — пояснил для матери Брюс. — Норм — классный парень, он мне устройство термической бомбы рассказал». С Брюсом они за руку здороваются. Выглядит комично, но что-то, без сомнения, значит. Стараниями бабушки Брюска кто угодно, только не демократ. Правда, критерии отнесения в категорию «кто попало» у него очень уж свои.

Само собой, кто этакую принцесску одну гулять отпустит? Удивительно, что их не пять. Впрочем... бывают такие, что дюжины стоят. Из этих, что ли? Серые брюки в армейском стиле, все в карманах, черная футболка. Накачанный. Побритый. Из категории достойных сопровождать юную леди.

Впрочем, ну его. Брюска ведь задразнит. Не Рубен, отнюдь. Нет, ну а Рубен-то тут при чем?

Что-то происходило вокруг, с наружной стороны «конуса», отделившего внешний мир от внутреннего «я» Натали. Стюардессу вызвали в кабину к пилотам, она пронеслась по проходу, все бросив, со скоростью небольшого торнадо, что вообще-то было ей не свойственно. Корпус «Белаквы» вздрогнул. Включились двигатели. По персональным экранам прошла полоса помех. Натали отключила «конус», и волна звука больно ударила ее по ушам. И не ее одну. По всему салону народ, болезненно морщась, выключал «конусы», переспрашивая друг у друга, что происходит, и верно ли, что происходит вообще.

Стюардесса Айрин появилась в салоне, перевела дух, прижавшись спиной к дверям пилотской кабины:

— Уважаемые пассажиры, прошу минуточку внимания. В связи с нештатной ситуацией нам придется принять на борг несколько десятков дополнительных пассажиров. Экипаж убедительно просит вас освободить проход. Родители, пожалуйста, возьмите в свои кресла детей в возрасте до трех лет.

Что тут началось! Даже в первые дни эвакуации подобная просьба была бы встречена без восторга, но на седьмой! Салон взорвался протестами, улюлюканьем и свистом.

— А физиологические нормы когда отменили?

— Что, черт побери, происходит?..

И даже:

— С места не сдвинусь, хоть режьте! А что вы сделаете?

К слову, систем ректификации воды на «Белакве» нет. Не предусмотрены они на яхте ближнего радиуса. А лишние пятьдесят человек дышат и излучают тепло.

В крайней растерянности Айрин лупала близорукими голубыми глазками на вышедший из подчинения салон. Развернулась, сунула голову в кабину:

— Пассажиры категорически против.

— У пассажиров права голоса нет! — рявкнул со всех экранов голос Харальда Эстергази. Натали вздрогнула. Трансляция пресеклась, теперь пассажиры «Белаквы» могли любоваться кучкой взъерошенных военных в координационном центре, который тоже болтался где-то на орбите. — У нас нет времени гонять челноки. «Белаква», вы стыкуетесь с «Лейбовицем» и снимаете с него всех до последнего человека. Вы отвечаете за каждую гражданскую жизнь. Слово «приказ» знакомо вам? Мне некогда усмирять ваших овец!

Здесь до большинства уже дошло, что там, за стенами пласталевой коробки, происходит что-то серьезное, и большинство немедленно возжелало узнать, что именно. Другие в лучшей бараньей традиции обиделись на «овец». Никто, само собой, не желал страдать молча, а менее всех — чертов сосед справа.

Есть такое выражение, весьма специфичное для Нереиды, «как рыба в воде». Он долго ждал и наконец дождался звездного часа. Когда бы еще ему удалось возглавить митинг? Никто его пока не слушал, потому что у каждого было что сказать, но в конечном итоге побеждает в этом деле тот, у кого хватит выдумки, воображения и злости.

«Куда это годится?», и «Жертвы преступной некомпетентности!», и даже «Исполнительные комитеты Нереиды должны быть преданы независимому суду!» Он даже в кресле подпрыгивал, жаждая быть услышанным, и только досадовал на двух или трех младенцев, разовравшихся во всеобщем гвалте и грозивших унести его лавры.

— ...вы ведь согласны?

— Совершенно, — согласилась Натали. — О боже, у них еще и муха тут!

Ничего умнее ей в этот момент не придумалось. Сосед вытаращился на нее непонимающе, а она, протянув руку к его шее, придавила «муху» пальцем.

Абсолютно запрещенный прием, который отрабатывают на Зиглинде все без исключения стюардессы на случай вроде этого. Тонны объяснительных по каждому факту применения. Натали только оглянулась пугливо: не видел ли кто? Ничего ему не сделается, часок поспит, но тут, на Архипелаге, все повернуты на правах и свободах.

И, к ужасу своему, встретилась глазами с соседом сзади.

— Я и сам хотел, — вполголоса сказал он. — Только вы успели раньше. Вы очень терпеливы мадам.

И снова откинулся в своем кресле, будто ничего не произошло. И не произойдет.

Не старше сорока, не моложе тридцати пяти, лучики морщин у глаз подчеркнуты загаром. Натали, по привычке старавшейся избегать излучений любого рода, всегда казалось странным дикарское пристрастие к ультрафиолету. И все же как-то уверенней себя чувствуешь, когда рядом мужик «при исполнении». Будто бы щит, который он держит и тебя прикрывает. Будто можешь на это рассчитывать.

Все возмущение стихло, словно его выключили с пульта, когда Айрин вместе со стюардом-мужчиной приняли у входного люка мужчину, наспех замотанного в окровавленные бинты. Не говоря ни слова, молодая мамаша слева от входа взяла на руки своего младенца. В гробовой тишине стюарды свалили ношу на свободное место и вновь направились клюку — принимать еще. Все уши развернулись в ту сторону и все шеи вытянулись туда же:

— Что там происходит?

И из уст в уста, словно круги по воде:

— Обстреляли... Обстреляли? Обстреляли!!!

С Брюски можно было гусенка рисовать. Ну, или аллегорию любопытства, в зависимости от того, как на жизнь смотреть. Норм приподнял брови.

Сумки из прохода, казалось, растворялись в воздухе. Вместо них подходили, садились и ложились на пол люди с пострадавшего, потерявшего управление и, как уже говорили, горящего «Лейбовица». Норм поднялся со своего места, уступая его расхристанной, мелко дрожащей женщине с сумкой-колыбелыо, а сам небрежно и очень естественно устроился на ковровой дорожке, словно в том не было для него ничего особенного. Набежавшая Айрин тут же вколола новенькой аж четыре кубика фастрелакса, и та немедленно отрубилась, уронив голову на плечо и некрасиво раскрыв рот.

Рядовой, сложив два и два, вывел из результата формулу поведения «мужика в экстремале» и вскочил, уступая место старушке с саквояжем. Он даже поднял для нее кресло, дабы та могла убрать туда свое драгоценное имущество, благо у них с матерью сумка была одна на двоих, но бабушка посмотрела на мальчишку с испугом и прижала саквояж к груди. Брюс сделал независимое лицо и отступился. Сделал-де все, что мог. Теперь пусть Айрин разбирается.

Айрин разобралась. Стюардесса обладала решительным характером и ничуть не усомнилась в своем праве погрузить в сон очередную жертву, на этот раз — с помощью кислородной подушки, посчитав, видимо, что пассажирам «Лейбовица», наглотавшимся ядовитого дыма, не будет лишним провентилировать легкие. Вот, правда, лицо ее при этом выглядело несколько... эээ... зверски. Дорвалась, подумала Натали. Можно представить, как осточертел ей за неделю плаксивый и недовольный салон.

— Что у нее там? — шепотом предположил Брюс. — Бомба?

— Деньги? — поделилась версией Мари. — Огромные? Жемчуга и бриллианты?

— Совершенно секретные данные промышленного шпионажа? — это Игрейна. — Или генетические образцы. Зародыши монстров!

— Двенадцать пинт рома в маленьких бутылочках, — как бы в сторону заметил Норм. — Больше не влезет.

Брюс поджал губы, как делал всегда, когда бывал сосредоточен,

— Экстремальная ситуация, мам, — прошептал он, поддевая пальцем замочек-«молнию». — А вдруг там?..

— Тяфф, — шепотом сказала из сумки маленькая собачка с большими грустными глазами.

Рядовой в ужасе отскочил, и Натали пришлось придержать сумку, чтобы та не упала. Только собаки, мечущейся но салону с истошным лаем, им тут не хватало. Впрочем, воспитанное животное, ошеломленное ярким светом, с большим облегчением вновь очутилось в темноте. Задергивая обратно архаичную «молнию», Натали успела заметить, что задняя часть псины заботливо упакована в детский впитывающий вкладыш.

Господи, ей можно позавидовать! Своя отдельная сумка!

Зато уж стало не скучно. Норм с Брюсом, минуту повозившись, переключили Брюсов экранчик на камеру внешнего обзора и вперились в него, как понимающие. Бодигард стоял скрестив руки на груди и только изредка потирал подбородок. Только сейчас заметила, что подбородок у него чуть скошенный, узкий. Интеллигентный такой, вовсе не характерный для профессионального брави подбородок. И чуть заметный шрам под правой скулой. Такие от подростковых прыщей остаются. Сегодня не побрился, но это его не портит. Встретишь в толпе и не скажешь ведь, что живой щит. Спокойный парень, погруженный в себя.

Никто не запрещает пассажирам смотреть друг на друга. Больше-то все равно не на что. Не Тюну же разглядывать.

— ...и это они называют Вооруженными Силами? Пять истребителей, которые и движутся-то кое-как?

Здравствуйте. Очнулся. Не очень-то ловкое положение, когда все вокруг тебя превратились в заинтересованных зрителей, тянутся и тычут пальцами в один монитор. Ладно бы Брюска, где-то понимает, где-то делает вид, и не надо забывать про впечатление, которое он жаждет произвести на прекрасных дам, но этот-то куда лезет?..

— Да я бы не сказал, что кое-как, — задумчиво заметил Норм. — Делают что могут... и кое-что такое, что, я думал, сделать нельзя.

— Их не может быть пять! — вскинулся Брюс. — Боевые машины нечетным числом не летают.

— Их пять, — возразил Норм особенно невыразительным голосом, на который Натали вновь подняла голову и посмотрела на него в упор. Так говорят о потерях. — Они, обрати внимание, вынуждены сражаться в малом объеме, маневрируя между пассажирскими судами.

— Их мой дед тренирует, — не выдержал и продал страшную тайну Брюс.

Норм кивнул:

— Дед дело знает.

— ...а покрупнее у них просто нет ничего, для более эффективной тактики? Что им ваши блошиные укусы? Вывести крейсер, да и махануть всем бортом...

— Все, что покрупнее, под завязку набито гражданским населением. Да и негде тут развернуть что покрупнее. Что же до эффективности... — Норм сделал паузу, с искоркой интереса глянув на оппонента. — В нашем с вами положении стоит быть благодарными его деду за то, что он придерживается этой тактики.

— Ох, парень, ну и зануда ты. С этой падалью надо жестко, чтоб неповадно было!

Норм пожал плечами и вернулся к картинке, которую транслировала камера с борта.

— Кто-нибудь скажет мне, кто и в кого тут стреляет? — спросила Натали, адресуясь главным образом к сыну, но ответил сосед справа:

— Кому-то приглянулся караван с гуманитарной помощью. Добыча-то легкая: кластерное соединение из десятка барж, управляемых с одного пульта. Приходи и бери. Мы ж почти не сопротивляемся.

Как завороженная, Натали следила за картинкой на экране. Бортовая камера давала прекрасный вид на караван барж Архипелага, следующих гуськом, словно нанизанные на бечевку консервные банки. Вереница плоских цилиндров, грузовые трюмы которых, расположенные посегментно, заполнялись последовательно, путем перемещения по кругу соответствующей крышки с прорезью. Для путешествий в вакууме обтекаемая форма ни к чему. И сейчас эти цилиндры были облеплены капсулами десантных шлюпов, будто бородавками.

Эти могли принадлежать любой из федераций. Более того — когда случалось досадное недоразумение с флибустьерами, каждая стремилась откреститься: мол, у нас порядок. На взгляд Натали, были они однообразно помятыми, и номерные знаки на них обколоты или стерты. Кое-кому это, правда, не мешает, кое-кто способен опознать их происхождение и год производства по одной лишь форме стабилизатора, и этот кое-кто даже подпрыгивает от нетерпения, дабы ему позволили сей секунд проявить эрудицию, но...

— Кластерное соединение, — задумчиво повторил Норм, и головы сидящих поблизости повернулись к нему, не исключая и головы Натали. Парень, вероятно, собирается протереть себе ямочку на подбородке. — Управляются с одного пульта. А уж пиратам-то как удобно. Сэкономила Федерация, просто слов нет. ВКС по уму наплевать бы на шлюпы да раздолбать каравану прыжковые дюзы. Все, что в пространстве Нереиды упало с возу, в конечном итоге Нереиде же и останется.

— Они так и делают, — робко сказал Брюс, к великому своему неудовольствию обнаружив, что не один он тут великий знаток оборонительных стратегий. — Только у тех тоже истребительная авиация имеется. Связали нашу по рукам и ногам.

— И снова о крейсере, — вымолвил в его сторону Норм. — Нужно ведь время, чтобы вывести его па расчетную позицию и развернуть.

Если они подбили «Лейбовиц», у них тоже как минимум крейсер. Кто-то же выгружает с борта эти жестянки короткого радиуса действия. Смешно соваться без крейсера в чужое пространство, в особенности если ты там собираешься пострелять.

Безотчетно Натали вытерла влажный лоб, убедившись попутно, что кондиционер работает на пределе. В сущности, можно было снова включить «конус», но кто из тех, что трезво воспринимает реальность, пошел бы на это сейчас?

Мари и Игрейна неистово обмахивались цветными буклетами с рекламой курортов Нереиды, лицо соседа справа лоснилось от пота. «А ведь нас надо спасать, — сообразила Натали. — Системы охлаждения не в состоянии поддерживать в равновесии температуру переполненного салона. А ведь есть еще и электроника с ее диапазоном допустимых температур. Едва ли на прогулочной яхте у нее восьмидесятикратный запас прочности».

А Нереида, которую при этом показывала камера правого борта, сияла перламутром в черноте небес.

Не успела Натали про все это подумать, как по экранам «Белаквы» прошла волна помех, словно яхту накрыло сильным электромагнитным полем, а затем последовал удар в левый борт. Всех, кто не был пристегнут, — а кто был-то, учитывая седьмой день! — швырнуло друг на дружку, Натали — на соседа, а Брюса — на сумку с собачкой, чьего слабого протеста никто в общей сумятице не услышал. Норму спинка кресла пришлась в точности под дых, зато он удержался на ногах. Лежащие в проходе отделались легче прочих: их только с боку на бок перекатило. Охая и взаимно извиняясь, пассажиры принялись разбирать конечности и даже не обратили внимания на бледность стюарда, который возник на пороге тамбура, отделявшего салон от пилотской кабины. В этот же тамбур выходил люк стыковочного шлюза.

— Уважаемые пассажиры, экипаж «Белаквы» просит вас сохранять спокойствие, оставаться на местах и не делать резких движений. Яхта захвачена вооруженными людьми.

— Брюс, — сказала Натали, — на пол. На пол!

Толчком в спину стюарда направили в салон, а следом вторглось до десятка молодцев в униформе как минимум пяти государств из состава обоих галактических монстров, причем установленного образца в точности не придерживался ни один. Двое прошли в рубку, там полыхнул разряд, донеслось негодующее восклицание, пахнуло оплавленным пластиком, и спустя несколько секунд в проход на пол швырнули обоих пилотов, без оружия и крайне сконфуженных на вид. Кондиционер издох, испустив напоследок сиротливую струйку дыма.

— Прошу меня извинить, — раскланялся посередь салона огромный детина, странным образом сочетавший шутовство и свирепость в своем облике — в блекло-рыжих волосах, всклокоченных и слипшихся в сосульки, в веснушках на бледном мясисто-складчатом лице, в огромных зубах. — Ближайшие четверть часа мне хотелось бы обойтись без сюрпризов. Оцените жест моей доброй воли: я мог бы пристрелить не пульт, а тех, кто за ним сидит. Убедительно призываю вас всех к благоразумию.

Съежился и словно даже усох сосед справа, до сих пор не упускавший случая выразить свое недовольство соответствующим службам или хотя бы в воздух. Люди, как оказалось, обладают способностью уменьшаться в занимаемом объеме. Во всяком случае, Натали не заметила, чтобы кто-то из лежавших в проходе пискнул от боли, хотя ноги в огромных ботинках, черных, снабженных системами вакуумных присосов, не выбирали, куда ступить.

— Вот и славно, — продолжил гигант, утверждаясь посреди салона, недалеко от Натали и Брюса. — Теперь поговорим, Кармоди, тащи сюда связь.

Норм сидел на полу, сцепив руки за головой, как все мужчины, и выглядел очень спокойным. Очень. Род его занятий, догадалась Натали, предполагает ношение оружия. Другое дело, эваккомиссия наверняка не пропустила на посадку ничего функциональнее пластикового ножа. А пластиковый нож — слишком слабый аргумент против лучеметов, грамотно размещенных в ключевых точках и накрывающих весь салон.

Адъютант, или кем он там приходился пиратскому адмиралу, раскрыл перед своим командующим портативную деку и споро набрал код, инициирующий связь.

— Госпожа Дагни Таапсалу! — прогудел гигант в черном. — Еще раз доброго утречка! В прошлый наш разговор вы пренебрегли серьезностью моих намерений, так что то корыто пришлось расстрелять. Исключительно ради престижа слова МакДиармида, не более. Не стоит держать на меня обиду, тем более, я разрешил вам снять с него гражданских. Дайте картинку, черт вас побери! Я хочу видеть, кто шепчет вам на ухо!

В том, кто именно шепчет на ухо главе комитета ЧС, Натали почти не сомневалась. Учитывая необходимость координировать военно-космические силы, никого лучше Харальда Эстергази у Нереиды на подобный случай нет.

— Вот теперь ладно. — Он был почти добродушен. — Можете и на меня посмотреть. Кармоди, делом займись!

— Да, Мак. Э-э... Мак, а дети — это до скольки, хоть примерно?

— Бери всех моложе пятнадцати. Живее, у тебя на все минут десять. Итак, мадам, вам следует поверить, что мне известны все схемы штурма, по каковым может работать спецподразделение. Я предлагаю вам прекратить тщетные попытки повредить наши дюзы. Вы не представляете, что я устрою, если вы вынудите нас остаться. Да и вам, мадам, лучше этого не знать. Щит, которым я прикрылся, очень хрупок. Хрупче стеклянного. На каждом транспорте будут ваши дети. Вы ведь не хотите, чтобы они перешли в волновое состояние?

Лицо Кармоди выглядело так, словно его когда-то разрезали по линии глаз, а потом склеили заново, нахлобучив верх на низ и потеряв на этом пару сантиметров.

— ...неотапливаемый трюм, да что там — всего одна незаметная глазу дырочка в герметичной переборке. С другой стороны, будете благоразумны — получите их обратно по счету.

— Встань, — говорит Кармоди. — Иди.

Волна жалоб и слезных протестов сопровождала его движение по салону, в точности как она сопровождает смерть, когда та вырывает близких из любящих объятий. Те, к кому он приближался, затравленно замолкали, втянув головы в плечи в ожидании своей очереди, — авось, пронесет! — и более всего сейчас Натали ненавидела соседа справа. Ему-то ничто не угрожало.

У других существ столько разнообразных интересов, а к ним — столько философских обоснований, что и общепринятая этика, и сострадание, и уж тем более элементарная доброта для них — категории совершенно излишние. Эта доброта так же беззащитна и столь же скудна смыслом, как любовь одной матери к одному сыну. Потерять посреди Галактики ребенка проще, чем забросить яркий мячик за соседский забор. А мысли об этом — точно гвозди в ладони.

— Он никуда не пойдет, — заявила она в ответ на приглашающий жест лучемета, обращенный к Брюсу, и посмотрела на Кармоди так свирепо, что тот невольно обернулся на шефа.

Рядовой смутился, но не двинулся с места, выжидаючи глядя на мать.

— Вы что, дамочка? — рычит Кармоди. — Не расслышали или, может, недопоняли?

Трубка с системой кристаллов, аккумулятором и спусковым крючком. Сущая ерунда в сравнении с огненными цветами, которые расцветают в вакууме. Она знает, она даже сама зажигала иные из них. Кармоди растерян и брызжет слюной, драгоценное время уходит, пассажиры нервно шикают. Особенная укоризна в глазах тех, кто уже выпустил детей из своих рук, молясь теперь, чтобы каждый шаг каждого вовлеченного в этот кошмар лица оказался верным. Даже Брюскина рожица выражает смятение. Ну, это понятно. Ему просто неудобно!

— Мадам! — Норм прикоснулся к ее плечу, и Кармоди не воспрепятствовал. — Будьте благоразумны, не лишайте вашего сына шанса. Все будет хорошо. Мы все сделаем правильно. Так?

Лошадей таким голосом успокаивать! Натали разом лишилась сил, словно их у нее позаимствовали. Хорошо бы — для дела.

— Угу, да не волнуйся ты так, мам! Я же там не один 6уду!

Брюс задрал голову, выпятил подбородок и проследовал на выход независимой походочкой, нарочито медленно — единственный доступный способ сопротивления. Натали, глядя ему в спину, чувствовала себя так, словно ее напрочь разгерметизировали. А Кармоди уже указывал лучеметом Мари и Игрейне.

— Я приду, — пообещал Норм. — Будьте умницей. С нами Игрейна.

Они с беленькой обменялись теплыми улыбками, а Брюска у выхода притормозил, поджидая обеих барышень. «Психология мальчиков», учебник для мам: вот если бы на нее напали, а я бы ее спас! Основы Безопасности Жизни Брюска, сколько Натали помнила, называл предметом для овец, и все его двойки были весьма демонстративны. И вот сейчас слишком многое зависит от того, что у него осталось в голове от раздела «Если вас взяли в заложники».

— Конечно, — охотно согласилась Мари. — А как же иначе. Если бы на свете был кто-то лучше вас, Норм, он был бы здесь вместо вас. Таких просто нет.

— Я пригляжу, — сказала Игрейна, выбираясь из кресла, такого безопасного и уютного.

Теперь, когда воздух, кажется, ушел весь, внутри себя Натали обнаружила моток колючей проволоки с ржавыми иглами. Кармоди нет-нет да и поглядывал на нее с пугливой ненавистью: он-то думал, что страшен, а тут чумовая мамаша дерзает не повиноваться. Рука его сомкнулась на сумке-колыбели. Из пеленок едва виднелось зажмуренное крохотное личико, и — вот незадача! — мать его крепко спала. Некому даже молить.

Как мы ей объясним? Кто сможет это сделать?!

— Оставь, — сказал Норм. — У прочих есть шанс, а этот умрет, если ему не согреть бутылочку.

— Приказ у меня! — Кармоди это почти провизжал. Видно было, что он ничего не понимает в детях, что он не любит их и даже боится, что душевное равновесие его хрупко и уже нарушено в предыдущем поединке с бабой, в котором победил не он, и он это помнит. Теперь даже можно угадать причину, по которой его комиссовали без выходного пособия. А МакДиармид с интересом наблюдал всю сцену со стороны.

— Ну и что? — это совершенно другой Норм, нежели тот, что неделю продремал в удобном кресле. — Ты будешь его грудью кормить?

Снятый с предохранителя лучемет опустился к его виску. Некоторое время рассеянный огонь по салону с этого ствола никому не угрожает. Жилы на руках боди-гарда напряглись и пульсируют.

— Эти люди повинуются тебе, — сказал он спокойно, веско и громко — на весь салон, — до тех пор, пока надеются сохранить жизнь, играя по правилам. Любой выстрел на борту этой скорлупки, куда бы он ни пришелся, нарушит ее герметичность. Удастся вам сдержать объятых паникой гражданских, если они поймут, что вы не оставили им шанса? Да вы сами у себя в заложниках — до первого выстрела.

— Первыми-то, по любому, твои мозги зажарятся!

— Промахнешься, — ухмыльнулся человек с лучеметом у виска. — А второго выстрела я тебе не дам.

— Погоди, — вмешался МакДиармид, подкравшись неслышно, — не взрывайся. То есть, я бы, конечно, посмотрел на аттракцион, хоть и видел уже, как ваш брат «сайерет» летит между лучами, но сейчас ты и сорока процентов эффективности не выдашь. Увязнешь в гражданских. Таких, как ты, по правде, на первом слове стрелять, на втором — перекупать, и, видит бог, я предпочел бы второе.

— Что, собственно, мешает? Только стою-то я дорого. Детишек придется отпустить всех, и насчет каравана сейчас... потолкуем.

— Не льсти себе. Моделью, при виде которой девки на пляже втягивают животы, Шеба торговала десять лет назад. Им надо было рынок завоевывать. Сейчас в моде лысенький, с пузцом, и чтоб росточка никакого. Или новее тетка с помятым лицом и перманентом. Фактор внезапности, знаешь ли... — Оборвав себя, МакДиармид расхохотался, выставив ладони вперед, словно взял свои слова обратно. — Отец мой продавал подержанные флайеры, парень, так что тебе со мной не торговаться. Хотя я почти увлекся. Нет, нет и нет! Безопаснее держать шприц с ядом в нагрудном кармане, чем тебя на борту. Я должен взять детей, другими заложниками Галакт-Пол может пожертвовать. Оставь сосунка, Кармоди, это не есть дело принципа. Дамы и господа, благодарю за понимание и отзывчивость. До новых встреч.

— Где мы получим детей?

МакДиармид пожевал губы:

— Об этом я стану договариваться не с тобой, «сайерет». Но... увидимся, чую.

Натали всегда казалось, что в ситуации вроде этой, когда случается самое страшное, — она непременно впадет в оцепенение, в ступор, будучи не в состоянии действовать и говорить самостоятельно. Только за ручку и только под диктовку. Шок перепуганной мамаши, его так хорошо представляешь себе, думая о нем со стороны.

Ничуть не бывало! Прошло несколько минут, прежде чем к «Белакве» пришвартовались боты ВКС и специалисты занялись оказанием экстренной психологической помощи, сортировкой и эвакуацией пассажиров, — никто не должен оставаться на поврежденной, потерявшей управление яхте, — и все эти несколько минут субъективный мир Натали был залит режущим хирургическим светом. И никакой анестезии.

«Что теперь с нами будет?» — спрашивали те, кого этот вопрос волновал больше, чем «где наши дети и что вы делаете, чтобы спасти их?».

Очевидно, комитету ЧС было проще ответить на первый вопрос. Теперь, когда дерзкая акция МакДиармида лишила обитателей Нереиды возможности восстановить инфраструктуру, не оставалось иного выхода, кроме как просить Федерацию принять беженцев под юрисдикцию объединенного правительства и распределить их по планетам. В связи с этим новым приоритетом следовало произвести перегруппировку пассажиров и составить график движения для транспорта, способного перемешаться в гиперпространстве. В соответствии с этой задачей комитет обратился к пассажирам, предлагая тем определить, каким маршрутом им следовать, и более того — покинуть орбиту Нереиды самостоятельно, если сыщется такая возможность.

Запрос на детей с координатами места встречи, назначенного МакДиармидом, был уже передан в Галакт-Пол, и когда Натали прорвалась наконец к служебному комму, Харальд на том конце линии связи выглядел выпитым досуха, таким усталым и старым, что все слова застряли у нее в глотке.

— Брюс... тоже?

— Да. Что вы можете сделать?

— Немного. Я не могу, — проскрипел Эстергазн, — покинуть пост сейчас. Я готов подать в отставку, чтобы заняться Брюсом лично, но...

Рука его поднялась расстегнуть пуговку, чтобы ослабить хватку воротничка.

— И не надо, — перебила его Натали. — Проследите, по крайней мере, чтобы спецназ не наделал глупостей. Я сама поеду. Будет ведь какой-то транспорт для родителей?

— Туда возьмут не всех, — сказал Харальд. — Спецназ, медперсонал, ну тех, кто мог бы пригодиться.

— Вы можете договориться. Немедленно. Уверена, что команду уже набрали.

Она отвлеклась, краем глаза заметив, что Норм, впрягшийся в объемистую сумку, уже пробивался к шлюзу сквозь стенания и воздетые руки. Молоденький лейтенант, распоряжавшийся эваккомандой, был, очевидно, его целью. Вот этой кильватерной струи и следует держаться.

— Не говорите ничего Адретт, — распорядилась она, ни на секунду не задумавшись о том, кому приказывает, и имеет ли право сообразно иерархии, и кинулась следом, наступая на чьи-то ноги и яростно орудуя локтями. Некогда извиняться.

— Сержант «сайерет»? Настоящий?.. Простите, сэр! Действующий?

— В отставке. Я вам пригожусь.

— Не сомневаюсь, сэр. Я только свяжусь со своим командованием. Чистая формальность, сэр, уверен, они будут счастливы взять вас на борт. Советником или...

— Можете использовать в ударной группе. Это моя специальность. Одна из них.

— Меня тоже, пожалуйста!

Оба обернулись к Натали с нескрываемым изумлением.

— Но, мэм...

— В силе вашего духа я не сомневаюсь, — сказал Норм, указывая подбородком па салоп, полный бьющихся в истерике осиротевших родителей. — Но не будет ли лучше для всех, если...

— Вы не отец! — бросила она в раздражении. — Вы-то можете сохранять спокойствие.

Тоже мне, открытие сделала.

— Я отвечаю головой за каждую клетку Мари, — спокойно возразил он. — Это вопрос не только денег, но и профессиональной репутации, и чести. А если что-то случится с Игрейной, для меня это будет личной потерей. Мы с нею добрые друзья.

Да. Глупо получилось. Ничто не может противостоять доброжелательному спокойствию. Оно как стена. Хоть головой бейся.

— Чем вы можете помочь? Реально? Только, прошу вас, не говорите про кухню.

— Я военный пилот, — сказала Натали, беря себя в руки. — Управляла машиной класса Тецима. Вам подойдет?

— Подойдет? — переспросил бодигард, повернувшись к юноше в погонах, который, похоже, ожидал уже, что на десерт подвалит эскадрилья Черных Истребителей. Вынырнув из шлюза, к офицеру торопился связист.

— Право, я не знаю, — нерешительно начал тот. — Я не ошибаюсь, ваша фамилия?..

— ...Эстергази, — нанесла решающий удар Натали.

С Харальда хоть шерсти клок.

Чем еще хорошо доброжелательное спокойствие: оно помогает сохранить лицо, если вы проиграли.

Натали приютилась в медотсеке, который, как всякий медотсек, казался слишком большим до тех пор, пока оставался пуст. Прочие помещения крейсера, высланного за детьми, были битком забиты военными.

Замечательно. Двенадцать лет назад, оказавшись одна среди людей, меж которыми у нее не было ни одного знакомого, да еще летя неизвестно куда — крейсер ВКС «Тритон» получал координаты прыжков дробно: МакДиармид не то развлекался казаками-разбойниками, не то выигрывал время, не то вправду рассчитывал таким образом запутать следы, если его условия не будут соблюдены в точности, а в погоню пустятся оперативные силы Галакт-Пола... так вот, двенадцать лет назад, оказавшись в полном одиночестве перед лицом враждебного мира, Натали изошла бы вся на страх и дурные мысли.

Теперь на это не было никакого желания.

Вышло так, что единственный, кого она более или менее знала, к тому же объединенный с ней схожестью цели, был Норм, но за все время экспедиции Натали едва обменялась с ним парой кивков, сталкиваясь только в кают-компании за какой-то едой. Возле него постоянно вился кто-то из молодых, преданно заглядывая в глаза и норовя перенять ауру «мужика, который знает, что делает». Норм не возражал.

Не хотелось думать, что эти вот — тоже мне специалисты! — ничего толком не знают. Каждая новая ситуация, обмолвился кто-то на бегу, как первая.

Салаги. Замечательно.

Больше всего, ясное дело, Натали желала знать, как там Брюс, услышать его голос, но эта информация была целиком и полностью в руках МакДиармида, а тот, сукин сын, забавлялся. «Если что и передано в командный центр, — сказал ей офицер связи, отловленный в коридоре на бегу, — они нам ничего не пересылают, кроме очередной порции координат. Считается, что нам это не нужно. Передача по лучу через гипер — это же чертова энергия. Деньги. МакДиармид тоже считать умеет. Исходим пока из того, что дети живы».

«Да отдаст он их, никуда не денется, — успокаивали ее в медотсеке. — Вагон детей на борту, это ж какие хлопоты! Ждет не дождется сам, когда их сбросит».

Сбросит. Только вот куда?

Сама-то Натали полагала, что не нуждается в утешениях, а только в информации и адекватных, продуманных действиях тех, кому по статусу положено действовать, что она потрясающе, патологически спокойна, но, видимо, такое уж у нее всю дорогу было выражение лица.

— Что такое МакДиармид? — спросила она, когда в кают-компании ей попался затравленный корабельный аналитик. — Невозможно же подвизаться на этом поприще с тем, чтобы на тебя в Галакт-Поле не держали досье?

— Бывший офицер Космических Сил Земель Обетованных, — отвечал аналитик, жуя, да так интенсивно, что в такт челюстям двигались нежно-розовые уши. Все они тут слишком молоды, это не может не внушать опасений. — Боевой офицер, замечу, чуть ли не командир эсминца. Уволен «по дисциплинарному несоответствию». Отцы-командиры ему, видите ли, мешали. Якобы он лучше знал... Впрочем, может, и в самом деле знал. Харизма-то у него — ого! Вот и начали вокруг нашего Мака кучковаться всякие отбросы. Регулярные силы ЗО ловят его так же, как мы, будьте спокойны, правда, до сих пор — с тем же результатом. Мак мобилен и никогда не бывает сегодня там, где его видели вчера.

— Но караван ведь не иголка, — сказала Натали, провоцируя дальнейшую беседу. — Он не может кануть как в воду. Неужели его так трудно отследить?

— Галактика велика, мэм. Колонии на вновь открытых планетах никогда не снабжаются достаточно: корпорации, ведущие там разработки, экономят каждую кредитку. Знаете эту формулировку: «Использовать, по возможности, местные ресурсы»? Поэтому, когда МакДиармид появится там с грузом неизвестного происхождения да еще предложит его за две трети минимальной цены, никто не задаст ему неудобных вопросов. Провизия, стройматериалы и техника могут исчезнуть в окраинных секторах как по волшебству.

— Много на нем смертей?

— Мак хорошо считает, — поразмыслив, ответил ей юноша. — Жертв в его рейде на Нереиду могло быть куда больше. Скорее артист, чем злодей. «Гляньте, как я танцую, ну разве я не прелесть?» Кукольник.

— Злой? Кукольник, в смысле.

— В смысле, может ли он убить детей просто ради забавы? Едва ли. Однако если мы допустим со своей стороны какие-либо действия, каковые он сможет объявить провокацией... можно не сомневаться, что Мак будет исходить из того, какая рубашка ему ближе к телу.

Ободряет.

Восемь дней превратились в вечность. Она думала, ей тяжело дается эвакуация на орбите Нереиды? Верните Брюску — мы там еще месяц просидим! Без слова жалобы.

И вот наконец по корабельному радио:

— Полный офицерский сбор!

А я ведь офицер! Не тех ВКС и не сегодня, но... пускай они об этом сами скажут, да если и скажут — поспорим еще!

Найдя себе оправдание, Натали рванула в рубку, где народу было уже полно и приходилось тянуть шею, чтобы рассмотреть что-то из-за спин. О, такой уж и офицерский этот ваш сбор! Вон сержант Норм стоит, окруженный пустотой, вроде слона в посудной лавке, потому как уже в шлеме с поднятым лицевым щитком, в вороненой полуброне и с лазерным резаком на правом бедре — переборки вскрывать. На кухне у Натали был точно такой для хозяйственных работ, этот разве что помощнее. Никак готовится группу захвата вести.

— Радары поймали объект, — известил капитан. — Расстояние полтора мегаметра. Вращение беспорядочное. Связи нет.

— Связь есть, сэр, — вмешался офицер связи. — Вызывает база. Это они.

— Группа контакта, давайте на позицию, — устало сказал командир. — Норм, есть разумные соображения? Могут нас обстрелять, к примеру?

— Могут. Но вы же не станете крейсер стыковать, а пошлете спецгруппу, надеюсь?

— Само собой. Неужели вы думаете, мы откажемся от удовольствия притащить столько пиратских скальпов, сколько сможем?

— МакДиармид тоже так думает и вашу спецгруппу ждет. Значит, «челнок» не должен отвечать на огонь.

— Что-о? — вырвалось как минимум у половины.

— Ни в коем случае, — подтвердил «сайерет». — Выстрел с нашей стороны провалит всю операцию. МакДиармид не просто делает бизнес, он делает бизнес играючи. Лично я об уровне его шуток могу только догадываться. Ответим огнем на провокацию — сами же детей и погубим. Во всяком случае, позволим МакДиармиду кричать об этом на каждом галактическом перекрестке.

— Вот удовольствие — идти беспомощной мишенью!

— Таковы правила, — сказал Норм. — Откроют огонь по «челноку» — дешевле отойти будет. Рискуем слишком многим. Я пойду в группе контакта. Остальные, как я понимаю, или добровольно, или начальство назначит. Поверьте только, я знаю, что делаю, и прошу со мною считаться.

— Принимаем. И?..

— Нас могут обстрелять на подходе. Судно может быть заминировано. Нас может ждать бой в коридорах, хотя зачем бы это МакДиармиду после всех этих телодвижений и запутывания следов, я представить не могу. В любом случае это ничего не меняет: идем быстро, но осторожно. Снаряжение стандартное: резак, миноискатель, «ночное видение», камера на каждом шлеме, детектор движущихся масс...

— Сэр, снова база! — подал голос связист. — Пираты вышли на связь.

— Какой сектор? — подался вперед командир. — Наш, соседний? Вектор взяли?

— Пеленгуют. Нет, не отсюда... Они в парсеках и парсеках... тут только баржа с заложниками. База просит выезжать немедленно. Говорят, там нарушена герметичность! Вот она, шуточка клоуна!

— Отставить спешку, — буркнул капитан. — Кинемся сломя голову, а там мины на каждой переборке. Зиглинда вон в последнюю войну так авианосец потеряла. Тоже людей спасали, приняли в шлюз троянского коня с ядерной начинкой.

— Шестьсот километров до контакта!

— Я пошел, — сказал Норм, и командир спецгруппы на рысях вылетел за ним следом. И еще Натали, которой пришлось бежать, чтобы быть вровень. Воображение рисовало ей страшные картины: иней на черных стенах, тонкий посвист уходящего воздуха, пронзительный детский плач...

— Какой процент потерь считается допустимым?

— Десять, — ответил он лаконично.

Спецназ, снаряженный так же, как «сайерет», поспешно нырял мимо него в шлюз «челнока». Десять. О божички, это пять ребятишек.

— В-вы... сделаете для Брюса то же, что и для девочек?

— Не сомневайтесь.

Норм опустил поляризованный щиток, сделавшись недосягаем ни для голоса, ни для взгляда. Правда, все равно его ни с кем нельзя было спутать. Самый высокий. Самая прямая спина. Шлюз за ним закрылся. И что теперь? Сидеть тут, дрожать, покуда не вернутся?

Вот же дура! А картинка с камер куда идет? В командный центр!

С момента, когда группа захвата покинула «Тритон», в рубке говорили только вполголоса, и никто не прогнал Натали, прислонившуюся к переборке и претендующую только на то, чтобы смотреть и слушать. Час, пока «челнок" шел к барже, показался ей длиннее, чем восемь дней бесплодных скачковых скитаний по следам МакДиармида.

— Тяжести там, скорее всего, нет.

Камера, установленная на борту «челнока», скрупулезно показала баржу со всех сторон.

— Что они тянут? — нервно пробормотала Натали.

— Ищут иней на корпусе. Если найдут, смогут быстро поставить латку и прекратить утечку. Говорят... — связист переключил связь на «громкую», — ...нет никакого инея! Разыгрывают бандюки?..

— Погодим судить.

Натали, кажется, не дышала, пока «челнок» присасывался к борту, уравнивал давление в шлюзах, пока вскрывали люк. Использовали ли при этом резаки или сработала автоматика, было не видно.

— Дайте картинку с камеры «сайерет», — велел капитан.

И внутренность шлюза появилась на мониторе в тот самый момент, когда группа вступила в темное нутро вражеского корабля. «Р.Норм», — начертано белыми буковками в нижнем левом углу.

— Прожекторы! — распорядился голос командира, искаженный треском помех.

Тьма стала еще темнее, а лучи прожекторов, укрепленных на шлемах, сплелись беспорядочно, как змеи, в зависимости от того, как были повернуты головы. Норм, видимо, поправил камеру, потому что картинка па мониторе начальства сделалась четкой: теперь снималось то, что было ярко освещено. Но если бы Натали приспичило изучать внутренность баржи серийного производства только по этой картинке, она подумала бы, что та состоит из балок и металлических лесенок, решетчатых палуб и труб, перепутанных как попало. Больше всего это напоминало одну из трехмерных игрушек Брюса, где надо бегать по лабиринту, убивая монстров, норовящих напасть из-за угла. Вот только где они, монстры?

— Осторожно, мина!

— Пустышка, — произнес голос Норма пару секунд спустя. И сразу же: — Стой! А вот эта рабочая.

— Да их тут сто!

— Придется снять все.

Натали застонала, запрокинув голову. Впрочем, исключительно мысленно. Несколько минут пришлось наблюдать, как сноровисто работает «сайерет», пока другие вертят головами, разгоняя тьму. Гулкое эхо шагов отдавалось по связи: спецназ включил магниты подошв.

— Как будто чисто. Проверьте, я мог и не заметить.

— Угу, — командир, который был намного моложе Норма, оказавшись тут, похоже, готов был доверять тому безоговорочно. — Чисто. Идем дальше.

И пошли, только маячок поставили, что эту развилку миновали.

— Хорошо работает «сайерет», — задумчиво сказал капитан Тейя. — Перекупить бы к нам. Смотри: один работает, остальные только контролируют пространство.

— Эти, осмелюсь сказать, дороги больно, сэр. Да и не пойдет. Соскучится у нас. Они же, «сайерет», всегда при таком деле. Это нас в жизни раз на пирата вынесло, а он... Он так каждый день. По идее.

Кто такие «сайерет»? Не забыть выяснить.

— Стой!

— Что, опять игрушка?

— Игрушка, да не та. Камера! Вон, в уголке притаилась.

— Бандюки балуются? Любуются на нас?

— А что, убудет от вас? — осведомился голос МакДиармида. — Или страшно? Если я на вас смотрю, значит, и кнопочку кой-какую могу нажать, так ведь?

Камера вся освещена, МакДиармида, вероятно, нещадно слепит. Это Норм смотрит прямо в объектив.

— А зачем тебе это?

— Затем, чтобы ты про это спросил, «сайерет». Люблю играть. А ты со мной играть взялся. Будь ты проклят. У счастливцев вроде тебя никогда выбора нет. Детишки за этой переборкой. Давай, входи и забирай их. А я, пожалуй, поехал.

Несколько минут лихорадочной возни, пока разбирались с приводом герметичной двери, и каждую секунду Натали ждала оранжевой вспышки, которая поглотит всех. Этот кокетливый МакДиармид ей ох как не нравился! Хватило же ему времени и азарта нашпиговать баржу взрывчаткой. Чего, спрашивается, ради? Только поиграть? Верно ли, что там дети? В какой-то момент Натали показалось, что у нее от напряжения пережало сосуды в шейных позвонках и будто бы кровь перестала поступать в мозг. Панически боясь потерять сознание прямо здесь, она обеими руками вцепилась себе в шею, разминая мышцы, особенно сзади, у основания черепа.

Дверь стронулась с места, открывая за собой глубокую черноту и гулкое безмолвие. Натали невольно прижала к груди стиснутые кулаки и сделала шаг вперед. Там, где дети, не может быть тишины! И только несколько ударов сердца спустя услышала через динамики сдавленный плач, изо всех сил норовящий сделаться неслышным.

Это, должно быть, жуткое зрелище: громадная черная фигура на пороге, с прожектором, бьющим в глаза, и лучеметом наизготовку. Это были нормальные, нормально воспитанные дети. Теперь они знают, как по правде выглядит лучемет.

Так много, так много! В тесноте, в беспорядке. Да еще Норм вертит головой вовсю, отыскивая своих: не сфокусировать взгляда. А, вот! Остановился. Поднял лицевой щиток: значит, в самом деле наврал МакДиармид насчет утечки воздуха. Вокруг него словно море вспенилось: дети беспорядочно барахтались в невесомости, а спецназу оставалось их ловить. По двое, по одному в каждую руку. Кто-нибудь их считает?

Капитан «Тритона» и те, что с ним в рубке, радоваться не спешат. Радоваться будут, когда вернутся на базу. До тех пор МакДиармид способен преподнести любой сюрприз.

В пучке света возникла Игрейна: чумазая, и видно, что до смерти уставшая. Спокойная, невзирая на давку вокруг. Стояла прямо и прямо в камеру смотрела. Одна. Потом, будто вся заминка нужна была ей исключительно чтобы траекторию рассчитать, оттолкнулась и над всей толчеей впорхнула Норму на руки. Бодигард прижал ее к себе, неумело погладил спутанную желтую гривку.

— Эй! — донеслось из динамика. — Ты же знаешь, кого тут не нужно утешать. Я всегда в порядке.

— Угу. Будем считать, это мне нужно. Договорились?

— Ага, — снизошла беленькая. — Тогда ладно. Тогда давай утешай.

А Брюса нет. И Мари.

Грайни сидела в медотсеке, на койке, в гнезде из пледов и одеял, сама только-только из ионного душа и в чистой одежде, прихлебывала горячий шоколад и высокомерно позволяла оказывать себе первую помощь.

Натали пристроилась рядом на хрупком больничном стульчике, а Норм — напротив, на корточках, опираясь спиной о переборку: уже не рыцарь в доспехах, а просто мужчина в несвежем камуфляже, в брюках, испачканных на коленях. Медики смотрели на него неприветливо, но прогнать не решались, думали — отец. Взрослые вели себя тихо: обоим было стыдно за сцену в командирской рубке, где они в два голоса орали на капитана Тейю, требуя продолжить спасательную экспедицию.

— Куда? — резонно огрызался капитан. — У вас есть координаты МакДиармида? Или его постоянной лежки, при всем моем сомнении в том, что она у него есть? Или пункта его назначения? У меня полный медотсек детишек, которых надо немедленно раздать мамам. Потеряли двоих ребят? Укладывается в допустимый процент, и не называйте меня при этом поганым циником! Будь я частным лицом, непременно бы кинулся ловить МакДиармида по всей обитаемой Вселенной, чтобы собственноручно оторвать ему... — тут он колко посмотрел на Натали и продолжил уже тише: — ...все, что, на мой взгляд, у него лишнее.

От левого локтя Игрейны тянулась трубка капельницы, насыщавшей ее кровь глюкозой. Голубые глазки взблескивали, как глянцевые декоративные пуговицы, стоило им обратиться к бодигарду. Угу. Добрые друзья.

— Благодарю, но в этом нет необходимости, — так она встречала каждого, кто норовил что-то для нее сделать, пока все не отстали и не оставили ее наедине с Натали и Нормом.

— МакДиармид ничего нам, разумеется, не объяснял, — сказала девочка. — Но он считал данные с ИД-браслетов и знает, кто у него на руках. Видимо, теперь он обратится за выкупом.

Норм шевельнул губами: выругался беззвучно. Натали растерялась.

— Тринадцать лет назад — возможно, но теперь?.. Сейчас Эстергази — частные лица с очень небольшим капиталом. МакДиармид получил бы больше, если бы потребовал выкуп с Нереиды за всех детей скопом.

— Боюсь, он рассчитывает за одну Мари содрать больше, — хмуро заметил Норм. — С двумя проще, чем с пятьюдесятью.

— Да уж, — сказала Игрейна. — Он присылал Кармоди кормить нас. Шутник. Не знаю, кому было страшнее. Бьюсь об заклад, этот больше никогда не свяжется с детьми. Ваш Брюс — молодчина, настоящий парень. Всю дорогу рассказывал анекдоты. Это много значило, когда мы были — чего уж греха таить! — перепуганы.

— Ах, Грайни, я была бы рада услышать это, если бы он сидел тут, рядом!

— Самым плохим, — задумчиво произнесла Игрейна, словно догадавшись, о чем не решалась спросить женщина, — был момент, когда нам отключили свет и гравигенератор. Видите ли, когда отключают генератор, начинаются... ммм... санитарные проблемы. Особенно у девочек. Но Брюса и Мари к этому времени уже забрали. Этот их главный, здоровый такой, он за ними сам пришел. Мы, сказать по правде, испугались, решив, что этих он пока решил сохранить, а остальные только мешают.

Натали прерывисто вздохнула. Сколько из этих ребятишек, среди которых были ведь и совсем малыши, до конца жизни обречены сходить с ума от сознания замкнутости пространства, прислушиваться к характерному посвисту — не уходит ли драгоценный воздух, непроизвольно принюхиваться, если мерещится запах мочи, да просто задыхаться в объединяющих все это ночных кошмарах?

— Едва ли что-то угрожает их жизни, — сказала Игрейна. — Было бы совершенно нелогично тащить их куда-то в другой уголок Галактики, чтобы причинить им вред.

— Логику нам диктуют правила игры МакДиармида, — возразил Норм. — Грайни, ты знаешь, что я должен делать.

— А ты сам-то знаешь?

— Я сказал — «что». «Как» — угу, понятия не имею. Ну да война план покажет.

Это были слова, к которым Натали прислушалась более чем внимательно. Она тоже знала — «что», и понятия не имела — «как». Очень схожие проблемы. Однако возникший на пороге связной, вежливо козырнув, обратился к ней по имени:

— Вы просили связь с командным центром, мэм? Ваш... командор Эстергази готов поговорить с вами.

— Отлично.

Она кинулась в рубку со всех ног, а Норм последовал за ней.

— Харальд?

— Я уже знаю. Есть какие-то новые данные, зацепки? Вы расспрашивали других детей?

— Какую ценность может представлять Брюс? Кому он так уж нужен, кроме нас?

— В Галактике, Натали, происходит много странного. Но, я думаю, мы не можем ждать ничего хорошего от людей, которые... которые желают завладеть им в обход нас.

— Вот что. Не имеет ни малейшего смысла возвращаться на Нереиду. У планеты свои проблемы, у меня — свои. Мне нужен прыжковый корабль. В полное мое распоряжение. Сделаете?

— Это практически невозможно, Натали. Комитет контролирует все, что способно войти в гипер. Мы же эвакуируем людей.

Натали даже зажмурилась от негодования. Этот мямля не в состоянии даже воспользоваться служебным положением! К счастью, ее осенило прежде, чем свекор прервал сеанс.

— А «Балерина»?

— «Балерина»?! — Эстергази выглядел совершенно ошарашенным. — Но... я не могу распоряжаться... сами знаете кем!

— А почему, собственно? Вы всю жизнь ему служили. Ваш сын погиб, защищая его планету. Вы — часть его Импе... ну, неважно. То есть важно. Вы — единственное, что у него осталось, он обязан вас защищать. Он будет последней сволочью, если откажет.

— Я же не могу сказать ему все это... в таких выражениях!

— Попросите. «Балерина» — идеальный вариант. У неё крошечный жилой отсек, она не может представлять интереса для эвакуационной программы Нереиды. Вы можете ее отпустить.

— Хорошо, — покорно согласился Харальд. — Я попрошу. Немедленно. Оставайтесь на связи.

— Мадам, — вклинился в паузу Норм. — Все ресурсы, которые вы в состоянии мобилизовать для вашего сына... Могу я рассчитывать, что вы сделаете то же самое для Мари? Возьмите меня на буксир. Пригожусь.

— И меня.

На детский голосок обернулись все, кто пребывал в рубке по долгу службы.

— У меня тоже есть достоинства, которые вам пригодятся, — заявила Игрейна, стоя на пороге с пледом, волочащимся по полу наподобие королевской мантии. — У меня не бывает истерик.

— Игрейна, — начал Норм, — тебе лучше бы остаться в безопасном месте.

— Полностью с тобой согласна, — ехидно парировала девочка. — Самое безопасное место в Галактике — в метре от тебя.

Часть 2

Искры в пустоте

Им нечего терять, но есть, куда лететь...

Богдан Агрио

* * *

— Я, разумеется, полечу, — осторожно сказал Кирилл. — Но есть только одна крохотная загвоздка, советник, — «Балерина» серьезно повреждена. Такие экспедиции непредсказуемы, хотя ничего невозможного в них нет. Нужен ремонт, и нужно снаряжение, топливо, провизия, ну... вы понимаете. Условия, в которые мы с вами тут поставлены...

— Все будет.

Она полетит на «Балерине»!

Погасив картинку, извещавшую его о том, что сеанс связи с диспетчерской ЧС окончен, Кирилл салютнул предкам-викингам банкой контрабандного пива — на удивление мало в Галактике мест, где варят приличное пиво! — и крутанулся с кресла-вертушки, потому что сидя переварить эту новость не мог. Разве что не заорал.

Было время, и заорал бы. Все равно никто не видит. Было время, он сам себя безумно раздражал: слишком щуплый, слишком мелкий, дурацкая тощая шея в форменном воротничке и не менее дурацкие уши. Слишком молодой, чтобы принимать самостоятельные решения, и слишком импульсивный, чтобы ему это позволили. Теперь, когда ему стукнуло тридцать семь, стало очевидно, что маленькая собачка — до старости щенок. И даже если когда-то он тешился надеждой, что солидность, а с нею и уважение, придут с возрастом, оказалось, что идут они, по всей видимости, пешком. Перебрасываясь с места на место, Кирилл намного их обгонял.

Она полетит на «Балерине»! Надо хоть прибрать тут... Тьфу! Думая о ней, Кирилл терял связность мысли, а глядя на нее, испытывал почти непреодолимое желание перебирать карандаши, теребить салфетку или краешек скатерти или проверить ногти на предмет чистоты. И он считал до сих пор, будто его либидо заточено под девятнадцать лет?

Лучше думать о Брюсе.

Итак, Эстергази наконец потребовали платы за верность. Причем в такой форме, что скажешь «нет» — и можешь ежедневно плевать в свои глаза, в зеркало. Всякая власть кончается на орбите — это закон свободной торговли, первым усвоенный его анархической натурой. Между галактиками нас перемещает деловой интерес. Или долг.

Велика Галактика. А отступать некуда.

Он полетел бы за мальчишкой Эстергази, даже не имея шанса на парсек приблизиться к его красавице матери. Потому что, как бы ни была она хороша, Харальд Эстергази, Адретт Эстергази и, черт его побери, Рубен стояли впереди нее в очереди его, Кирилла, долга. Свои авансы они внесли тысячу раз. Тысячи жизней недостаточно в уплату этого долга.

А просят всего-то — слетать!

И еще одно соображение заставляло его так и эдак вертеть в руках пивную жестянку. Размышлять. Эстергази никогда не попросили бы его... им это не свойственно. Стало быть, они вынесли за скобки эту проклятую приставку экс-. А сами остались в скобках. Вместе с ним.

Наше частное пространство. Моя Империя.

Кое-что изменилось. Он повидал жизнь и сформулировал свои собственные правила. Живое знание, оно разительно отличалось от давнишнего: «Смотри на Руба, вот он все делает правильно». Признаться, сейчас ему столь же хотелось вернуть старый титул, как двенадцать лет назад — избавиться от него. Сейчас эта ноша ему по плечу.

Мы все уже взрослые. Это значит — у нас есть мужество принять себя такими, какие мы есть. Стыдно вспомнить: когда-то я хотел быть Рубеном. Для всех, включая родителей и девушку. Что ж, сейчас я могу позволить себе роскошь стать для нее Кириллом.

Более того, сейчас она нуждается именно в Кирилле!

В одиночку она никогда не найдет Брюса. А общее дело, оно того... сплачивает. И Рубен уже не имеет к этому никакого касательства.

В общем, это была тема из тех, что поглотят тебя целиком и сомкнутся над головой. А потому следовало оной головой потрясти, может, даже душ принять и браться за работу. Скоро ребятки из технической службы подвалят, следует подготовиться их принять. Задача эта, учитывая специфику «Балерины», была особенно деликатной. На подобный случай имелось у Кирилла два комплекта документации. Один — в памяти бортового компьютера, в полном соответствии со стандартом списанного армейского ТГС. И другой, выполненный по старинке на папиросной бумаге, учитывающий все «бутербродные» панели, проложенные изнутри непроницаемым для сканера полостей фиброном, фальшивые короба там, где согласно стандарту должны проходить настоящие, и настоящие там, где они проходили реально, с учетом извращений технической мысли. Был у него в хозяйстве даже «сундук» — емкость для провоза «персон», с унитазом и двумя складными жесткими койками, одна над другой. «Персон» за отчетный период ему приходилось возить всего два или три раза, парочку секретных спецов и беглого диктатора с женой. Двум последним было неудобно, но ничего, не жаловались. Спецы, те оказались более капризны. Спецам обещали деньги и условия, тогда как диктаторам, вообще говоря, шкуру бы спасти. По некоторым причинам к диктаторам Кирилл относился с большим пониманием.

Всякий раз, когда «Балерине» требовалась «скорая помощь», приходилось резво соображать, куда ремонтников пускать, а куда дешевле самому заползти с гидравлической отверткой. Посему «Балерину» он знал. Он пролил на ней много пота, а уж крови от сорванных императорских ногтей и ободранных коленей попало на ее палубы столько, что впору причислять грузовик к особам царственного происхождения.

А вот репульсорную турбину самому не поставить. Придется ждать служб и развлекаться, наблюдая, как они уродуются, выполняя на орбите работы, какие в нормальных условиях производятся только в закрытом доке.

Они его удивили. Харальд, решившись двинуть в бой тяжелую артиллерию собственного авторитета, поднял ремонтников за считанный час, и Кирилл только диву давался, наблюдая на мониторах, как они шныряют вокруг, запряженные в реактивные ранцы, в точности как стайка колибри. На орбите Нереиды не было, разумеется, ничего подобного титаническим верфям «Етунхейма», памятным Императору Зиглинды, но господин советник, видимо, наплел техникам про военные порядки и спецзаказы... У него это хорошо получалось, Кирилл по себе помнил. Он в свое время прослушал сходный курс на тему «Как эффективно править планетой».

В общем, сделали быстро, и сделали хорошо. Не даром, конечно, если вспомнить, что платежи он перевел авансом, при посадке, но Кирилл рад был уже одному тому, что денежки не ухнули в межзвездные пустоты Галакт-Банка. Он, конечно, мог аннулировать платеж, но делать подобные вещи следовало не с этой орбиты. Хорошо помнилось, как могут осложнить частнику жизнь обиженные бюрократические службы. Дальний неудобный док, пропажа запросов, отправленных по Сети, перепутанные заказы, и разрешения на взлет не допросишься. А взлетать без разрешения... м-да... на эти грабли мы наступали слишком недавно, и слишком больно об этом вспоминать.

Так что Кирилл и глазом не успел моргнуть, как инженер Клейст попросил принять работы, и, расписываясь в ведомости, бывший Император, а ныне вольный контрабандист, имел удовольствие наблюдать краем глаза, как тот затаивал дыхание и замирал по стойке «смирно» всякий раз, когда считал, что его никто не видит. Впору самому к себе проникнуться уважением.

Вот только эта штука — самоуважение — очень мешает, когда нужно срочно отчебучить что-нибудь этакое. Пролезть через узкую щель, наврать с честными глазами или дунуть во все дюзы... Словом, добиться успеха на грани возможного. Или за гранью. И это как раз то, почему он не Эстергази. Самоуважение — это по их части. А честные глаза и разогретые дюзы — по моей.

А вот это, кстати, не плюс. Двенадцать лет анархического существования не могли не притупить его стальной светскости, а одна лишь обаятельная искренность на нашей стадии знакомства отнюдь не заменит хорошего воспитания. Тем паче, что какая уж она там искренность! Самые что ни на есть пещерные чувства, разве в здравом уме их демонстрируют жертве?

Да и не время, по-хорошему-то говоря: Брюс... где-то там. И она, между прочим, не больше других знает, куда лететь, с чего начать, у кого спросить. Ей пригодится все, что завалялось в твоих извилинах, парень. Крупицы опыта, обрывки слухов. Ты должен быть полезен. Ты должен быть более полезен, чем от тебя ожидают. Это твой собственный крошечный шанс.

Вообще-то все равно делать нечего. Фрахта нет, убираться отсюда надо подобру-поздорову. Почему бы не с этой оказией? Лететь с ней — подумать только! Это же просто праздник какой-то. Еще и заправят на халяву.

Следует воспользоваться случаем и показать себя мужчиной, а не джокером в чужом рукаве. Портовые романы не в счет. Из художественной литературы Кирилл знал, что хорошим тоном со стороны капитана и владельца судна было бы уступить гостье свою каюту. К слову, других вариантов просто нет. Не в «сундук» же ее... Сам Кирилл прекрасно проведет время, кантуясь между ложементом рубки — там, кстати, и диванчик у переборки приткнулся — и кухонным отсеком с двумя табуретками. Потерпит. Мужчина, сидящий в пилотском кресле у пульта, несомненно, производит лучшее впечатление, чем тот, кто валяется с журнальчиком в удобной каюте, пока автопилот тянет транспорт к точке выхода. А отпечаток бессонницы только облагородит его малоинтересную физиономию.

Сообразив, что у него есть несколько часов «на подготовку впечатлений», Кирилл забросил стаканы в мойку, собрал по углам пивные банки и отправил их в плющилку, перестелил в каюте удобную полутораспальную койку и накрыл ее пледом, потому что так ему показалось хорошо. Заодно собрал разбросанные тут и там журналы, каковым не след попадаться на глаза леди. Портовые знакомства не в счет!

Тут-то и запищал зуммер связи. Запрашивали разрешения на стыковку, Кирилл рысью промчался к пульту, отстучал код и отправился к шлюзу исполнять протокольную церемонию. Дама и мужчина, одни на корабле, окруженные со всех сторон космическим пространством, — это требовало ритуала, строгого к отступлениям, как мост над пропастью толщиной в волос. Впрочем, Харальд наверняка явится проводить и напутствовать.

Датчики показали, что наружный люк открыт, пауза, пока уравнивалось давление в камере, показалась Кириллу нескончаемой. Но вот тронулась с места кремальера, бронированный люк отошел... Кирилл выругался про себя. Лампочка внутри шлюза другого времени не нашла, чтобы погаснуть. Лучше бы проверил ее, чем подушки поглаживать, донжуан хренов.

— Прошу меня извинить, — сказал он вместо «милости прошу, будьте как дома». — Мне следовало проверить.

— Ерунда, — отмахнулась Натали, переступая порог. — У нас более серьезные неприятности, Кирилл.

О! Так просто?

Ой непросто! Из темной пасти шлюзового люка лез кто-то еще. Не Харальд. Больше. Выбрался, выпрямился, опустил к ногам дорожную сумку. Там многозначительно звякнуло.

Все нацепленные хозяином перья превосходства мгновенно выцвели на фоне обоев.

Самец! Чужой!! На моей территории!!!

— Это Норм. У него та же беда, что у нас. Норм, по счастливой случайности, специализируется на антитерроре, и я подумала, что вместе мы сможем сделать больше.

По счастливой... ага. А я-то тут... Леди, блин. Стоило упустить из виду — и пожалуйста. Плечи. Бицепсы. Дамы, ну что ж вы так на архетипы ведетесь?

— А это вот Игрейна.

Журналы придется сунуть в плющилку. Потому как на собственном опыте знал, что чадо в этом возрасте одарено способностью не только находить спрятанное и недозволенное, а прямо-таки на оное натыкаться. Причем чем невиннее чадо на вид, тем сильнее эта способность проявлена. А это круглоглазое дитя аж в темноте светилось.

— Вы сможете нас разместить?

— Ну конечно! — самоуверенно приосанился Кирилл. — Вы с барышней могли бы устроиться в каюте. Позвольте... я возьму вещи.

Натали кивнула, будто ей каждый день императоры сумки таскали, и Кирилл заподозрил, что на самом деле ей наплевать. И почему-то это обстоятельство изрядно его ободрило. Совершенно ясно, что Натали света белого вокруг не видит, и не факт еще, что эта чурка с глазами окажется полезнее. Железки свои пусть сам таскает, права его тут птичьи.

Потягаемся!

Кстати, никто ведь не обидится, если «это» отправится в «сундук»?

По какой-то нелепой случайности мы встречаемся, когда ей смертельно некогда. Или Рубен стоит рядом. Или, напротив, детеныша унесло за всю Галактику. И куда, ты ожидаешь, будет устремлен ее внутренний взор?

Игрейна села на краешек постели, чинно сложив ручки на коленях. Носочки белые. Паинька. Ага. Это такая форма утонченного издевательства над взрослыми. Кирилл сам ее использовал, пока не соскучился, обнаружив, что взрослые не понимают. Норм не выказал никаких претензий насчет «сундука», и только грохот оттуда последовательно сообщал капитану: вот он локтем переборку залепил, а это вот — сумка не входит в багажный короб. Кирилл знал все звуки на своем корабле. Это, собственно, еще цветочки. Длина спальной полки там ровно сто восемьдесят сантиметров. Парню еще предстоит это выяснить.

Натали, машинально прикоснувшись к волосам и принюхавшись, дрогнувшим голосом спросила насчет душа. Куда и отправилась, небрежно рассовав вещи и прихватив полотенце. Остальные, ожидая ее, собрались в кухне. Игрейну задвинули в угол с кружкой молока и печеньем, чтобы не спотыкаться, Норм устроился на корточках, привалившись спиной к стене, ну а хозяину выпало суетиться между холодильником и автоматом с напитками. Оценивал гостей, и они его разглядывали: девочка исподтишка, молниеносно отводя взор, а спутник ее — спокойно, словно так и надо. Глаза у него были карие и какие-то очень непрозрачные, будто покрытые с той стороны амальгамой. Оттуда можно смотреть, а заглянуть снаружи — обломаешься.

Так и промолчали все время, пока Натали не вышла. Движущая сила и объединяющее начало. Командир. Ионный душ освежил ее кожу, а влажные черные волосы она убрала в косу, так что теперь можно было любоваться изгибом шеи. Свободный табурет ждал ее, словно трон.

— Чай, кофе?

— Кофе, — решила она, ни секунды не медля. — Покрепче. Как скоро мы можем вылететь?

— Как только вы назовете мне хоть какие-то координаты, э-э-э... мэм. — Рука Кирилла с кофейником зависла над ее чашкой.

— Я бы на вашем месте не стал, — сказал Норм снизу. — Я имею в виду кофе.

Лицо ее полыхнуло яростью.

— Это не первый термос, — пояснил бодигард. — Сколько можно жить на стимуляторах?

— Мне это нужно. — Натали постучала ногтем по чашке. К сожалению, та была пластиковой. А ей пошел бы чарующий звон! И еще свечи. Все устрою, только выпустите меня отсюда! — Простите, Норм, это уже не ваше дело.

Кирилл с этим последним всей душой согласился. Разумеется, молча.

— Только два слова, мадам. «Желудок» и «язва». Было бы досадно рыскать в поисках стационарного лазарета, когда до вашего сына, может, рукой подать.

Натали прикрыла рот рукой, будто удерживалась от неразумных возражений. Потом убрала руку и сдавленно улыбнулась:

— Тогда чаю. Зеленого. Можно?

Только поднесла чашку к губам и сразу отставила на край. Нервы-то, а?

— Что мы можем предпринять прямо сейчас?

— Что мы знаем? — задал встречный вопрос Кирилл.

— Имя. МакДиармид.

— Уже немало, — приободрил ее Кирилл. — Имя известное. За Маком, если так можно выразиться, остается широкий кильватерный след. Даже если мы не знаем, где он, я догадываюсь, где спросить.

— Где же?

— Прежде всего — на Фоморе.

Норм чуть присвистнул:

— Говорите, будто можете сесть на Фомор?

— А что в этом такого уж особенного? Я же не чиновник при исполнении, не батальон спецназа и не санитарный контроль. Я частник с заказом. Я их хлеб с маслом.

Кирилл осекся. Ну просто очень умно рассказать про себя, кто ты «не», тому, кто может оказаться... да кем угодно! Что мы знаем про этого Норма?

— Я был там пару раз по делам. Людей у Мака много, а где люди, там и языки. Что, по-вашему, самая большая ценность в Галактике?

— До сих пор я думала, что технологии.

— Информация, мэм. Инсургент — фигура видная... да и шумная, и команда у него того сорта, что он не удержит их, если не позволит отправиться кутить после удачного дела... а значит, кто-то что-то наверняка слышал. И готов продать.

— Инсургент? Что это?

— Флагманский крейсер МакДиармида. А заодно и кличка самого Мака.

Судя по лицу, у Натали наступил переизбыток информации: так рассеянно она взглянула на кружку, удивившись, откуда та взялась.

— Норм, как зовут отца Мари?

Бодигард и компаньонка переглянулись.

— Боюсь, мы не имеем права ответить на этот вопрос, — сказал мужчина. — Не поймите меня превратно, но это закрытая информация. И имейте в виду: Грайни тоже не скажет.

Предупредительно, ага. Кирилл как раз размышлял в этом направлении.

— Просто я подумала, что не следует пренебрегать его помощью. Все, что я видела... и слышала... вероятно, этот человек способен мобилизовать какие-то силы.

— Способен, — без энтузиазма признал Норм. — Существенный минус данной схемы в том, что знание поднимет цену заложницы.

— Инсургент знает, кто она, — пискнула Игрейна.

Норм кивнул.

— А второй минус в том, что, если дело дойдет до перестрелки флотов, у детей окажется намного меньше шансов уцелеть.

— Даже так?

— Отец Мари находится в таком положении, что силовые методы для него предпочтительнее уступок. Особенно — уступок асоциальным элементам. А кроме того... впрочем, это неважно.

— Что именно неважно?

— Если Мари вернется к отцу мимо Норма, — подало голос дитя с табуретки, — кое-кто тут лишится работы.

— С треском, — неохотно согласился Норм. — И с такими рекомендациями, что только к МакДиармиду останется пойти. Он звал. Вот только не нравится мне МакДиармид. Предлагаю принять за данность, что МакДиармиду нет резона разделять детей.

— А кроме этого в высшей степени полезного предположения у тебя ничего нет? — поддел его Кирилл.

— Я ударная сила, — вздохнул Норм. — К аналитике совершенно не способен.

Игрейна зевнула, деликатно прячась за кончики пальцев. Натали, даром что не узнавала собственную кружку, спохватилась мгновенно:

— Тебе пора в постель. Давай-ка, пошли. Я сейчас, господа... МакДиармид не заставит нас дурно обращаться с детьми.

Девочка послушно поднялась. Лицо ее при этом выражало снисходительный протест.

— Вы не должны принимать меня за маленькую девочку, мэм. Я совершено по-другому воспринимаю... все.

— Я заметила, Грайни. Не знаю, хорошо это или плохо, но я-то банальная мать, уверенная в своей правоте и не привыкшая спорить. Ты мужественнее многих мужчин, однако сделана не из железа.

— Вот это едва ли, — согласилась Игрейна.

— Твоя биология хочет спать, — усмехнулся Норм. — Не спорь. Мадам — боевой офицер.

— Слушаюсь, — вздохнула Грайни и позволила себя увести.

— Аминазин на судне есть? — быстро и как-то сквозь зубы спросил Норм.

— Зачем это?

— Не валяйте дурака. Он по стандарту должен быть в составе корабельной аптечки. Насколько я понял насчет вас, вы же... не можете себе позволить неряшливость в отношении правил эксплуатации транспорта? Лишний повод придраться для портовых и таможенных служб. Правильно? Так что давайте сюда.

— Н-ну...

Аптечку Кирилл держал прямо на холодильнике. Норм вытряс из тубы две пластиковые ампулы Морфеус-Форте, зубами скусил колпачки и выжал обе в чашку с зеленым чаем, сиротливо стоящую посреди стола. После, решившись, добавил к ним еще одну. И вовремя, потому что Натали вернулась.

«Гайки такими пальцами доворачивать», — передернулся Кирилл.

— Ваш чай, — кивнул бодигард. — И не пора ли и нам последовать примеру Грайни? До Фомора далеко.

— Я все равно не усну.

Она машинально отхлебнула. Вся в себе, иначе, наверное, заметила бы, как напряженно наблюдал за ней Кирилл. Села на табурет, плечи ее бессильно опустились. Не прошло и пары минут, как она уже спала, щекой на локте, разбросав волосы по голубому пластику стола.

— И что все это, к фоморам, значит?

— Она не умеет расслабляться, — пояснил Норм. — А сил-то уже нет. Гонит себя, гонит и гонит. Самый дурной и неподходящий тип для продолжительной экстремальной ситуации. Свалится, и что мы делать будем? Ребятишек-то найдем еще не завтра.

— А что, ты хорошо ее знаешь?

— Достаточно. Семь суток провели в соседних креслах. Там, на «Белакве», в общем, больше и смотреть-то было некуда.

Кирилл сдержанно зарычал, однако Норм, вздымая на руки беспомощную жертву интриги, не обратил на него ни малейшего внимания. Что за идиотскую видеодраму тут показывают? А что сделаешь, если этот вот... с дурными намерениями? Если пальцы у него — клещи, то кулак — гидравлический молот, не меньше. О божички, эпоха гиперпрыжков на дворе! Из чистой вредности и верности жанру капитан проконвоировал переноску до дверей каюты, убедившись, что леди свалена на койку без ущерба для чести и оной чести более ничто не угрожает. Игрейна в клетчатой пижаме, вскочив с койки босиком, закрыла дверь изнутри. Следует иметь ее в виду. Они в сговоре.

— Вы, вероятно, тоже хорошо ее знаете? Предоставить, я имею в виду, прыжковый транспорт по первому свистку...

— Угу, — это должно было прозвучать мрачно. — Отец Брюса... был моим лучшим другом. Да и других родителей, кроме его папы и мамы, я просто не знал.

Она Эстергази! Она моя! Понял, идиот?

Семь суток смотреть на нее! Бывает же людям счастье!

* * *

Летящая стрела

сверкала опереньем...

Чья грудь ее ждала?

Кто ведал направленье?

Л. Бочарова, Л. Воробьева. «Финрод-Зонг»

Странный вид открывается отсюда: как будто с горы, с опушки леса и вниз, по склону, поросшему жухлой травой и иван-чаем, к лужицам-озерцам, пронзенным камышом и раскиданным в складках холмов и в придорожных канавах. Место называется Разрезы и пребывает в глубокой тишине. Игольчатая лапа сосны, серебристая, унизанная росой осенняя паутина, неожиданный стальной блеск водоема в разрывах тумана и сами клочья тумана, как вставки матового стекла в живую картину. Старая дорога, засохшая или схваченная морозом колея. Отпечаток трака в глине. И ни людей, ни их следов. Да и ты — даже не душа. Одно сознание. Нет рук. Нет ног. Нет боли. Скользишь над землей одним лишь волевым усилием, и это так хорошо, как только может быть хорошо во сне.

Разумеется, это сон. Неконтролируемые мозговые импульсы, возбуждающие зрительные нервы. Хрустальный ручей перемывает камушки смыслов, и поверхность его, сморщенная течением, — граница реальности между вами. В ручье по щиколотку в быстрой воде стоит девочка с белыми волосами, держит в руках ключи и старательно притворяется, будто не видит, как ты ее рассматриваешь. За спиной ее полированный овальный щит с рунной насечкой по ободу.

Там, снаружи, — лица, загадки, неразрешимые, чтоб им провалиться, вопросы. Люди, обязательства, обманы. Здесь ты можешь провести вечность. Ходить вправо. Влево. Унестись с ветром. Хотя совершенно очевидно, что пойдешь ты вперед, к воде. Озеро — знак, он хранит для тебя нечто важное. Надежду или, может быть, забвение. Или меч. Логично предположить, будто это сон о смерти. Пустынные равнины, лишенные надежды, где ничто не таково, каким кажется. Но ты почему-то думаешь, что он — о детстве. Только в детстве тебе не нужна надежда, потому что она просто есть. И любовь. Она тоже просто есть. Она — сама собой. Ты потеряешь их потом, после, одну за другой, и будешь гнаться за ними, за ускользающим краем их шелковых одежд, с одним лишь желанием: вернуть все обратно, где было все и раны еще не кровоточили.

В гипер раны! Ты вздымаешь белый стяг с ткаными лилиями, чистый, как твои намерения, и те, кто любит тебя, следуют за тобой, взволновавшись, подобно морю, идущему приливной волной. И ничто не остановит прилив. Следовало выдумать себе врагов, чтобы только победить их! Коня! Полцарства за коня!

Поводья в твоей руке, но вместо вожделенного коня на них — повешенная кошка. Вздрагивает, и кажется, будто жива еще, будто бьется, и ты подхватываешь рыжее тельце, удавленное золотой цепочкой, и большая, золотая же брошка в ухе, и это единственный момент, когда ты видишь свои руки. Во сне ничто тебя не удивляет, ничто не бывает вдруг. Нет, мертва. И это хуже, чем потеря какого-то царства. Твои глаза и подушка мокры, ты плачешь...

...лежа вниз лицом на лестничной площадке. Старый дом с потолками высотой в пять метров, с пустыми окнами, где не осталось не только стекол, но даже и рам. И сама лестница такая... спиралью по стенам, с шахтой по центру и квадратами площадок на углах. Ниже на ступенях толпятся сказочные создания, смотрят на тебя со страхом, ручонки их, с оружием, трясутся.

Немудрено. Тебя придавило к полу тяжестью твоего огромного тела, крылья — перепонки, натянутые на трубчатые кости! — скомканы кое-как, а на шею взгромоздился кто-то неподъемный и холодный, как могильный камень, рвет удилами твой рот, терзает шпорами бока. Лети, мол!

И от волшебного слова, произнесенного вслух, ты начинаешь расти, перила рушатся, крыло повисает над шахтой, стена с окном вываливается наружу глыбами скрепленного раствором кирпича. Сказочные создания спешат вниз с криками ужаса...

...лицом к каменной стене, испятнанной мокрым мохом, и белый свет фар поверх нее. В самые бы глаза бил, не придись край стены на пядь выше. И по этому краю — остроносые женские туфли. Белые. На острых злых каблуках. Ну и ноги в них, ясное дело. Точеные, молодые, в шелковых чулках, а выше не видно. Там темно и поле зрения кончается. Два шага туда, два — обратно. На секунду останавливаются перед тобой. И снова вправо и влево, как маятник. Цок-цок. Цок-цок. И все исчезает во всплеске белых крыльев. Или просто — во всплеске. Ангел вырвался из твоей груди и оставил тебя в одиночестве. Во мраке. Улетел.

На теневой стороне астероида среди камней лежит человек в скафандре высокой защиты. Лица не видно, щиток запятнан кровью изнутри. Острые скалы очерчены пламенем. Встает солнце.

И только один из этих снов — твой. Остальные приблудные.

— Держу пари, это твоя первая затрещина.

— Ничего, — пропыхтел Брюс. — Старина Кармоди это исключительно с перепугу!..

Упираясь руками в пол, он кое-как приподнялся, ощупью добрался до надувного матраца, брошенного прямо на пол, и растянулся там. Мари подползла ближе, и мальчишка с чрезвычайной важностью позволил ей взять его голову на колени.

Впечатление такое, будто от удара мозги сорвались с места и теперь свободно болтаются внутри черепа. Прекрасный способ отвлечься от страхов дальнего радиуса действия. Тем более, что затрещина и вправду первая. До сих пор только со сверстниками переведывался.

— А знаешь, — сказал он, — я ведь мог их всех положить еще там, на «Белакве». Нет, не смейся, послушай. Если бы я уронил старухину сумку с собакой, да та бы выскочила с лаем, да понеслась бы по проходу... да Норм бы не дал маху, а подыграл. Такой, понимаешь, был в руках фактор внезапности...

— Началась бы беспорядочная пальба, — укоротила его Мари. — И каюк всей «Белакве». Я стреляла из боевого лучемета; знаешь, какие дырки он оставляет в обшивке? Спасибо, что удержался. А не удержался бы, так Норм бы тебя удержал. Он всегда знает, что делать.

— Может, и знает. Но ты только представь!

Мари хихикнула в полутьме. Не то чтобы их заперли вовсе без света, но лампочка в отсеке была совсем слабой и на ночь не выключалась. Поэтому свой надувной матрац дети оттащили в дальний угол, где Брюс с его помощью отрабатывал тактические способы нападения и защиты. Полчаса назад его интересовало, полетит ли эта штука, если пробить в ней дыру, и в каком направлении, и сколько в ней для этого должно быть атмосфер. Они с Мари потратили немало времени, надувая матрац единственным доступным им способом, то есть ртом, и едва не лопаясь при этом с натуги, а после резко срывая крышечку. Взлететь матрац так и не пожелал, видимо, ниппельная конструкция не пропускала воздух обратно. Брюска, правда, божился, что с места тот сдвинулся, и было слишком темно, чтобы выяснить, поверила ли ему Мари.

— Слишком маленькое давление, — огорченно заключил Брюс. — Эта тварь слишком тяжелая!

Впрочем, им все равно нечем было продырявить матрац, разве что прогрызть... но в таком случае, во-первых, о факторе внезапности и речи не шло, а во-вторых, при неудаче пришлось бы коротать время, лежа на жестком полу.

Перед этим с помощью кварцевых серег Мари ему удалось высечь искру и подпалить шерстяную нитку, выдранную из рукава толстовки. Дыма, а также вони хватило, чтобы устроить истерику в пожарной сигнализации, а сейчас Брюс напряженно размышлял, какие возможности предоставляет вынесенный в отсек унитаз. Правда, он подозревал, что на этот раз спутница будет против. Должно же, в конце концов, быть у людей что-то святое!

Девять или десять раз за это время корабль МакДиармида входил в гиперпрыжок: Брюс и Мари отслеживали старт по приступам скачковой мигрени, которая не позволяла им даже встать.

Самое страшное, что представлялось обоим: их могли разделить. Пожалуй, сказала Мари, это было бы даже хуже, чем унитаз, бесстыдно торчащий посреди пустого карцера, один на двоих, на мальчика и девочку, запертых вместе. Заметим: обученных хорошим манерам.

— Только не говори, будто знаешь, что такое добрая оплеуха.

— Знаю.

— Я думал, горничные с тебя пылинки сдувают.

— Сдувают, ага. А вот мама, пока они с отцом не развелись...

— Э-э... в гипер такую маму!

Мари поджала губы:

— Иногда затрещина — самый быстрый способ объяснить, что ты делаешь что-то не так.

— Не представляю, чтобы моя мама подняла на меня руку. Никогда. Это была бы планетарная катастрофа.

— Ну и подняла бы. И жили бы вы с этим, и небо бы не рухнуло, и земля бы не разверзлась. По-разному бывает. Некоторые вещи ты просто не можешь изменить, и приучаешься жить с ними. Естественно, пощечина дается не от большого ума. Но и не от большого счастья, это уж точно.

— У меня нет отца, — сказал Брюс, перевернувшись на живот и приподнимаясь на предплечьях. — Каково это — жить с папой?

— Всегда скучно и иногда больно. Ты же понимаешь, что мой случай особенный. Папа занимает такой пост, что дочь его — должность протокольная. Я еще не родилась, а было уже предопределено, где я буду учиться, в каких кругах вращаться, с кем заключу брачный договор. Ну, во всяком случае, определено множество допустимых значений. Светские обязанности. Умение одеваться. Умение есть. Умение не сказать лишнего. Умение терпеть скучных стариков.

— Я бы при таких условиях из дому сбежал!

— Ну... на каникулы меня выпускают куда-нибудь, пот и такую дыру, с Грайни и под ответственность Норма. Это, знаешь ли, почти свобода. Нет ничего лучше каникул.

— А ты любишь своего отца?

— Мне не о чем с ним говорить. — Мари зевнула. — Я из-за него должна, должна, должна. И, в общем-то, больше ничего. Шаг вправо-влево — побег. Хочешь «я тебя люблю», а получаешь «я тебе купил». Типичный Темный Властелин. Лучше бы я была дочкой Норма. Норм, он хороший. Подходящий. Его никогда не слишком много, и вместе с тем он всегда, когда нужен, есть.

— Сейчас я бы очень ему обрадовался. Давно он работает на твоего па?

— Довольно давно. С тех пор, как меня стали отпускать одну. Не смейся, это уже лет пять. Отец и нанял его для меня специально. И вот что интересно... я про него, и сущности, ничего не знаю.

— Воевал?

— Угу. — В темноте Мари издала короткий смешок. — Год назад мы с Грайни впервые заметили, какими глазами его провожают женщины на пляже. Ну, то есть, — поправилась она, — я заметила. Игрейиа-то себе на уме, Если она что сказала, значит, время пришло. И вот прикинь, они все таращатся, а мы-то идем с ним! И все как надо!

Она захохотала и упала на бок, дрыгая ногами. Брюс вежливо переждал приступ ее веселья.

— Ну так все, вероятно, думают, будто вы его дочки.

— Каждый думает, как ему нравится. Мне вот нравится думать, что эта дверь когда-нибудь рухнет, а за ней как раз и будет Норм. В девяноста случаях из ста. И даже в девяноста девяти. Неудобно признаться, но я даже где-то рада, что так вышло. Я бы уже должна была улететь в колледж. Грайни туда не возьмут, там только детки высокопоставленных зануд вроде моего па. Придется приспосабливаться заново.

— Теоретически... — начал Брюс и выдержал паузу.

— Ну?

— Если бы мы затопили отсек. Смотри, электричество есть. Вода. Смекаешь? Тому, кто откроет эту дверь, мало не покажется!

— А мы как?

— А мы на матраце. Выплывем.

— Застрянем. Не мельтеши.

Брюс тоскливо покосился на блок внутреннего климат-контроля, вырванный с мясом и залитый герметиком. Встроенный в него сетевой порт был точно так же никуда не годен, как кондиционер или регулятор гравитации. Далее если бы ему позволили прихватить «считак», все равно подключить его было некуда. А вот если бы... да влезть в их бортовую сеть... Ха, стал бы он мучительно собирать в голове обрывки физики младших классов и делать что-то руками, если бы сыскался шанс нагадить по-крупному! Эхе-хе... нагадить, да вот как бы не себе!

— Нас ведь не убьют? — спросила Мари.

Она лежала на спине, закинув руки за голову, вроде бы с закрытыми глазами. Голос ровный. Время таким спрашивать. Или — как проехать.

— Ну, если сразу в шлюз не выбросили, теперь — какой смысл?

— Про смысл не знаю. А только во взрослой жизни кое-что бывает по-настоящему. Всерьез. Знаешь ли ты, что давно, когда люди еще не летали гипером, детей воровали, чтобы вырезать у них органы для трансплантаций?

— Дешевле клонировать орган из твоей собственной клетки. Ко всем прочим удобствам нет опасности отторжения. Я знаю, я читал. А если думаешь: тебя украли, чтобы продать в бордель, вспомни — нас было пятьдесят... Всех отпустили. Что, для этого надо красть девчонку с твоей фамилией и мальчишку — с моей? Уверяю, на килограммы мы с тобой никому не интересны. И потом, неужели папик последнюю кредитку за тебя не отдаст?

— Ну, наверное, — Мари выговорила это неохотно. — Другое дело, Маку может очень не понравиться разговаривать с моим отцом. А для нас из-за этого могут быть... последствия.

Принцесса употребила эпитет «сраные». В данный момент Брюс над ним медитировал.

— Мак, он, конечно, псих, но псих не злой. Не Кармоди. Зачем бы ему нас убивать? Ну скинет, если у него сделка не выгорит, где-нибудь по дороге, назовемся в ближайшем участке и подождем в полицейской общаге, пока за нами приедут. А то и в гостинице, с развлекательной программой, в зависимости от понтов местной власти.

Мари вздохнула:

— Я вижу, ты вырос среди хороших людей. Я вот, к примеру, вовсе не уверена, что главный покупатель на меня — отец.

— Да кто же еще?

— Любой, кто нуждается в средстве давления. Таких много.

— Опаньки!

Брюс замолчал, размышляя. Он, сказать по правде, думал, что где-то там ради них поднимают флоты, шерстят базы данных, парят аналитиков. Разумеется, поисковой группе гораздо проще отследить крейсер Мака, чем двух детей, затерянных на бог весть какой планете в Галактике, надвое поделенной железным занавесом. Бунтовал исключительно из принципа: связались со мной, так я вам оставлю по себе добрую память! Обезвредить охрану, пробиться к катеру и вернуться в цивилизованные сектора героем и молодцом, спасителем принцессы, — это была его программа-максимум, почерпнутая из старой джедайской сказки.

Мешало немногое: люк, запертый снаружи, и здравый смысл. Шанс — один на миллион. Тем более было бы обидно не узнать счастливый случай, буде такой представится.

Неожиданно ему в голову пришла одна крайне неприятная мысль. Что, если его прихватили не за фамилию, а за компанию? Надо же Маку посылать кого-то господину президенту, или кто он там, по кусочкам, в доказательство серьезности намерений!

Впрочем, это была не та мысль, чтобы обременять ею девочку. У девочки те же страхи, что у мальчика, плюс свои, оттого что — девочка. Как ты ни хорохорься, рыцарь-защитник, обоим ясно: эти сделают все, что захотят. А чего они там могут захотеть, все как один психопаты и асоциальные элементы, Брюс уже знал. Как-никак в школе учился да и видеодрамы для взрослых тайком, одним глазком посматривал. Если верить «Заре над Городом Башен», даже чопорную зиглиндианскую армию скосила шиза, когда в ее ряды впервые призвали женщин. Так что лучше бы нас побыстрее продали и купили.

Он уже рассказал Мари про дуэль на морских огурцах, голотуриях... Голотуриям эта забава обычно не очень нравилась, про колонии водорослей, живущих глубоко на дне вообще без энергии солнца, про скатов, скользящих в луче прожектора подобно серым шелковым платкам с бахромой, лишь чуть более плотных, чем сумрак... У мальчишки уж и язык не ворочался. Заодно и сам отвлекался, воскрешая в памяти, как плавал с аквалангом среди цветных рыб, держась за реактивные саночки, как пережидали с мальчишками внезапный шквал, ночуя в пещерах прибрежной гряды, когда на четверых у них был с собой только пакетик чипсов и еще мидии, которые они набрали в лужах. И огонь, и пляшущие тени в пещере... И то, что сказала наутро мать!

Кремальера воздушного замка повернулась, лампочка на мгновение, что работал привод, притухла. Дети припали к своему матрацу и отгородились им. Ничего лучше еды им от Кармоди ждать не приходилось, а для еды было не время.

— Эй вы! Третьего возьмете? — Кармоди явно веселился. — Экипаж подарил капитану это в благодарность за... ну, вы знаете. И на удачу. Дескать, у каждого пирата должен быть! Мак хотел его пристрелить с лету, уже даже подбрасывать начали, да тварь вроде как выкуп за себя предложила. Ну и пожалели. Капитан велел вам отдать. Нате, играйте!

Размахнувшись, караульный вбросил в отсек что-то вроде кулька с перьями. Брюс машинально поймал и тут же выронил, будучи болезненно клюнут в мякоть руки.

— Пиастр-р-ры! — проорал попугай, проносясь мимо лампочки растрепанной черной тенью. И снова: — Пиастр-р-ры!

— Бред, — презрительно сказала Мари. — Мальчишка!

— Да ты сама-то...

— Вырос, в армию пошел, оружие в руки получил, а как был, так и остался плохим мальчишкой.

— А, ты о Кармоди...

Брюс, поморщившись, вытянул руку, обмотав предплечье курткой, словно сокола на запястье сажал.

— Что, они в самом деле слова повторяют? — спросил он. — Ну-ка, птичка, удивим старину Мака. Тюрррьма! Р-р-р-разор-р-рение! Погибель!

Кирилл проснулся от писка автопилота, разбитый и в дурном настроении, словно и впрямь весь жар его души был вознагражден дохлой кошкой. Зуммер означал, что «Балерина» вышла из гипера на внешней границе системы и теперь пойдет к Фомору на обычных маршевых Двигателях. В практике межсистемных перелетов эти несколько тысяч километров требовали больше времени, чем парсеки и парсеки, преодолеваемые прыжком.

— Доброе утро, капитан!

Утро! Живя на «Балерине» почти безвылазно, Кирилл не делил сутки на составные части. Проснулся — вот тебе и утро. Проголодался — обед. А теперь, наблюдая, как шурует в его холодильнике шустрое белобрысое создание, понял: придется! Трехразовое горячее питание, дневной сон, полдник. Исключение только для занятых на вахте.

— Доброе, — буркнул он и посмотрелся в экран монитора левого борта.

Тот отражал черное небо, звезды, а кроме них — физиономию, опухшую от неудобного спанья в кресле и подернутую редкой белобрысой щетиной. Ты этого хотел? Зерцало рыцарства, трах-тарарах, и светоч мужества в одном лице?

Альтернативное светило как раз выдвигалось из душа: невозмутимое, побритое, в свежей футболке. Мимоходом кивнуло, словно так и надо, и прямиком направилось в кухонный отсек. Игрейна там уже поджарила тосты и сейчас осваивала миксер, чтобы взбить омлет из консервированного молока, яичного порошка и лука в вакуумной упаковке. Норм через ее плечо запрограммировал кофейный аппарат, и запах оттуда потянулся такой, что Кирилл уже почти решил оставить «ребенку» за расторопность, своевременность и очевидную полезность.

— Капитан, присоединяйтесь!

Спасибо. Вспомнили.

Тут и Натали подтянулась, и, глядя на нее, Кирилл вынужден был признать, что вчера все сделали правильно. Ничто не справляется с психологической нагрузкой лучше, чем продолжительный сон. Норм встретил ее совершенно невозмутимо, будто так и надо, будто летел в отпуск с женой и ребенком, и Кирилл с некоторой досадой напомнил себе, кто именно закапал тут слюной всю ковровую дорожку, пока это вот лапало единственную женщину на парсек.

Впечатленные вчерашней теснотой за ужином, сегодня расположились в рубке.

— Где мы? — спросила Натали.

— Уже во внутреннем пространстве Фомора. — Кирилл развернулся к терминалу, куда поступали сообщения внешней связи. — Вошли в зону досягаемости его трансляций. Вот, весь ящик рекламой забили!

— Там может быть что-то важное? — освеженная Натали явно искала себе дело. — Я помогла бы разгрести завалы.

— Детей на продажу там не предлагают, если вы об этом. В основном предлагают купить подержанный грузовик или увеличить... ну, кому чего не хватает. Ну и каталоги всякие там. Проще удалить все это скопом, вот так...

— Минутку... — Норм, беззвучно выросший за спиной (Кирилл предположил, что этот образ имеет все шансы стать его персональным кошмаром) ткнул пальцем опцию «печатать», и из принтер-блока полезли цветные глянцевые листы каталога. Натали подхватила их и, не зная, что с ними делать, машинально прижала к груди.

— А что, на Фоморе есть нормальная жизнь? Магазины там, парикмахерские, кондитерские?.. Доктора?

— Вы удивитесь, какие там бутики, — ухмыльнулся Кирилл. — На этой вашей Нереиде просто не с чем сравнивать.

Ему показалось: он понял «сайерет». При всей учтивости в отношении дамы, лучше, когда та не путается под ногами.

— Расскажите про Фомор.

Ага. И у него не вышло. Кирилл возвел очи горе.

— Фомор как обитаемый мир относительно молод. Ему не больше века. Этакая, понимаете, трущоба на задворках Галактики, кладовка, куда цивилизация сваливает ненужное. Планета кислородная, однако других природных ресурсов на ней почти нет. Во времена освоения, чтобы хоть как-то развить инфраструктуру и привлечь колонистов, Фомор был объявлен свободной экономической зоной. Ну и выросло на этой удобренной почве то, что выросло. Этакая Тортуга, остров свободной торговли и беспошлинных перевозок. В неофициальной статистике лидирует по числу фирм, большинство которых существуют только на бумаге. А в официальную статистику ее не включают. У Фомора также самый большой частный флот просто потому, что зарегистрироваться тут как свой может каждый. Да-да, и не смотрите на меня с укоризной! Я бы и рад иметь более респектабельную «крышу», но не З-з-з-з... же, — Кирилл вовремя стиснул зубы, — указывать!

— А что власти?

— Власти? Закона на Фоморе, в привычном для нас понимании, нет. Существует, однако, некий набор «понятий», пренебрегать которыми не рекомендуется. Есть губернатор, которому отчисляется небольшой процент с каждой сделки, в основном за то, чтобы ничего не знал. Губернатор опирается на узкий круг «теневых авторитетов» и занимает свое место до тех пор, пока их устраивает. Покидает он свой насест в основном вперед ногами. «Авторитеты» сотрудничают и соперничают в рамках нормальной «конкурентной демократии»: с убийствами, взрывами, похищениями и шантажом. Монтекки и Капулетти с поправкой на все против всех. Каждый у каждого тут некогда увел корову. Среднее звено состоит в той или другой команде. Ну и, как во всяком социуме, есть отбросы: пьянь, рвань и наркодрянь, которой никто не доверит кредитку через таможню пронести. Эти уже совершенно отморожены и ничего не боятся. Терять им нечего, и нанимают их, если нужда, на раз, а после выбрасывают. «Понятия» в основном регламентируют, за счет кого среднему звену можно поживиться, а кого трогать не стоит. Тонкость в том, чтобы определить: пескарь перед тобой или ерш и можно ли это жрать безнаказанно. Гражданских прав тут нет. Защитить тебя может только хозяин твоей команды. «Авторитет».

— И что? И живут?

— И на удивление неплохо. Домики строят в частном секторе. Средний класс, как и везде: жены ходят на рынок, дети учатся в школе. Все по уши в грязном бизнесе и при этом трогательно респектабельны. Состав их постоянен, в этом кругу все всех знают, и любой новый человек виден тут за версту. Виллы с бассейнами, ограда в два человеческих роста, камеры круглосуточного наблюдения, вооруженная охрана, сторожевые псы, крокодилы, тигры...

— А внешнее вмешательство?

— Фомор неоднократно чистили. Он зарастает снова, как пруд ряской. По всей видимости, местечко вроде этого в Галактике просто должно быть согласно закону сохранения грязи. Чем больше ее тут, тем чище в других местах.

— А каково ваше место в описанной инфраструктуре? — подал голос Норм.

Он, пока шла лекция, притащил из «сундука» свою сумку с железками, уселся возле нее на пол и был, кажется, совершенно счастлив. Совочком, похожим на детский, он насыпал фаст-пирокс в пластиковые стаканы. Справа от него лежала катушка взрывчатого пластыря для «быстрого входа в блокированные помещения», а слева стояла коробка с катализаторами, тоже пластиковыми. Их Норм плотно вставлял в корпуса-стаканы, закрывая сверху общей крышкой. На крышке было кольцо. Дергаешь за него, вырываешь дно из емкости с катализатором и... ба-бах! Взрывчатки, пронесенной «сайерет» на «Балерину», хватило бы, чтобы взорвать небольшой авианосец. Ну, еще «ночное видение», детекторы движения и массы, слезоточивые и сонные шашки... Ребята с Нереиды, спецназ, подбросили в дорогу. Пригодится.

— Я, — ухмыльнулся Кирилл, — парень, который может оказать чрезвычайно ценную услугу. Если и не свой, так «замазанный». В связи с вышеизложенным обращаю ваше внимание на то, — он прищелкнул языком, — что на Фоморе чрезвычайно важно определиться, кем вы хотите выглядеть.

— И кем же мы хотим выглядеть? — подала голос Натали.

— Давайте вместе подумаем. Вы, разумеется, понимаете, что если мы пойдем по барам космопорта, спрашивая у каждого, не видели ли Мака, то скорее найдем «перо» в бок, чем истину. Так, на всякий случай. И уж Мак узнает о нас намного раньше, чем мы увидим хотя бы выхлоп от его дюзы. Я бы сказал, Норму проще всех. К бравым ребятам, оказавшимся на мели, уволенным или разжалованным по дисциплинарным причинам, Фомору не привыкать. Бар космопорта — первое место, где они возникают. И глаз до них, не сомневайтесь, есть. Обычно мелкая провокация, проверка... после чего кто-то определяет, стоишь ли ты того, чтобы занять место в чьей-то охране, или оставить тебя на мостовой, без тех зубов, которые сочтут лишними. Но даже если ты выдержал проверку с честью и стал частью системы, никто и никогда полностью не избавит тебя от подозрений. Всегда в уме держится возможность того, что ты ведешь двойные или тройные игры. Ты каждый день подтверждаешь свою верность, по рост твоего престижа выражается только в деньгах.

— Меня это не пугает, — сказал Норм. — Так бы я и действовал, если бы был один. Что нас здесь не устраивает?

— Время. По-хорошему, внедрение — план, рассчитанный на годы. А по-плохому тут не выйдет. Вместо возможностей, которые вы ищете, вы найдете себе ярмо. Только сузите себе область действия. Это не видеодрама, поддержки спецслужб за нами нет.

— Я сам — спецслужба, — напряженным голосом напомнил Норм.

— Да, но этого недостаточно. Задавать аборигенам «опросы буду я. Искать аборигенов, которым безопасно задавать вопросы, тоже буду я.

— В параллели быстрее.

— Возможно, так и придется. Думаю, все согласятся, что пи Натали, — Кирилл слегка поклонился в сторону дамы, — ни, тем более, Игрейне одним выходить не стоит.

— Да я тут с ума сойду, гадая, все ли возможное вы сделали, все ли варианты рассмотрели. Вы же только что сказали, что средний класс на Фоморе ничем не отличается от среднего класса на любой другой планете, Я могла бы, скажем, в парикмахерской или косметическом салоне...

— Средний класс, чей состав из года в год постоянен. Жены работников порта, пилотов, техников — они все друг дружку знают. О вас, дорогая леди, уже через четверть часа будут говорить во всех бакалеях и булочных. То же и для Игрейны. Фомор — это одна большая наркодеревня, где кто не наш, тот чужой. Поскольку ваша, Норм, легенда не предусматривает спутницу, которую легко объяснить, ничего не объясняя, — а необъяснимое привлекает внимание втройне! — Натали отправится со мной, а Грайни останется на «Балерине». Так?

Норм привычно пожал плечами. Было видно, что он хоть и знает «смирно», но уже отвык повиноваться чужому уму.

— Только вот что... — придумал это Кирилл давно, но озвучивать, смотря Натали в глаза, оказалось несколько затруднительно. — Заведение, куда мы пойдем, из разряда нереспектабельных. Злачное, словом, местечко. Я вот к чему. С женами туда не ходят. Не говоря уже о том, что на Фоморе не принято говорить о делах в присутствии семьи. Таковы тут, если хотите, правила хорошего тона. Женщины способны на волшебство, если дело касается имиджа. Словом, Натали... не могли бы вы выглядеть... вульгарно?

Игрейна вскинула голову, глядя на Натали с веселым изумлением.

— Ну... я попробую. Могу я, — женщина развернула веером каталог «Веселые картинки», который все еще держала в руках, — воспользоваться доставкой?

И ведь базу подвел — не подкопаешься. Глаза как у щенка — только не говори про тараканов в башке. Нет, все-таки Император у нас всегда был немножко сукин сын.

Мне нужно это, это и, пожалуй, вот это. Крайне удобным свойством Фомора оказалось то, что здесь принимали любые кредитные карты. Карточка Эстергази вполне годилась, однако вместе они решили, что расплачиваться с именного счета — значит оставить след. Кир как хозяин корабля и, в скобках, как автор идеи сам заплатил за реквизит.

Посылку доставили, когда «Балерина» только еще висела над космопортом Иреле, ожидая разрешения занять пустующий блок, и Натали, нагрузившись охапкой пакетов с логотипами бутиков, оккупировала душ.

Давно прошли времена, когда молодая стюардесса, отваживаясь на покупку новых туфель, решала, что сумочка к ним, пожалуй, еще и старая сойдет, но только тогда они должны быть того же цвета, что и старые. Финансы, которыми она распоряжалась нынче, позволяли вести вполне достойное существование, но... она уже много лет носила удобные брюки со стильными жакетами, всегда новые, и обувь прогулочно-спортивного стиля. Образ жизни не требовал от нее ни женственности, ни элегантности, и, с ее точки зрения, это был высший класс жизни.

Теперь, когда требовалось «создать образ», приходилось вспоминать молодость. Итак, во-первых, кожа. Она должна быть светлой, не розовой, упаси бог, и не синюшной, а матовой, молочно-белой, подчеркнутой двумя отрезками черных бровей и одинаково гладкой во всех местах. Что на ногах, что в подмышках. Прозрачные чулки из баллончика, чтобы только чувствовать, что они есть. Видеть их необязательно. Белье. Белье пришлось заказать: удобные трусики из натурального волокна, вполне пристойные в сумке с эвакпакетом, уступили место крохотной вещице из эластичного черного кружева. Каблуки. Нет, каблучищи! Мышцы голени сразу напряглись, сделались рельефными. Затаив дыхание, Натали обвела черным глаза, положила к наружным уголкам век драматичные коричневые тени и сделала яркий рот. Что сотворить с волосами, она так и не придумала. Последний раз, когда она надевала вечернее платье, — для Рубена Эстергази! — она была стрижена коротко. Заколов их так, а потом этак, в конце концов Натали оставила их распущенными, просто зачесав набок и сбрызнув блеском «Черная луна».

Ну и платье. Она выбрала черное, на тончайших лямках, с декольте и косым низом, справа до колена, слева до середины икры, и испытала давно забытое, очень чувственное и совершенно авантюрное ощущение, когда оно текло по ее телу сверху вниз, шелком по шелку, скользя и обвивая бедра.

«Я как старая боевая лошадь, которую пустили побегать в табун. Звук трубы, и снова — шпоры, трензельные удила и грызло».

— Ну, — сказала она, выходя в рубку, — сделала что смогла. Вы ведь что-то в этом роде предполагали?

Кирилл открыл рот. Закрыл. Встал. Потер переносицу. Сказал: «Н-да». Норм, всегда готовый, в камуфляже, имевшем такой вид, будто его хозяин добирался до Фомора на перекладных с тридцатью тремя оказиями и теперь на все согласен, остался сидеть и только ухмылялся в сторону капитана. Видимо, желание кидать дротики в ближнего было у обоих совершенно обоюдным.

— Что? — спросила Натали. — Слишком дорогая получилась девка? Надо было вырядиться в меха и креп-сатин?

Кирилл, очевидно, набрался мужества:

— Я был не прав. Прошу меня извинить. Есть вещи, которые делать нельзя. И не получится. Концепция изменилась. Я заказываю смокинг и лимузин. Норм, у вас есть гражданский костюм?

— Разумеется.

— Переодевайтесь, вы едете с нами. Телохранитель нам теперь самим нужен. Брави в камуфляже выглядит беспонтово.

— Я-то переоденусь, — ничуть не обиделся Норм. — А вот смокинг, я слыхивал, надо уметь носить.

— Не бес-с-спокойтесь, — прошипел Император. — Это моя спецодежда.

* * *

Ведь козыри — ночные!

О. Ларионова. «Чакра Кентавра»

Из машины, затонированной насмерть, Натали так и не увидела Фомора. Только неоновые огни, от быстроты движения слившиеся в полосы, да струи дождя, размазанные по стеклу. Здесь стоял ноябрь, и в отличие от Зиглинды привилегированными тут считались не верхние, а, наоборот, нижние магистрали.

Водителя отделяло бронированное стекло, связь с ним была только по комму. Пассажирский диванчик располагался в самой корме. Натали с Кириллом сели рядом, Норм — напротив, на откидное сиденье. Разделяло их не меньше метра пустого пространства, и Натали гадала, зачем понадобилось столько, пока Кирилл не пошутил про гроб.

— Я только дважды, — сказала она, подбирая зябнущие ноги, — ездила в таком. В генетический центр... ну, и обратно и после, когда ехали в космопорт. А вы, Норм?

— Приходилось, — Гард улыбнулся ей, как Натали с изумлением обнаружила, ободряюще. — Подопечную-то иначе не возят.

— Вы боитесь за нее?

— Да, — просто ответил он. — Она ребенок, и она привыкла рассчитывать на меня. А кроме того, Мари нигде и никогда не была без Игрейны. Осмелюсь заметить, в этом смысле у меня вся надежда на вашего сына, мэм.

— Брюс в том возрасте, когда делают глупости.

— Ну, от этого никакой возраст не гарантирует, — вмешался Кирилл. — Мы приехали. Десантируйтесь.

Норм, видимо, и в самом деле привык к лимузинам. Открыл изнутри дверцу салона, спрыгнул наземь, помог Натали спуститься и отступил, когда появился Кирилл. Сопровождающий, но не кавалер. Черные брюки, «квадратный» пиджак из черно-серой пестроткани, идеально маскирующий «кое-что» под мышкой, белая сорочка. Безукоризненно начищенные туфли с носами, усиленными сталью. Диковатый галстук в бело-зеленую полоску. Натали почему-то показалось, что галстук выбран нарочно. Подчеркивает место в общественной иерархии. Хотя Норм так и так не выглядит принцем. Этаким чертовым рыцарем, что дает коню шпоры и, не оглядываясь назад, устремляется па вражеское войско. Или на АВ. О, а я ведь специалистка по принцам! В отличие от Кирилла, который забыл побриться в суматохе посадки и теперь ленивой небрежностью пытается внушить окружающим, что так, мол, и надо, Норм был подтянут и свеж. Черные волосы — а они у него вьются! — причесаны и только чуть взъерошены надо лбом. Птица-то бойцовая. Не будучи при исполнении, «сайерет» отнюдь не выглядел большим. И складный. Приятно посмотреть.

Лимузин выгрузил их на площадку, где свирепствовал ветер, и Натали поежилась, жалея, что не заказала ни палантина, ни шали. Кругом возвышались пласталевые скелеты новостроек, несущие балки рассекали пространство на бесчисленные ячейки во все стороны, сколько видел глаз. Новостройки или, скорее, долгострои: в разрывах слоистого тумана Натали рассмотрела — или ей показалось! — характерные пятна, какие на этом материале оставляет многолетнее воздействие атмосферы. В особенности если эта атмосфера холодная и сырая. Ни перекрытий и уж, тем паче, ни следа облицовки из плит иридиевого стекла. Видимо, здесь планировали возвести мегацентр из тех, где можно все купить, плюс гостиница, концертный комплекс, детское королевство и чуть ли не аквапарк. Брюс тысячу раз просился в такой комплекс: дескать, всех его приятелей родители уже возили на Дикси, планету игрушек. Причем, по слухам, игрушки там не только для детей. И Натали ему даже обещала. Стыдно сказать, оттягивала исполнение родительского слова из-за необходимости вылезти с Нереиды, а после и он напоминал все реже. Что ему эти детские радости? Мы вон уже и флайер водим, и девочек очаровываем.

На внутренней стороне закрытых век — ежедневная утренняя картинка: школьный коптер у дальнего конца мола и Брюска несется к нему во все мальчишеские лопатки. Пляшет под кроссовками дощатый настил, хлопают полы куртки, рюкзачок забрасывается за спину на ходу. Успею, мам!

С одной стороны, краеугольный камень ее размеренной и основательной жизни, которая наконец наладилась и идет своим чередом. С другой — как же быстро он вырос и оставил ее в одиночестве!

Стоп! Еще не вырос, и сегодняшнее одиночество — не по его вине. Это не тот случай, когда мать скорбно качает головой: мол, естественный ход вещей и грех препятствовать течению жизни. За это вот одиночество можно еще оторвать кое-кому... ну, что получится. Лучше, конечно, голову. А потом — на Дикси!

— Здесь полно таких местечек, — поспешил просветить спутников Кирилл. — Та или иная корпорация начинает проект, а потом, в силу некоторых причин, утрачивает возможность к его продолжению. Или интерес. Нечистоплотность подрядчика, изменение финансовой политики «семьи», смена «дона»... да что угодно, бизнес на Фоморе не отличается стабильностью. Так или иначе, в подобных урбанистических руинах ныне лежит едва ли не треть Фомора. Сносить их дорого, все они кому-то принадлежат. Муниципальные власти здесь стараются дружить со всеми и, уж конечно, ни к чему не могут принудить главу клана.

— А почему нас привезли в эту глушь?

— Глушь? — Кирилл натянуто усмехнулся. — В эту «глушь» на Фоморе пустят не каждого! Фейс-контроль и все такое... Я и сам решился внезапно, только увидев вас в истинном обличье...

Какой интересный термин из его уст! У самого Кирилла глаза были красными: сказалась матушка скачковая мигрень, которую Натали с Нормом, похоже, благополучно проспали. Вкупе с редкой белесой щетиной и смокингом образ у Кирилла получился неожиданно стильным. «Делаю что хочу, — утверждал он, — и плевать!» Будто всю ночь провел за баккара, попивая без счета Дом Периньон, и будто то была для него совершенно рядовая ночь.

Карты сданы. Мы сели играть, лишь приблизительно представляя, что у нас нынче в козырях.

Порыв ледяного ветра разогнал туман, заставив Натали в очередной раз задуматься, насколько она будет хороша, с головы до ног облаченная в мурашки.

Отмеченный по бокам двумя колоннами неонового света, в площадке зиял провал. Из него в холодный воздух улицы вырывались клубы пара. Это значит — внутри тепло.

Первый пролег, всего в пару десятков ступеней, они преодолели на эскалаторе.

— Не смотрите, что наверху разруха, — предупредил Кир. — Внутри — самое шикарное местное казино.

Спуск прервался в небольшом вестибюле, над входом в противоположной стене бежали объемные буквы; «Шоу генетических уродов». Пар валил со стен и стелился по полу. Источником его, очевидно, была не столько конденсация, сколько жидкая углекислота — элемент дизайна интерьера.

Два элегантных секьюрити отделились от стены по обе стороны детекторных воротцев. Они тут не последние. И не одни. Бритоголовые, неотличимые друг от друга, и каждый здоровее Норма, в глубоко посаженных глазах которого при виде коллег зажглись азартные огоньки.

— Добро пожаловать, — сказал один. — Сегодня новая программа.

— Вы, без сомнения, помните наши правила, — сказал второй. — У нас не работают.

Проблемы, разумеется, возникли с Нормом. Кирилл рассерженно обернулся на звон детектора: мол, что там еще? Натали даже задумалась насчет способности Фомора, как истинного ада, выделять из формы содержание, но не смогла сформулировать мысль, а потому оставила ее до лучших времен. В ней, в этой мысли, собствен -но, не было никакой необходимости.

— Оставьте ваше оружие в камере хранения, — дружелюбно предложил «левый» близнец. — На выходе заберете.

Игнорируя молнии, которые метал Кирилл, уже державшийся за никелированные поручни второго эскалатора, Норм неторопливо извлек из подмышки кобуру с лучеметом и после непродолжительной паузы, с легким вдохом разочарования, — второй, заткнутый сзади за пояс брюк. Секьюрити расплылись в белозубых улыбках.

Воротца снова зазвенели. Скользящим ударом ладони чуть ниже колена Норм отключил магнитные пряжки, с помощью которых фиксировался на голени нож, однако даже этот жест доброй воли не избавил его от «личного досмотра» посредством сканера, после чего к трофеям СБ прибавились шашка со «слезой» и аккуратная книжечка взрывчатого пластыря.

— Знаем-знаем, мозоль отрывает вместе с ногой.

— Да кто ж ее на мозоль-то клеит? Ребята, вас что, в туалете никогда не запирали? Радиус действия у этой фигни нулевой. Вы еще на шею предложите его намотать.

— А что, ведь — мысль! — засмеялись те.

— Если я доберусь до нужной шеи, то как-нибудь обойдусь без пластыря.

— Что ж, и это верно, — рассудили «близнецы».

Скорым шагом направляясь штурмовать детектор в третий раз, Норм внезапно затормозил, вынул из нагрудного кармана предмет, внешне напоминающий авторучку, и протянул ее «правому» близнецу. Тот принял ее осторожно, двумя пальцами.

— Вы все еще используете это старье? — Недоумение в голосе секьюрити невольно смешалось с восхищением. — Практика доказала, что из-за емкости аккумулятора больше одного раза эта игрушка не выдерживает...

— Да нет, — признался Норм без тени улыбки на невозмутимом лице. — Это авторучка. Но вы просили сдать все оружие. Челюсть снимать будете?

— Гы!

— Серьезно, ребята, у вас включено в перечень запрещенного к вносу на территорию?..

— Все, способное массово поразить находящихся внутри людей или причинить обширные разрушения, — отчеканил «левый», если только они не поменялись местами, пока возились со сканером. — Что за черт! Опять пищишь.

Норм притворно вздохнул:

— Тогда, братва, вам придется найти ящик с кодом для меня самого.

— Хех, парень... разве что цинковый! Ладно, лови! Совсем-то без всего неуютно.

Норм схлопиул ладони, поймав ими книжечку взрыв-пластыря, и вся троица, безмерно довольная собой и друг другом, рассмеялась, после чего Норму наконец позволили пройти. Никак понравился.

Официантка в малиновом жилете и облегающих брючках-капри черного цвета, копирующих униформу крупье, проводила их к свободному столику. Кирилл отодвинул для спутницы стул с гнутой спинкой, и Натали села вполоборота к сцене, вполоборота к залу, чувствуя себя совершенно неподготовленной и неуместной в роли, которую взялась исполнять.

А где бы ей, собственно, подготовиться? Ее отношение к богатству вызревало на протяжении стольких лет, меняясь почти противоположно. В детстве мать таскала Натали за руку по своим бесконечным надобностям, чаще пешком, экономя мелочь на воздушном транспорте, заставляла изнывать в очередях к бесплатным врачам и не брезговала детской одеждой из секонд-хенда. Тогда Натали не было дела до причин. Задирая голову к небесам, где пролетали стремительные флайеры, она незатейливо ненавидела обитателей башен, кто и ногой не ступал на презренные пешеходные уровни. И после, когда она уже зарабатывала сама и трезво оценивала свои возможности, Натали ничего не могла поделать с приступами сильнейшего раздражения, видя воочию уровни качества жизни, которые никогда не будут ей доступны.

Три дня в мотеле с Рубеном Эстергази ничего в этом смысле не изменили. Если бы даже оба подозревали, что эти три дня окажутся единственными, — а для Руба и последними! — едва ли они потратили бы их иначе. В смысле на дорогие кабаки и танцульки. Хотя, возможно, изначально Рубен включал нечто подобное в программу своих каникул. Вообще-то первый имперский ас в рамках Лиги Святого Бэтмена предпочитал более экстремальные вечерние развлечения. В любом случае все, что они не осуществили и что могло бы быть, уже стерто со скрижалей. Необратимость, мать ее...

Богатство упало в руки Натали случайно, хотя сами Эстергази предпочитали называть свое финансовое состояние «спокойной обеспеченностью». В принципе, теперь она могла наверстать упущенное, но именно теперь в этом наверстывании не было никакой, даже психологической необходимости. Жизнь на захолустной планете воспитывает в женщине нежелание перемен. Совсем иное, к слову, она воспитывает в мальчиках, рожденных в захолустье.

Итак, столики были мраморные, с мозаикой, на кованых ножках, над каждым — низкая лампа и «конус тишины». Пока Натали осматривалась — едва ли, к слову, тут принято в открытую пялиться на соседей! — Кирилл взял инициативу в свои руки. Им принесли вино и фрукты, и Кирилл нахмурился, когда официантка, всунув стриженую головку в «конус», шепотом сообщила, что никакой Тиффани никогда не было и нет. «Не из тех рук взяла деньги, дура».

— Черт, черт, черт, — расстроенно ругнулся он. — То ли брат у нее, то ли сват приятельствует с кем-то из команды Инсургента. Более короткой нитки у меня до него нет.

— Не будем терять времени?

— Теперь уж придется. Заявились богатыми бездельниками, значит, сидим. Будет чрезвычайно странно выглядеть, если мы неожиданно вспомним о делах. Я думаю.

Норм застыл за спинкой стула, выбрав для этой цели стул Натали. Видимо, эта позиция позволяла ему беспрепятственно оглядывать зал. В отличие от пары за столиком ему это дозволялось хорошим тоном. Этот — работает. Пригубив абрикосовый тинко с Пантократора и спрятав глаза за ресницами, Натали последовала его примеру.

Только один взгляд на сцену — и она предпочла смотреть куда угодно, только не в ту сторону. Благо «конус» почти не пропускал музыку вовнутрь и пара за любым столиком могла сосредоточиться друг на друге. Осталось научиться игнорировать взрывы разноцветного света, которые невольно привлекали внимание.

Генетические уродства, составлявшие основу сегодняшней программы, происходили в основном с дальних осваиваемых планет, где терраформирование еще не завершилось, а потому экзотические условия жизни нет-нет да и вносили в хромосомы рождавшихся малышей разного рода причудливые изменения. Как правило, эти планеты не могли похвастать ни развитой инфраструктурой, ни высоким уровнем культуры поселенцев, а потому для большинства «отклоненных» было намного проще заключить контракт с администрацией балагана и демонстрировать себя за деньги, чем тратить время, силы и немалые средства на образование, добиваться признания в обществе и все равно ощущать себя парией. Несмотря на то, что подписанная обеими федерациями Конвенция Обитаемых планет постановила считать эти создания людьми, личностями, и соответственно наделила их гражданскими правами.

Слева некрасивая женщина сидела в обществе необыкновенно привлекательного молодого человека и чувствовала себя ужасно неуверенно, судя по тому, что непрестанно дотрагивалась до перламутровых серег, разглаживала на коленях бархат дорогого платья, теребила салфетку жемчужными ногтями. Стилисты, парикмахеры, косметички, очевидно, кормились с нее большой ложкой и сделали что могли. Угу, а психотерапевт посоветовал роман.

На этой планете не имеет никакого значения, кто ты есть. Главное — кем ты можешь казаться. А купить... Купить можно все?

Справа компания человек в семь, сдвинув три столика «клевером», отмечала какое-то событие. Дамы — все как одна в платьях с открытой спиной, на фоне которых черное одеяние Натали выглядело едва ли не монашеским клобуком, и уже изрядно пьяные. Взрывы смеха «конус», конечно, глушил, но с ее места было видно, как они запрокидывают голову или, напротив, ложатся грудью на стол, как от полноты чувств царапают полированный мрамор изогнутыми фиолетовыми ногтями, как катятся по их щекам крупные слезы истеричного хохота. Все с причудливыми прическами, накладными и разноцветными, и в новомодных драгоценностях-голограммах. Натали видела рекламу: настоящий там один замочек, остальное — качественно сделанный снимок «ваших собственных бесценных колье, которые вы оставили дома или в банке, чтобы не рисковать ими в поездках».

Качество, весьма актуальное для Фомора.

Натали ничего не смыслила в драгоценностях, но даже ей показалось, будто некоторые тутошние безделушки едва ли находились в собственности не только этих дам, но и вообще какого бы то ни было частного лица. Сфотографировать можно что угодно!

Только сидя здесь, она осознала, насколько прав был Кирилл, настаивая, чтобы она и шагу не делала на Фоморе сама по себе. Женщина с захолустной планеты, глазеющая по сторонам в тщетных попытках постигнуть местные правила. С первых же шагов она стала бы добычей мошенников. Она могла до скончания века искать Брюса по фальшивым сведениям где-то что-то слышавших «очевидцев». Не со зла, разумеется, а потому, что падающего — толкни. Ну и деньги, само собой. Она никогда не умела играть краплеными, даже если сама их пометила. Прямая, как... Эстергази. А Эстергази верят в Бога.

— Миледи... милорд? — Официант возник неожиданно, как джинн, «конус» над столом приглушил его шаги. Мужчина, а не та стриженая стервочка, хотя одет так же. Интересно, по всей ли Галактике услуги, оказываемые мужчиной, престижнее и дороже? — Господин за тем столиком желал бы угостить вас в знак расположения и привета. Это ледяной рислинг с Медеи.

На ладони человек держал круглый поднос из тусклого серого металла, похожий на старинный щит, исчерченный по ободу угловатыми письменами, как будто где-то виденный. Во сне? На подносе не стоймя, а боком, как пушка, возлежала в груде колотого льда темная бутыль без этикетки. Натали подняла голову, обводя взглядом сумеречный зал, и с одного из столиков блеснула в ее сторону оправа очков. Хозяин оправы поднял руку в приветственном жесте. Не имея пи малейшего понятия, как себя в таком случае вести, Натали вопросительно взглянула на Кирилла. Тот, обернувшись, медленно наклонил голову, благодаря. Между тем официант сноровисто извлек пробку и разлил вино по фужерам, похожим на два изморозных цветка дурмана. По глотку, не больше. Похоже, эта штука дорогая. Так что и лицо будь добра сделать соответствующее.

«Что я делаю в этом месте?»

— Пойду, — сказал Кирилл, поднимаясь с места и безотчетно значительно опираясь ладонями о стол. — Выясню, чем обязан.

Что я знаю о старости? Ну, например, то, что человек, доживший до этих вот лет, выглядит розовым и мягким, застиранным до такой степени, что на нем при всем желании не замять жесткую складку. И вместе с тем никаких уродливых пигментных пятен — против них есть лекарства! — и морщины только те, что разрешил оставить стилист, приличествующие возрасту и положению.

Сидит один, демонстративно обратившись спиной к сцене. Уроды его не интересуют. Два секьюрити высятся позади, почти незаметные за границей светового круга. Как ифриты, разве что без колец в носах.

— Я вижу, — говорит он, — ваши дела идут прекрасно.

Кирилл невозмутимо кланяется. Старик вынимает салфетку, заткнутую за старомодный жесткий воротничок, и бросает ее на тарелку. И чего-то ждет, круглые глаза смотрят не мигая.

— Везение в рискованном бизнесе есть вещь, достойная внимания. Оно есть некий признак, я бы сказал, жизнеспособности.

Засим следует жест, приглашающий сесть. Кирилл давно заподозрил во всем этом дипломатический протокол. Ну, нас этим не возьмешь, мы на таких штучках собаку съели. Даже и не одну.

— Разве, — отвечает он, чуть усмехаясь, — обязательно быть удачливым в делах, чтобы войти в этот зал? Смокинг-то и напрокат взять недолго.

— Смокинг, разумеется, можно, — благодушно соглашается старик. — Зовите меня Патрезе. Дон Патрезе. И окажите мне любезность: где дают напрокат спутницу, подобную вашей? И этакого молодца у нее за спиной? Ибо человек, удачливый в бизнесе, и сам по себе уже единица. А два таких... приписанных справа нуля умножат на сто даже и небольшое число.

— Я тут ни при чем. Я только шофер.

— Ну да, ну да, — кивает дон Патрезе. Дон. Это ключевое слово. — Со всем возможным почтением сохраним даме ее прекрасное инкогнито. Вы не слыхали этот бессмертный анекдот, — старый хрен глумливо ухмыляется, — про четырех зверей, обладать которыми стремится каждая женщина? «Экзотический мех, спортивный флайер, тигр в постели и козел, который за все заплатил»?

Вон оно как. И не захочешь — обернешься. Да уж. Очень болезненно. Очень. Натали, оказывается, предложила Норму сесть. Видимо, оставшись одна, почувствовала себя неуютно. Пиджак его на спинке стула, руки — на столе. О чем-то переговариваются, близко склоняя головы под лампой. Улыбаются: она — напряженно, он — успокаивающе. «Конус» накрывает обоих, и вид у обоих как... как будто они вдвоем сюда пришли.

А вот Рубен моих девчонок не отбивал.

И это замечательная мысль для мужчины тридцати семи лет!

— Это выстрел мимо, дон Патрезе. Дама имеет несоизмеримо более высокий статус, чем я. Она оказывает мне честь. Это ее собственный телохранитель, и даже если между ними что-то... это никак не касается такого простого парня, как я. Пока не касается, — добавил Кирилл для весомости, и чтобы карма много о себе не возомнила.

— О! Про это есть еще один чудесный старый анекдот. Мол, «я не знаю, кто это такой, по вот шофер у него...». Да-а! В таком случае я должен предположить, что даму зовут — Империя?

Слово произнесено. Ничьего инкогнито тут больше нет.

— Вы, возможно, удивитесь, — говорит Кирилл, — насколько вы близки к истине. Разумеется, в метафорическом смысле.

— Меня трудно удивить.

— Осмелюсь предположить, ваш интерес к нашему отдыху вызван не желанием угостить рислингом экс-самодержца одной из планет Земель Обетованных?

— Почему бы и нет? Я стар, в моей жизни мало развлечений. Вы, к примеру, знаете, почему рислинг с Медеи пользуется у знатоков таким почтением?

— Разумеется. В его рецептуру входят микродозы яда. Регулярное употребление делает организм невосприимчивым к отраве.

— Виноделы тоже люди, и у них случаются ошибки. Вы догадываетесь, что результат такой ошибки... достать почти невозможно, да?

— Вы хотите сказать, для человека с титулом «дон» нет ничего невозможного. Только почти?

Кириллу очень не нравятся намеки дона Патрезе, и исключительно из вредности он продолжает делать морду кирпичом. Какой дрянью их с Натали напоили? На "Балерине» есть химический анализатор, однако антидот для этого экзотического бухла может быть весьма непростым. Боюсь, правильный вопрос здесь будет: зачем?

— Не беспокойтесь, — улыбается дон. Старый добрый дедушка. — Вы пили совершенно обычный рислинг. Я, видите ли, достиг того положения и возраста, когда можно дать честное слово и соблюсти его.

— Что же тогда значил сей жест?

Дон Патрезе соединяет ладони кончиками пальцев:

— Дружеский знак одной силы в адрес другой.

— Я всего лишь частное лицо, которое оказывает некоторые услуги. Вы не могли знать, что сегодня я буду здесь. Я сам этого не знал. Следовательно, едва ли у вас есть на меня планы. А даже если бы и были, не уверен, что меня бы они устроили. У меня свои дела, и принудить меня оставить их без бутылки «неправильного» рислинга, смею вас уверить, довольно сложно.

— Ну, планы. Когда мы строим планы, боги веселятся. Однако, если некая возможность валится в руки, грех не выстроить на ней какой-нибудь восхитительный воздушный замок. Сами по себе вы, конечно, всего лишь единица. Потенциальная фигура, покамест не введенная в игру. Но слыхал я забавный бред, будто при передаче войскового имущества вы ухитрились припрятать в рукаве Пиковую Девятку...

— Пиковая Девятка не могла быть ни в чьих руках. — Кирилл выдержал многозначительную паузу. — Я, разумеется, не мог позволить Федерации заполучить технологию, подразумевающую галактическое господство. Все они пошли под пресс.

— Да что вы говорите?! — всплеснул руками тот. — Исключительные кадры, ваши лучшие офицеры...

— У меня, к счастью, была чрезвычайно удобная позиция: в случае необходимости я мог считать их оборудованием. Так что, если вы имели в виду Черную Девятку... боюсь, вам не помог бы даже «неправильный» рислинг.

— Сдался вам этот рислинг. Хорошо, признаю, это была неудачная шутка. Упоминая его, я хотел только подчеркнуть свою добрую волю. Что бы я стал делать на Фоморе с девятью внеатмосферными истребителями? Не тот, извините, масштаб. Слишком много. Или слишком мало. Хотите, принесу вам свои извинения? Но заодно я хотел бы извиниться и перед вашей дамой за то, что невольно оставил ее в одиночестве, Может быть, она соблаговолит к нам присоединиться?

Красную ручку возле двери — вниз, и оглянуться! Вправо, влево: коридор пуст.

— Видел бы ты себя! — фыркнула Мари. — Глаза вытаращены, рот...

— На себя посмотри! — огрызнулся Брюс. — Дышу я им!

В самом деле, глупо получилось с этим ртом, но... Но ведь получилось же! Он, признаться, рассчитывал, самое большее, на очередную затрещину.

Красная ручка запирала снаружи корабельный карцер, где держали пленников. Эту ручку никак нельзя было забыть: внутри лежал Кармоди, и было бы правильно, если б он там остался. Кто знает, сколько он проваляется в отключке под матрацем? Они ведь и попрыгали сверху для верности.

— Ну, теперь куда?

— Должна быть стрелка, — сказал мальчик, оглядываясь. — Зеленая, в направлении эвакуации, горящая всегда, чтобы врезаться в подсознание. Если тревога, она станет мигающей и красной. Короче, в любом коридоре на корабле она должна быть. Ищи.

Мари сделала несколько осторожных шагов в одну сторону, не доходя до поворота, потом — в другую. Переводя дыхание, Брюс прислонился спиной к стене. Если мать узнает... Нет, пожалуй, лучше ей про это не рассказывать.

Вот уже несколько часов они не ощущали полета. Никакой вибрации. Никакой головной боли. Никакой тяжести в теле от ускорения. Это значило только одно: либо крейсер набрал маршевую скорость и движется равномерно и прямолинейно, либо встал неподвижно. И еще одно: крейсер вышел из гиперпрыжка и находится в обитаемом пространстве. Теперь даже не оборудованный прыжковыми двигателями катер может добраться до планеты и сесть. Хотя, если у планеты есть мало-мальски нормальные ВКС, до самостоятельной посадки едва ли дойдет.

Этими соображениями он и поделился с впавшей в апатию Мари, а также тем, что если эта штука слишком тяжела, чтобы полететь, то ничто, теоретически, не мешает ее уронить. С огромным трудом они подняли на торец матрац, который все время норовил перегнуться и завалиться, и прислонили его к переборке, прорезанной входным люком. Мари протиснулась между стеной и матрацем и затихла там, готовая действовать по приказу, а Брюс, от усилия мокрый как мышь, придерживал за ребро. Катон — так назвали попугая — носился поверху, хрипло пророча беды, но увлеченные делом дети не обращали на него никакого внимания.

Вспоминать то, что случилось потом, было страшно: словно ледяная рука хватала за желудок. Дверь отворилась наружу, Кармоди — а может, то был кто-то другой, против света толком не разглядишь! — шагнул внутрь, держа в одной руке брикеты с армейским пайком, а другую изготовив к неожиданностям. Он уже познакомился с каверзной фантазией малолетних пленников. Тут-то на него и рухнул матрац.

Матрац равнодушен к болевым приемам, и перевести его в захват тоже чрезвычайно трудно, даже если ты мастер всех на свете боевых искусств. К тому же Брюс и Мари помогли ему своим совокупным весом, а спустя долю секунды Брюс прыгнул сверху, ногами норовя попасть по голове.

«Я ведь только оглушил его, правда?»

Когда он был маленьким, думал, что война — это весело, красиво и со спецэффектами. Как в видеодраме. Но ему выпало расти в семье, где все воевали, и в какой-то момент он вдруг осознал, что тут обходят разговором «самое интересное», а если уж никуда не деться — говорят «про это» без всякого энтузиазма. Совсем не как командиры в фильмах. Притом что все старшие в семье были именно теми командирами, про которых и снимали фильмы.

«Мам, а ты стреляла во врагов?»

«Приходилось, — голос надтреснутый, глухой. — В то время этих засранцев свалилось на нас полным-полно».

Наверное, именно тогда он и понял, что герои — не железные и вовсе даже не особенной породы. Им так же больно и страшно умирать. Просто деваться особенно некуда. И люди на них смотрят.

Так же теперь смотрела на него Мари. Во всяком случае, перестала препираться по всякому поводу. Вообще, это бы и лучше, Брюс ведь с самого начала знал, что он круче какого-то Кармоди, но... я ведь его не убил?

— Зеленой нету, — сказала девочка. — Есть вот такая. Это не она?

Взглянув на стрелку, которая нашлась, Брюс ругнулся сквозь зубы. Эти пираты! Скорее всего, Мари нашла именно ту стрелку, вот только элемент питания у нее сел, и, серая на сером, она была совершенно не видна.

— Я буду нашими мускулами, — заявил он. — Ну и мозгами. А ты — глазами. Идет?

Она только пожала плечами в знак того, что выбора у нее нет, и первая двинулась по коридору в направлении стрелки. Шаги наполняли эхом пустой коридор. Статический разряд уколол палец, стоило Брюсу коснуться металлопластовой обшивки, а в месте прикосновения на стене осталось мутное пятнышко. Как роспись: «был».

А почему это он такой пустой? Объяснение сыскалось тут же — и от него захватило дух. Везет, но не настолько ж! Если мы висим над подходящей планетой и команда в отпуску... тогда именно такая картинка и должна тут быть!

Перед поворотом они долго стояли, прижавшись к стене и вслушиваясь в тишину. Ни разговора, ни шагов... будто корабль был совершенно пуст. Нет, откуда-то неслись отдаленные механические шумы, будто где-то что-то тяжелое носили и неаккуратно опускали на пол, но эти шумы не тревожили. Напротив. Они свидетельствовали, что кто-то где-то сильно занят. Опасаться следовало как раз праздных: они непредсказуемы.

Собравшись наконец с духом, Брюс выглянул из-за угла. Этот отрезок коридорной кишки был длиннее того, откуда они пришли, но проходить его весь не было смысла.

— Нам, по всему, туда!

Слабое шипенье гидравлического привода заставило детей отпрянуть назад и стоять обмерев и не дыша, пока удаляющиеся шаги не сообщили, что опасность миновала. Тогда Брюс снова перегнулся за угол, успев разглядеть спину уходящего техника в синем комбинезоне.

— Туда!

Короткая рысца стоила обоим всего их дыхания. Укрылись в слепом коридорном отростке, дальняя стена которого перекрывалась плоской раздвижной дверью. Дверь была маркирована буквой «Т», черной в белом треугольнике. Над ней горела красная лампочка.

— Это значит, с той стороны теоретический вакуум, — пояснил Брюс. — «Т» означает, что в особой ситуации люк должен быть задраен.

— Предлагаешь, значит, прогуляться по теоретическому вакууму?

— Если там на самом деле вакуум, люк не откроется. — Терпение Брюса подходило к концу. — Вот, кнопку видишь?

Трудно было ее не заметить, по правде говоря. Размером с ладонь и вмонтирована в самый центр двери. И подсвечена, а под ней рычаг.

— Сенсорная панель?

— Ну... в каком-то роде. Считается, что, если ты можешь одновременно нажать кнопку и опустить рычаг, ты — человек. Заодно проверяются основные биометрические характеристики: температура, влажность кожи, частота пульса. Это относительно новая методика, введена в эксплуатацию после зиглиндианского конфликта. Чужие, дескать, не должны использовать нашу технику. Так вот, если там на самом деле вакуум, кнопка, во-первых, погаснет. А во-вторых — рычаг будет заблокирован. И никто никуда не пойдет.

С этими словами мальчишка положил ладонь на кнопку и опустил рычаг. Мари нервно оглянулась в поисках какого ни на есть поручня.

Он не понадобился. В конце концов, вышел же отсюда техник, да и кнопка светилась белым: опасности нет. Не стоит обижаться на женщину.

Металлопластовая дверь раздвинулась, за ней обнаружился тесный салон: скамьи вдоль боковых стен и опускающиеся сверху страховые скобы. Узкий проход по центру.

— Я думала, он будет маленький и тесненький.

— Это же армейская штуковина. Сюда до черта народу может набиться при надобности. Человек двадцать, если я правильно помню.

— И ты сможешь ею управлять?

— Ну... прикинуть разве что разницу на массу и инерцию. Хочешь, можешь вернуться вообще-то. Разве это я здесь особенно ценный товар?

Пройдя салон насквозь, Брюс отворил дверцу в каин ну.

— Просили маленькое и тесненькое? Подойдет?

Мари, не говоря ни слова, забралась в штурманское кресло, обтянутое потрескавшейся искусственной кожей. Брюс последовательно закрыл дверцу люка, заднюю дверцу салона и наглухо задраил переборку, отсекавшую кабину.

— А это, — спросила Мари. — что? — И ткнула пальцем в четырехугольную дыру посередь пульта. — Оно работает?

— Работает! — «успокоил» ее Брюс после детального изучения оставшихся приборов. — Во-первых, если это не работает, Мак должен техника расстрелять! А во-вторых, это был блок внешнего управления. Пиратский, понимаешь, образ жизни: никто не посадит этот катер дистанционно. Если пилот выведен из строя, значит, не повезло. И вот за это я скажу Маку большое спасибо.

Панель оживала под его руками.

— А ключи? Или коды доступа?

— Какие коды? — Она опять ничего не поняла. — Это армейский аварийный катер. Он на то и рассчитан, что в случае необходимости им воспользуется кто угодно, в меру своего представления об этой самой необходимости. Хоть вон Катон! Тут и навигация вся в компе: знай выбирай из списка.

— Надо было еду взять, — сказала Мари с сожалением. — Мы же не знаем, сколько до планеты лететь.

— Тут должен сухпай быть. На всю ту команду, что на скамейках. И полный запас топлива. Всегда. Не забудь пристегнуться.

Сам он был занят регулировкой пилотского кресла.

— Прости, пожалуйста, мне или кажется... — если бы кто-то нашел способ оптимизировать женщин, отключив в них ехидство, мужчины поставили бы ему памятник, а то и комету в честь него назвали, — или ты не достаешь до педалей?

— Не достаю. — Брюс поерзал, убеждаясь, что не подрос в плену. — Ну и наплевать. Педали, по существу, нужны только для точного прицеливания. Маневровые и маршевые я контролирую, этого хватит. В конце концов, это всего лишь компьютерная игра.

Мари воззрилась на него с недоумением. А вот мать бы поняла. Стоит ударить по газам — и побег будет обнаружен.

— Ну, поехали?

Мари кивнула, закусив губу, и Брюс толкнул ручку вперед.

Свет вместо тьмы! Брюс не ожидал увидеть свет, а потому ослеп. К счастью — ненадолго, потому что радар разрывался от писка: «Впереди препятствие!» Что за... Мать Безумия! Идиот! Такой, как ты, звездной системой ошибется, если ему топор иод навигационные приборы подсунуть.

А самое обидное, что никто и не собирался его обманывать. Крейсер МакДиармида действительно никуда не летел. Он стоял. В пещере. Видимо, на какой-то из пустынных планет или даже на астероиде, и даже скорее всего — так, потому что гравитация была очень уж невелика... Кораблям этого класса Конвенция строжайше запрещает садиться на обитаемые! Преступления против экологии считаются хуже разбоя, но сейчас Брюсу некогда было об этом думать.

«Впереди препятствие!» Может, поверху пройти?

Внизу какие-то ящики, люди, бестолковая толчея. Все смотрят вверх, на наш впечатляющий выход.

— Стена! — это Мари.

— А вот теперь смотри в оба, — рявкнул Брюс. — Ты наши глаза, помнишь? Должен быть выход! Основной или аварийный, второй лучше, потому что первый, скорее всего, с нашего пульта не откроешь!

О, вот и луч включили! Ой, что сейчас будет!

Камень словно вскипал там, где его касался гравитационный луч: то поднимались многолетние наслоения пыли. Еще одна причина, между прочим, почему космическую технику лучше держать в вакууме. Мало мне замкнутого пространства, надо еще и лучу не дать себя осалить.

Это всего лишь компьютерная игра! Налево! Ой, нет, тут мы уже были!

— Туда!

— Куда?

— Вон, вон туда! Дыра какая-то мелькнула!

— Да ты не руками маши, ты словами скажи! Направо, налево, вверх, вниз — на сколько часов?

— Словами — пролетел уже. Я думаю медленнее, чем ты летаешь!

— Ладно, на следующем круге пихни меня заранее.

Легко сказать — следующий круг.

Тучу пыли радар тоже называет «препятствием». Вот пойди разбери, которое из них проницаемое.

Главное сейчас — обмануть луч. Жаль, не получается держаться в его слепой зоне. Слишком велика скорость, и слишком велик радиус виража. Впрочем, можно сделать так... Ой, мамочки! Еще бы пара сантиметров, и...

Мари рядом издала тихий прерывистый звук. Э-э-э... едва ли тут есть гигиенические пакеты. Впрочем, это следующая проблема. Брюс и сам чуть не плакал оттого, насколько неповоротлив этот «автобус». Никакого сравнения с их семейным флайером, который отзывался на вздох. Тут, прости господи, одну ручку чуть не двумя руками ворочаешь.

Интересно... вот интересно, а если они возьмутся стрелять на поражение?

Каковы бы ни были взаимоотношения МакДиармида с Уставом в прошлом, залогом своих успехов в «бизнесе» он считал военную дисциплину на «Инсургенте» и с легкостью избавлялся от тех, кто этого убеждения не разделял. В современности нет места одиночке, а удача предприятия зависит не столько от индивидуального героизма, сколько от слаженности работы всех звеньев. Когда каждый делает то, что ему положено, число неприятных неожиданностей стремится к нулю, а покой — синоним счастья.

Мак спал, когда завопила «тревога». В чреве «его» астероида были оборудованы герметичные помещения, мастерские, диспетчерская и даже нечто вроде гостиницы для тех, кому захотелось бы сменить обстановку — отдохнуть в отдельной комнате вместо двухъярусной койки в кубрике на двенадцать человек. Но сам Инсургент полагал, что место капитана на корабле, даже если оставался тут в полном одиночестве. Сам про себя он думал, что он — из маньяков.

Опасность здесь могла грозить только внешняя, если бы полицейские силы выследили его секретную базу, но ни один флот не мог бы незаметно подойти достаточно близко. И даже тогда крейсер способен уйти в прыжок прямо от поверхности астероида. Только двигатели разогреть, а там ищи-свищи. Поэтому, подскочив с койки, где он дремал, не раздеваясь, и только нашарив ногами ботинки, а после — несясь в рубку и продирая глаза на бегу, он думал только об аварии. Все, что угодно, только не пожар!

— Что? — завопил он с порога. — Где?

— Катер сорвался с борта! Двигатели включились...

— Техника сюда!

— Есть!

— Я три минуты назад проверил его системы! — взвизгнул парень в синем комбинезоне. — Он не мог сам! Мак, ты ведь не думаешь, что...

— Сам?.. Под арест до выяснения. — Техник позеленел. — Ребятишки где?

— Э-э? Карцер заперт, Мак, как ни в чем не бывало!

— Этой штукой кто-то управляет, — сказал МакДиармид, нависая над спиной оператора, который тщетно выцеливал гравитационным лучом спятивший катер. Задача почти невыполнимая на столь малом расстоянии: слишком небольшим должно быть смещение луча. — Иначе он разбился бы в лепешку о первую же стену.

— Может, — деловито предложил вахтенный, — подстрелить его? Подумаешь, катер! Обойдется дороже, если он... эй! Вот про это я и говорю!

Беглый катер нырнул как можно ниже, петляя между мешками и ящиками, составленными в пирамиды, задевая их на виражах громоздкой кормой, рассыпая их и разбивая упаковки в щепы, и был вознагражден. Луч, преследовавший его, заплутал меж множества целей. Теперь каждый незакрепленный предмет, пойманный лучом, мощность которого была выставлена соответственно массе взбесившегося катера, взмывал вверх и летел в направлении посадочной платформы «Инсургента». Больше всего это напоминало бомбардировку, причем этакую идиотскую бомбардировку самими себя. Погрузочная команда, которая поперву залегла, чтобы не задело, теперь что есть сил уворачивалась от летящих тяжестей, и те, кто пробился к выходу, считали, что им повезло.

— Перекличку, — прорычал МакДиармид. — Кармоди ко мне! И проверьте ребятишек. Ну-ка, парень, пусти меня к пульту! — Он ударил по кнопкам обеими ручищами, с кажущейся неловкостью растопырив все пальцы. — Расслабьтесь, это всего лишь компьютерная игра.

В манипулятор луча встроена гашетка. Палец на ней большой и свинцовый, и чем дольше длится этот психоз, тем огромнее она кажется, заполняет сознание, как та белая обезьяна, о которой не думать, не думать, не думать... Подстрелить — не фиг делать, другой вопрос, что в косматом, черном с оранжевым клубке взрыва сгинет что-то... Сперва я хочу знать, что именно. Вырос уже из возраста, когда выстрелить первым означает уцелеть, и потому так важно — выстрелить первым. Нервы стали крепче, и интерес, он выше страха ошибиться и умереть. Тут — выбор, а при нашей карме тоньше, нервнее и болезненнее выбора нет ничего. Если можно не убивать, лучше не убивать...

Обнаружить на крючке очередную фальшивку, стряхнуть ее брезгливым движением помещенной в манипулятор кисти, выключить-включить... И некогда смотреть, куда она там упала. Там, внизу, было, вероятно, довольно шумно.

Проведя более сотни эффективных операций, когда иной раз приходилось непрерывно орать несколько часов, манипулируя огнем и строем, МакДиармид не ругался никогда. Так вышло не специально. Просто однажды, восемь лет назад, его до смерти достала необходимость под шквальным огнем противника отыскивать смысл маневра в паническом мате из диспетчерской. Тогда-то он и вышел на общую волну, требуя к себе всех, кто его слышит. Адекватные команды возникали на языке прежде, чем он осознавал их мозгом, и это было чем-то вроде великого дара. Момент истины, осознание себя, собственной ценности и предназначения, за которые после пришлось платить, стоя перед трибуналом за нарушение субординации. Двадцать раз потом в приватной обстановке командиры хлопали его по плечу: ты был прав, старик! И опустили глаза, когда с него сорвали погоны. Развилка. Взаимоисключающий выбор, и они сделали свой. Кармическая расплата одним за другое. За «ты был прав» — оно того стоило. И он, Инсургент, еще будет прав много раз, хотя бы только назло. А театрально дурковать можно и потом, для развлечения. Хотя чем дальше, тем тяжелее, свинцовее, как тот палец на кнопке, была дурная последовательность одних и тех же шуток. Всегда скучно. А иногда — больно.

— Кармоди не отвечает!

И спустя полминуты:

— Нашли его! Он в карцере, в отключке. Это мальцы сбежали.

— Дайте общую связь! — заорал Мак. — Никакой стрельбы! Чтоб никто даже не думал... Это деньги!

«Причем я, кажется, понял, почему эти деньги такие большие. Это нам еще повезло, что пацан угнал катер. Страшно подумать, если бы он влез в истребительный отсек!»

* * *

Бриллиантов много не бывает.

Народная мудрость

— На старости лет, милая леди, я открыл для себя театр. Меня очаровало одно из его свойств, а именно: в отличие от жизни в театре все происходит своевременно.

Взгляд Кирилла, обращенный к Натали, показался ей тревожным, но, поскольку им не удалось перемолвиться наедине, недоумевать приходилось молча. Этот человек: появился ли он на сцене вовремя или же он досадная непредвиденность и потеря времени? Старики любят порассуждать о пустом, считая свой опыт бесценным.

Натали знала за собой некоторую раздражительность и старалась ее подавлять. На самом деле это от желудка. Люди, чьим постоянным спутником является эта характерная боль, обычно немного слишком нетерпимы. Все-таки кое-кто был прав: давно следовало ограничить кофе.

— И все же иногда жизнь прикасается к нам своей театральной стороной. Возьмем хоть ту юную пару, что так старается быть незаметной. Вон там, в нише, видите? Их дома конкурируют уже добрых полсотни лет, и нет такой подлости и такого преступления, какие бы они не совершили в отношении друг друга. Юноше и девушке негде встречаться, кроме как здесь. Территория мира, так сказать. Территория чистой любви.

Почему меня это не умиляет?

Взъерошенный темно-русый подросток и девушка с прической-стожком, откуда торчат две смешные косички, в первом своем вечернем платье. Оба, очевидно, не испытывают ни малейшей нужды в деньгах. Их столик в тени, в стенной нише, на нем два бокала, свеча, руки соединены на поверхности стола. Мальчик что-то говорит: видимо, придумал, каким бы образом им быть счастливыми. Девочка слушает. Оба слишком живые, чтобы свести все к пыльной хрестоматии.

Уже через пятнадцать минут Натали поняла, что новый знакомец ей не по душе. Да-да, театр. Вот только это был театр одного актера. Мы тут массовка, в лучшем случае — зрители. Это к вопросу о том, чем докучливая радушная старость лучше брюзгливой. Минут пятнадцать уже ей нестерпимо хотелось задать ему запрещенный вопрос. Бывает же так, что приспичило сказать человеку гадость и посмотреть, что из этого выйдет. Мы же шагу не сделаем с места, если будем только молчать и глазеть.

— Чем вы занимаетесь, милорд... — Какой, к демонам, милорд? Что в нем милордского? Вот Эстергази, те были... да! — ...дон Патрезе? Бизнесом?

— Политикой, — ответил дон спустя крошечную паузу, на протяжении которой Кирилл явственно полиловел лицом. Не мешай, дружище. Это лобовая. Форсаж. — Хотя, было дело, и бизнесом не брезговал. Играл по местным правилам, прошел все уровни. Сейчас интересуюсь выборной системой. Видите ли, милая леди, до сих пор лидер Фомора назначается извне. Чуждый как сложившемуся местному этносу, так и обшей демократической практике Новой Надежды.

— Местный этнос... Дон Патрезе, прошу извинить мою бестактность, до сих пор у меня имелся только внешний взгляд на Фомор. Как оно видится вам изнутри?

— Да ничего, что особенно отличалось бы от обычной схемы. В сущности, здесь у нас огромное количество людей, в заработке которых нет ничего предосудительного. Пилоты, техники, сфера обслуживания, торговля... Огромное количество социальных единиц, для которых будет облегчением, если один из векторов общественных сил получит явное преимущество. На Фоморе рождаются дети, им нужно будущее. Стабильность.

— Я сильно ошибусь, если предположу, что другие векторы — против? Не против стабильности как таковой, а против того, чтобы гарантом ее выступили именно вы?

— Ни в коем случае. Вы попадете в самую точку. Но... всегда кто-нибудь против. Дело житейское.

Хочет нравиться, а привык покупать:

— И естественно, меня интересуют потенциальные источники силы. Я позволил себе бестактность по отношению к вашему спутнику, миледи, и хотел бы загладить вину. Может, он простит меня, если я сумею угодить вам? Подобное должно стремиться к подобному. Осмелюсь заметить, вам бы пошли бриллианты.

— Свои я оставила дома, — обронила Натали, чувствуя себя бумажной куклой, легкой и шелестящей. — А в голограмму женщине моего возраста рядиться непристойно.

— Именно это я и хотел сказать.

И звучит так, будто это комплимент. В какую это игру мы тут играем?

В самом деле, чем являться в такое место без драгоценностей, так лучше сразу голой. Хорошо, Кирилл спохватился в последний момент: на запястье у Натали позванивали семь серебряных колец браслета-недельки. Но даже и с ними: ни дать ни взять монахиня с Пантократора.

— Мне нужен человек по имени МакДиармид.

— Боюсь, моя прекрасная леди, для поисков Мака вы выбрали неудачное место. Таких, как он, сюда не пускают. Он пепел не умеет стряхивать... и смокинг на нем дурно сидит. А в чем провинился этот негодник?

— Он взял то, что ему не принадлежит.

— Н-ну, я, простите, не удивлен. С Маком это сплошь да рядом случается.

— МакДиармид похитил моего ребенка. Возможно, на Фоморе не видят ничего противоестественного в похищении детей, но это мой сын. За голову МакДиармида я хоть перед царем Иродом спляшу.

— Ну, голову... произнес Патрезе тоном, который недвусмысленно сообщал, что сиятельный дон больше, чем на бриллианты, не рассчитывал. — МакДиармид, дражайшая леди, еще не погасил кредит за оснащение эскадры. Если я подарю вам его голову на блюде, то окажусь в неприятной финансовой ситуации.

— К чертям его голову. Не я, так кто-нибудь однажды се оторвет, ко всеобщему удовольствию. Я хочу получить назад сына. Если потребуется, вступлю в переговоры о выкупе. Деньги, которые Мак на этом выручит, пойдут, по всей видимости, на погашение его кредита. Что скажете?

— Мне ничего не известно о ребенке, — неохотно признал дон Патрезе. Радушия в нем изрядно поубавилось, как бывает всегда, когда расщедрившегося барина ловят на слове. — Зато я припомнил, что на одной планете, когда речь зашла о тотальном выживании, призвали в армию домохозяек. Теперь я даже верю, что то был обдуманный шаг. Ваши бриллианты, мадам, оправлены в легированную сталь?

— На какую силу вы рассчитываете, чтобы держать Фомор в повиновении? — спросила Натали. — На милицию Новой Надежды?

Вместо ответа дон Патрезе поднял вверх левую руку и щелкнул пальцами. Судя по тому, каким дряхлым он выглядел, едва ли он был способен на большее физическое усилие. Секьюрити мгновенно водрузил на столик персональную деку, будто из-за спины ее вытащил. О, а вот это уже роскошь! Особенно если с ретранслятором гиперроуминга. На Нереиде... да что там, и на Зиглииде невозможно представить такую в частном владении.

Код подсмотреть не удалось. Зато в полной мере насладились ожиданием, пока в течение нескольких минут через гиперпространство по лучу передавался пакетированный сигнал, а затем с нетерпением следили, как медленно, с перебивкой, сеткой из зеленых треугольников формируется трехмерная голограмма. Какая жалость, что нельзя придушить объемное изображение!

«Изображение» скользнуло по гостям дона Патрезе равнодушным взглядом, явно никого не узнав. Немудрено: мы у него тоже зеленые, да к тому же не в фокусе.

— Мак, — ласково сказал хозяин. — Поговаривают, ты крысятничаешь.

— А подробнее? — прищурился пират. — Может, враги брешут?

— Может, и так, — ласково согласился дон. — А может, ты и вправду взял дорогой левый груз? Мы так не договаривались.

— Именно что не договаривались, — легко согласился МакДиармид. — На что договаривались, в том вы имеете свое. А это — мой личный фарт.

— Мак, Мак, так же нельзя! — Патрезе сложил ладони. Закон силы: ты можешь быть неправеден, но ты не можешь быть слаб. — Как ты не понимаешь... колонисты могут закрыть глаза на то, что ты продаешь им товар без накладной. Но нигде, ни в одном мире тебе не спустят похищение детей! Мак, эти действия наносят вред имиджу предприятия.

— Патрезе... вы ханжа. Вам говорили?

Криминальный дон сокрушенно покачал головой: дескать, и с этим вот приходится работать.

— Как бы то ни было, Мак, у меня есть покупатели на твой товар.

МакДиармид вперил в пространство взгляд фасеточных глаз.

— Мамочка до вас добралась? — догадался он. — Ну вот и что бы вам десять минут назад позвонить? Отдал бы даром. Самовывозом.

— Что изменилось за десять минут? — вмешалась Натали. — Он жив? Он в порядке?

— Вы, дамочка, мне спасибо не скажете, — почти жалобно протянул МакДиармид, так что Натали разом вспомнила все нецензурные выражения, которым научила ее армия. — А следовало бы. Вы хоть раз в жизни сына пороли?

— Если вы тронули его хоть пальцем...

— Ничего ему не сделалось. Но только вам я его не отдам. Начальная цена маленького мерзавца вам теперь не по карману. Мне надо покрыть убытки. Этот же, — он показал подбородком на Патрезе, — дает грош, а обратно хочет кредитку. Видели бы вы мою посадочную платформу, мэм!

Век бы мне не видеть твоей посадочной платформы, ублюдок!

— Поверите ли, — сказал он доверительно, — я страсть не люблю тех, кто продает детишек. Хуже только те, кто их покупает. И уж поверьте, покупателю придется несладко! Я с него шкуру с мясом обдеру!

— С чего ты взял, будто он ее для тебя снимет? — фыркнул дон.

— А пусть только попробует откажется. — Мак приподнял верхнюю губу. — У меня на него рычаг есть. В жизни не поверите! Хорошо выглядите, мэм. Кто знает, может, еще увидимся?

Увидимся, сукин сын. Только тогда тебе будет не до секса.

Зеленая рука потянулась отключить связь, и в этот момент, когда Натали только что зубами не скрежетала и бессильной ярости, зеленая мозаичная птица спикировала к МакДиармиду на предплечье.

— Позор-р-р-р! — услышали сидевшие за столом. — Р-р-р-разор-р-рение! Погибель!

Ну и что теперь? Беспомощность накатила, хоть плачь. Это все, на что я была способна? Будто расстреляла весь боезапас и осталась наедине с космической ночью, полной шныряющих хищников. Невидимых, к слову сказать. И мысли в голове нет ни одной. И воли. Сделала все, и этого оказалось недостаточно. Приложить разве руку к носу и повернуться на одной ноге, как это принято у нечисти. Вдруг поможет?

Но этим не может все кончиться! Пытаясь нащупать хоть какую-то трещину во вражеской обороне, она обвела глазами зал.

Компания, отмечавшая торжество, переместилась из-за своих столиков на танцпол — неровной формы площадку из стеклоплиты, подсвеченную голубым, внутри которой взрывались цветные фейерверки. «Танцуй на облаках» — так это называлось в мимоходом виденной рекламе. Фейерверки отражались в зеркальном потолке, и площадка казалась накрытой северным сиянием. Уроды убрались со сцены, их место занял симфоджаз, старинный саксофон в одиночестве тянул из публики нитку души, пока остальные члены группы рассредоточивались по местам и доставали инструменты из футляров. Женщины на высоких каблуках на фоне голубого сияния казались силуэтами, вырезанными из черной бумаги, вот только силуэты эти томно изгибались, будто плавились и струились, и норовили стечь на пол лужицей чернил. И почему-то они казались Натали непристойными.

Пиявки!

Это всего лишь веяние момента, сказала она себе. Приди ты сюда с мужчиной, будучи в полной уверенности, что Брюс дома бьется с ахейцами за корабли, и сама бы туда пошла после второго бокала, и не хуже других оплетала бы партнера гибкой лозой под резонанс музыки сцены и музыки желаний. Когда в последний раз?.. Сейчас и не вспомнить.

Самое время взрыднуть над бабьей долей! Кислятина.

— Зайдем с другой стороны, — неожиданно сказал Кирилл. Судя по выражению лица, он давно уже снял с себя всякую ответственность. Тем более приятным было его вмешательство. — Дети попали в руки МакДиармида случайно, и он действовал по обстановке. Прочитал их ИД-браслеты и отобрал этих двоих, остальных отпустил. Почему он выбрал именно этих?

— А что, их уже двое?

— Да, там еще девочка. Откуда он знал, что именно эти могут стоить дорого?

Крохотный шажок вперед. Нащупывание тропы нотой. Натали, конечно, предпочла бы, чтобы Патрезе свистнул и Мак с извинениями приволок обратно неправедную добычу. Прямо сейчас. Или хотя бы видеозапись, где оба целы. Живы, живы, живы...

— Существует некий блок информации, — сказал Патрезе. — Назовем его каталогом. Где сведены дорогие заказы по обитаемым мирам.

— Что значит — заказы? — спросила Натали, холодея, хоть казалось, что дальше уже и некуда.

— Это значит: некто обещает заплатить хорошие деньги, если ему будет передан оговоренный человек. Я могу предположить, что в руки Маку попала копия, и, зная его, не удивлюсь. Мак тащит в гнездо все, что может ему пригодиться.

— Но кому?.. Кому мог понадобиться мой сын?

— Есть какие-то механизмы, которые пока скрыты, — вполголоса, словно про себя, вымолвил Кирилл. — Но это не значит, что они таковыми останутся. Игра в Галактике ведется непрерывно.

А мы-то жили, ничего не боясь! Едва ли Эстергази могут иначе.

— Могли бы вы ознакомить нас с этим документом, дон Патрезе? — Экс-император выглядел этаким мурлычущим ласковым хищником. — Если есть заказ, стало быть, есть и заказчик. И я, признаться, готов просодействовать МакДиармиду в снимании с того шкуры с мясом. Только в буквальном смысле. Норм, вы участвуете?

— А? Простите.

Лишь усилием воли Натали удержала себя от изумленного взгляда. Рассеянный Норм? Чем он там, черт побери, занят? Медитирует?

Патрезе подозвал официанта, пошептался с ним, тот согласно кивнул, удалился рысцой и минуту спустя появился вновь, с инфочипом на круглом металлическом подносе. Оный чип немедленно загрузили в деку.

— Брюс Эстергази. Одиннадцать лет. Сын Рубена Эстергази и Натали Пулман-Эстергази...

Патрезе с непроницаемым видом заполнял форму поиска.

— Форма союза?

— Официальный посмертный. Уроженец Нереиды. Есть такая запись в вашем... прейскуранте?

— Есть, — сказал Патрезе. — Я бы сказал, заказ не из дешевых. Если дело выгорит, Мак расплатится за «Инсургент».

— Ну и кто этот ублюдок?

— Здесь не ставят имен, дорогая леди. Тут указан сектор пространства и код, по которому можно связаться с представителем заказчика.

Норм сделал движение в направлении деки, но взгляды «ифритов» остановили его.

— Копию, — спросил он, — можно получить?

Если Патрезе и был удивлен тем, что бодигард открывает рот, не будучи спрошен, он ничем этого не выдал.

— Я не могу на это пойти, — ответил он. — Хоть сам я работаю в других отраслях, я не допущу, чтобы Галакт-Пол получил этот документ через мои руки. Поспособствовать возвращению в родительские объятия двух конкретных детей — одно, но прихлопнуть бизнес... Общественное одобрение, которое меня вознаградит, не перевесит осуждения в некоторых кругах. Упомянутые круги, хоть и видятся со стороны довольно узкими, хорошо организованы и поддерживают внутренний кодекс. Тот, кто сдает своих, перестает быть своим. А мне здесь жить и работать. Вот. — Он вынул ручку из нагрудного кармана и написал на салфетке столбиком несколько координат. Взглянув на них бегло, Кирилл поставил брови домиком. — Человек, который вам ответит, видимо, уже будет как-то связан с заказчиком. Имя второго ребенка?

— Я не имею права его назвать, — сказал Норм. — Мне нужно поработать с копией наедине.

— Совершенно исключено.

— А в чем, собственно, проблема? — удивился Кирилл, к своему удовольствию обнаружив себя самым умным. — Садитесь вместо меня, переключите изображение на сетчатку и запрашивайте себе. Мы не увидим, что вы набрали, зато дон Патрезе может быть уверен, что вы не содрали его драгоценную базу. Так, дон Патрезе? К системе, вероятно, есть коды? Вы позволите ему набрать один запрос под вашим личным?

— Ну, разве что таким образом, — прозрачные, отмытые временем глаза Патрезе уставились на «сайерет».

— Нет, — сказал тот. — Я не могу рисковать. Если эту систему не дурак писал, она сохраняет след запроса.

— Как хотите.

— Норм, — вмешалась Натали, — вы понимаете, что делаете выбор между жизнью девочки и рабочими секретами ее папы?

Он ответил затравленным взглядом:

— Вы хотя бы примерно знаете, кто мог ее заказать?

— Да любой, кому понадобилось надавить на отца.

— Вам все равно придется перед ним отвечать. Уж я бы на его месте спросила: любым ли вы воспользовались шансом?

— А, ладно.

Кирилл поднялся, уступая место, «ифрит» взял деку у хозяина и поставил ее перед Нормом, глаза которого остановились и сделались отсутствующими, как у всякого, кто читает внутри своей головы. Пальцы его легко пробежали по мертвому черному экрану, набирая имя Мари на световой клавиатуре, которая была видна теперь только на сетчатке его глаза. Мгновенная пауза. Ругнулся коротко и беззвучно и нажал «сброс». Попробовал снова. Тот же результат. Снова занес руку, но дон Патрезе сделал протестующий жест.

— Или я не все про нее знаю, — сказал Норм вставая, — или никакого заказа на нее нет.

— Попробуйте оставить пустыми сомнительные поля.

— Пробовал. Ниче...

Центр тяжести, который Натали ощущала внутри себя как стальную горошину внутри куклы-неваляшки, где-то в районе желудка, вдруг сместился вверх и назад. Наверное, только то, что все это время женщина держала себя в жесточайшем напряжении, заставило ее сгруппироваться, извернуться и упасть на бок, а не затылком об пол, что, несомненно, уберегло ее от сотрясения мозга и прочих возможных повреждений. А также позволило более или менее осмысленно воспринимать происходящее. Очевидно, это Норм выдернул из-под нее кованый стул за спинку назад, и сейчас тот пересекал зал по великолепной пологой параболе. Сгусток плазмы, встреченный по дороге, окутал его голубоватым искрящимся флером, но, разумеется, ничуть не погасил приданной ему «сайерет» кинетической энергии. Еще три тела рухнули наземь одновременно.

Женщина на левой стороне танцпола, чьей целью был, видимо, «третий бодигард» и которой как раз попал в голову стул, — смотри на мишень, а не чем та вздумает отбиваться! — выронила оружие и с коротким вскриком откатилась под эстраду. Платье ее не горело, но плавилось прямо на ней. Никто не шевельнулся помочь. Сразу — не шевельнулся, а после Натали старалась туда не смотреть.

Вторым был «ифрит», что секунду назад завис над некой, зорко следя, чтобы гости не нарушили договоренность. Не за теми, как оказалось, следил, потому и рухнул внезапно на столик, вытянув перед собой руки и будто бы норовя подгрести под себя активированную деку. Столик покачнулся и завалился набок, увлекаемый тяжестью его тела. Натали непроизвольно откатилась, оберегая ноги от тяжелой мраморной крышки, и в тот же момент Кирилл, ухватив за бока, вздернул ее на ноги. Мальчик из ниши заслонил собой девушку: остекленевшие от ужаса глаза, раскинутые руки.

Удар сердца. Что, первый с момента, как началось?!

Визжала женщина: та самая, некрасивая, в бархатном платье, и это был единственный громкий звук, режущий столь невыносимо, что Натали сама бы ее пристрелила.

— В лифт, живо!

Легко сказать. Пространство, по которому он предполагал бежать, было прямо-таки отполировано огнем. Тут хоть столик прикрывает.

Стреляли с центра танцпола: женщина в вечернем наряде, с высокой прической, съехавшей набок, разноцветный локон около рта. Лучевую трубку она держала обеими руками на уровне груди, подняв плечи и выгнув от напряжения талию. Била прицельно, лазерными импульсами, многоточиями, дефисами, тире, мрамор на краешке стола раскалился и вспучился, выплавленная в нем выемка с черными краями исходила вонючим дымом. Справа из-за стола торчали ноги второго «ифрита», такого же безнадежно мертвого, как первый. Как и тот, угодившего под первый залп. Конус света из низко свисающей лампы служил на пользу врагам, обрисовывая цели так ясно, словно их выложили на блюдо и подали на стол. Женщина-снайпер оказалась в лучшем положении: она виднелась на фоне искрящего танцпола черным силуэтом, лишь немного подсвеченным голубым. Разумеется, она ведь имела возможность выбирать, где встать.

Ей, впрочем, это мало помогло, когда Норм толкнул лампу.

Стрелявшая выкрикнула проклятье, Ее окатило светом: Натали разглядела овальное лицо, азиатские щелочки глаз, совершенно черные. На одной половине лица вокруг глаза, по скуле и над бровью вилась голубая райская птица: видимо, прикрывала следы от имплантации в глазницу инфракрасного визора. Брюска одно время носился с идеей поставить себе такую: мол, буду видеть в темноте. Разубедила его лишь бабушка Адретт: ты — командир. Пусть рядовые выслуживаются за счет имплантантов, ты решаешь другие задачи. Снайперше, словом, было все равно, свет или тьма или даже их более или менее ритмичная перемена. В окуляр визора она продолжала видеть цели. Зато потеряла их приоритет. По тепловым контурам бегущих фигур разве что мужчину от женщины отличить, и то не всегда.

Второй удар. О чем я думаю?

— Ваши, — крикнул Кирилл на ухо дону Патрезе, кивая на мертвых «ифритов» и прикидывая расстояние на глаз, — пустые? С них нечего снять?

— Само собой. Здесь ни для кого исключений нет. Почему, вы думаете, тут так дорого?

Вторая женщина-стрелок была, видимо, попроще, представляя опасность не столько меткостью огня, сколько его плотностью. Мечущийся свет ее практически нейтрализовал.

Вероятно, только привычка военного пилота видеть вокруг себя космический бой, который, бывает, и длится-то считанные секунды, позволяла мозгу Натали фиксировать происходящее. Не думать, нет. Думала она медленнее. Но картинки отпечатывались в сознании как фотоснимки, с идеальным качеством и в заданной последовательности.

А тут и лифт медлительно раздвинул зеркальные створы. Толпа ничего не подозревавших гостей — человек восемь в вечерних туалетах, поднявшихся из игрового зала, — выплеснулась из кабины и застыла в недоумении на пороге. И было от чего. Ресторан встретил их вонью горящей синтеткани и вспышками выстрелов, умноженными и раздробленными в зеркалах. Один Норм, облаченный в камуфляж из светотени, с лицом, которое отсюда выглядело странно плоским, никаким, словно к стеклу прижатым, отличал, какие из них настоящие. По крайней мере верилось, будто отличал. И еще один, самый грандиозный светошумовой эффект приберег напоследок:

— Туда!

Видали ль вы, как лазерный луч попадает в активированный эмиттер гиперсвязи? Оная связь вообще вещь чрезвычайно энергоемкая, и батареи деки очень нервно реагируют на короткие замыкания. Норм подобрал бесхозную деку и запустил ее навстречу лучу, а после уже не оглядывался на расцветшую посреди зала шаровую молнию. Прихватив под мышку оторопевшего дона Патрезе, он врезался в толпу возле лифта и рассек ее, как пловец. За спинами беглецов зал секло осколками зеркального потолка, все кругом было только белым и черным, а на сомкнутых веках — наоборот, грохот взрыва сменила ватная тишина, и все четверо укрылись наконец за массивными пласталевыми дверями.

— Это ловушка! — выдохнул Патрезе. — Подарочная коробка, где вот они мы все!

Норм, ничего ему не отвечая, нажал «этаж О».

Стоило дверям сомкнуться, как мужчины вдвоем вскрыли панель — Норм проломил, а Кирилл отогнул — и изолировали управляющий датчик. Норм ради этого кредитной карточки не пожалел. Теперь движением кабины управляла только система противовесов. Весьма вовремя сделано, учитывая, что с каждого этажа вооруженные убийцы жмут кнопку вызова.

Лифт канул вниз медлительно и плавно, с важностью планеты, уходящей из-под ног.

«Брюс, Брюс был моей планетой! Да, конечно, связавшая нас воедино сила тяжести исключила свободное парение и возможность в любой момент взять новый курс, но мне так плохо без моей планеты, и страшно даже подумать, каково моей планете без меня.

К тому же я еще помню, каково это — зависнуть в невесомости, не имея, от чего оттолкнуться, не ведая, к чему примкнуть.

До тех пор, пока мы порознь, я не могу погибнуть. Тем более — погибнуть случайно и глупо. Не имею права, и никакие механизмы мирового рока не в счет. Плевать я хотела на механизмы».

Натали стояла, прижавшись спиной к металлопластовой стене лифтовой коробки, и содрогалась вместе с ней, сделавшись неимоверно чувствительной к малейшим вибрациям. Напротив так же обессиленно привалился Кирилл, и дон Патрезе рядом с ним, а слева высился Норм — большой, неожиданно расслабленный, смеживший веки. Спина как шкаф, плечо как нависающая скала.

С некоторым запозданием Натали разжала стиснутые кулаки. В одном из них оказалась смятая бумажка с тремя строчками цифр, чуть поплывшими от пота. Вот, значит, как? Значит — недаром?

— Мне вот что интересно: СБ-то куда смотрит?

— Пять секунд, — сказал Норм. — Они только на мониторах взгляд сфокусировали. Плюс неизбежное замешательство: штурмовать зал, полный гражданских заложников? Тут же не абы кто собирается — белая кость, голубая кровь. За каждого ответишь. Не по закону, а по понятиям, перед кланами. Так? И еще, обратите ваше внимание... сейчас никто, ни одна СБ, не отличит нас от них. Мужчины в смокингах, женщина в вечернем платье. Все бегут. Вмешательство СБ нас сейчас, скорее всего, погубит. Учитывайте это. Ну и, разумеется, уверены ли вы, что ваша Безопасность — безопасна. Я бы не рисковал.

Пауза.

— Кто мишень? — спросил Кирилл, обращаясь, кажется, в воздух. — Вы или я?

— Слишком мало данных для анализа. Как справедливо замечено, вы и сами не знали, что сюда пойдете, тогда как у меня тут столик постоянный. Но... лежат ли наши ответы на поверхности?

— Девяносто девять процентов — ваши.

— Я бы обратил внимание, что пальба началась, когда речь зашла о фамилии девочки. В сущности, — Патрезе укоризненно посмотрел на всех сквозь треснувшие очки, — любой, в кого не попали, может считаться причастным, пока не доказано обратное. Те, кто заказал детей, почему они не могли заказать и вас, чтобы снять со следа? Заметьте... я не подозреваю вас в покушении на меня.

— Мы за ваш столик не рвались.

— Это так, но вы просили разрешения на посадку, заказывали такси, пользовались доставкой... Строго говоря, задайся я такой целью, я бы уже знал, что вы появитесь. Да я и знал.

— Можете вы вызвать помощь, дои Патрезе? — перебила Натали.

Кирилл дернул кадыком, но указывать ей место не стал.

— Мог бы, дорогая леди, — Натали вовсе не понравилось, какой оттенок приобрел в его устах неизменный эпитет «дорогая», — если бы мне оставили мои средства связи. Ваши же коммы, скорее всего, даже не подключены к местной сети.

— Считайте эту чертову деку авансом за спасение вашей задницы, — огрызнулся Кирилл.

— Вот именно — авансом. Никто никого покамест не спас. Почему подвал? Как вы намерены оттуда выбираться?

— Женщину жалко, — неожиданно произнесла вслух Натали. — Ту, что кричала.

— Она под столиком, — сказал Норм. — Ее должно прикрыть и от взрывной волны, и от осколков. Ничего лучше просто не придумалось. Если у кого-то были идеи на этот счет, стоило со мной поделиться. Если бы я, — это уже в сторону Патрезе, — планировал спецоперацию, я бы не ограничился группой в зале. Непременно есть кто-то на посадочной площадке и по паре-тройке на каждом этаже. Женщины у них стреляли, мужчины, видимо, мускульная сила для погони и рукопашной. Связь у них тоже работает. Это чтоб вы знали, что нас ждет.

Что? Вы всерьез? Это еще не конец?

— К слову, — добавил Кирилл, — в свете сегодняшних сюрпризов я бы поостерегся садиться в свой флайер. Мало ли кто в нем порылся. Это модное заведение, случаем, не вам принадлежит?

— Нет.

— Жаль. Я думаю, нам было бы весьма полезно хоть немного представлять расположение выходов, уровней, лестниц...

Патрезе высокомерно ухмыльнулся:

— Я имел в виду — уже нет. Я продал его два месяца назад Деннису Лиланду. Добрая репутация этого местечка взлелеяна мной. И охрана мной нанята. Даже если он в сегодняшнем не замешан, Денни дорого обойдется вернуть доверие публики. При мне тут крупье гарантированно были чисты на руку, а официантки не спали с клиентами. И Безопасность, — он оглянулся на Норма, — была безопасной. Нравится это кому-то или нет, но Фомор перестает быть гаванью, независимой от общественного мнения. Вы говорите — через подвал? Никогда там не был, но, по-моему, дурная идея. Монолитные стены цоколя и запертые двери.

— Мы выиграли инициативу, — возразил Кирилл. — Лучше пусть они за нами следуют, чем мы будем наталкиваться на стволы в каждой щели. Выберемся на нижние уровни, возьмем такси или доберемся общественным транспортом. Ну а встанем у запертой двери — пробьем ее. Вон головой Норма и пробьем.

— Откуда у них оружие?

— Симфоджаз пронес под видом инструментов, — неохотно пояснил Норм. — Эти инопланетные флейты... бес знает, стреляют или поют. Не удивлюсь, если и охрану обманули. Скорее всего, сделаны под спецзаказ. Нет даже ничего удивительного, что оркестранты дают их посмотреть любопытным. Хех... плазменный тромбон! И я б подошел посмотреть. Я и поймал-то их, можно сказать, случайно: партнеры двинулись вбок, открывая дамам сектор на нас. Ну... не бывает синхронности в медленных танцах, где каждая пара — как одна во Вселенной.

— Любят вас, Патрезе, сограждане. Ценят.

— А вы мне завидуете, человек без фамилии?

— Нет, — сказал Кирилл, подумав. — Может, завтра. Но не здесь и не сейчас.

Лифт встал. Натали вздрогнула. Люди нашей формации, выросшие в пласталевых стенах, невольно трепещут всякий раз, когда перед ними открывается дверь. Внешняя среда может быть агрессивной. Почти наверняка враждебной. Ты сверяешься с датчиками, прежде чем войти в шлюз. В каком-то смысле Нереида стала ей больше родиной, чем даже Зиглинда: окна, простор и свет, даже если то был серый свет пасмурного дня... А ведь там еще были пепельно-розовые восходы и бирюзовые закаты. Нереида наполнила ее жизнь прилагательными. На Зиглинде были всё больше глаголы.

Вот только Нереида со всеми ее восходами и закатами оказалась нарисованной акварелью на мокрой бумаге. Злым силам не составило никакого труда скомкать ее, снова заперев Натали в герметичную коробку.

Кем нужно быть, чтобы ощущать себя частью пласталевых стен? А ощущать себя частью — нужно. Нельзя висеть в пустоте, как бы ни прельщала тебя свобода. Несовместимо с жизнью.

За створами обнаружился пустой лифтовый холл, темный после яркого света дорогого современного подъемника. Норм вышел первым, за ним — Патрезе. Кирилл вопросительно посмотрел на Натали. Время проявить решимость.

Шагнув вперед, она невольно отдернула ногу:

— Вода!

— Да, — согласился Император, — неприятно.

Пол, мощенный плиткой, был по щиколотку скрыт черной жидкостью, совершенно ледяной, если идти по ней в босоножках. Идти — громко сказано. Правильное слово — ковылять, вцепившись в локоть спутника и на каждом шагу рискуя переломать себе ноги.

— Подождите секунду.

Придерживаясь рукой за стену, Натали расстегнула пряжки. Босиком быстрее и проще. И ненамного холоднее. Вот только ступни ломает, хоть кричи, да разные назойливые мысли насчет животных с мокрой шерстью и голыми хвостами лезут в голову. Тысячелетние женские психозы, которым сейчас не место и не время. Никогда им не место и не время.

«Быстрей», — просигналил им Норм из коридора. Кирилл перешел на рысцу. Натали, поспешая следом, несколько раз пребольно ударилась пальцами ног о невидимые порожки. Хорошо им, мужчинам, в ботинках.

В одну сторону коридор уходил прямо и за угол. Вторую в нескольких десятках метров замыкала гладкая дверь с матовым металлическим покрытием. В ней сиял ослепительный разрез: кто-то с той стороны вскрывал ее техническим лазером.

Чертовы VIP-лифты слишком медленно ходят. Ничего не стоит обогнать их пешком. И ничего не остается, как со всех ног поторопиться по коридору, подальше от опасной двери.

Здесь экономили на освещении. Нет, разумеется, лампы тут были, но горели они через одну и тускло. Отсюда даже не видать, есть ли там выход, лестничная площадка или какая-нибудь дверь. Чем дальше, тем мутнее и серее свет. По бокам хлипкие двери, запертые на прочные замки. Потолок пересекают толстые балки. Стена не облицована, а просто покрашена, вдоль нее — толстая труба в изоляции. Изоляция прорвана в нескольких местах и тощей бороденкой свисает в лужу на полу. С нее и натекло. Дикое сюрреалистическое зрелище. Гнилая основа. Неужели Патрезе никогда сюда не спускался? Или... или он умеет с этим жить? Балансировать? Поворачивать к зрителю полированной стороной? Строить на зыбком, упаковывать тухлятину в цветную фольгу?

"Выпустите меня отсюда!»

Нe вслух. Вместо этого, спотыкаясь, она тащилась в мутный серый свет, стараясь не выпускать из виду маячивший впереди силуэт с саженными плечами. «Если кто и выведет отсюда, то только он. Остальные все во что-то замешаны, у них враги, которые могут нанять убийц, рилом с ними и стоять-то опасно, а мне нельзя, нельзя... Меня в другом месте ждут. А чтобы дождались, я вами всеми пожертвую». Стоп! Это тоже не вслух.

Ослепительный свет вспыхнул сзади, бросив вперед длинные черные тени беглецов, но только на мгновение. Сзади донесся грохот падения нескольких тел, плеск, вопли боли и проклятия. Коридор повернул, под ногами забренчали ступени железной лестницы, ведущей вверх. Откуда-то над головой пробивался и свет, но — далеко и, видимо, не из-за одного марша. Норм обернулся, чтобы подождать своих, и пропустил их мимо себя.

— Что за сюрприз? — одышливо поинтересовался Кирилл. — И надолго ли их займет?

— Меньше, чем хотелось бы. — Усмешка Норма сверкнула из темноты. — Галстук, растянутый на самом выходе, мелочь, а сколько им радости... Давайте наверх, живее. Я и не надеялся, что наши умники еще и лазер в воду уронят. Не все же мне женщин обижать...

Патрезе, проходя мимо бодигарда, посмотрел на Норма так, будто хотел немедленно предложить тому двойную цену. Но удержался. Все изрядно запыхались, прежде чем лестница вывела их к наружной двери.

Никто б не перепутал. Слово «Выход» было написано на ней большими красными буквами. И замок с щелью для магнитной карты.

— Нет, — сказал дон. — Безусловно — нет. Первым делом Деннис сменил все коды. Никто не пренебрегает основными правилами.

— Подумаешь, — ухмыльнулся Норм, погружая обе руки в карманы, — правила! Правила были на входе.

— А! — хором догадались Кирилл и Натали.

Он уже вышел. Они еще тряслись, задыхались, вздрагивали от шумов, печень кидала в кровь адреналин и сахар, а для «сайерет» приключение уже закончилось. По его знаку все поднялись на пролет выше, а налепить по периметру пластырь было делом двух секунд. Натали ожидала взрыва, но последовал лишь слабый хлопок, а затем Кирилл и дон Патрезе устремились в клубы пыли, торопясь на волю и увлекая за собой Натали. Норм немного задержался, но зачем — никому уже не было дела. То ли проверил погоню, то ли ее добил.

На улицу выбрались в узкой щели между уходящими ввысь зданиями, ощупью пробрались мимо переполненных мусорных баков и многометровых граффити. Небо между черными кубами корпусов, высоко над головой, от рекламной иллюминации было сливового цвета, а тут, внизу, приходилось идти босиком по сплющенным жестянкам и шелестящим пакетам, наступая то на мокрое и скользкое, то на мелкие острые камушки.

Правду ли говорят, будто раньше бутылки делали из стекла?

Ноги у Натали ослабли, больше всего хотелось остановиться, опуститься на колени и остаться тут, обхватив себя руками и упершись лбом в землю. Измученному телу эта поза казалась самой подходящей. Неизвестно, и.» каких сил она делала каждый следующий шаг. Наверное, виделось нечто постыдное в том, чтобы позволить считать себя слабым звеном.

Наконец вывалились из проулка на улицу и задрали головы, глядя на_огненные трассы воздушных магистралей.

— Пойду, — сказал Кирилл, — поймаю такси.

И пошел налево, к краю тротуара. Натали прислонилась спиной к стене, пытаясь снять с гудящих ног хоть часть тяжести тела.

— Полста, — предложил, приглядевшись, подгулявший прохожий.

Она даже не поняла, о чем речь, а Норм легко, в четверть силы, смазал того по лицу, и никто ни на кого как будто не обиделся. Обычная улица, в точности как на любой из планет, ярко освещенная фонарями и фарами, и женщина в вечернем платье, с грязным лицом и окровавленными ладонями может стоять тут босиком, если находит это сексуальным.

Сил оставалось столько, чтобы моргать на свет, не больше. Девчонка лет семнадцати окатила их струей грязной воды из водяного пистолета и умчалась, хохоча от собственной безнаказанности, на двухместном мотофлайере, держась в каких-нибудь полутора метрах на мостовой. Досталось в основном Патрезе, усталому, старому и одинокому.

На сегодня — все! Мне не надо понимать эту уродскую планету! Мне тут не жить!

В первую очередь — шерстяные носки! Огромные, мягкие, пушистые, теплые носки на ступни-ледышки, которые не чувствовали боли и в которых уже почти не прощупывался пульс. В поисках носков Натали вывернула на пол всю сумку, попутно обнаружив в ней рубашку из клетчатой фланели и узкие трикотажные рейтузы с начесом. Сгребла все это в неряшливый ворох и устремилась в ванную: горячий душ, почти кипяток, спасет ее...

Заперто. Облом, как сказал бы сын. Норм успел раньше. Не слишком вежливо с его стороны, и не слишком умно с ее — торчать тут под дверью. Пришлось со всем барахлом тащиться в рубку, делая вид, что... впрочем, неважно. Никакого вида делать не пришлось, потому что Кирилл был до крайности озабочен напичкать ее адсорбентами. Три или четыре угольные таблетки и еще ложку масла и два стакана горячего молока. Непонятно, что он имел в виду, но еж, в который от всей этой стрельбы и нервов превратился ее желудок, кажется, пришел в доброе расположение духа. Исчезла навязчивая, раздражающая боль, и, расположившись на диванчике, Натали, не смущаясь присутствием императора в потрепанном смокинге, натянула носки.

— Кирилл, вы уже проверили координаты?

— М-м-м... признаться, нет. Я пытаюсь выяснить, как давно был нанят этот оркестр. До того, как наш друг продал столь респектабельное заведение, или уже после того, как Деннис Как-Его-Там купил его. Это дало бы нам ответ на многое. Мне хочется избежать пальбы в дальнейшем.

— А смысл? Патрезе остался позади...

— Пока неясно, кто был мишенью убийц. Как выяснилось в процессе беседы, никто из нас — ну, кроме, возможно, Норма, если ему вдруг есть что скрывать! — не сохранил инкогнито. Вы же не станете отрицать, что кое-кому будет проще, если Император Зиглинды перестанет существовать не только как номинальная, но и как потенциальная фигура?

Натали отвлеклась. По понятной причине все ее внимание было приковано к двери душевой: отсюда, из рубки, просматривались все входы и выходы. Игрейна переговаривалась с Нормом через щель, от значительности аж поднимаясь на цыпочки.

— Мэм, — сказала она, входя в рубку, — мне нужен пинцет, сканер, хирургический клей, эластичный бинт и еще чем обеззаразить рану. И если найдется местное обезболивающее, — тут она понизила голос, — я была бы признательна. В нем уймища осколков!

И никто из нас не заметил? Оставили кровавые дела ребенку? Натали, сорвавшись с места и предоставив Кириллу рыться в его аптечках, ринулась в санузел, и только возле самой двери притормозила.

— Я умею оказывать первую помощь и крови не боюсь, — гордо заявила девочка, проходя мимо.

А вот Натали, признаться, боялась. Хотя тоже умела. Обязана уметь, как пацанья матушка и бывшая стюардесса. Но помочь позвали не ее. Спасибо, хоть дверь перед носом не захлопнули! Норм, во всяком случае, глянул в ее сторону диковато. Судя по количеству окровавленных тряпок в мусоре, тут впору службу спасения вызывать.

Что она видела дальше — затруднилась бы ответить. Слышала, как звякало стекло о фаянсовую раковину, как струилась вода. Красные пятна на белом и сдавленное шипение — от боли. Сдержанные — шепотом! — порицания Игрейны и попытки оправдаться: все же правильно, рука левая, мякоть, все другое было бы хуже. Бок... ну а что — бок? Уйти и оставить их только вдвоем было бы нечестно.

— Нас можно резать, — приговаривала Игрейна, — мы и в лице не изменимся. Нас можно лазером жечь, мы будем изображать из себя этого... как его, древнего?.. а, Сцеволу. И куда только девается ваше мужество при виде пузырька со «щипалкой»?

— УФ-антисептик — и наше мужество остается при нас, — высказался капитан «Балерины» из-за дамских спин. — Режущее оружие — фу, как это брутально! Лазер — вот оружие современности, он и наносит рану, и дезинфицирует ее. А «щипалку» придумали женщины-садистки, чтобы смотреть свысока. Мать Безумия, ты что, весь потолок в себя собрал?

— Ультрафиолет убивает далеко не все бактерии, — возразила Игрейна. — На многих обитаемых планетах есть микрожизнь, которой совершенно наплевать на излучения. Даже жесткие.

Смотреть свысока. Угу. А он еще лучше, чем... Н-да, какая ерунда лезет в голову. Нет, по жизни это, конечно, не ерунда, всех касается, все под этим ходим, но — не вовремя!

Люблю, когда тело выглядит твердым, отлитым из бронзы.

Наконец все стало так, как оно должно быть. В том смысле, что женщина просыпается первой и готовит завтрак. Кто-то ощущает полноту жизни, только убегая темными подвалами и пригибаясь под обстрелом, но, спасибо, я лучше сырники пожарю. Можно, конечно, попросту .залить мюсли йогуртом, но в холодильнике нашлась упаковка творога и сухофрукты. Пять минут незначительной возни — и готова горка аппетитных горячих кругляшей с изюмом внутри. Все ж не сухомятка. Взрослые, судя по личному опыту, с удовольствием едят то же, что и дети. К тому же у нас тут есть и дети, и раненые, и подозрительные на язву — в ассортименте.

Кирилл, заспанный и помятый, разбуженный запахами, втянулся в кухню, нагрузил сырниками одноразовую тарелку, поколебался между сметаной и джемом, в результате залил их тем и другим, прихватил кружку с кофе и вернулся к себе в ложемент. Сырники он брал рукой, обмакивал в сметану, затем — в джем и отправлял в рот целиком, не отрывая глаз от монитора навигационной деки, и при этом время от времени что-то вбивал в клавиатуру — медленно, тыкая указательным пальцем левой руки.

Второй явилась Игрейна, против обыкновения какая-то вялая, взяла только парочку сырников, отговорившись тем, что с утра обычно много не ест, и убралась на диванчик в рубку. Вздохнув, Натали напомнила себе, что детское «невкусно!» не следует принимать всерьез.

Последним проснулся раненый герой. Протиснулся вдоль стены в дальний угол, чтоб не шевелиться лишний раз, других пропуская, покорно принял сырники и ковырялся в них вилкой. И сразу стало ясно, что физиологически объем этой кухни рассчитан на двоих.

Запах кофе щекотал ноздри, и язва там, или нет, а Натали рискнула сделать себе кружечку и присела напротив, на полпути от стола к плите: если что понадобится.

А и не скажешь, что десять часов назад из него полкило стекла вынули. Пластика естественная, если и бережет рапы, то — неощутимо. Под свежей футболкой бинтов не видно, и выражение лица как у любого мужчины с утра пораньше: уже ходит, но еще спит.

— Норм, — решилась Натали, — у вас есть дом? Или вы всегда вот так? На коврике перед чьей-то дверью?

— Дом? Ну... дом! — На растерзанные вилкой сырники было страшно смотреть. — Да, пожалуй, что и вот так. Дом — это значит женщина, дети, без них не дом, а так логово. Пещера. А что я могу дать женщине? У меня совершенно другая точка внутреннего равновесия.

— Вам тридцать... э-э-э...

— ...семь. Странно было бы в эти годы уходить на параллельный курс. Да и незачем. Не хочу показаться хвастливым, но я в прекрасной форме. Вчера никто не сделал бы большего.

— А вы выбирали себе род занятий и стиль жизни однажды и навсегда? Вы что, не знали, что однажды вам стукнет тридцать семь?

— В двадцать лет, — сказал Норм, положив вилку и глядя собеседнице в лицо, — ты уверен, что не доживешь до столь глубокой старости,

— Мы все делаем вид, будто у нас есть выбор, — сказал он ей же, но уже в спину. — Для нас это вопрос самоуважения или, если хотите, собственной значимости. Тогда как выбора, в сущности, нет. Всегда найдется тысяча причин, почему мы должны делать то, а не это. И где-то даже проще твердо про себя знать: ты просто не можешь поступить иначе.

Ничего не слышно, зато виден каждый жест, сопровождающий каждое слово. Спорят о важном, о жизненном: женщина наклоняется, безотчетно прижимает руки к груди. И этот ореол света, внешнее проявление пылающего в ней внутреннего огня, окутывает ее, и сразу становится ясно, к чему у них идет.

Я ее теряю.

И не смотреть бы, а не смотреть нет сил. Что она нашла в этом лбе? Центнер мышц? Или, может, она думает, что он лучше ее понимает? Тоже гонится за ребенком. Или это естественное женское сочувствие к раненому? Ага, а теплая дрожь воздуха, когда они сидели там вдвоем, под конусом света, когда его еще не за что было жалеть, а я вел с Патрезе словесную партию в шахматы? Может, им было до тебя дело? Ничего подобного, ты и тогда был только шофер.

— Знаете, — сказала Игрейна сзади, с диванчика, — мне тоже хотелось, чтобы Брюс играл со мной одной. Ну, то есть, не то чтобы хотелось: такие вещи отсекаются моим контрактом. Но я иногда думала, каково это, когда хочется.

— Это как — отсекаются? — Кирилл поставил тарелку на деку и обернулся.

Девчонка сидела на диванчике с ногами и смотрела на него так, будто видела насквозь и забавлялась. Нет, ну женщины, они, понятное дело, инопланетяне. Но не настолько же!

— Как можно отсечь контрактом... ревность? Зависть? И что еще в таком случае включает этот контракт?

— Ничто не может нарушить у Мари чувство исключительности. Она должна побеждать во всех играх, лучше всех одеваться, и все мальчики влюблены только в неё, Спорим, вам знакомо, когда вас все пропускают вперёд?

— Знакомо, предположим. Но это неправильно.

— Разумеется, неправильно. Но таковы правила, против которых мы с Нормом не можем лезть. Мы можем их только обходить. Оставить отпечаток личности, скажем, который наложится на всю ее жизнь. У вас есть такой отпечаток?

Кирилл открыл рот и закрыл его.

— Сколько тебе лет? Нет, по правде?

— Технически — двенадцать. Что же до психики — вы ведь это имеете в виду? — господин отец Мари покупает только лучшее. Его мои харак... рекомендации устроили.

— И ты хочешь сказать, будто бежать вторым номером тебя не раздражает?

— Раздражает?.. Как это?

Кириллу захотелось стукнуть ее за ее улыбочку.

— У него кто-нибудь есть?

— Я не знаю. Я, — Грайни подчеркнула, — не знаю. Это, впрочем, ничего не значит. Норм — он из тех, кто называет кошку кошкой, даже если споткнулся об нее и упал.

— Как это? А!

— Если он считает, что в какую-то часть его жизни не следует совать нос маленьким девочкам, мы и не пролезем, как бы ни любопытствовали. У его контракта тоже есть свои непреложные условия.

— Да-да, я понял, папенька Мари покупает только лучшее. А мне, — решил капитан, ощутив прилив крови к ушам, — этот хмырь по барабану.

— Норм — он хороший.

— Даже слишком. Эй! Идите сюда, я тут ночью кое-чего подсчитал. Вам будет интересно.

Прибежали как миленькие. Игрейна потеснилась на диванчике ради Норма, а Натали прихватила с собой табуретку. Так. О главном надо думать, капитан, о деле, а не радоваться, что диванчик тесен для троих и вот эти двое хоть сейчас не оказались рядом, не соприкасаются плечами и бедрами, обдавая друг дружку жаром.

— Я сразу отказался от мысли, что тут записан код гиперсвязи, — начал он. — Не так уж много в Галактике трансляторов гиперроуминга, и все они контролируются правительствами. Ну, или почти все, если вспомнить Патрезе. В любом случае едва ли посредник может рассчитывать, что у того, кто исполнил заказ, есть выход на связь нужного уровня. Получить-то сигнал можно на любом стандартном устройстве, но упаковать и отправить — для этого нужна станция.

Норм сделал жест, подразумевающий, что технология ему известна.

— Патрезе располагал таким выходом.

— Больше не располагает. И, к слову, если я понял правильно, МакДиармид не собирался пользоваться техническим парком своего старшего партнера. Он назвал детей «своей удачей». Значит, у него есть возможность выйти на покупателя самому. И эту информацию он вычитал в тех же цифрах, которые сейчас у нас на руках. Я все же проверил по справочнику: под такими кодами обитаемые секторы не числятся.

— Это же ничего не значит, — сказала Натали неуверенно. — Вспомните... двенадцать лет назад на Зиглинду напали именно из такого сектора. Того, что считался пустым и использовался как свалка. Станционная форма жизни. Да что там: достаточно прыжкового корабля...

— ...и он будет висеть в ожидании, вдали от всех баз, пока некий Брюс Эстергази не попадет в руки людей, которые не против его продать? Мой мозг отказывается воспринимать великую ценность подобной сделки. Не могу сказать, что такие вещи не практикуются, когда надо передать левый груз или диктатора в бегах. Но это не делается без предварительной договоренности.

— А не могут это быть сами координаты точки выхода?

— Я не знаю ни одной системы, которая могла бы представить их таким образом, а я знаю их все, поверьте.

— Но вы не позвали бы нас, если бы у вас не было никоей идеи, не так ли?

— Вы, Норм, ловите мои мысли на лету. Это, конечно, удобно, но — настораживает. У вас сейчас есть шанс рассказать нам правду. Мы ничего о вас не знаем, кроме того, что вы до невозможности круты. Колитесь.

Торжествующим жестом Кирилл сложил руки на груди. Тому некуда отступать. Некуда!

— До определенного момента моя история не представляет для вас интереса, — медленно произнес Норм, — Я несколько лет провел в тренировочных лагерях. По результатам тестирования был включен в состав особого подразделения Федерации. В реальные боевые действия вступил во время зиглиндианского конфликта. Наше прибытие спасло планету от уничтожения конкурирующей формой жизни.

— Я до сих пор полагал, что Зиглинду спасла стойкость и беспримерный героизм ее Вооруженных Сил, а также нестандартность некоторых решений руководства,

— Вооруженные Силы у них были что надо, — согласился Норм. — И Назгулов, — Натали вздрогнула, — я видел в деле. Впечатлен, что и говорить. Но к моменту нашего прибытия ВКС Зиглинды были настолько истощены, что могли держать только оборону близкого радиуса.

— Да вы бы еще дольше шли!..

— Наше прибытие позволило перенести бои на территорию противника.

— И ЗО на этом неплохо заработало, угу.

— У нас не политический спор, господа, — вмешалась Натали с отчаянием в голосе. — Там все закончено, слава высшим силам.

— После Зиглинды участвовал в спецоперациях против сепаратистов на Лорелее, Патриции и Ясоие.

— Тех, карательных? — Кирилл был сама невинность.

— Уж куда направляли. Некоторое время работал в антитеррористической бригаде «сайерет» без места постоянной дислокации. Получил звание сержанта. Уволен без пенсии и выходного пособия.

— А причина увольнения?..

— Ложь.

— Ого... Как это?

— Это личное и не затрагивает общие интересы.

— То есть как это? А если вы и нам как-нибудь гибельно наврете?

— В том, что касается общих задач, я честен. А о прочем умолчу — это разные вещи.

— Да я, в общем, понял все, что мне требовалось, — поспешил уверить его капитан. — То есть потом вас подобрал папенька вашей маленькой барышни, дал вам работу, в которую вы вцепились, и теперь сами вылезете из шкуры, чтобы ее сохранить, и других вытряхнете. Так?

— Примерно.

— Вот и славно. Потому что это было важно. — Кирилл постучал световым пером по планшетке деки. — Я имею в виду вот эти цифры. Потому что если я сейчас озвучу, что они значат, мы вступим на скользкую почву, где с каждой стороны — чьи-то секреты. И мои, и уважаемой леди. Какие-то из них сохранить не удастся. Лучшая страховка от того, чтобы человек со стороны не использовал наши тайны по своему усмотрению, как мне кажется, состоит в том, чтобы обменяться секретами.

— То есть вы знаете, что там написано?

— Да. Это такая мулька в нашей... кхм... антиобщественной среде контрабандистов. Первая строчка — вектор гиперпрыжка, его длина и направление в том разжеванном и переваренном виде, в каком его можно забить в компьютер, не задавая последнему никаких расчетов. Нет координат в системе — нет и доказательств.

— И вы с самого начала знали правильный ответ, — подытожил Норм.

— Естественно. Имею я право на маленький спектакль, хотя бы в отместку? Я, может, тоже хочу внимания. Женщины, конечно, обожают мышцы, но некоторых привлекают и мозги.

— Длина и направление... А начальная точка?

— По умолчанию — центр цивилизации, — Кирилл расплылся в широкой улыбке, каковую на Зиглинде нынче называют «предвыборной». — Фомор-р-р-р! А вторая строчка — местные координаты связи.

— И?..

— И?..

— Норм, — спросила Натали, — как фамилия отца Мари? Вы же сами понимаете, нам необходимо это знать. Если вы скажете, мы поймем, что связывает вашу девочку и моего сына.

Парень набычился:

— Это не обмен, — сказал он. — Это игра в одни ворота. Вы мне даете на себя общую информацию, а от меня хотите конкретную. Да еще ту, что нарушает условия контракта.

— Если я беру вас с собою дальше, — процедил сквозь зубы капитан, — вы имеете шансы по уши вляпаться в мою конкретную информацию. Которая для меня ничуть не менее важна, чем для вас — вопросы трудоустройства.

— Фамилия Мари — Люссак, — Игрейна сказала это так неожиданно, что взрослые замолчали. — Пусть меня увольняет... если успеет.

Норм слегка переменился в лице, а Кир присвистнул.

— Маловата нам становится Галактика. Господин Люссак — председатель коалиционного Правительства Зиглинды. Фактически самая весомая фигура в том секторе на сегодняшний день и не последний авторитет во властной верхушке Земель Обетованных. А этот вот вектор, — он ткнул пером в разбросанные по монитору цифры, — упирается туда же. Где-то там сидит посредник, достижимый по местной связи, который, по всей видимости, способен предложить Мари отцу за достойную ее цену. Я не вижу здесь особенной загадки. Но вот кому и зачем понадобился Брюс Эстергази? На кого расставлен этот капкан? Мэм, меня терзают недобрые предчувствия.

— Хотите сказать, цель этой операции — вы?

— Они, кто бы они ни были, не могли знать, что я полечу за Эстергази-мелким. Знаете, их так называли: Эстергази-старый, Эстергази-старший? Ваш Рубен был Эстергази-младший. Я ведь сукин сын, согласно официальной версии. И я это мнение ни разу не опроверг. Если это комбинация по извлечению из небытия фигуры, которая сама не рвалась извлекаться, то... то слишком многие важные пункты допускали в ней двойственный или тройственный выбор. Не понимаю... — Он постучал пером по зубам.

— Но, — напряженным голосом спросила Натали, — ми летим?

— Летим? Да, пожалуй. Другого варианта все равно нет: лететь туда и попробовать либо добраться до посредника и взять его за жабры, либо перехватить Инсургента, который тоже летит туда с товаром на продажу. Далеко. Даже гипером не меньше трех суток. Думаю, мы окажемся на месте раньше Инсургента. Правда, если иметь дело с его пушками, я хотел бы... А, ладно, это потом.

— Это все, что мы можем сделать?

И этого-то много. Но разве мать оценит?

Нечего, совершенно нечего делать. Три дня до того, как народ даже думать примется дальше, а не то чтобы что-то делать. А жажда действия буквально нож к горлу прижала. Предложили бы вернуться под обстрел — согласилась бы с радостью, лишь бы только дать нагрузку мышцам и мозгам.

Кирилл, после того как запустил «Балерину» в прыжок, погрузился в себя, и некоторое время можно было наблюдать существование последнего в Галактике самодержца в его естественных, так сказать, условиях. Он, кажется, перестал обращать внимание на гостей, а сам частью дремал, частью размышлял о чем-то, и взгляд у него был мутный, отстраненный. Ложемент, с которого он не слезал, до странности напоминал трон, вокруг которого в продуманном рабочем беспорядке простиралась Империя. Понятно. Дело вышло на его личный интерес, и ему надобно все пересчитать. Игрейна, посидев в рубке, удалилась в их с Натали общую каюту, чтобы поваляться с книгой, а Норм, тот вообще убрался в «сундук» и, кажется, заперся там. Его Натали понимала больше, чем кого-либо: сон лечит, а парень явно вознамерился поставить себя на ноги в кратчайший срок. Очень любезно с его стороны, если учесть, кто у нас тут главная ударная сила.

Он видел Назгулов. Он был там! Они, считай, косвенным образом соприкоснулись где-то там, в прошлой жизни. Спецназ Земель Обетованных пришел на помощь Зиглинде через несколько дней после того, как Натали демобилизовали. Может, они даже базировались на «Фреки» — «Прожорливом». Места там, помнится, в ее времена было полно.

Промаявшись несколько часов на диванчике в рубке, перелистав все журналы и не прочтя в них ни строчки, переменив все возможные позы и не найдя покоя ни в одной из них, Натали все же решилась побеспокоить соседку и осторожно вернулась в каюту.

Игрейна валялась на животе, в пижаме, болтая в воздухе босыми ногами. И видеокнига перед ней была выключена.

— Ты не спишь?

— Я думаю.

— Ты пила сироп от мигрени?

Девочка помотала головой и заправила белые пряди за уши.

— Мне не надо. У меня снижена чувствительность, и никогда не болит голова.

— Что-то бледненькая ты.

Девочка дернула плечом.

И худенькая. В самом деле, даже на «Белакве» Грайни выглядела много здоровее. И даже в медотсеке, после того как спецназ Нереиды освободил заложников. Мы слишком заняты своими проблемами, которые важные, спору нет, но есть какие-то вещи, которыми нельзя пренебрегать даже в ослеплении самыми святыми чувствами. Есть что-то, чем ты не можешь платить за своего ребенка. Так, не надо громко. До «своего ребенка» пока не дошло. Пока речь идет только о собственном материнском спокойствии. А это значит, что одинокий ребенок рядом не должен остаться без внимания, даже если она никому тут не дочь... и слишком уж умна.

— Иногда я сомневаюсь, кто в вашей команде главный.

— О, конечно, Норм. Он подписывает документы, и кредитные карточки у него. Но совещательный голос у меня есть, и я знаю, что меня всегда выслушают.

— Как ты решилась сказать про Мари Люссак?

— Надо было сказать. А ему... у него и так над головой собралась настоящая грозовая туча. Господин Люссак — очень сложный человек. Его гнев в отношении меня будет, я думаю, не столь сокрушительным, как если бы Норм оказался в чем-то виноват. У нас не было никого, пока мы не встретились на этой работе. И теперь у нас пот никого, кроме друг друга. Так что если уж мне делать доброе дело, пусть Норм будет его наследником.

— Ты ведешь странные речи, дитя.

— Угу, — та ухмыльнулась. — Сегодня меня уже спрашивали про реальный возраст.

Натали присела на краешек широкой койки. Если рубка воплощала представления хозяина о правильной организации дел, то его спальня, видимо, отвечала его потребностям в комфорте. От верхнего белого света тут отказались, вместо него в изголовье был встроен небольшой желтый ночник и еще боковая лампа, ориентированная таким образом, что скучный панельный потолок терялся в таинственном сумраке. Игрейна лежала поверх толстого стеганого одеяла, крытого цветными лоскутками, среди подушек, наваленных кучей. В стенных выемках валялись видеокниги, в основном детективы, и музыкальные инфочипы, которые при общей полутьме могли сойти за сокровища, рассыпанные по полкам склепа.

— Что с тобой происходит, Грайни?

— Ничего. Ничего такого, про что я не в курсе. Пожалуйста, не берите в голову, мэм.

Грайни вытянула вперед руку и опустила на нее голову. Веки ее сомкнулись. Где-то Натали вычитала, что для психики полезно смотреть на спящих детей. Тоже мне открытие — для матери!

Натали потушила боковой свет, оставив гореть ночник, и пару минут бессмысленно стояла у двери, глядя на узкую босую ступню в складках лоскутного одеяла. Здесь душновато. На любом космическом судне — душно, и также было в комнатах-коробках Зиглинды, и в жилых отсеках на «Фреки». Только на Нереиде она поняла, что такое свежесть. И простор. И свобода. Даже если все это одного серого цвета.

Ничто хорошее не дается надолго.

Она вышла в туалет, обнаружив, что Кирилл перевел «Балерину» в ночной режим. Весь верхний свет был погашен, лишь в кухонном отсеке осталась подсветка для того, кто, может быть, проголодается ночью, — чтобы не гремел и не будил отдыхающих. В рубке тоже было темно, светились лишь дежурные мониторы. В командирском ложементе на фоне слабого мерцания просматривался неподвижный черный силуэт.

Несколько секунд Натали стояла в коридоре наедине с «Балериной», которая одна, казалось, не спала, неся их сквозь всю немыслимую топологию пространства, которую можно более или менее адекватно объяснить только высшей математикой. Потом повернулась и постучала не в свою дверь. Та отворилась, и Натали ступила внутрь.

* * *

Так гибнут желанья в неистовой схватке, мужское и женское гибнет, рождается — просто людское...

С. Дилэни. «Падение башен» (Перевод Е. Свешниковой)

Время, место и сделанный шаг таковы, что в объяснениях не было никакой потребности. Двоякое толкование исключалось. Герметичная дверь беззвучно сомкнулась за спиной, темнота стала полной, населенной лишь дыханием — ее и другим, — и на все сомнения остался один миг — между двумя ударами сердца, но тратить его на ерунду оказалось бессмысленно, ибо собственная инициатива выбила из Натали дух.

Сомневаться следовало с той стороны двери.

Потому что, когда ее притиснули к стене, подхватив под бедра, каким-то образом всего одним движением приведя в беспорядок и одежду, и волосы, и напрочь сдернув весь «низ», головной мозг передал управление спинному, а тот на все с готовностью согласился.

У «возраста цинизма» есть свои преимущества, и главное из них — многого не ждать. Никаких «завтра», никаких «навсегда», никакого ложа из роз. В этом возрасте «я люблю» относишь к уютному дивану, к упорядоченности вещей и отношений, к ежедневному возгласу из прихожей: «Мам, я дома!»

Нет, пожалуйста, об этом — только не сейчас!

...Не сейчас, когда руки вцепились в плечи, а ноги обвились вокруг поясницы, и ты мотаешь головой, как взбесившаяся лошадь, в поисках воздуха — хотя бы глотка! — избегая ищущего рта, который ловит лишь пряди волос, липнущие поперек лица к разгоряченной коже.

Я не должна делать это сейчас, когда Брюс... А когда еще?

...Затем на полу, на скомканном одеяле, в двух-трех самых простых, но эффективных позах, снизу и сверху, по полной отыгрывая программу «Двенадцать лет без оргазма» тем более неистово, что где-то за подкладкой бушует комплекс вины, и потому только молча, что за переборкой — девочка, которая понимает слишком много. С детьми, с ними даже простейшее устройство на батарейке не заведешь: у кого есть дети — те знают! Найдут! Наткнутся, пройдя по мистической цепочке невероятных случайностей и совпадений. Может, гражданка свободной Галактики и выпутается, сделав каменное лицо и заявив о своей сексуальной свободе и праве на удовлетворенность, но не рожденная на Зиглинде. Нам... нам не подходит ничто, кроме мужчины! «Мама, что это?» То-то ведь стыда не оберешься.

Кстати о стыде. Надо бы выбраться отсюда пораньше. Пораньше... Никто и не узнает...

Увериться, будто твой мир обрел точку опоры, любить свое кресло и плед, горку инфочипов с видеодрамами, завтрак и ужин, проводить бесконечное время с каталогами детской одежды, развивать вкус и манеры, обустраивать гнездо, оставив дела мира идти их чередом, — и оказаться космическим телом в пустоте, объектом в системе взаимных притяжений. Войти в атмосферу — и вспыхнуть.

...В могучих объятиях, словно в кольцах Лаокоо новых змей. Эстергази сами научили: тычешь пальцем и говоришь: «Это!»

Двенадцать лет. Все равно что вторично потерять девственность!

* * *

...в года, как Ваши,

не чувствами живут, а головой.

Ой!".

Частично Шекспир, «Гамлет»

Обрекая себя на проживание в кресле пилота, Кирилл и не подозревал, что проку от его самопожертвования — одна лишь задница, отлившаяся в форму ложемента. От сна в неудобной позе болело все. Будь она неладна, эта рыцарственность, которую все одно никто не ценит.

Яичница с беконом и кофе. Придумайте более чувственный утренний аромат! Глаза разлепились сами собой, взгляд устремился на сцену... то бишь на кухню, где с утра хозяйничал Норм.

Спокойный, деловитый, свежий. Белая футболка обтягивает торс, и, к слову, ей есть что обтягивать. Он, Кирилл, сказать по правде, всегда завидовал фактурным ребятам. А этот еще и в движениях точен и скуп... грациозен — вот правильное слово. У этого точно ничего не болит.

Э?

Если бы не он, мы бы все были... кхм... здесь мне по сценарию полагается испытать дружеские чувства. Однако погодим пока. Парень сказал о себе достаточно, чтобы я сообразил: тут я выбираю.

Затем появилась Грайни, против обыкновения непричесанная и в пижаме. Обязательный для всех утренний нырок в туалет, затем — на кухню, где она тоже не задержалась. Только взяла стакан молока и тарелку с горкой тостов. Для себя и — к удивлению Кирилла — для него и принесла все это в рубку. С вчерашними сырниками, ясное дело, не сравнить: есть разница между мужской стряпней на скорую руку, чтобы только заглушить голод, и женским священнодействием, чуть не тантрическим, с ритуальными формулами оберегов и приворотов... ну, или ты хотя бы можешь придумать себе, будто они там есть. А как же иначе, если женщины готовят для сыновей?

Он сморгнул и подобрал челюсть. Было что-то ошеломительно неправильное в утреннем явлении Натали. Она обычно совсем не такая румяная, обычно она смотрит прямо, не опуская глаз: мол, делаем одно дело. Она никогда не причесана с утра так тщательно.

Она, черт побери все, обычно выходит из другой двери!

Стоило отвести глаза, и они сделали это. Это — что? Под языком вертелась дюжина подходящих глаголов, но все они были как колючки, которыми бронированную шкуру Норма, само собою, не пробьешь, а обращать гнев на даму... ну, не в такой же форме!

Такая белая кожа, она, должно быть, светится в темноте, а бедра у нее шелковые на ощупь... с внутренней стороны. Я мог бы потратить неделю только на то, чтобы касаться ее кончиками пальцев, а этот... У-у-у, самец-победитель! Хотя... какой он, к фоморам, самец? Может ли быть так, что она не знает?

Рубен познакомил нас двенадцать лет назад, но я совершенно ее не помню! Наверное, это потому, что тогда у нее были короткие волосы. Надо было утратить Зиглинду навсегда, чтобы влюбиться в зиглиндианку?

Кирилл сморгнул. Два блестящих голубых глаза смотрели на него в упор, из больших и указательных пальцев как будто само собою сложилось сердечко. Ребенок? Черта с два! Это группа вражеской поддержки! Чертов маленький манипулятор. Все, что она говорила, косвенным образом к тому и подталкивало.

Мы все психопаты, те, кто вырос в стальных коробочках Зиглинды. Мы и сами про себя это знали, но когда мы с нашими фобиями вышли в Галактику, то сами изумились, как невинно они выглядят по сравнению с тутошними махровыми цветами.

Как вы думаете, ребята: если я только шофер, то, может, мы приехали? А вот и высадил бы в ближайшем космопорту: пусть добираются попутками, если бы не... Подумаешь, баба. Подумай о другой. Об Адретт, к слову. О Харальде. Дух Рубена, вообрази, укоризненно качает головой рядом.

Рубену хорошо качать головой, ему девчонки и при жизни не отказывали, да и потом...

К тому же нет у него никакой головы.

Дышите глубже, Ваше Никчемное Величество, и попытайтесь сделать вид, что вас вполне убедила китайская драма, которая разыгрывается тут на фоне белого кафеля. «Передайте соль», «ах, какой замечательный кофе», «если что и случилось нынче ночью, то дальше мы это с собой не возьмем»...

— Эй, доброе утро! — воскликнул он фальшивым насквозь голосом, выдираясь из кресла. — Я тоже хочу. Яичницы, в смысле.

Яичницу дали и как будто примолкли, когда он вошел. Ну что ж, если не о чем говорить, всегда можно говорить о работе.

— В хорошенькое местечко превратилась Зиглинда при новой власти, — заявил Кирилл, набивая рот. — Чтобы в прошлой жизни тут детьми торговали? Сидит посредник прямо в орбитальном пространстве, а правительственные станции его ни запеленговать, ни ущучить... Хотя, справедливости ради, правительственных станций у них теперь намного меньше. У них теперь независимая пресса... и такая же связь.

— Хотите сказать, на всех планетах Федерации у преступников развязаны руки? — не поверила Натали. — То, что произошло на Нереиде, — я имею в виду рейд МакДиармида — норма?

— В Галактике нет вещей, которые нельзя было бы купить... или сделать на заказ. Так, Норм?

— Я предпочитаю думать, что в Галактике еще остались вещи, которые делать нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Ну да, я вас понял. Этика как почва под ногами. Сами до этого дошли или у вас нет выбора?

Норм чуть улыбнулся — уголком рта:

— Выбора никогда нет.

— Так я и думал. Нет, на самом деле Земли хоть и держат Зиглинду в зубах, но еще не слопали. Она слишком недавно в составе Федерации, это вам не какая-нибудь Лорелея, где демократия может показать зубы без существенного ущерба для имиджа. Тут люди еще помнят старое, возможные варианты для них реальны. Есть с чем сравнивать. К тому же большинство функционеров на ответственных должностях выдвинулись либо в войну, либо вовсе при старом режиме. Зиглинда, фигурально выражаясь, тектонически молодая формация. Если Люссак и склонен закручивать гайки, здесь ему следует делать это с аккуратностью. В такой неустойчивой ситуации в отношениях между ведомствами — особенно на стыке полномочий! — полно неразберихи. Это я все к тому, что да; сидит какое-то чмо под носом у спецслужб и приторговывает себе запрещенным товаром. И управы на него нет, потому что и документы у него в порядке, и права человека, и свобода бизнеса, и вообще он — общество с ограниченной ответственностью...

— ...поубивал бы, — согласился Норм. — Однако и в прежние времена Зиглинда не брезговала поставлять вооружение всем конфликтующим сторонам. Нет?

— А кто здесь невинен? — оскалился Кирилл. — Взять, к примеру, Шебу...

Норм замер в нелепом полуобороте, поставил чашку на стол подальше от края и повернулся к столу с преувеличенной осторожностью. Натали... А Натали обратила вопрошающий взгляд на него, а не на Кирилла со всеми его драматическими паузами. Кому нужны тут его паузы!

— При чем тут Шеба?

— Потому что именно Шеба запатентовала искусственный интеллект на основе нейронной сети. Формально выражаясь — робота, которого не отличить от чело-века при помощи сканера или скальпеля. Неуникальную личность, поставленную на конвейер, генетически выращенную из донорской ДНК и запрограммированную в соответствии с требованиями заказчика. Естественно, первым образцом, выброшенным на рынок, стала модель «суперсолдат», а первая промышленная партия была выпущена как раз во время зиглиндианского конфликта. Не думаете ли вы, будто они дали нам людей?

— Не слишком ли подробно для доказательства аморальности обитаемого мира, Ваше... Кирилл?

— Сниженная болевая чувствительность. — Пар, выходя, оставлял чувство неизъяснимого, почти физиологического наслаждения, и такое же удовольствие Император испытывал, глядя на бронзовую античную маску напротив. — Ускоренные бессознательные реакции. Регенерация, которая кажется нам невероятной. Треть из них были, помнится, женщины. Разумеется, конструкты совершенно стерильны: у разработчиков хватило ума не запустить новую эволюционную ветвь. Меня всегда удивляло, за каким хре... простите, леди... им оставили половое влечение? Оказывается, это как-то связано с агрессивностью. Не буду спорить: военным психологам виднее. Гражданских прав у них нет, ни в одном из миров они не признаны людьми. Именно из них Галакт-Пол комплектовал «сайерет». Сколько вам технически лет, Норм? Двенадцать? На какой срок запрограммирован ваш жизненный цикл? Когда ваш метаболизм взорвется? Дотянете до сорока? «Р» перед вашим именем — значит ли оно то, о чем я подумал? Примите мое восхищение, леди. Вероятно, никто в Галактике не обладает столь богатым опытом интимного общения с устройствами. Впору требовать ставку бета-тестера, как вы думаете? Нынешний вариант мне, как мужчине, более понятен: у этого, по крайней мере, все есть. Впрочем, я всегда подозревал, что на самом деле женщине нужна штука с кнопкой «Выкл.».

Вот и все. Огонь погашен, все скрылось в клубах пара. Женщина встала, глядя в пол, и пошла прочь, приложив ладонь к щеке.

— Стойте! — крикнула ей вдогонку Игрейна. — Не думаете же вы, что Люссак доверит свою драгоценную дочку человеку, существу с элементом непредсказуемого? Все правильно, только устройство — это я! Я ей не подруга, а кукла. Чтобы играть, Наряжать, заплетать волосы, всюду быть вместе, делиться секретами, планировать шалости. Весело проводить время, ненавязчиво развиваясь. А вы, господин капитан... зря вы так. Я думала, вы больше.

Норм встал и подчеркнуто молча вышел. Сел в рубке на диванчик, закинул ногу на ногу. Игрейна, акцентируя сторону своих симпатий, устроилась рядом, положив голову ему на колени. Норм обнял ее за плечи.

Тут граница. Люди налево, конструкты — направо.

— Отвечая на поставленный вопрос... — вымолвил Норм. — Модели Иск-Ина, которую Шеба условно называет «оловянным солдатиком», жизненный срок определен в сорок пять лет. Считается, будто до этого возраста мы еще способны действовать эффективно и накапливать положительный опыт. Другим моделям повезло меньше, они зависят от нравственных качеств заказчика. Долгоживущие — дороже. Господин Люссак, к примеру, решил, что кукла нужна его дочери до тех пор, пока та не уедет в колледж. Она бы и уехала, и все бы шло своим чередом, не подвернись нам МакДиармид.

— Что? — Натали развернулась на пороге спальни, где собиралась пересидеть сложный момент, зажав уши руками и спрятав лицо в коленях, сгорев со стыда. — Гранин? Вы это про нее? Это... правда?

— Это правда, — ответил вместо девочки «сайерет». — Она умирает.

Часть 3

Козыри в рукаве

Капитан Шотовер — Ариадне:

«Если бы у тебя не было сердца, дитя, как могла бы ты мечтать, чтобы оно у тебя разбилось?»

Б. Шоу. «Дом, где разбиваются сердца» Перевод С. Боброва и М. Богословской

* * *

На Сив холодно всегда, даже когда она в перигелии. В иное время на ее поверхности вообще невозможно находиться без скафандра высокой защиты. Все ж таки она намного дальше от Солнца, нежели Зиглинда, и Академия вывозила сюда курсантов не больше чем на три месяца в год: на летную практику. Нынче здесь тихо и нет огней: в ту войну Сив оказалась вне пояса последней обороны, и агрессор походя все разбомбил. Ничего особенного тут, в принципе, и не было: после того как были выработаны местные ресурсы, Империя использовала снежную планету в качестве тренировочной базы. Соответственно, здесь остались присыпанные снегом руины казарм, административный корпус, столовая, ангары и ремонтные мастерские. Кирилл сделал несколько витков, чтобы восстановить в памяти расположение, к которому когда-то привык. Вообще-то, будучи здесь курсантом, он прекрасно помнил, как это выглядело сверху. Сложность состояла в том, что садиться ему предстояло при полном радиомолчании, без какой-либо помощи со стороны диспетчерской. Площадку тоже никто не освещает: у новых хозяев системы руки не дошли освоить эту собственность. Да и незачем. Атмосфера-то тут кислородная, но температуры такие, что без куртки с подогревом и маски больше десяти минут не протянешь. Одно дело, когда у нас были тут шахты — развитая инфраструктура, которую можно использовать. Другое дело, когда все надо строить заново. В самом деле задумаешься: а надо?

Таких выработанных и заброшенных месторождений любая поисковая система только в пространстве Зиглинды выдаст тысячи полторы. Шахты, крепи, огромные внутренние полости, где холодно и темно.

Условия посадки максимально близкие к реальным. Сядем. В снежок — оно даже мягче. Вспомнить, куда приходилось сажать «Балерину» за последние десять лет, так впору беллетристику писать. Может, и займусь на старости лет. Или если догонят. Интересно, много ли свободного времени в галактической тюрьме?

На руины следует смотреть из космоса: стоя среди них, сроду не догадаешься, где что. А так — вот она, посадочная площадка, как на ладони. Мы фотографировались тут когда-то, сбившись в кучу всем выпуском. Сдернуть маски, поднять очки — «сы-ы-ы-ыр»! — и бежать в корпуса, пока глаза не замерзли в ледышки.

Кирилл запел «Балерину» со стороны наползающей тени. Садился на репульсорах, легкий перемороженный снег взвился тучей и осел, скрывая корпус.

— Зачем мы здесь? — спросила Натали, до сих пор молча смотревшая в мониторы.

— Нам же нужна какая-то база. Я знаю, что делаю.

Это прозвучало резко, и она не стала спорить. Просто замолчала. Это молчание за спиной заставляло Кирилла торопиться и совершать ошибки, а потому злило. Все, что тут делается, делается для нее!

На «Балерину» надвигалась ночь: Кирилл специально сел так, чтобы тьма скрыла их. А завтра тут будет один большой сугроб. Никто нас не найдет. Никто не помешает искать нам.

— Норм! — крикнул капитан. — Вы пойдете со мной. Вы мне понадобитесь.

Тепло одевшись и укутав лица шарфами, мужчины выбрались наружу, оставив Натали дежурить у мониторов и заодно приглядывать за Грайни. Это последнее было сделано с постыдным облегчением: проще взрывать вражеские корабли, чем сидеть подле ребенка, который знает, что его не спасут.

Ветер резал, как тысяча ножей, брошенных навстречу, ледяные иглы вонзались в кожу вокруг очков, и передвигаться по равнине оказалось проще всего, держась в кильватере робота. Норм пер вперед как танк, лишь изредка поворачиваясь, чтобы уточнить у Кирилла дорогу.

Они шли по кратчайшему пути к гряде пологих холмов, которые на самом деле были не чем иным, как отвалами выработки. Извивающаяся гряда походила на спину снежного дракона, лощины и распадки в ней полнились глубокой синевой, и Кирилл внезапно пожелал, чтобы усталый взгляд Натали остановился на самом гребне, окрашенном пламенем под лучами заходящего солнца. Холмы прикрыли идущих от ветра и позволили выпрямить спины, зато снег стал глубже. Спасибо, хоть сила тяжести тут раза в два меньше нормы. Зато уж и воздух высокогорный, разреженный и такой холодный, что вдыхать его можно только через подшлемник, обвязанный шарфом. И то Кирилл избежал бы этой радости, если б мог.

Норм торил тропу по целине, но даже ступать в его следы было вовсе не легким делом. Приходилось смотреть вперед и вниз не более, чем на три шага. От этого кружится голова, в точности как если бы ты стоял по колено в воде и смотрел на быструю воду.

— Эй! — крикнул Император. — Подожди! Есть сигнал, сейчас конкретно пойдем!

Пальцы гнулись чертовски плохо, и пока он выковыривал из-за пазухи электронный «поводок», все время боялся, что выронит его в снег. Оранжевая лампочка изредка мигала: слабенький сигнал есть. Одна хорошая новость: тащиться обратно в темноте по заснеженной равнине, ничего не найдя, было бы совсем не весело.

— Что мы ищем? — спросил Норм. Он шел впереди вдоль отвесной стены, цепляясь плечом за острые камни.

— Вход, — лаконично ответил Кирилл.

«Поводок» в его ладони начал вибрировать. И вовремя. Холод уже приливал к сердцу, слюна замерзала во рту.

— А обратно как?

— Там снегоходы есть. Так... — Вибрация «поводка» стала ослабевать. — Проскочили. Давай назад. А вот здесь пороемся.

Сигнал слабенький, не знаешь, что ищешь, — поверху пройдешь. Норм ринулся разгребать снег с таким энтузиазмом, что стало ясно: ходьба его уже не согревала. Кирилл пристроился рядом, и вдвоем, зачерпывая снег руками, они довольно быстро расчистили небольшую и подозрительно ровную часть скалы. Кирилл стукнул по ней кулаком, и та отозвалась глубоким металлическим гулом. Кристаллы инея стали, кажется, частью структуры поверхности: плоть металлопласта покрылась сверкающей шкурой. На шарфах, прикрывающих лица мужчин, выросли роскошные инеевые бороды, Кирилл от работы взмок и чувствовал себя так, словно его затушили в собственном соку. Вместе с тем руки и ноги у него совершенно одеревенели.

— Оно?

— Оно, брат. Давай еще немного, тут должен быть кодовый замок...

— И?..

— Я знаю код, — объяснил Кирилл с терпением нянечки.

— А... Неплохая... как это?.. лежка?

Норм, когда исчезла необходимость изображать человека, стал говорить мало и почти никогда — по существу дела. Это выглядело вызывающе: мол, что вы хотите от боевого робота? Стратегии разрабатывайте сами, его дело двери вышибать. А может, дело тут было в Игрейне... Такой Норм, знающий свое место, Кирилла вполне устраивал.

— Ага, вот она.

Кодовый замок оказался архаичной на вид коробочкой с кнопками, весь — величиной с ладонь и испускал тот самый слабенький сигнал, на который отзывался «поводок». Не знать, так камень камнем, обросший ледяными кристаллами. Причем каждую кнопку пришлось нажимать с силой, предварительно сбрызнув аэрозолем: согревает, оттаивает и смазывает. Обожаю армейские разработки!

Дверь поднялась, уходя в толщу скалы, словно Сив хотела их съесть. Сравнительно низкая, но широкая и совершенно темная щель. Используя многофункциональный «поводок» как фонарик, Кирилл отыскал па стене рубильник и включил свет. Цепочка огней полого уходила вниз, а стены сплюснутого тоннеля покрывала все та же изморозная шкура, по окоему входа нависавшая роскошными фестонами. Очень давно никто здесь не выходил. И не выезжал.

Норм похлопал ладонью о ладонь: ага, и тебя достало! Видно, его биология тоже мерзнет. Хотя, насколько я знаю, диапазон допустимых температур у «оловянных солдатиков» не в пример шире нашего.

— Ну ладно, давай вниз.

— Что это за место?

— Ну... сначала это была горная выработка. А теперь — симпатичное место, чтобы играть в прятки.

— Ну, в прятки-то тут можно на флайерах играть, — задумчиво сообщил робот, меряя взглядом высоту пещеры, куда неспешно влился коридор.

— Топкая мысль. Надо будет попробовать.

Рубильник, опущенный у входа, кроме света включил и обогрев. Теплый воздух откуда-то снизу пошел в коридор сквозь вентиляционные ходы. Прикосновение его к лицу было как мысль о том, что тебя кто-то, возможно, любит. Земля под ногами понижалась очень плавно, и Норм обратил на это внимание.

— Здесь еще использовали рельсовые вагонетки и колесные кары, поэтому проходимость была весьма важна. А сейчас выпотрошили матушку Сив подчистую, только скорлупа осталась. Там ниже есть жилые блоки. Тепло, светло, даже более или менее просторно. Может быть, мы даже еще что-то сумеем сделать, а?

— А у вас тут найдется подпольная лаборатория, оснащенная, как надо, и с гением генетики в вакуумной упаковке? Если бы можно было что-то сделать, я бы уже сделал. Ничто бы меня не остановило. Там надо... не кулаком.

С точки зрения Кирилла, это была расхожая фраза, какими мужчины оправдывают свое бессилие. С другой стороны... двенадцать лет назад он сбежал с ответственного поста, имея на руках намного менее драматическую ситуацию. Он потерял планету и не горевал о ней.

У нас нет времени на мелодраму. И ресурсов пет.

Пещера изнутри выглядела как квартира, откуда съехали жильцы. Нужное вывезли, прочее побросали. Ориентироваться им приходилось по пиктограммам на дверях. Протирая рукавицей металлические пластинки, Кирилл нашел подсобку, где были сложены комбинезоны, куртки с подогревом и даже кислородные маски с баллонами: дышать воздухом, прикосновение которого обжигает гортань, лишает ее стенки эластичности и запирает трахею большой пробкой, — удовольствие ниже среднего.

— Зачем они так сделали? — спросил он, наблюдая, как напарник проверяет дыхательный аппарат. — Ну, самоликвидацию. Это же выглядит... черт знает как!

— А вот не поверите. Требование мирового сообщества. По культурным и религиозным причинам: чтобы не шлялись в толпе, не организовывали социум, не стали конкурирующей формой жизни. Сделаны искусственно, чего уж там. Недолюди.

Технически ему лет пятнадцать, не больше. В этом возрасте еще пытаешься навязать миру свое понятие о справедливости. То бесценное время, когда мы, люди, формируем личность и воспитываем чувства, у них просто вычтено. Нет практического опыта наступания в лужи. Их делают сразу под конкретную задачу. Грайни в каком-то плане более совершенная модель, чем «солдатик», ее извлекли из чана «пупсом». «Оловянный солдатик» — существо простенькое. Бей чужих, защищай своих, и барьеры меж этими категориями непреодолимы. Интересно, кто-нибудь там, на Шебе, принял меры, чтобы такой вот не развернулся с оружием к отцам-созидателям? Сегодня они дали ему повод. С другой стороны, Игрейна вон не умеет завидовать, соперничать, интриговать. Наверняка позаботились на генном уровне. С таким-то поводом я бы Шебу к чертям расхреначил!

Ну, и кому тут пятнадцать лет?

К слову: за все, что я тогда сказал, мужику я заплатил бы разбитой мордой. И мужик, в общем, был бы прав. Сейчас Кирилл искренне пытался себя уверить, что все сказанное было тогда сказано лишь для того, чтобы убедиться в собственной правоте. Они лучше пас в чем-то, для чего их делают специально, но как люди они хуже!

Хм-м, все бы срослось в этой удобной точке зрения, если бы не Игрейна. Она говорила с ним самим, Кириллом, так, как, наверное, говорила со своей Мари. Мягко указывая на нужные акценты. Так, будто была лучше именно как человек.

— Снегоход водить умеешь?

— Я вожу все, что ездит. Топливо-то годное?

— Топливо специальное, разработано под местные условия. Низкая точка замерзания, быстрое оттаивание, и от кристаллизации ему ничего не делается.

— Да я уж догадался, что вы на родине.

А он не так прост. Впрочем, грош цена боевому роботу без толики наблюдательности.

Они переоделись, Кирилл прихватил с собой зимний комплект для Натали, ориентируясь на минимальный размер, а Норм — еще два дыхательных аппарата. Снаружи стемнело, а внутри жилые помещения, предназначенные для техников, нагрелись до приемлемой температуры. Пора возвращаться на «Балерину».

Солнце опускалось за спинной хребет дракона, равнина тонула в приливе теней. Две черные точки — одна чуть больше другой — давно уже скрылись из виду, а подстраивать оптику мониторов Натали не рискнула. Ночью похолодает. Если они не найдут то, за чем пошли, сумеют ли вернуться? Натали поймала себя на том, что не имеет ни малейшего понятия о продолжительности ночи на Сив, о местной температуре и о совместимости всего этого с человеческой жизнью.

Плохо без дела. Когда руки заняты, мозги можно отключить. Не могу, не хочу ни о чем думать. Все нынешние мысли — ногтем по стеклу.

— Мэм, простите... Вы меня не подстрижете?

Едва не сказала: «Что-о-о-о? Да зачем сейчас-то?» Ей никогда не перестать удивляться Игрейне.

— Конечно, если хочешь. А не жалко?

— Да я бы пожалела, если бы всю жизнь проходила с длинными. Пожалуйста! Я никогда не носила стрижку. Я бы еще и покрасилась, если б было чем. Кааардинально! — Она прыснула, с комической важностью произнеся это слово. — В черный цвет. Или нет — в рыжий!

Дура. Трижды дура. Ясное дело, с длинными Игрейниными волосами полно возни. Мыть, расчесывать, заплетать. А уж какими тощими, жалкими прядями они ложатся на пол с тех пор, как начали лезть... Слезы.

Улыбайся!

— А давай! То-то они удивятся. Ножницы есть у тебя?

Ножницы нашлись в багаже, в косметичке, плечи и одежду Грайни Натали прикрыла шелковым парео веселенькой расцветки. Девочки ехали на каникулы. Купальники, платочки...

— Можно, я сяду лицом к мониторам?

— Конечно!

Они попытались было захватить под свои нужды пилотский ложемент, но отказались от этой мысли: спинка кресла была выше головы девочки. А на табуретке Грайни выглядела жалко донельзя. Она уже не могла держать спину прямо.

Улыбайся!

Натали сделала ей куцую челку, затылок вовсе сняла под гребенку, на макушке оставила сантиметра три и выпустила прядки на висках длиной до мочки уха. Пол-Грайни, не меньше, осталось лежать на полу.

А ведь и вправду стало лучше, будто косы были грузом, давившим на плечи. Брови поднялись удивленными черточками, обрисовались скулы, линия подбородка и угловатых плеч намекала па прелесть девушки, которой Грайни могла бы стать. Взглянув на себя в зеркало, девочка недоверчиво засмеялась:

— Прикольно!

— Как ты себя чувствуешь? — пришлось набраться духу, чтобы задать этот вопрос.

У нее морщинки на щеках. А еще два дня назад были ямочки.

— Так, будто каждой моей клетке наплевать па остальных. Да и на себя тоже. Еще колышутся, пульсируют, мембраны сокращаются, но лениво. Скучно им. Мне все время хочется спать. Не надо меня утешать, мэм. Или как правильно — миледи? Они ведь не садисты: все будет быстро, чисто и совсем не больно. Вы уж простите, но я думаю, что мне повезло. В хосписе все чужие, профессионально вежливые за свою зарплату. Конструкторы столько в меня заложили: неужели, вы думаете, они не позаботились, чтобы мне не было страшно?

— А Мари? Она знает?

— Мари знает только то, что ей следует знать.

— Дети, они ведь довольно жестоки со своими игрушками? Мари...

— Только до тех пор, пока не знают боли. Мари не должна знать... ну, про меня. Вы ведь не скажете? Ничего хорошего из этого все равно не выйдет. Что нам за счастье, если она наговорит отцу злых и обидных слов?

Самое страшное, если девочка Мари Люссак, услышав правду, скажет: ах, вот как? А я-то и не знала. Ну, значит, так тому и быть.

Мне очень хочется вывернуть Люссака наизнанку. Мои расстрельный список растет.

— Нет ничего недостойного в том, чтобы привязаться к роботу, — сказала Грайни. — Стыдно путать его с человеком.

Натали поспешно отвернулась к мониторам, сообразив, что, как и большинство Грайниных фраз, в этой два, а как бы и не три смысла. Стыдно — кому? И кто решил, будто должно быть стыдно? Это Люссаки определяют, что считать человечностью? И кем они сами себя считают?

— О! Вон они возвращаются!

Две слепящие точки росли на темной долине. Это фары. Натали нагнулась убрать состриженные волосы, а когда покончила с ними, Кирилл уже выходил из шлюза.

— Вот здорово! — воскликнул он с порога. — Еще одна девочка? А та где?

Норм стоял у него за плечом, как тень, почти невидимый в глубине: лампочку в шлюзе так и не поменяли. Только глаза его блестели.

— Спасибо, — сказал он, проходя мимо. — Вы дали ей, наверное, день. Она сияет.

Это были первые слона, сообразила Натали, сказанные им после... Ну, в общем, после.

Тогда-то он просто сгреб Игрейну в охапку и, невзирая на беготню и крики вокруг, что-де там душно и тесно, перенес ее к себе в «сундук», на нижнюю койку. Границу провел. Если у вас, людей, достаточно такта, вы не переступите ее.

— Нас это вполне устроит! — заявила Игрейна, вывернув голову над его локтем.

Потом он забрал ее вещички и сидел подле нее две ночи. Люди, правда, тоже не спали из-за нервов, попеременно ломясь в «сундук», — мол, не надо ли чего? — пока гард из приоткрытой двери не рявкнул шепотом: дайте ребенку спать, больше от вас ничего не требуется. Продукт, оплаченный Люссаком, весь вышел, она теперь моя,

И вот эта трещина начала затягиваться. Попробуем заново? Те же фигуры, правила — другие?

— В старые-престарые времена на одну планету напали драконы. Они прилетали из космоса, из секторов, которые числились необитаемыми, и норовили сжечь цветущий мир своим огненным дыханием.

— Зачем?

— Ну... зачем захватывают миры? Они хотели поселиться там и сделать его удобным для себя. Для этого им надо было уничтожить всех людей этой планеты. Но король этого мира собрал своих рыцарей и повелел им сражаться с драконами не на жизнь, а на смерть. До тех пор, пока одна сторона не ляжет под тяжестью потерь.

— А принцесса там была?

— Принцесса? Да, конечно. Она любила одного рыцаря и все смотрела вверх и надеялась, что он ее спасет. Рыцарь был герой, первый среди равных, все его любили и шли за ним в бой с веселой песней. Он убивал драконов, но драконы убивали его друзей, и рыцарей становилось все меньше.

— А король? Он что, так и сидел рядом с принцессой и тоже надеялся, что его спасут?

— Ну что ты! Когда казалось, что все пропало, король надел доспехи и тоже пошел убивать драконов. И все воодушевились, у всех появились новые силы. Но когда они победили драконов и стояли посреди своего отвоеванного мира, обращенного войной в дымящиеся руины, и снимали свои доспехи, от которых так устали за время битвы, оказалось, что в доспехах того первого рыцаря...

— Ланцелота?

— Ну... пусть Ланцелота... никого нет. Они были пусты. Драконы убили его намного раньше, одним из первых. Просто дух его был настолько силен... и он знал, что никто, кроме него, не спасет планету и принцессу. Он очень хотел жить, и он знал, что должен делать. А потому пустая перчатка сжала меч, и он ринулся убивать врагов по новой, уже не боясь смерти, которой для него больше не было.

— История основана на реальных событиях, — пошутила Игрейна. — В видеодрамах всегда так пишут. »Хотел жить» — это главное. Вот этого у меня нет. А принцессу жалко.

Даже минимальный размер спецодежды оказался чересчур велик. В качестве теплого белья сгодились домашние рейтузы с начесом и толстовка, но вот свитер болтался, как на пугале, брюки из теплоизолирующей ткани пришлось подвернуть и стянуть ремнем на талии, заправив внутрь все, что можно. Выходя наружу, — а не сидеть же под каменным сводом, когда Сив переливается голубыми бриллиантами! — Натали надевала куртку с подогревом, шерстяную маску, шлем с наушниками из той же ткани, что и штаны, неуклюжие мужские перчатки и очки-полароиды. Без них ослепнешь от блеска снежной равнины. Удивительное дело: на Сив совсем нет льда. Только колкий рыхлый снег, пересыпаемый ветрами. Слезинка замерзает на реснице прямо под маской. Превращается в алмаз.

Сохранить эту красоту в памяти, а потом рассказать Брюсу. Но сначала — девочке, что лежит внизу. Для Грайни в складах шахты не нашлось ничего, и ей приходилось лежать там, в сухой и чистой комнатке, глядя на мир только через мониторы слежения. Большую часть времени с ней сидел Норм, но иногда Натали его сменяла. Глаза у него были красные: не похоже, чтобы он спал. Сильнее всего он смахивал на человека, который мучается, но ничего не может придумать.

— Мы не знаем технологии, по которой происходит запуск механизма самоликвидации. Секретная разработка Шебы, которую они не спешат публиковать, чтобы сохранить монополию на производство уникального товара. Известно только, что традиционная человеческая медицина тут бессильна.

— Действительно нет такого, чего бы они не сделали за деньги?

— Они могут все, — сказал Норм, поразмыслив. — Они аккумулируют самые экзотические технологии, скупают специалистов по всем мирам. «Суперсолдат», о котором я знаю больше всего, был только начальным проектом, с ним они заявили о себе на рынке. Сейчас их, насколько я понимаю, интересуют частные заказы.

— Могла бы Игрейна стать таким частным заказом?

— У нас мог бы быть шанс, если бы мы вышли непосредственно на конструктора. Они... не такие уж плохие люди, доступны всему человеческому, с ними можно разговаривать, оперируя категориями этики и милосердия. Если бы мы нашли анонимного автора Игрейны, он бы нам, может быть, помог. Человек, создавший умную и добрую девочку, он ведь не может быть жестоким и равнодушным?

— Почему мы медлим?

— Спросите вашего друга, он скажет, что лететь туда — пять дней. У нас их нет. Но даже если бы и были, мы никогда не выйдем на исполнителя. На Шебе они живут уединенно, погруженные в себя, общаясь только друг с другом и со своими созданиями. Это политика фирмы: считается, что она стимулирует творческий процесс;. Внутри изолированного комплекса, который показался бы вам картинкой из будущего, они творят жизнь по своей прихоти. Связь между ними и заказчиком осуществляет администрация. Распоряжается творческой энергией одних и управляет другими, снисходя к их желаниям, которые — вы только подумайте! — могут быть исполнены за приличные деньги. Управляя желаниями людей, они правят самими людьми, а управляя богатыми людьми, они правят миром. Привратники богов!

— Непризнанные гении, талантливые студенты, явные безумцы, которым отказано в финансировании, — вы среди них искали?

— Такие все на Шебе. Центр экспериментальной генетики скупает их по дешевке. Вы не представляете, какая там очередь из магнатов, получивших женщину своей мечты с оговоренным сроком жизни! Когда они подписывают контракт с изготовителем, они сомневаются: вдруг встретят лучше. Вдруг — опять не то! И что, всю жизнь с ней маяться, с секс-игрушкой, наскучившей-ненужной-нелюбимой? А на Шебе делают хорошо! Там учитывают такое, чего заказчик и сам о себе не знает. И когда приходит срок, и они теряют самое дорогое, и сломя голову мчатся — спасите, остановите, обратите процесс! — знаете, что им говорят? «Зайка сломался? Купите нового!» Маркетинг.

— Норм... вы никогда не хотели уничтожить... это гнездо ереси и греха?

— Уничтожить? Люди делают шаг, а слов, философии, страхов наворачивают на год световой. Да мне, представьте, нравится то, что они делают. Лучшие, кого я знал... ну, вы понимаете, о ком я... вышли из их лабораторий. Не было бы Игрейны — да я и представить себе такого не могу.

— Она умрет?

— Да. Как вы не понимаете: жестоко мучить ее, придумывая отчаянные планы спасения, которым не суждено... Прекратите досаждать ей тем, что нужно вам, а не ей. Нам... э-э-э... импонирует, что вы не можете с этим примириться, но у вас есть обязательства перед сыном. Тут мы ничего не можем сделать. Попытаемся сделать там.

— Знаете ли вы, что представляла собою Сив, Натали? — Кирилл сидел за мониторами диспетчерской в полутьме и даже не обернулся, увлеченный делом. — Это был один из нескольких глаз Зиглинды, огромная пассивная станция слежения. Одна из нескольких в секторе. Очень Большая Антенна. Провода уложены на поверхности планеты, которая помимо этого мало на что годна. Передающие станции, конечно, уничтожены бомбардировками, но собираемый сигнал никуда не делся. Разве что слепые зоны в пораженных местах. Нам они не помешают, движущийся объект не может все время находиться в зоне невидимости. А резервные терминалы — вот они. Когда «Инсургент» войдет в пределы системы, мы его увидим.

Натали остановилась в дверях, прислонившись к косяку. Ей казалось, что Кирилл пытается лепить из сухого колкого снега. Но он единственный здесь хотя бы пытался.

— Есть у вас криокамера? — спросила она. — Если проблема лишь во времени, мы могли бы затормозить биологический процесс Грайни до тех пор, пока...

Пока — что? Пока мы не найдем способ? Предполагается, что сперва мы нагоним «Инсургент», спасем детей, а после когда-нибудь займемся следующей проблемой? В глубине души мы уже решили, что важнее, и только самим себе стыдимся в этом признаться.

— Нету у меня криокамеры, — ответил их капитан. — На судне с персоналом менее пятидесяти единиц, согласно Единому Уставу Космогации, криокамера не обязательна. К тому же обычно я летаю один: случись что, и никто меня туда не засунет. Если бы я знал, что для нее сделать, я бы сделал просто потому, что так было бы правильно.

— Что с Вратами Валгаллы? — спросила она. — Мы их никак не можем использовать?

— Для Игрейны? Во что вы предлагаете ее сохранить? В плюшевого мишку?

— Не будьте циничны, умоляю вас.

— Я не циничен. Этого проекта более не существует. Я его закрыл.

— А технология?

— У меня была Служба Безопасности. Она обо всем позаботилась. Мы уничтожили оборудование, документы... носителя идеи тоже нельзя было выпускать в большой мир. Новых Назгулов не будет. Некоторые вещи нельзя делать с людьми.

— А это? Это вот — можно?

— Мы сделали девятерых, и я имею представление о процессе. Нельзя пробудить человека в вещи, если в нем недостаточно жизненной силы. Норм бы выцарапался, в солдате есть эта жилка — выживать. А в Игрейне хватки нет. Да и в чем бы тут ее пробудить? В антенне? Или Норм одолжит свое великолепное тело для маленькой девочки? Как вам эта идея? Он-то, думаю, согласился бы, но... Повторюсь: нельзя делать некоторые вещи. Честнее и проще верить, будто все роботы попадают в рай.

Последние несколько часов настолько утомили Натали бездеятельным ожиданием, что теперь она всей душой хотела одного: чтобы это кончилось! Норм заперся с Игрейной и никого туда не пускал, Кирилл дневал и ночевал у мониторов, сканируя радиочастоты, и только она одна слонялась как неприкаянный дух.

Где-то есть воздух, где-то есть свет и голубая ширь, распахнутая во все небо. Трудно поверить в это здесь, под нависающими над головой тоннами серого камня. Наскоро выглаженные своды, иласталевые ребра крепи, извращенное эхо, блуждающее в бесконечных штольнях и штреках, куда Натали не отваживалась заходить. Во-первых, освещение там включалось не с основного, а с дополнительного пульта, а во-вторых, ей было совершенно нечего там искать. Оттуда шли потоки воздуха — временами ледяные, а иногда теплые, вливались в Большой Коридор, создавая на перекрестках причудливые завихрения. «Закрыто! Опасная зона!» — щиты с такими надписями перегораживали норы, уходящие вниз и во тьму. Предупреждения, которые только раззадорили бы мальчика одиннадцати лет, но женщина среднего возраста уже знает свое место. У нее уже есть круг интересов и обязательств, из которого не рекомендуется выходить. Все остальное — «не ее ума дело».

Она больше, чем когда-либо, жаждет убить Минотавра, но Минотавр ей не по зубам.

Мы как-нибудь вернем тебе сына, но будет лучше, если при этом ты не станешь путаться под ногами.

Вот только почему-то Натали казалось, что Норм, потупив голову, бредет по черной полосе своей жизни, причем сослепу — вдоль, а Кирилл поглощен азартными играми с Зиглиндой. А Брюска у обоих где-то между всем этим.

Чуть выше по основному ходу открылась и закрылась дверь: свет перемигнул, и Натали на некоторое время потеряла способность видеть в полутьме Большого Коридора, свернула влево, в первое попавшееся ответвление, прошла несколько шагов и остановилась там, чтобы глаза привыкли. Ни на кого из спутников ей не хотелось тупо моргать.

Мимо прошел Норм: она узнала шаги. Более тяжелые, чем у Кирилла, но в то же время — более мягкие и упругие. Куда это он и что за сверток у него на руках, такой... неожиданно небольшой? Ах да.

Черные и серые тени обступили Натали, когда она решилась последовать за Нормом, ступая беззвучно и в благоразумном отдалении. Это, может быть, не нужно Игрейне и Норму тоже в его скорбном бесчувствии, но, как он когда-то справедливо заметил, это нужно ей. Норм шел с маленьким фонариком, в скудном ореоле пыльного света, а она держалась звука его шагов, не допуская и мысли, что может сбиться с пути. Он не оглядывался: если и слышал, ему было все равно.

Просторный зал, куда выходили жерла печей, служил, видимо, в прежние времена бойлерной. В одной из темных пастей Норм бережно разместил свою ношу, завернутую с головой в одеяло, пустил и зажег газ — котельная, построенная в первые времена горных разработок на Сив, работала на природном метане — и сел на пол, не закрывая заслонку. Натали осталась в дверях, смотря то вместе с ним на огонь, то на его темное лицо, видимое вполоборота.

Кремация — самый привычный в Галактике способ похорон, но в подобном исполнении он выглядел варварски. Жар от печи достигал дверного проема, Натали казалось: он опаляет ей ресницы, а спину подпирал холодный воздух пещер. Норм, находившийся к огню несравненно ближе, непонятно как выдерживал это пекло. Впрочем, и по его лицу заструился пот. Похоже, он намеревался сидеть тут до последнего, пока не придет время выключить печь. И где-то среди всего этого был Бог. Его, как биение пульса под пальцами, ощущаешь... в какие-то времена.

Робот на воле, без руководства, без правил, один. Что теперь?

Ее собственное «теперь» наступило сию секунду: завибрировал наручный комм. Норм дернул щекой.

— Натали! — выкрикнул голос Кирилла. — Куда вы запропастились? «Инсургент» только что вошел в систему. Он здесь!

— Вы уверены, что это он?

Натали перегнулась через плечо Кирилла, хотя цифры на мониторе ни о чем ей не говорили. Чтобы их читать, нужно штурманское образование. Норм, вошедший неслышно следом, нависал сверху. После доскорбит. Настало время простого и отрадного мочилова.

— Как если бы он мне доложился. Масса соответствует. Точка входа — соответствует. Время, в конце концов, тоже соответствует: у нас была фора.

Это было начало. Потом словно вихрь подхватил их, Натали смутно помнила полет по ослепительной равнине, накрытой голубым куполом, два крыла колкой снежной пыли по обе стороны: сама планета крутилась навстречу, ложилась под полоз, убегала назад. Сив, кажется, накренялась, катая их, словно горошину на блюде, и грохот крови в висках заглушал рев мотора. Разреженная атмосфера Сив и рафинированная смесь в дыхательном аппарате выключили ее вестибулярные механизмы, наречный ветер выдул из головы мысли, а из груди — душу, и в седле Натали оставалась только благодаря тому, что обхватила Кирилла за пояс. Норм на своем снегоходе далеко их обогнал. Как ему это удавалось при равных мощностях двигателей и педалях, выжатых до отказа, — уму непостижимо, ведь в паре со своей сумкой он был много тяжелее, чем Кирилл в паре с Натали. Наверное, робот интуитивно лучше распределял вес. Смысла в том, чтобы оказаться у шлюза «Балерины» первым, было немного, но, видимо, ему до смерти приспичило пострелять по реальной цели.

Следующая картинка, на которой Натали включилась, была уже внутри корабля. Она проскочила в «свою» комнату, на ходу стаскивая с головы шлем, а с лица — очки и респиратор, и вот эти уродливые мешковатые штаны — тоже. Остальное подождет. «Балерина», к слову сказать, выстыла за то время, что стояла пустой, так что огромный форменный свитер, рассчитанный на монтажника или оператора-проходчика, некоторое время будет весьма уместен.

Мужчины в рубке избавились только от курток и шапок, и даже маски все еще висели у них на груди. Заняли собой весь полезный объем, и для Натали только в дверях нашлось место. Кирилл набирал программу подготовки к взлету, Норм, небритый, согнувшись, разглядывал мониторы. У нас тут, однако, штаб.

— Сколько у нас времени?

— Часов десять до точки встречи.

Норм выпрямился и хрустнул пальцами: на лице его было написано разочарование. Готов был драться прямо сейчас, потом — перегорит.

— Норм, — сказала Натали. — Почему бы вам не поспать? Вы — наша основная ударная сила.

Тот потер подбородок, видимо, собираясь возразить, укололся, удивленно посмотрел на свою руку и промолчал.

— В самом деле, — поддержал ее Кирилл. — Шел бы ты... А ну как подведет нас твоя биология в нужный момент?

— Не подведет, — буркнул Норм. — Подготовиться же надо. Догоните вы его, и что вы будете с ним делать? Руками за пушки хватать?

Натали поглядела на капитана встревоженно. В самом деле...

— Тебя позову. А до тех пор ты мне не нужен. Вольно.

Натали тоже прилегла, не раздеваясь, поверх лоскутного одеяла, пообещав себе полчасика покоя, но в тепле и темноте жилого отсека ею завладели тревожные сновидения. Ей снилось, что она не спит, что дверь отодвигается и входит Игрейна, а потом — Брюс, но снаружи его окликает Мари, и голос у нее капризный и недовольный. Сын мнется на пороге, покуда мать не позволяет, почти приказывает ему идти. Вместо него появляется кто-то высокий, чьи плечи загораживают весь свет, проникающий снаружи. Рубен? Он ведь на самом деле не... доспехи оказались пустыми... Или Норм? Стоит, смотрит, что-то там думает. Она ведь, в сущности, не возражает, если кто-нибудь просто посидит с ней сейчас, разделит ее одиночество и таким тоном скажет, что все будет хорошо, чтобы она поверила... и совсем неплохо, если это окажется мужчина. Но вот тут она не поверила и проснулась: никогда Норм не сунется к ней на порог после того, как Кирилл расставил нужные акценты. На территории Кирилла. Под бдящим взором Кирилла. Это между нами... убито. Да и времени нет. И настроения.

Кирилл торопился: «Балерина» разгонялась в форсированном режиме, и это чувствовалось невзирая на все усилия гравигенератора, исправно создававшего стандартное противополе для компенсации перегрузки. Казалось, будто векторы борются прямо в ней, в Натали: кто главнее, причем с переменным успехом. Чувствуя подобное в районе желудка, лучше всего полежать. Старенькая она уже, «Балерина». Кир и отхватил-то ее по списании. Технологии, способной уменьшать гравитацию, не существует: пилоты маленьких истребителей заворачиваются в губчатый кокон-компенсатор и лежат в ложементах практически неподвижно, но на крупных кораблях персонал должен быть активен и в бою, и на марше, невзирая ни на какие маневры. По счастью, нынче все, что крупнее эсминца, оснащено собственным генератором, способным при необходимости создать вектор гравитации противоположного направления. Эффекторы, между которыми наводится поле, вмонтированы в пол, потолок и стены каждого отсека. Фоновая настройка общая, с пилотского пульта, автоматика следит, чтобы перегрузка была в допустимых пределах, но дублирующие системы имеются в каждом автономном отсеке, входят в стандартный блок климат-контроля: в принципе, в каждом из них можно выставить настройки по своему вкусу.

На туристических лайнерах настройкой климат-контроля салона ведают стюардессы. Это не сложнее микроволновой печки.

Должно быть, она сама не закрыла дверь. В щель просачивался звук неразборчивого разговора, а неприятный металлический привкус во рту сообщал, что проспала она дольше, чем собиралась. Нехороший привкус. Надо провериться у врача, когда это все закончится. Если это все когда-нибудь закончится. Натали с усилием села, затем поднялась с чувством ломоты во всем теле. Случись такое состояние дома, она предпочла бы его перележать. Сейчас же только душ поможет.

Они что-то обсуждали и смолкли, стоило ей войти.

— Сколько, — спросила Натали, — осталось?

— Полтора часа, — ответил Кирилл.

— Вы скажете мне, что тут будет происходить?

Она подошла к диванчику с намерением сесть и не сдвинуться с места, пока ее не посвятят в детали плана, но диванчик оказался занят. На нем разлегся вакуумный спецкостюм: шар-шлем из поляризованного пластика, комбинезон из фастпрена, оказавшийся неожиданно тонким и легким. Выполненные заодно с костюмом ботинки с присосами. Панель управления на правом бедре. На левом — кобура. Отдельно был выложен рабочий пояс с резаком и бухтой троса с «кошкой».

— Я думала, он больше и тяжелее.

— Большие — это скафандры высокой защиты. Они настолько тяжелы, что без гидроусилителей в них невозможно двигаться. Рабочий скафандр — это то, что надо, чтобы перейти с одного корабля на другой,

Натали сдвинула скафандр в сторону и села, сложив руки на коленях. Едва ли она осознавала, что унаследовала одну из любимых поз Игрейны.

— Итак? Поделитесь планом или предоставите мне бессмысленно метаться, засыпая вас несвоевременными вопросами?

Мужчины неуверенно переглянулись.

— Я знаю, что делать с крейсером, — сказал Кирилл. А Норм уверяет, будто знает, что делать с командой.

— А я? Где я могу принести пользу? Здесь или, может быть, там?

Еще один обмен взглядами, полными сомнения.

— Или, может, монетку кинете, у кого мне путаться под ногами?

— А сами-то вы, — осторожно поинтересовался Кирилл, — к какому варианту склоняетесь?

— Я хочу к сыну.

Кирилл чуть заметно пожал плечами.

— Сколько у нас скафандров?

— Ну у меня еще есть рабочий, — хмуро сказал Кирилл. — Только он оранжевый.

— В таком случае лучше мадам пойти со мной.

Император вздохнул:

— Я сомневаюсь в этом варианте. Правда, и в том тоже.

— Если тут пойдет не так, — разъяснил Норм, — тут будут вакуум и огонь, с ними не договоришься.

— Да будет вам! — возмутился Кирилл. — Шлюз-то вон он, и катер есть...

— Я говорю про не так, — с монотонной настойчивостью задавил его Норм. — Все так, если вы в состоянии воспользоваться шлюзом и катером. А пираты МакДиармида все ж люди. Шансы договориться есть. Переодевайтесь, мэм.

Когда Натали вернулась, облаченная в скафандр, но без шлема, оказалось, что Норм справился с процедурой переодевания не в пример скорее и сейчас удалял с комбинезона светоотражательиые элементы. Кирилл выглядел невозмутимым, словно это не ему пророчили тут огонь и вакуум.

— Что у вас под ним?

— Спортивный костюм.

— Правильно. Когда попадем на «Инсургент», скафандр придется снять, чтобы двигаться живее. И тише. Обязательно перевяжите чем-нибудь лоб: будет жарко, а вытереть лицо под шлемом невозможно. Да и когда снимете его, тоже особенно некогда. Далее: я стреляю по ходу, вы — против хода. Ни в коем случае иначе.

Кирилл выразительно хмыкнул.

— Не беспокойтесь, — сказала Натали, — я знаю, что такое попасть под дружественный огонь.

— Не отставать, — продолжал «сайерет». — И если у вас есть о чем спросить, сделайте это сейчас. Там никаких разговоров и объясняться будем знаками. Я не остановлюсь, если вас убьют или ранят. И самое главное... — Он помедлил. — Готовы ли вы стрелять в любого человека, независимо от пола и возраста, независимо от того, стреляет ли он по вам или просто попался на дороге? Отдаете ли вы себе отчет, что этот человек готов продать вашего сына кому угодно за максимальную цену, какую дадут, и на свою часть прибыли напиться и снять девку? А может быть, послать деньги домой, больной матери. Может быть, он жестоко обращался с вашим сыном, а может, ободрил его словом. Главным для вас должно быть то, что это ваш сын. Если вы не готовы, оставайтесь тут, мне вы помешаете. Решить нужно сейчас.

«Я не остановлюсь, если вас убьют или ранят!» — передразнил его Кирилл, правда, исключительно мысленно. Кто бы подумал, что женщины западают на такое? Или как раз это называется магнетизмом? Слыхал я, будто карие глаза обладают свойством завораживать. После инструктажа Норм не сказал ни слова: его и вовсе можно было принять за спящего, если бы глаза его были закрыты. Но она смотрит на него, будто прикидывает, как будет двигаться, как дышать, в каком ритме биться ее сердцу, чтобы он подумал о ней одобрительно: правильно, мол, так и надо. Неплохо для женщины. И снова этот ореол теплого света, что окутывает двоих, но виден лишь третьему, которому остается только от зависти сдохнуть. Почему, почему меня обошли?

Я в молодости избегал брюнеток: мне казалось — к определенному возрасту у них у всех отрастают усики! Да, и дедушка Улле говорил, что у них ноги волосатые.

Думаете, мне не страшно? Да я собираюсь отмочить самую крутую штуку с тех пор, как Рубен Эстергази вогнал вражескому авианосцу его собственную торпеду в дюзу. Силы небесные, да у меня кишки узлом завязываются: постыднее и хуже было только перед экзаменами в Учебке.

И никто, кроме меня, этого не сделает. Потому что только я один знаю, как это капризное создание — «Балерина» — отзывается на дрожь пальцев.

Кирилл успокоился совершенно неожиданно, как только запищал радар, выставленный им на поиск объекта массы крейсера.

— Все правильно, — сказал он. — Они больше. Значит, мы увидим их раньше. Как вы думаете, Норм, сколько людей у МакДиармида?

Получалось само собой, но это правильно: говорить ему «вы» при Натали. Наедине — другое дело, но ее присутствие меняло все. Ее присутствие мало того, что уравнивало их статусы, оно вообще делало их... непонятными. Что они там творят на этой Шебе? Женщина... не заметила разницы! Или она ее устраивает, разница-то?

— Не больше шестидесяти, — последовал незамедлительный ответ. — Пиратские суда никогда не бывают перегружены командой. Численность экипажа — она в знаменателе дроби. А в числителе — прибыль. Причем в основной массе это техники. Люди, которые обслуживают корабль, а не боевые операции. Исходя из этого, прикидываем, что на камерах слежения у него от силы человека два. Если вообще не один, который бросается к ним, только когда его вынуждает обстановка. А исходя из этого... большинство камер на корпусе заменены на датчики движения. Каковые ничего не стоит обмануть примитивными флэшками.

— Мусор сбросим, — отмахнулся Кирилл. — Его сейчас много будет, мусора-то.

— Камер слежения внутри тоже нет. Во-первых, как я уже сказал, если бы они были, кто-то за ними должен круглосуточно сидеть, а это недопустимая роскошь, И вторая причина — идеологическая. На пиратском судне гайки без нужды не закручивают: на то оно и пиратское. Мак, насколько я понимаю, набрал бывших военных, недовольных начальниками и субординацией, и свобода в свободную смену — это то, без чего его команда разбежится в первом же порту. Да, кстати, у него также есть эскадрилья истребителей короткого радиуса действия. Их пилоты — моя проблема только до тех пор, пока они не вылетели. Вы поняли?

— Что вы собираетесь делать, Кирилл?

— Выйти на параллельный курс, Уравнять скорости... Как это: удивил — победил? Кто тут мастер по нестандартным решениям?

Настоящий пилот должен быть изворотлив и хитер. «Балерина», как и «Инсургент», находилась сейчас во внутреннем пространстве системы, что накладывало определенные ограничения на космогацию. Уйти в гиперпрыжок можно отовсюду, ограничиваясь разве что экологическими нормами, да и те — препятствия скорее морального или юридического, но отнюдь не физического свойства. За одним исключением, о каковом исключении обычно говорят вскользь, поскольку никакого практического смысла в нем нет. А именно: если координаты точки выхода равны координатам входа. Реально эти две позиции никогда не совпадают: смещение вычисляется с учетом начальной скорости, вектора движения, кривизны и кручения траектории и еще каким-то образом зависит от скорости света. Кирилл, разумеется, формулы не помнил. Надеялся на чутье и везение, но не говорить же об этом партнерам.

— Ребята, — извиняющимся тоном сказал он, затягивая ремни на ложементе, — я понимаю, это выглядит дико, но, мне кажется, вам лучше найти уголок потеснее. А лучше вообще лечь на пол.

«Инсургент» тряхнуло, пол накренился на короткий миг, пока гравигенератор выравнивал вектор тяжести: народ, кто спал, посыпался с коек, кто не спал — перелетели свои отсеки, впечатываясь в стены. Смысл общих криков был один: «Что за черт?» и еще: «В кого стрелять?» Штурман с перепугу вслух вспомнил о минах, которые ВКС Зиглинды ставили на нехоженых путях во времена последней войны, и народ заоглядывался, ожидая приказа на срочную эвакуацию. «Инсургент» как раз и крался неторной тропой, когда — это выяснялось по ходу дела! — вошел носом аккурат в бок неведомо откуда взявшегося грузовика и качественно там увяз. Датчики движения фиксировали множество обломков, падающих на корпус.

МакДиармид упал на спину, пребольно отбив почки, и кое-как поднимался теперь, хватаясь за углы. Связист Чидл смотрел на него испуганно и умоляюще и прижимал руки к ушам.

— Что там у тебя? Связь есть?

— Он орет как резаный...

— Немудрено, — буркнул Мак. — И я б орал.

— ...на весь эфир, Мак.

С обреченным видом МакДиармид напялил на голову наушники. Ох ма-а-ать!.. Лучше бы козла этого убило на месте, но — не повезло.

МакДиармид ненавидел мат всеми фибрами души. А еще он ненавидел истерики вроде тех, какую сейчас исполнял для него по радио театр одного актера:

— ...Я, трах тебя тарарах, иду от точки выхода по пеленг-коридору, а тебя, мать твою в душу, здесь и быть-то не должно...

В течение минут пяти, не меньше, его подчиненные, кто был в рубке, имели удовольствие наблюдать, как лицо капитана лиловеет, а потом зеленеет, и, в общем, они уже имели все основания считать дурака частника атомной пылью.

А не поможет. Чтобы его расстрелять, надо как минимум его стряхнуть. Иначе это все равно что палить себе в висок... из плазменной пушки.

— ...вы, «погоны», думаете, что при старом режиме живете, когда па ребятишек с пушкой управы не было? А вот хренушки! Я прямо щас вызываю аварийку и еще — группу обеспечения безопасности трассы, которая разберется, кто виноват и кто будет оплачивать страховку.

Вряд ли можно представить себе более идиотскую ситуацию. Если сюда припрется эсминец службы безопасности ближних трасс, он, уж наверное, захочет узнать, по какой причине вооруженный до зубов крейсер находится во внутреннем пространстве Зиглинды. А это совсем некстати, учитывая, что половина команды числится в галактическом розыске. Если же вспомнить, какой у нас на борту ценный груз, дело выглядело и вовсе тухлым.

По уму, чтобы остаться при своих, надо бы признать операцию проваленной и прыгать отсюда куда глаза глядят.

Пока эта штука нацеплена «Инсургенту» на нос, о гиперпрыжке не может быть и речи: даже если целы двигатели Брауна-Шварца. Изменилась масса крейсера и его конфигурация. Чтобы прыгать с этим, их надобно заново калибровать. А задачка эта не для кустарной мастерской.

Тем более, что он уже связался с покупателем и тот назначил ему место встречи. Если Мака там не будет, придется начинать весь ритуальный танец сначала. А такие вещи плохо сказываются на бизнесе.

— Ну-ка теперь ты меня послушай, — сказал он негромко. Губы его сделались совершенно синими от ярости. В рубке «Инсургента» установилась оглушительная тишина. — У меня тут достаточно людей, чтобы абортировать твое корыто через дюзу, а лично тебе вымыть рот с мылом. Не надо гнать мне про пеленг-коридор. Если ты вышел тут, ты идешь с Фомора, а если ты идешь с Фомора, то таможня куда подробнее моего спросит и про твой груз, и про твой «поводок». Поэтому либо договариваемся, как мужики, либо, если хочешь, ты продолжаешь свой концерт. Но тогда уже не обижайся... Предупредили.

Минутная пауза.

— Что ты предлагаешь?

— Сам-то ты цел? Герметичность не нарушена? Пожара на борту нет? Садись в катер и вали отсюда. И будем считать, что тебе повезло.

Он-то думает, будто мы — местные ВКС. Чудно. Пускай думает.

Некоторое время частник молчал: видимо, жал на кнопки.

— Заклинило катер, — угрюмо сообщил он.

— Тогда не дергайся. Сейчас протянем гофру, вскроем шлюз и вытащим тебя.

А там посмотрим, что с тобой делать. Если покупатель заберет ребятишек, отсек с крепкой дверью, запирающийся снаружи, — как раз то, что доктор прописал.

— Хрен вам. У меня, кроме нее, грузовоза в смысле, ничего нету. Я ж вас знаю, вы ее лазером срежете.

— Нет, мы ее взорвем. Направленными зарядами.

— Никуда я с нее не пойду. Вас много, возможностей у вас до черта, техника всякая в мастерских — ищите приемлемый вариант.

Мак вздохнул и стянул с головы наушники. Рыжие волосы его стояли дыбом и были совершенно мокры.

— Фьюри! — позвал он старшего механика. — Возьми из своих парня поздоровее, скажем, Бэнкса, идите на корпус, оцените, во что нам обошелся этот... инцидент. После доложишь свои соображения. У тебя двадцать минут.

В наше время никого не удивишь видом открытого космоса, тем более стюардессу, даже если не упоминать, что эта конкретная стюардесса несколько месяцев провела в ложементе космического истребителя. Холодно и темно — два слова, которые описывают все. Ощущения огромного пространства нет именно потому, что темно. А насчет того, что холодно, — приходится верить на слово: скафандр сохраняет привычную температуру.

Нет веса. Невесомость повергает в эйфорию далеко не всех. Это только кажется, будто ты воспаришь как во сне, двигаясь огромными балетными прыжками, и можешь, если захочется, несколькими плавательными движениями взмыть в самые небеса. На самом деле, когда Натали только начинала карьеру стюардессы внутренних линий, в невесомости ей казалось, что ее запрокидывает на спину и поворачивает набок. Тягостное тошнотворное ощущение, которое, к счастью, ей приходилось испытывать довольно редко — только во время учебных тревог да вот еще в армии. Впрочем, в армии, помнится, было столько сложностей, что на невесомость Натали очень быстро научилась не обращать внимания.

Первым делом, еще перед выходом в шлюз, Норм соединил тросиком их пояса. По корпусу двигались с помощью вакуумных присосов ботинок, придерживаясь руками. Никаких реактивных ранцев: светиться нельзя. Датчики крейсера неизбежно отреагировали бы на вспышку. А так мы — мусор и мусор, равные среди обломков снесенных при столкновении антенн, колпаков датчиков и пушечных портов. Упали и лежим. Норма в его скафандре-хамелеоне вообще не видать, и шлем у него затемнен, и прожектор на нем выключен. Никаких энергетических импульсов. Даже непонятно, жив ли.

«Балерина» громоздилась над головой — огромная, бесформенная, измятая столкновением масса. А «Инсургент» простирался под ними, как планета. А ведь мы продолжаем двигаться, сообразила Натали, причем с вполне приличной скоростью, разве только чуть пригашенной столкновением.

Ждем.

Спутник ее, как оказалось, занял правильную позицию. Прошло несколько минут, и на корпусе «Инсургента» раздвинулась диафрагма шлюза. Оттуда вырвался сноп света и выбрались на корпус две неуклюжие фигуры в оранжевых рабочих скафандрах. Утвердились на ногах, запрокинули головы на «Балерину», зачем-то потрогали гармошку искореженного металла, потом поговорили, по привычке поворачивая друг к дружке шары шлемов, потом разделились и пошли в обход. Один, тот, что поздоровее, скрылся из виду, второй двигался прямо на них. Натали съежилась: ей казалось, он вот-вот либо увидит ее, либо наступит. Восемьсот метров длины крейсера, и надо же механикам вылезти прямо на них.

Да, именно что надо. Механик, который шел на них, остановился, замерев, и только чуть покачивался туда-сюда. Норм поднялся без всякой предосторожности, и только тут Натали разглядела на груди пиратского мастера маленькую коричневую дырочку. Лазер бесшумен и безударен и прижигает сосуды, так что крови нет. Тело осталось на ногах, как оно стояло при жизни, удерживаемое присосами подошв.

Сделав ей знак оставаться на месте, Норм отцепил карабин, соединявший их пояса, и двинулся навстречу второму механику. То, что произойдет между ними, предсказывалось легко, и Натали была уверена, что совсем не хочет это видеть.

Она только не думала, что это так быстро. «Сайерет», вынырнувший буквально из ниоткуда, жестом указал ей на гостеприимно распахнутый шлюз.

Началось.

Створки шлюза отрезали им путь назад. Ожидая, пока выровняется давление, — датчик был на стенной панели, — Натали прислонилась спиной к стене. Зря. Сердце бухало так, словно прибивало ее молотком, и грохот крови отдавался в висках. Если он не стихнет, она будет совершенно глуха к чьим-то чужим шагам за поворотом. Она вдохнула глубоко, всей грудью, задержала воздух, потом выдохнула его весь, пока не стало больно легким. Три раза — и сердцу сразу легче.

Норм держал лучемет в опущенной руке и поднял его к груди, как только начала раздвигаться внутренняя диафрагма шлюза. Неизвестно, сколько человек встретят их с той стороны — два или двадцать. К этому времени Натали уже некоторым образом освоилась с его замыслом: идти но коридорам, убивая всех, кто встретится на пути, чтобы сохранить свое передвижение в тайне. Найти детей и уйти на катере, пока Кирилл отвлекает на себя внимание. Полнейшее безумие, особенно если учитывать, что МакДиармид как минимум не глупее никого из них. Однако, как объяснили ей мужчины, самые безумные планы срабатывают, когда опираются на стереотипы.

Натали стояла ближе к дверям и первой перешагнула порог шлюза, где, как оказалось, собирались ремонтники. Ее скафандр был оранжевым, шлем затемнен, и какой-то техник приветствовал ее взмахом руки с гидравлическим ключом.

Норм появился из-за ее спины, как гигантская тень, и толкнул Натали на пол. Несколько выстрелов, на которые никто не успел ответить. Все свершилось над ее головой, а голову Натали поднимать отнюдь не спешила. Один упал под верстак навзничь, другой перевесился сверху, руки в синем костюме еще некоторое время раскачивались перед ее глазами. Никто не выстрелил в ответ: тут, вероятно, и нечем. Трудно представить, чтобы МакДиармид разрешил своим техникам и механикам шататься по кораблю с лучеметами на боевом взводе. И до коммов едва ли дотянулись. Сама-то она и вздохнуть не успела.

В считанные секунды их маленький десант избавился от скафандров. Натали пожалела, что больше ей не удастся сойти за своего. Впрочем, едва ли у своих тут есть привычка шляться по коридорам в затемненных шлемах.

Тут же навинтили на стволы призматические насадки. Норм поймал ее руку в самый момент, когда Натали чуть не выронила тяжелую граненую стекляшку, тем самым доказав, что ни на секунду не упускает ее из виду.

Эффект лазерного оружия в перестрелке невелик: поражающая способность луча толщиной с вязальную спицу весьма ограничена. Да, он прошивает насквозь, и это то, что нужно, чтобы пробить прочный вакуумный спецкостюм, как тогда, на корпусе, но чтобы убить, и убить беззвучно и быстро, эта штука не годится: слишком точно нужно прицелиться. Живая мишень редко тебе это позволит. Призматическая насадка отклонит и повернет луч, который теперь выжжет в оппоненте дыру размером с дно небольшой кастрюли.

Вышли в коридор, оказавшийся, по счастью, пустым. Норм ступал неслышно, прижимаясь к стене: оба они были в носках.

Что мы ищем? Дверь, запертую снаружи.

Мак сидел в рубке и барабанил пальцами по пульту. Двадцать минут, отведенные им стармеху, истекали, и вместе с тем в голове атамана шевелились подозрения.

Нештатная ситуация. В случайности МакДиармид верил только тогда, когда исключены прочие варианты, и теперь прикидывал, в какую ловушку мог угодить. Разумеется, это не регулярные силы. Зачем бы погранцам устраивать цирк с трассовым происшествием, когда у них достаточно сил и полномочий, чтобы взять его на прицел? Да и граница у нынешней Зиглинды уже не та. Общая у них теперь граница, у Земель. Прежняя имперская Зиглинда никак не позволила бы чужому крейсеру болтаться в своем пространстве, даже если он не представляет пока непосредственной угрозы. У тех граница была на замке. Нынешний же режим, как это казалось МакДиармиду, склонялся укреплять не армию, но СБ. Ведомства конфликтовали, средства утекали в центр, офицеры вырождались в бюрократов, их косили равнодушие и лень. Всем этим можно было пользоваться в своих интересах, Главное — не быть беспечнее тех, кто тебя ловит.

Его беспокоило другое. Несколько часов назад он отзвонился покупателю и сейчас соображал, что тот совсем не расположен платить такие деньги. Ну, во-первых, сумма существенно выросла в сравнении с заявленной. Во-вторых, Мак был совершенно уверен, что заказчик попытается получить мальчишку даром. С его стороны это довольно глупо, но козырей Мак пока не раскрыл. Понадобятся еще, если придется удирать со всех ног, и будет чрезвычайно жаль, если козыри не сгодятся. МакДиармид любил играть, а шанс обложить этого высокомерного господина представился просто сказочный.

В любом случае, если это подстава, ее затеяли ради ребятишек.

— Кармоди, — окликнул он старшего помощника, щеголявшего нынче в жестком ортопедическом воротничке, задиравшем ему подбородок. — А притащи-ка мальцов сюда. На всякий случай. Пускай тут побудут.

Где там Фьюри? Он уже в седьмой раз нажал кнопку вызова, но динамик молчал как мертвый. Очевидно, ретранслятор на корпусе разбит. Оснований тревожиться пока нет: экипаж поднят, все на местах проверяют целостность оборудования. Едва ли мы не заметим, если спецназ Зиглинды пойдет на абордаж.

Паузу, в течение которой Норм соображал, куда им пойти, Натали приняла за нерешительность. Коридор в обе стороны был совершенно одинаков, и, очевидно, полагаться приходилось на инстинкт и привычку. Ее собственный инстинкт сказал «туда», и Натали сделала несколько шагов в избранном направлении, прежде чем ее спутник отрицательно покачал головой, прошел немного вспять и нырнул в перпендикулярный проход, соединявший коридоры правого и левого борта.

Еще на «Фреки» она привыкла к тесным и низким коленчатым «кишкам», по которым перемещается персонал внутри боевого космического корабля. Здесь было тихо и пусто, а потому казалось, что места больше, а воздух — свежее. Пульс колотился в висках, выдавая себя за шаги, но, право, он был намного громче.

Два или три раза Норм опустил за собой противопожарную штору — мембрану из негорючего пластика. Такие штуки перегораживают коридор, не позволяя создаться тяге, если где-то возникнет пожар. Если бы Натали поразмыслила, сообразила б, что проку от нее немного: только психологически. Чувство прикрытости спины. Ну и некоторый шум, если ее будут поднимать, позволит как минимум приготовить преследователям достойную встречу.

Никого не попадалось на пути. Сначала это принесло Натали некоторое облегчение, но потом она обеспокоилась: слишком все легко. Ничто никогда не идет по плану, предупредил ее Норм еще на «Балерине», поэтому плана следует держаться лишь в общих чертах. И все же чем дальше они шли, тем больше ей казалось, что все так и кончится: они найдут дверь, запертую снаружи, откроют ее, освободят детей и уберутся восвояси. На военных кораблях персональные коды предусмотрены только там, куда посторонний не должен попасть случайно, сиречь в места, представляющие опасность для жизни, — реакторный отсек, конденсаторная и прочее в этом роде. Разве что уходящий катер пираты заметят... Но это уже другая история.

Они шли по жилой палубе. В момент столкновения, само собой, была объявлена боевая тревога, экипаж занял посты, и сейчас в машинном или, скажем, орудийном отсеке было намного более людно, чем здесь, в месте для спанья.

Порядок следования они выработали такой: Норм идет лицом вперед, Натали — чуть за ним, но пятясь, вполоборота. Без пригляда с его стороны она чувствовала себя, словно одна во враждебном вакууме, но оба понимали, какой опасности подвергается «сайерет» от ствола, направленного в его сторону женщиной, до сих пор державшей палец лишь на гашетке плазменной пушки с автоматическим прицелом. Сам он в узком проходе выглядел настолько большим, что стрелять куда-то мимо него казалось просто невозможным

Натали вздрогнула: ей померещилось, будто Норм что-то сказал. Они ведь уговорились молчать, и если он нарушил правило, установленное им самим, значит, тому есть существенная причина! Она вскинула на него глаза и поняла, что смотрит не туда.

На прямом участке, который они миновали только что, отъехала в сторону дверь кубрика, и два техника в синем, непринужденно болтая и гогоча, шагнули в коридор. Не было никакого угла, чтобы за ним укрыться.

Лазер беззвучен? Кто вам это сказал? Звук был такой, словно лопнула струна. Первый луч пришелся в потолок, пробил в нем дыру, и расплавленный металл тягуче капнул вниз. Следующий выстрел Натали скорректировала автоматически. Единственным ее чувством в этот момент был ужас.

Когда ты подбиваешь вражеский истребитель, это выглядит совсем не так. Расцветающие в вакууме огненные цветы — красивы. К тому же у него тоже есть пушка.

Времени на беспамятство нет. Она очнулась, увидев, что Норм глядит на нее и его ствол готов ее подстраховать. В коридор она смотреть не могла. «Сайерет» молча втащил оба тела в кубрик, который техники только что, к несчастью для себя, покинули, и задвинул дверь,

Потом дохнул на матовую поверхность металлопластовой панели и пальцем написал на конденсате: «Сила!» Натали прерывисто вздохнула: очевидно, у них такие шутки, у «сайерет». Спасибо, что не «Дура». Если еще придется стрелять... ох, не знаю!

Медотсек, попавшийся им через пару минут, был помечен большим зеленым крестом на прозрачных дверях. Норм секунду помедлил, словно соображая, взвешивая «за» и «против», потом сделал Натали знак стоять снаружи, а сам нырнул внутрь.

Пиратским доктором оказался нескладный белобрысый парень, по виду студент, то ли со страху косой, то ли такой от рождения. Когда Норм выволок его из его королевства, он заикался и цеплялся ногой за ногу. Натали предпочла бы истечь кровью, чем подпустить такого к себе с сильнодействующим средством или, упаси бог, со скальпелем, но у МакДиармида, по-видимому, не было выбора. Чем-то этот приятель напомнил ей Кирилла в молодости.

— Я полагаю, это чучело не может не знать, где дети. А если откроет рот, шлепните его, мадам. Спросим следующего.

— В-вы, — пробормотал доктор, растерянный тем, что нарушен порядок вещей, — ведь это он тут пират! — не сможете, не посмеете...

— В следующий раз, — внушительно и тихо сказал ему Норм на ухо, — я буду снимать скальпы, чтобы их показывать недоверчивым. Твой сегодня по счету восьмой, и, если останешься жив, после на них посмотришь. А ну пошел!

— А... а потом?

— От тебя зависит.

«Студент», как это ни странно, хлопот им не доставил. Полутемный карцер, куда он их привел, оказался пуст, но хранил явные следы пребывания узников. Надувной матрац на полу, обрывки фольги от армейского пайка, запах пота, стойкий в непроветриваемом помещении. Несколько птичьих перьев.

— Они были тут, мамой клянусь! — шепотом закричал доктор, но, видимо, это была вся польза, которую он мог им принести.

— Как они? — пользуясь случаем, поспешила спросить Натали. — В порядке? Здоровы?

— Да что им сделается? — буркнул доктор. — Сидели как хомячки в аквариуме. Щенка Мак выпорол за катер, но все согласны, что ему только па пользу.

Оставили его тут кричать и колотиться, заперев дверь снаружи.

— Плохо, — сказал Норм. — Мак не знает, о чем думаю я, я не знаю, о чем думает Мак. Но дети у него. Что ж, по крайней мере сейчас у нас есть точный адрес.

Существует не слишком много вариантов стандартном конструкции крейсера. Орудия главного калибра у него в носу, дальше — командный пункт, а заднюю половину занимают реактор и двигатели. Между всем этим втиснуты жилые отсеки и ангары для истребителей короткого радиуса, если они, конечно, предусмотрены. Впрочем, на ангарную палубу кто попало не суется. Правила перемещения предполагают, что по левому борту холят в корму, а по правому — в нос. Норм с Натали следовали против правил, чтобы встречные вылетали на них, а те, кто сзади, — уходили в противоположную сторону. Найти на крейсере центральный пост намного проще, чем одну из кают, где могут быть заперты дети. Другое дело... там немного больше народу.

Видимо, поэтому Норм подолгу стоял, прислушиваясь, прежде чем завернуть за угол, и лицо у него сделалось таким, словно он шел теперь один. Лучшее, что Натали могла придумать ему в помощь, — это не проявлять инициативы.

Дальше разговор у них шел на пальцах: «Ты» — пальцем в грудь — встань «сюда». Их «два». «Левый» — «твой». После меня. Поняла?

Натали кивнула, набирая полную грудь воздуха. Норм, похоже, сделал то же самое, а потом выбросился из-за угла на пол, паля в падении и перевороте. Вокруг него лопались струны, летели искры и пахло раскаленным металлом. Натали вывернулась из укрытия и почти без проблем сняла «своего» охранника, благо тот воодушевленно палил по «сайерет» и совсем не ожидал, что у того имеется группа поддержки.

И все? И там, за герметичной дверью, закрытой, по не задраенной, ничего не услышали и не поняли?

— А дальше что? Постучимся?

— Дальше просто. Возьмите пока дверь под прицел.

Перебросив лучемет на левый локоть, Норм не спеша промерил раствором пальцев расстояние по переборке от стены и в перпендикуляре — от пола, отметил точку и, выставив лазер на минимум и держа его под углом, вырезал круг. Это рубка, смекнула Натали, значит, там наверняка установлен круговой экран, играющий роль второй, внутренней стены. Мы режем, а они не видят. Под вырезанным кругом стены обнажился блок климат-контроля командирского отсека. Парень из штурмовой бригады, похоже, знает наизусть расположение всех ключевых узлов всех кораблей мира. Логично. Впрочем, далеко не все миры строят собственные корабли. Взялся обеими руками, дернул, повернул на проводах: открылись рычажки и кнопки. В каждом отсеке есть такая: температура, влажность, свет... А там, изнутри, между прочим, еще и крышка коробки закрыта: они действительно ничего не увидят. Норм вдохнул, сосчитал, видимо, до пяти и один утопил до отказа вниз. Еще пять ударов сердца — и рычажок вернулся в прежнее положение.

— Прошу вас, мадам, теперь они сервированы подобающим образом.

— Что это было?

— Гравитация. Пять же.

Натали ринулась вперед, едва не оттолкнув «сайерет» с дороги. Там мой ребенок, твою мать!

Когда они с мальчишками, еще дома, обсуждали всевозможные способы, гравитация считалась у них самым неизобретательным и примитивным. Все равно как подойти сзади с палкой и садануть по затылку. Куда лучше было придумать что-нибудь изящное с давлением или с химией в воздуховоде. Один сочиняет, остальные раскритиковывают. Но сейчас, лежа, словно скалкой раскатанный, на единственном свободном пятачке пола, Брюс подумал, что они, кто бы они ни были, гравитацией воспользовались умело и совершенно безжалостно. Глаза словно вбили ему под надбровья, щеки под собственной тяжестью обвисли вниз и сейчас представлялись ему ироде бульдожьих. Наверное, теперь он уже мог встать, но делать это почему-то мучительно не хотелось. Болело все! А ведь ему повезло: он уже лежал. Ему некуда было падать. Оказывается, простые приемы — самые эффективные.

— Что это было? Реактор рванул или еще какой-то идиот в нас врезался?

Мари лежала рядом, без всякой воли к. действию и, возможно, без чувств. Кажется — он не был в этом уверен — из-под темных кудряшек текла кровь. Из ушей? Штурман в кресле, очевидно, так и не понял, что случилось, и только одурело мигал. Оглушен. Тяжелые страдают больше. Хуже всего, очевидно, пришлось МакДиармиду, которому чудовищным усилием удалось выбросить себя из кресла. На ногах Мак, ясное дело, не удержался, а рухнул на пол плашмя, зацепив ложемент и развернув его ударом. Вот у него совершенно точно была кровь из ушей и вдобавок из носа: явный гипертоник. Руки у него тряслись, лучемет в них прыгал, и сам Мак едва ли ощущал, килограмм он весит или пять — в руке, которая весит все полета. Брюсу пришлось напрячь слух, чтобы разобрать, что он там бормочет:

— Иди сюда, пацан. Иди сюда.

Ага. Разбежался. Брюс отполз подальше в сторону от тянущейся к нему руки, пока не прижался спиной под самый пульт, и попытался подтащить за собой Мари. Она не сопротивлялась, но и помочь ему не делала никаких попыток. Она была к Маку ближе, но тот ее почему-то игнорировал.

— Брюс!

— Мама?

— Назад! — Мак утвердился на предплечьях, качающийся ложемент, как сообразил Брюс, прикрывал его от ствола Норма. — Назад, или я поджарю драгоценных деток. Оружие на пол. Дамочка — назад, ты — на пол, и руки на затылок! Выполнять.

Мать сделала шаг назад, как ей говорили, нагнулась и аккуратно положила лучемет на пол. Нет! Не надо! Что ты делаешь, это блеф, игра в «кто первый слабину даст»! Если он нас убьет, его ничто уже не спасет, и он это знает.

А потом она расстегнула «молнию» на своей куртке от коричневого спортивного костюма. Талию ее опоясывал странный пояс-патронташ, весь в проводках и с коробочкой на животе. А на коробочке была кнопка, каковую кнопку мать медленно вдавила пальцем. И выражение ее лица Брюсу чрезвычайно не понравилось. Не было его, никакого выражения, вовсе. Словно ее нарисовали черной тушью на белой бумаге и заставили служить каким-то дурацким обобщенным образом. А мама — не образ. Мама — она живая, и она одна — вот что важно. Ее нельзя потерять.

— Выстрелишь по ней — взорвется весь крейсер, — объяснил Норм, который выглядел как гигантская черная тень, обрисованная ярким светом из коридора. — Выстрелишь по ее сыну — она отпустит кнопку. Поговорим?

Их пятеро. МакДиармид на полу между пультом и креслом, дежурный пилот, связист с круглыми глазами, штурман и Кармоди в дурацком жестком воротнике. Натали безучастно стояла между ним и Нормом.

— Не верю, — прохрипел МакДиармид. — То есть, если бы это был ты, — ага. А ей я ноги буду жечь снизу вверх, а она терпеть станет и кнопку держать. Тут ее сын.

— Мне кажется, ты последний, кто будет это проверять. А если у нее сердце не выдержит? Таким образом, стрелять ты можешь только в меня или в девочку. Но в девочку ты стрелять не будешь: она твой выходной билет из этой системы. Ребята, уступили бы вы кресло даме, может, она устала.

Кармоди прыгнул, целясь в Натали, чтобы перехватить кнопку, а Мак нажал на спуск, но даром: одним слитным движением Норм развернулся, пропустив заряд мимо себя в переборку, и встретил Кармоди открытой ладонью в переносицу. Что-то хрястнуло, старший помощник «Инсургента» рухнул на пол и там остался. Даже Мак отвел взгляд от его головы, вывернутой назад в раструбе ортопедического воротника.

— Те же и там же минус один, — констатировал Норм. — Продолжаем переговоры. Кто-то еще намерен делать резкие движения?

Штурман и дежурный пилот замотали головами в знак того, что вовсе не собираются покидать свои кресла. Кажется, у них даже не было оружия. Один лучемет МакДиармида против лучемета Норма, который стреляет быстрее, — поверим на слово! — и еще куча народу на крейсере, пока остающегося в неведении, но, без сомнения, способного учинить с захватившими КП все то же самое, что они только что отчебучили тут.

— Ты, — сказал «сайерет», — должен понять, что можешь потерять все, включая крейсер, жизнь и уважение партнеров, если поведешь себя... неправильно. Никто не говорит добрых слов в адрес лоханувшихся пиратов. Ну или у тебя будет шанс что-нибудь придумать. А у нас выбора нет. Твой отец, я помню, продавал подержанные флайеры, так что считаешь ты получше меня. Вот и давай... подсчитывай.

— Сэр! — воскликнул Чидл. — Прошу прощения. У меня внешний вызов! Это погранцы: если мы им чего-нибудь не соврем, они нас расстреляют!

— Брюс, иди сюда, — распорядился Норм. — Можешь? Мак, ты лежишь и не шевелишься, помнишь? Положи пушку на пол. Брюс, подбери и последи за нашим другом.

О, с восторгом!

— Отвечайте им, как вас... Чидл.

— Что отвечать-то?

— Пиратский крейсер «Инсургент»...

— Что-о-о? — Парень вытаращил глаза, он был не старше давешнего «доктора».

— ...с командой, объявленной в розыск, находится в пространстве Зиглинды с преступной целью. На борту в качестве заложников находятся дети, среди них — дочь президента Мари Люссак. В настоящий момент крейсер захвачен силами, лояльными к местному правительству, и будет им передан по предъявлении соответствующих полномочий.

— Кто говорит? — пожелали узнать пограничники, ожидавшие чего угодно, кроме полицейских разборок в своем секторе.

— Сержант «сайерет» в отставке К-13528 Эр Норм. Свяжитесь с президентом, он знает. Далеко вы?

— Часов двенадцать ходу. Вы столько продержитесь?

— Нет, двенадцать часов я вас ждать не стану. Сниму заложников, а судно вы сами берите.

— А уйдут в гипер?

— Пока не уйдут, не могут, но поспешите, не то они что-нибудь придумают. Я тут немного занят, так что отбой. Как вы себя чувствуете, мадам?

— Ничего, спасибо. Палец... затекает.

— Осталось недолго, терпите. Брюс, ты его держишь?

— Угу.

Доверив Мака Брюсу, Норм быстро прошел между креслами, где послушно лежали его «новые друзья», затянул им ремни так, что мужики взвыли, и заплавил пластиковые зажимы. Теперь освободить навигаторов можно было, лишь разрезав путы.

— А ты, дружище, прогуляешься с нами до катера. Девочку понесешь.

Выйдя из КП, МакДиармид увидел тела:

— Женщина, — сказал он, — и ротвейлер. Каков твой сегодняшний счет, сержант Эр Норм? Я знаю, вы всегда считаете.

— Девять, — сдержанно ответил «сайерет». — На нас двоих. Я думаю, я могу их всех отнести на свою совесть. А старпому засчитано самоубийство.

— Н-да... — Мак казался слишком усталым и разбитым, чтобы выражать сильные чувства. Не уронил бы Мари Люссак, и то славно. — А у меня ведь в операции на Нереиде чистый ноль. И вы называете меня плохим парнем? Забавно.

Если Натали нуждалась в ослепительном финале с фанфарами, то вот он самый и есть. Все, что было тут туго натянуто в последние дни, вдруг лопнуло, все мозаики сложились, все неправильное исправилось и сделалось так, как оно должно быть по законам человеческим и Божьим. Того Бога, в которого верят все Эстергази. Натали всхлипнула и заключила Брюса в объятия, почувствовав, как напряглась его спина. Нечто необратимое свершилось с тех пор, как их разлучили: мальчик вырос и стесняется бурных проявлений материнской любви.

При этом ей было совершенно неважно, где происходят эти объятия. Она даже не помнила потом — где. Ей сгодился бы один только белый свет в пустоте, лишь бы внутри этого света она была вместе с сыном. Она даже не помнила, когда Норм отключил бомбу и можно было больше не давить эту дурацкую кнопку. Может, это было в катере, как только Мак, «се еще пребывая под прицелом, опустил Мари на скамейку и ожидал, что его пристрелят — ведь это было бы так логично... или на „Балерине“, где они забрали Кирилла, мокрого от пота и совершенно изможденного? Нет, на „Балерину“ они не залетали, Император отвалил на катере, как только Норм просигналил ему, что операция успешно завершена.

Скорее всего, это было уже на Сив, где они выгрузились бестолковой толпой и поспешили укрыться в теплых подземных и (подзимних!) норах. Устали смертельно — все! — но находились в том бешеном возбуждении, что не позволяет сомкнуть глаз.

— А Игрейна где? — спросила Мари, выдержав первую волну заразительной общей радости.

Справедливости ради следовало отметить, что объятий и поцелуев досталось ей чуточку меньше, чем Брюсу, стоически переносившему приступ пылких чувств. Натали, конечно, ее тоже обняла и поцеловала, но затем — отпустила, тогда как Брюса продолжала прижимать к себе. Игрейна тут была бы как нельзя кстати. Кстати пришелся бы любой, кто не дал бы Мари Люссак почувствовать себя довеском, спасенным так уж, за компанию. Не Норму же, большому, хмурому и уставшему мужику, проявлять бурные чувства.

— А? Куда вы ее дели? Ссадили где-нибудь на планете? Не детское дело и все такое, да?

Норм взглядом попросил помощи.

— Игрейна... — сказала Натали и смолкла, лихорадочно вспоминая обещания, данные «кукле». — Э-э-э... уехала. Ее контракт закончился, а нам попался... попутный корабль, который следовал туда, где она сможет заключить новый договор. Мы решили, что это счастливый случай... Она просила вас, Мари, извинить ее.

— Не слишком красиво с ее стороны. — Мари скривилась в гримаске. — Мы столько времени были вместе, она была мне... как сестра. Даже лучше, потому что мы никогда не ссорились! Она... она даже не соблаговолила выяснить, чем для меня все это кончится, с пиратами. Могла бы и задержаться на пару дней, мы с отцом что-нибудь придумали бы ей с новым местом. Неужели отец прав: те, кого мы нанимаем за деньги, сделают не больше, чем им оплачено? Норм, ведь это не так? — Принцесса посмотрела на гарда с отчаянной надеждой, будто бы он один способен был спасти ее веру в людей. — Не всегда — так? Вот вы...

— Не надо плохо думать об Игрейне, — сказал ее рыцарь-герой. — Я не видел большего мужества и благородства души. Никто больше нее не заслужил, чтобы образ его хранили в сердце.

— Да вы так говорите, словно она умерла! — вскинулся Брюс. — Уехала и уехала. Не собственность, в конце концов, имеет право решать. То еще удовольствие: дергаться за нас и психовать. Хотя, если честно, я бы ее повидал. Она классная.

Слава богу, эти дети еще не узнают за словами смерть.

— Могу я, — сказала Мари тоном приветливой, воспитанной девочки из хорошей семьи, и один бог знал, как дорого ей это далось, — откуда-нибудь позвонить папе?

— Натали, — позвал Кирилл с порога.

Женщина взглянула на него недружелюбно: она была занята. В сотый раз она вытягивала из сына, как оно было, и изумлялась тому, что Брюска, которого в иные дни не заткнуть и который бывал не прочь приврать что-нибудь про приключения, становился замкнут, когда речь заходила о том, что случилось на самом деле. Он вырос. Вырос...

— Натали, — повторил Император, когда она вышла к нему и остановилась на пороге. — Я не очень тактичный человек. Я никогда в точности не знаю, когда правильнее сказать, а когда — смолчать. Ну... у вас был случай это заметить. То, что я хочу вам сейчас сказать... в общем, на самом деле я не хочу, но думаю, что надо. Черт! Наверное, даже и не надо. От этого произойдут только мучения и сложности и ничего по-настоящему правильного... конструктивного. Но, думаю, я должен. И, наверное, вы должны это выслушать. И увидеть. Брюс не простит ни вас, ни меня... Я сам себе не прощу, если мы разминемся в двух шагах, сделав вид, будто чего-то никогда не было. Одним словом, пойдемте со мной. Вы все увидите сами.

Придерживая Брюса за плечо, — она нуждалась в осязаемом доказательстве того, что сын вернулся к ней, — Натали вслед за Кириллом вышла в широкий центральный коридор и двинулась вниз, в глубь шахтного комплекса. Завихрения воздуха, как невидимые духи, касались ее лица и волос. Сын оглядывался недоуменно: и этот путь, и эти фокусы были для него внове.

Не менее получаса спуск влек их вниз, пока путники не оказались в просторной, скудно освещенной пещере — полости в скале, чем-то похожей на ангар.

Чем-то?

Господи! Это они.

— Привет, ребята! — сказал Кирилл, обращаясь не к Натали с сыном.

— Здравия желаем, чиф, съер, — ответили вразнобой, и Натали вертела головой, пока не обнаружила динамик на ближней стене. Как просто. А мы-то передавали друг дружке наушники. — Как там наверху?

— Холодно, — Кирилл улыбался во весь рот. — Я вижу, вы не вылетаете. На воротах этакая бородища инея! Вольно, ребята.

— Дык... Холодно там! А ну как смазка загустеет, батареи сядут. Атмосфера опять же, гравитация... И вообще, вдруг бой — а мы уставши?

— Ну-ну, расскажите мне про смазку. При кельвиновом нуле летали, а тут — загустеет? Не грузите мне вакуум, Пятый. Эгиль?

— Не сочтите за дерзость, само собой. Вы к нам нынче с гостями? Вы нас представите?

— Щас, разлетелись. А Первый у нас где? Опять в опере? Свистните ему в наушник, потом дослушает.

— Забирайте выше, съер. Первый у нас нынче балуется теоретической физикой. Теоретически. Как вы думаете, ему дадут второе высшее? Диплом, а дальше, может, и степень?

— Нет, я тут. Смотрю. Я не думал, что вы решитесь. Я имею в виду всех вас.

Брюска застыл на месте, и только поворачивался от одной боевой машины к другой. Брови мальчишки остановились где-то посередине лба.

— Это они? Черные Истребители Зиглинды? Назгулы!

Слава тем, кто способен летать без намека на гибель,

Благо им проноситься по синему гладкому небу...

Натали медленно шла вдоль ряда Тецим-IX. Они казались огромными: двенадцать метров в длину, четыре метра по выступающим точкам стабилизаторов. Они проплывали над головой, как стремительные хищные рыбы: только вытянутой рукой, пальцами достанешь холодное гладкое брюхо.

И нет ничего красивее. Эй, Патрезе, как насчет этих нулей, приписанных к Империи справа?

— Ну, здравствуй... Рубен. Как ты?

Анатомически у Тецимы нет глаз. Но и так ясно, куда он смотрит.

— Мой? Это он и есть?

Цепкая материнская рука поймала Брюса за плечо. Сюда. Прочее потом.

— Как это? — спросил мальчишка, будто глазам своим не верил. — Кибернетические высокотехнологичные боевые модели? Искусственный разум?

— Объяснишь ему, Кир?

— Что ж, попытаюсь. Нет, Брюс, это не кибернетика. Кредо Зиглинды не допускало психологической зависимости человека от электроники. При прежней власти — назовем ее так — доступ граждан к цифровым технологиям был ограничен. Я имею в виду — рядовых граждан. Тебе, как гражданину Новой Надежды, трудно объяснить целесообразность подобной политики: у вас права и свободы. Там, в каждом из них, — человек. Кадровый офицер, пилот с боевым опытом.

— Ты, твое Величество, еще скажи: скелет в ложементе.

— Не скелет? — уточнил Брюс. — А что?

— Сознание. Разум. Душа. Говорят, еще чувств разных до кучи. Этот вон даже женился. Понравился, стало быть.

— Это твой отец, Брюс, — сказала Натали.

Мальчишка медленно закрыл рот и длинно, выразительно сглотнул.

— Даже пригласить посидеть некуда, — сокрушенно пожаловался Назгул. — Разве что в кокпит, по старинке. А?..

Показалось или он подмигнул? Движения и интонации Первого удивительно легко интерпретировались в человеческие жесты и мимику, оставляя всех в замешательстве: как он это делает? Блистер он сдвинул, словно приподнял бровь, и Натали, чувствуя себя до крайности неловко, огляделась в поисках лесенки.

Кирилл сделал то же самое, всем телом вздрогнул, метнулся взглядом обратно и осознал, что произошла катастрофа. Происходит в эту самую минуту, пока все они стоят задрав головы, ищут нужные слова, млеют, воссоединяются семьями, и прочая и прочая сладость и радость...

В устье пещеры-ангара стоял Норм. Человек Люссака. Ну... не человек... но несущественно в данном контексте. Стоял и пялился, и лицо у него было в точности как у Брюса, включая приоткрытый рот и совершенно круглые глаза. Вот только этот видел Назгулов в бою, знает, что они такое, и... и что всего одно слово кому надо — и ему никогда больше не придется работать по найму.

Девять машин класса Тецима, законсервированных и незатейливо упрятанных под самым фонарем. Сиречь под носом Зиглинды, которой они не достались при передаче войскового имущества. Разве тут отмажешься?

И теперь у меня элементарно нет выбора! Папе уже позвонили, Люссак несется сюда с эскадрой сопровождения. Он придет, и ему покажут! И всему приключению придет конец.

Кирилл положил руку на кобуру, очень слабо надеясь, что успеет первым. Отсюда он не видел на Норме лучемета, что, разумеется, вовсе не значило, будто на гарде его нет.

— Теперь я знаю, кто вы, — сказал Норм.

— Мог бы и раньше догадаться.

— Мог. Просто не было до этого дела. «Вляпаться в ваши тайны» — так вы сказали?

И в точности таким же жестом положил руку на плечо Брюсу. Кирилл взвыл. Неужели опять игра в заложники? Мы же только что с этим покончили! И пушки Назгулов, внимательно и молча наблюдающих со стороны. Если эти откроют огонь, во что превратится пещера? В ад!

— Брюс! — окликнула женщина. — Помоги мне!

Ни слова не говоря, Норм снял руку, и мальчишка кинулся цеплять лесенку на борт. Гримаса «сайерет» вслед ему истолковывалась совершенно однозначно: и на меня катили?

— Я поговорю с мамой, — сказал Первый. — А потом, Брюс, с тобой.

И я должен поверить, будто это совсем не то значило? Ты мне сразу не поправился, как только в первый раз из шлюза вылез! И вот что теперь делать?

— Продолжим без него? — спросил Эгиль, тот самый разговорчивый Пятый. — Он отключился. Какие новости снаружи, съер? И не пора ли нас откопать? Честное слово, хочется уже пожить как людям, в ангаре.

* * *

Я подумаю об этом завтра.

М. Митчелл

— Ну как ты вообще?

Натали поерзала в ложементе. Холодный. Она была тогда такой глупой, такой... смелой, такой одинокой, Роман женщины, которая никому не нужна, с мужчиной, нужным буквально всем. Во всей огромной Галактике у нее не было ничего, кроме этого голоса в наушниках, и темноты, обнимавшей ее.

Мы все тогда сошли с ума, а безумие не проходит бесследно.

— Нормально — в целом. Твои родители — прекрасные люди. У меня есть, — она помедлила, — дом. Мы ни в чем не нуждаемся. Брюска... летает, само собой. Кто бы сомневался в том, что растет Эстергази. — Назгулу... Рубу совершенно незачем знать, что дом смыло, а сына — крали. Мужчина в таких случаях спрашивает только «кто?», хватает плазменную пушку и идет разбираться. У меня теперь есть диван, где я провожу жизнь, и множество уютных домашних обязанностей, которые эту жизнь составляют.

— А я даже рядом с коляской ни разу не прошелся. Эх... Я хотел сводить вас в тысячу мест. Я, — в приступе свирепой физиологической откровенности, — даже живота твоего не видел.

— О, аквариум был будь здоров! Как-нибудь, может, получится показать тебе снимки с УЗИ.

Помолчали. Те ли мы спустя двенадцать лет? Есть ли представление о времени у человека... тогда она не могла воспринимать его иначе, но теперь, когда под ногами есть планета, и рука сына в руке, и нас уже двое, все по-другому... у существа, в заснеженной пещере ожидающего приказа ринуться в бой? Кто он нам — на нашем диване? Что ему ответить и что у него спросить? Что теперь между нами общего? Ты не был с нами Каждый Наш День!

Вот беда: зачем меня вылечили?

— Ты, — ведь знала, что он спросит, — нашла себе хорошего мужика?

— Не могу сказать, чтобы сильно искала, Рубен. Меня взяли невесткой в хороший дом...

— ...не для того, чтобы ты приносила жертвы!

Тысяча оттенков в мужском голосе. Благодаря наушникам кажется, будто звучит он внутри головы. О да, он знает, что должен сказать, и даже с пеной у рта будет настаивать на том, что сказал это искренне, вот только... Вот только ему невыносима даже мысль о ком-то еще, и это слышно сквозь всю мужскую твердость в этом вопросе.

— Только не говори мне про Императора, хорошего, но одинокого.

— А что бы и не сказать? У него на тебя такой... кхм... пульс!

— Я одинокая мать, — усмехнулась Натали. — Что он может мне предложить, кроме своего пульса? Разделить с ним грузовик? Так и тот нынче по цене металлолома.

Тут она ощутила нечто вроде укола совести: с какой стороны ни глянь, у Кирилла действительно не было ничего, кроме грузовика. Потому что Черная Девятка — та еще собственность. Голову за нее оторвать могут, а на торги ее не выставишь. И эта промороженная пещера годится, только чтобы прятать в ней награбленное. Как в сказке.

Каждый из нас потерял в этом деле все, и только у меня снова есть сын. Да, и еще отец — у Брюса.

Как много отдала бы Натали, чтобы, как прежде, свернувшись в тесной кабине, в обнимающей ее темноте, почувствовать абсолютное, всепоглощающее счастье!

Женщина с мальчиком ушли — Брюс ошарашенный, а Натали как будто расстроенная чем-то. Кирилл давно уже отчаялся научиться понимать женщин, тем более, как выяснилось, им и не надо, чтобы их понимали. Пусть идут, сейчас без них легче. И робота с собой прихватят. Остались Девятеро, собравшись в круг, и их хозяин, сидящий перед ними на ящике.

А в подполе у нас — Империя!

Соображение это греет, как мысль о заначке. Моя армия!

Вопрос: а греет ли это их?

Биллем, Бьярни, Торен, Грэм... Динки, Эгиль. Рэдиссон, которого мы зовем просто Рэнди. Моуди. Этот всегда молчит, я даже по голосу его не узнаю. И Рубен Эстергази, Лидер, вежливо стоит в сторонке, о своем думает.

У парней назрел разговор.

— Что у нас впереди? — спрашивает за всех Торен Адамсон. — Вы пришли, съер, потому что мы наконец понадобились или так, проведать? Есть ли у нас цель, по которой стрелять?

— Пока нет, — честно отвечает Кирилл. — Я не занимаюсь вопросами планетарной власти. Круг моих интересов несколько уже.

— А если вы умрете? — это Эгиль. — Мы так и останемся здесь, зарытые и забытые?

При жизни этот засранец был маленького роста. Еле-еле дотянул до нормы, поступая в Имперские ВКС, а кое-кто утверждал, будто и не дотянул. Будто бы подложил под пятки папины деньги. Теперь по размеру он не больше и не меньше других Тецим, однако осталась привычка компенсировать малый рост неудержимой болтовней.

— Когда ты проводишь дни, слушая музыку, играя в многомерный «морской бой», в одном и том же составе и при одной и той же температуре окружающей среды, кажется, будто время не течет. Но когда видишь... мальчишку, понимаешь, что где-то жизнь проходит мимо.

Это Биллем, большой спокойный парень, всегда озабоченный тем, чтобы его поняли правильно.

— То есть вам приспичило повоевать?

— Нам приспичило пристроиться к какому-нибудь делу, съер. Не поймите нас превратно.

Кирилл сокрушенно вздохнул. Они тут слушают всякие трансляции и набираются вредных идей. Вы видали это: выдвинуть Императору претензии? Это, между прочим, бунт.

— Войны нет, — сказал он. — Были бы вы кадровыми военными, чем бы вы сейчас занимались? Пухли бы со скуки на авианосцах три месяца в год, остальное время пухли бы на планете от той же скуки. Спивались и волочились за бабами.

— Да мы б ничего... поволочились, — буркнул кто-то, чей голос Император не узнал. — Не ко всем же жен-красавиц привозят.

— Кстати о бабах, — ввинтился в разговор Эгиль. — Почему Империя для нас ничего не придумала? Какая-нибудь заправка...

— Империя, — ответил Кирилл, — думала о вас как об оружии. Вы созданы для войны.

— Ты едва ли представляешь, Эгиль, сколько стоит девочка для тебя, — хмыкнул комэск. — Займись лучше чем-нибудь полезным для инфочипов. А то как было тебе двадцать два, так и осталось.

— Что бы мы делали в мирное время? — задумался вслух Рэдиссон. — Командир, а нельзя ли нам где-нибудь по найму служить? Все лучше, чем тут морально разлагаться. И ущерба для чести в этом, как мне кажется, нет. Не может такого быть, чтобы где-то не воевали. То-то мы б сгодились. А Его Величество мог бы стать... ну... менеджером нашей... эээ...

— Ага, труппы! «Император и Летающие Тигры»! Не городи ерунды, Рэнди, — сказал ему Рубен. — Ты прекрасно понимаешь, что, если засветишься, попадешь не на передовую, а прямиком на лабораторный стол, где яйцеголовые вынут из тебя кишки и мозги, чтобы понять, как ты устроен. Никто не удовлетворится девятью эксклюзивными машинами, если может получить их сто. У науки морали нет. И кстати, наш юридический и гражданский статус не определен, никто не сможет нас нанять. Только купить или арендовать. Учитывайте это.

— Понимаете, Ваше Величество... Все это время сидим мы тут и ждем: вот вы придете и скажете, что пора всыпать этим засранцам по первое число, объяснить, кто тут хозяин! Но вы сами не служите своей Империи!

— Если бы пришлось воевать с Люссаком, как мы воевали с уродами, я бы и на секунду не задумался. Но я не представляю, как отбивать планету у ее населения.

— Ваше Величество, — чопорно сказал Торен, — если мы вам не нужны или если вы не знаете, когда мы вам будем нужны, мы хотели бы, чтобы вы предоставили нам право самим о себе позаботиться.

— Меня бы, пожалуй, устроило, — поразмыслив, продолжил Лидер, — хранить покой планеты негласно. Участие в общем фронте Зиглинде явно не па пользу. Общая внешняя граница сделала проницаемой границу внутреннюю. Мы можем быть тихими как мыши. С выключенными двигателями нас никто не заметит. Но, может быть, стоит взвесить и наши недостатки? Мы не можем сесть на планету земного типа и не можем с нее взлететь. У нас нет прыжковых двигателей, прямая космогация нам недоступна. Если мы летаем, нам регулярно приходится заправлять баки и заряжать батареи. Даже при половинной гравитации Сив мы истощаем аккумуляторы на подъеме, и стрелять уже нечем. Таким образом, нам требуется орбитальная база с персоналом. Мы неизбежно окажемся привязаны к системе, в которую попадем. Ты, Рэнди, готов выбрать такую систему?

— Мы уже привязаны, — возразил Биллем. — К Зиглинде.

— Лучше уж я буду привязан к Зиглинде.

— Это называется «вынужденный патриотизм», командир.

— Ты же не летаешь, Руб!

— Зато я могу сказать себе, что делаю это по собственной воле.

— Не все же могут провести вечность за аудиокнигой или послушивая себе музычку! Командир прав: мы сидим тут кружком, трындим об одном и том же и тем же составом, не меняемся и не взрослеем. Когда испытывали Назгулов, кто-нибудь предвидел возможность, что мы можем спятить?

— Назгулов, — бросил Кирилл, — не испытывали! Как скоро вы спятите, наматывая бесконечные круги по орбите?

— Я, собственно, к чему, — гнул Биллем. — Эти... ну... деньги, их можно было бы потратить на исследования. Я не возражаю: быть боевой техникой во время войны весьма вдохновляюще, но после хочется уже вылезти из кабины и пойти с сыном в зоопарк.

Кирилл растерянно оглянулся. Даже Рубену нечем крыть. У них было двенадцать ничем не заполненных лет, чтобы обсудить все это.

— Ладно, позже договорим, — сказал Император. — Некоторое время вас не должно тут быть. Я вляпался: позволил увидеть вас кому не следовало.

— А шлепнуть глазастого гада? — невинно поинтересовался Эгиль.

— По некоторым причинам я не могу это сделать. При женщине и детях. Здесь твоя жена с сыном, Руб, и этот парень помогал освободить Брюса.

— Об этом ты расскажешь мне поподробнее, — ласково намекнул Назгул.

— Договорились. И еще тут дочка Люссака, при которой парень состоит гардом. А от того, что девочка скажет папе, в некотором роде зависит, как мы отсюда выберемся. Так что на вылет, ребята. Дистанционки от замка на входе есть у каждого: вернетесь, когда тут будет безопасно.

— Дочка Люссака у вас? — Если бы у Назгулов были рты, они бы их разинули. — И вы говорите, будто ничего не можете сделать? Да это такая козырная карта!

— Ничего! — рявкнул Кирилл. — Последние несколько недель моя жизнь — сплошные дочки-матери. Есть вещи, которые делать нельзя. Я не использую ребенка в политической игре, У меня нет выбора!

— Мам, кому ты врала?

— Я... что? Но твой отец действительно погиб, и то, что тебе до сих пор не сказали всю правду... это столько же из-за него, сколько из-за тебя. Подумай, каково ему было встретиться с тобой. Увидеть, чего он лишен... Я до сих пор не уверена, что это следовало сделать.

— Мама, о чем ты? У меня самый замечательный, самый невероятный па, какой только может быть у мальчишки, я и сказать не могу, как я им горжусь. Я поговорю с ним, если он из-за этого не в своей тарелке, пусть и в голову не берет. Я-то, понимаешь, думал, что он такой же герой, как все. Всех отцов называют героями, даже если они померли от дизентерии в полковом лазарете. Вы ж мне и десятой доли не рассказали! Нет, я про Игрейну. Кого ты обманывала — меня или Мари?

— С чего ты?.. Как ты понял?

— Она не могла уехать совсем без вещей. Они с Мари носили одни шмотки па двоих, и вся сумка тут. Я видел Грайни последний раз, когда Мак нас забрал, а их — оставил. Мам, скажи мне, что их спасли!

— Их спасли. Когда мы вернемся на Нереиду, можешь проверить мои слова.

— Ой, ну не надо так! Где тогда Грайни? Мари ведь права: она не должна была уехать с попуткой, не узнав, хорошо все кончилось для Мари или плохо. На нее это просто не похоже. Мари решила, будто Грайни хуже, чем она думала. А я понял, что ты врешь!

— Я пообещала Игрейне, что Мари не узнает правду.

— Хорошо, Мари ее не узнает. Итак?

— Игрейна, — Натали тяжело вздохнула, — не человек. Она робот, «кукла», заказанная отцом для Мари на Шебе. У нее кончился... эээ...

— Контракт?

— Нет. Игрейны больше нет. Она умерла, и Норм ее похоронил. Он просто не мог позволить говорить о ней дурно. Он был к ней очень привязан. Он бы спас ее, если бы... — У нее перехватило горло. — Мы не можем сказать, что не виноваты. Мы не нашли способ. И... мы не искали, да. Мы должны были спасти вас.

— Умерла? — тупо переспросил Брюс. — Но она же ещё девочка?

Он сел на койку, опустив руки на колени. Мать не стала больше ничего говорить.

— Она мне нравилась больше, чем Мари, — признался он. — Мари тоже хорошая, но она принцесса, там не поймешь толком, служить или дружить, привыкать надо, а с Игрейной было весело и просто. Я всегда знал, что она поймет.

«Завр» — крейсер главы государства — встал на орбиту Сив, Люссак выслал за дочерью катер и, когда всю компанию подняли наверх, вышел им навстречу в причальный отсек. Спустился сверху по легкой металлопластовой лестнице, позволив прибывшим рассмотреть его щегольские лакированные туфли на шнурках. Тонкая щелкающая подошва, острый носок. Бальная модель. Натали была уверена, что отец Мари не вызовет у нее иных чувств, кроме неприязни. Уж сама бы она вылетела с катером навстречу, чтобы увидеть своего чудом спасенного ребенка хоть на десяток минут раньше. Или у этих свои правила?

Он оказался невысокого роста, тонкокостным, с лицом, зауженным книзу, и темными волосами, заглаженными назад. Маленький, почти безгубый рот и глаза как оливки, большие и темные, со штришками морщин в наружных уголках. Некоторые женщины находят таких весьма привлекательными. Осанка и движения... хороши. У него балетная походка, вот что!

— Здравствуй, папа, — сказала Мари, выходя вперед без всякого намерения кинуться отцу на шею.

Люссак прошел к ней, опустился на одно колено, взял ее за руку:

— Все ли с тобой в порядке, дорогая? Я так волновался...

— Да, папа, спасибо. Теперь все хорошо.

Люссак встал, держа спину прямой.

— Иди с Триссом, моим адъютантом, дорогая, он покажет тебе кагату, она рядом с моей. Мадам, господа, вас я попрошу переместиться в кают-компанию, пока для вас приготовят каюты.

Переместились, сели все, кроме Норма, который к разряду господ не относился, и утонули в представительских креслах. Брюска умостился на самом краешке, чтобы сохранить достоинство: иначе у него ноги до пола не доставали. Спасибо еще, что молчит.

— Мадам? Я сочту за честь доставить вас с сыном на планету, и этим, поверьте, моя благодарность не исчерпывается. Моя личная благодарность, — он подчеркнул это голосом, — и признательность общества за вашу изобретательность и отвагу при нейтрализации этих подонков, которым нет места в орбитальном пространстве цивилизованной планеты.

Натали, сморгнув, растерянно кивнула:

— Я бы одна ни за что не...

— Конечно, ваши спутники... — Взгляд Люссака задержался на прежнем хозяине его планеты. — Как я понимаю, даже транзитный их путь лежит через Зиглинду. Тот пострадавший грузовик своим ходом уже никуда не пойдет. Компенсацию... обсудим. Как вы предпочитаете въехать — официально или со статусом моего гостя? Видите ли, ваш визит не ожидался и может вызвать недоумение широких масс.

— Официально — по возможности, — ответил Кирилл, чопорно поклонившись. — Едва ли таможенные базы данных забыли мои ИД-параметры, так что не будем надеяться сохранить инкогнито. Я знаю правила, господин — о, сколько яда с обеих сторон! — Президент. Со своей стороны обещаю вести себя корректно. Не будем вызывать недоумение масс. Сообщите, что я прибыл в туристическую поездку. Навестить могилы предков, так сказать. Ну... сделайте из этого что-нибудь на свой вкус.

* * *

Как большинство вещей, я — ничто.

Энг Ли. «Крадущийся тигр, затаившийся дракон»

— Теперь разберемся с вами. — Люссак повернулся к Норму, который покорно ждал, пока до него дойдет очередь. — Думаю, вы и сами понимаете, что виновны во всем. Не вижу ни малейшего смысла в том, чтобы дальше держать вас на службе. Вы уволены.

— Я, — сказал Норм, — не допустил ни одной ошибки.

— Допустили. Вы допустили, чтобы эти люди забрали Мари. Все эти ужасы ей пришлось пережить по вашей милости.

Голос нынешнего первого лица Зиглинды резал, как нож, и, внимая Люссаку, Натали почему-то вспомнила Рейнара Гросса, командира своей эскадрильи. Гросс был большим, более того, он был богом, громовержцем и тоже изрекал истины. Правда, столкнувшись пару раз с опровержением своих взглядов на мир, Гросс приобрел некоторый опыт, что сказывалось в его интонациях: дескать, я, в принципе, могу изменить мнение, если вскроются дополнительные факты. Убеди меня — и я твой! Но у Люссака, видимо, произошло смещение диапазона вероятного: такое случается с подростками, насмотревшимися видеодрам со спецэффектами и пребывающих в счастливом заблуждении, что вот они-то на месте всех этих лохов... Натали имела удовольствие ежедневно наблюдать этот вариант дома... или с людьми, которым говорят только: «Да, съер! Слушаюсь, съер!» И расшибаются в лепешку. Все же нашего Императора мы воспитывали правильно. Присутствие рядом с ним Рубена Эстергази, лучшего во всем, было... психологически оправдано.

— Я там была, — утомленно сказала она. — Я слышала каждое слово и видела каждый жест. Вы понимаете, что есть случаи, когда ничего нельзя сделать? Если бы Норм спровоцировал стрельбу, пришел бы конец всей «Белакве». Там были и другие дети, кроме вашей дочери.

— Его нанимали не для того, чтобы он думал о других детях. Я его брал, чтобы такая ситуация не возникла в принципе! Он должен был разрешить ее любым способом, но так, чтобы Мари не пострадала. Я не знаю — как! Эти его дело. Он спас не ее, он спас мои деньги. Это разные вещи. Следовало предположить, что человек не справится. В будущем при прочих равных предпочту робота, они буквально понимают свои обязанности.

— Э? Какого еще робота?

Норм посмотрел на нее глазами лани, в которую выстрелили из кустов, и Натали закрыла рот. Зато Люссак его открыл:

— Какого еще? Вы хотите сказать, мэм, никто до меня не разоблачил этого клоуна? Если бы вы видели, в каком состоянии я его подобрал, когда дал ему эту работу! На Шебе делают чудных ребят, которые полностью соответствуют своим ТТХ и рекламе производителя.

— Как Игрейна, которую вы убили?

— Мадам, я попросил бы вас... Нет. Не то. Простите. Я... поверьте, я ценю все, что вы сделали для спасения вашего сына, и благодарен за то, что вы все то же самое сделали для моей дочери. Но не надо громких и пафосных слов. В этом мире сойдешь с ума, если возьмешься принимать его всерьез. Вероятно, самоликвидация «куклы" произвела на вас тягостное впечатление: я сожалею об этом. Все должно было произойти цивилизованно и пристойно, я это оговаривал, и я за это заплатил... Когда международное сообщество признает их людьми, тогда я стану относиться к ним соответственно. Иначе все эти чувства лишние и выглядят глупо.

Натали с коротким смешком поднесла руку к лицу...

— Извините. Я, видимо, устала.

Люссак немедленно встал:

— Прошу меня извинить, я нелюбезен. Я должен бы понимать, как вы измучены. Надеюсь, вы восстановите силы, пока мы будем идти к планете. Прошу вас с сыном быть моими гостями. Я думаю, для мальчика это важно: Зиглинда традиционно чтит своих героев, а его отец едва ли не первый из них. Вас, Норм, я тоже довезу: не выбрасывать же вас за борт, в самом деле. Дальше, однако, управляйтесь сами. Меня вы больше не интересуете.

Они вышли вдвоем — Натали впереди — и остановились на площадке трапа. Вниз сбегала ажурная лестница с перилами, сверху по решетчатой палубе туда-сюда прогуливался патруль. Эхо их шагов, падая, пробивало «Завра» насквозь. Говорить тут надо, понизив голос.

— Почему вы мне не сказали?

— Я подумал: если женщине нужна причина, почему не стоит продолжать, то эта не хуже прочих,

— В следующий раз не думайте за меня.

— Очевидно, это плохо у меня получается.

Это, наверное, шутка. Но весело от нее не стало. Сколько часов убито на глупый ужас и мучения, которые, как оказалось, не стоят выеденного яйца! «Я не заметила разницы!» Силы небесные, ее и нет никакой -разницы-то, и стоило послать ехидника Кирилла по известному всей Галактике адресу — в черную дыру. В самую черную! Ах робот? В самом деле? Ну и что?

Мы были друг другу так рады.

— У вас такое имя, и эта буква «эр», на которую все так многозначительно упирают! Зачем вам она? Из-за нее мне и в голову не пришло сомневаться.

— Это был первый раз, когда обман не забавлял меня. Эр?.. Здесь нет никакой лжи, и никакой тайны тоже пет. Меня зовут Рассел.

«Я родился на Колыбели. Едва ли вы слышали что-нибудь про Колыбель после того, как окончили школу. Ну, я напомню.

Старейшая из обитаемых планет, исторически входящая в состав Земель и не представляющая собой никакой ценности, кроме исторической и культурной. Недра её выработаны. Она на пенсии, и я попытаюсь объяснить, как это выглядит с точки зрения подростка.

Колыбель, как престарелую мать, целиком содержит Федерация. Формально она принадлежит человечеству, однако финансирует ее Главное Управление Археологической Культуры. Сохраняются исторические и архитектурные памятники, восстановлены утраченные биологические виды. Планета ни в чем не терпит нужды — это основное условие всей деятельности Управления. И вместе с тем она совершенно пуста. Вывела человечество к звездам, а сама отправилась спать.

Иммиграция на Колыбель закрыта, туризм ограничен: в очередь на посещение записываются за несколько лет, и мало кому это счастье выпадает дважды в жизни.

Аборигены... Остались те, кто по тем или иным причинам не решился улететь, когда началось расселение. Люди и семьи, которых не коснулись социальные механизмы, вынуждающие покинуть планету. Материальный достаток или, возможно, недостаток авантюризма... Остались те, у кого и без всяких звезд все было.

Ничто не мешает ветру дуть, а песку — пересыпаться. Никто не штурмует вершины. Пустые города, открытые двери: входи в любой дом, обмахни пыль и живи. Заводы стоят пустые, как пирамиды. Дороги... Как это описать? На новых планетах только воздушные магистрали. Полоса асфальта, уходящая за горизонт, потрескивающая под солнцем, шелестящая под дождем, ветви деревьев, нависающие над ней. Яблоки падают прямо под колеса, и этот запах в стоячем вечернем воздухе...

Непуганые антилопы выходят там прямо к домам, а леопарды царственно возлежат на ветвях, но и антилопы, и леопарды ведут естественный образ жизни: охотятся, размножаются, умирают, а человеку категорически запрещено оставлять следы существования. Деятельность его изменяет лицо планеты, а трогать экспонаты в музее строго воспрещается. Все, что вздумается, можно получить за государственный счет. Безмятежность. Что-то вроде возвращения к временам, когда люди еще не знали вкуса яблок.

Родители? На Колыбели никто никому ничего не должен: так уж повелось. Зачем заботиться о потомстве, когда о нем прекрасно позаботится государство? Я понятия не имею, кто и при каких обстоятельствах произвел меня на свет. Это никогда меня не заботило. То же и с образованием: никто никого не принуждает. Есть Сеть, по которой транслируются общеобразовательные программы; хочешь — смотри. Честно скажу — я не хотел. В первые годы жизни предпочитал беллетристику и художественные фильмы, а потом стремился узнать, каково оно на самом деле. Всем известно, что рекламные проспекты можно клепать при помощи цифрового монтажа.

К восемнадцати годам я уже видел все, что было мне интересно. Прошел на каноэ по рекам Северной Америки, переночевал на шелковых простынях королев в воссозданных интерьерах Версаля, пересек Тянь Ань Мэнь пешком, а на Мадейре ловил тунца. Здоровенный безграмотный лоб, высокомерный балбес и бездельник. Стоя в Пирее на молу из позеленевших глыб, я не вспоминал о тех, кто обтесал их и сложил тут, о муравьях, что построили муравейник, а только лишь о том, что этот муравейник — мой. Сейчас я думаю, что именно это подкупало нас, оставшихся, оставаться. Мы были наследники. Ну и, разумеется, полная кормушка.

Сейчас-то, глядя на все из пространства между планет, я понимаю, что настоящими хозяевами Колыбели были работники Управления, наполнявшие наши кормушки. Отданные им на откуп, мы превратились в декорацию, в доказательство того, что люди на Колыбели тоже были. Но, понимаете, когда стоишь на всем этом, оно выглядит совсем иначе. Оно незыблемо.

Это случилось на Мальте. Была у меня тогда привычка кочевать за летом в теплые края. На Мальте я задержался на неделю, на пути в Египет. Рассчитывал, помню, поплавать с аквалангом в Красном море и посмотреть, как выглядит закат над пирамидами, но в Валлетте было так тепло... так одиноко. Едва ли вы можете представить себе, что это такое — пустой портовый город. Он потакает безумию, заставляя либо бродить по крутым мощеным улочкам, каждая из которых выходит к морю, либо сидеть камнем на берегу, пока не стемнеет, и уходить со странной смесью пустоты и разочарования, которая от горького местного вина становится только сильнее.

В тот день я нашел лестницу к морю и сел на верхней ступеньке, потому что был больше, чем обычно, пьян. Солнце скоро зашло, стало черно, только море светилось, и меня охватило странное чувство: будто поселилось в груди другое существо и будто бы оно ворочается там, ему тесно. Крылья у него. Мне его было, понимаете, жалко и хотелось выпустить на свободу, только я не мог сообразить — как.

Шелест шин по асфальту отвлек меня, но самого авто я не увидел. Только свет фар поверх балюстрады, которая была черной и выглядела снизу неприступной, как крепостная стена. Свет и голоса. Женский, пронзительный и пьяный, мужской — спокойный, с оттенком презрения и намного более тихий. Звук пощечины. Мужчина засмеялся, и я услышал, как, удаляясь, щегольски щелкают по исторической мостовой его подошвы. Миг — и на балюстраде, балансируя бутылкой, стояла девушка.

Встретиться двоим, зависающим в свободном полете, на Колыбели почти немыслимо. Я настолько привык быть один, что остолбенел и лишился дара речи, когда она прошлась передо мной. Два шага туда, два — обратно. Белые туфли с острыми носами, белый подол, тугие молодые ноги в чулках. Больше ничего не помню. Света ей хватало только до колен.

— Привет! — сказала она, и по голосу я понял, что пьяна она не меньше меня. — Что ты тут делаешь?

Я сделал недоуменный жест. Я никогда ничего не делал. Только время убивал.

— Ясно. Еще одна игрушка.

— То есть?

— Ты не настоящий. Настоящие — это вот они, волонтеры или призывники, бюрократы Управления, те, кто заправляет тебе машину, ставит прививки, принимает и доставляет заказы, составляет сметы, отчитывается за использование средств. Оберегает твое безбедное и бессмысленное существование. Они — сейчас, а мы — где-то там, блуждаем в прошлом и живем на проценты.

Тут она ненадолго прервалась, приложившись к горлышку, — я увидел это по движению бутылки, описавшей полукруг.

— Будь ты раскрашенным дикарем, исполнителем ритуальных танцев или тенью из королевского замка, потомком царственной линии, бледным и бессильным, как привидение собственного рода, ты бы им хотя бы сгодился. Они наклеили бы на тебя ярлык. Сняли бы о тебе фильм. Масаи, мол. Или — герцог. Характерный мазок в полотне, которое они нарисовали. А так ты просто рождественский гусь в мешке, которому не дают ступить наземь, чтобы не растрясти жир. В лучшем случае тебя сжуют, когда придет твое время. В худшем — никто и жевать тебя не станет. Молодость без мечты. А старость будет без воспоминаний.

Я подумал, что она надела для этого мерзавца лучшее платье, и хотел сказать, что мерзавцев много. Ей еще хватит.

— Пообещай мне одну вещь, юнец, — сказала она, останавливаясь надо мной. Я молча смотрел и ждал. Город с его замками, крепостью и колокольнями был грозовой ночью за моей спиной. А она опиралась спиной на белый свет фар.

Я понятия не имел, почему она вдруг решила, будто я должен ей что-то обещать, но мне стало любопытно, что же это за вещь. К тому же я был некоторым образом очарован. Мне было восемнадцать лет».

«Мне было восемнадцать лет!» Он сказал это, словно заочно спорил с кем-то, кто утверждал, что его — девяносто килограммов искусственного протеина! — просто достали однажды из клонировального чана готовым к употреблению. «Да, сэр! Нет, сэр!» Или надеялся убедить самого себя: слишком много световых лет и мертвецов отделяли его от того юноши, что забрасывал в джип рюкзак и палатку и ехал куда глаза глядят, сверяясь только с картой.

«— Во что бы то ни стало заставь себя сожрать. Понял? Улетишь — будешь дураком. Не улетишь — вообще никем не будешь.

Наверное, мне следовало подняться на ноги, сиять ее с балюстрады и продолжить разговор где-нибудь на улочке, в кафе... Но я никогда не был скор на слова, и, хотя желание мое было вполне определенным и я понимал, что это правильно, сдвинуться с места я не мог. Вы представите себе это, если вам приходилось сильно замерзать. Ну и мне хотелось увидеть, что она еще отчебучит.

Я не сумел подняться на ноги, а только повалился на лестницу боком, когда над парапетом хлопнуло что-то вроде белых крыльев, и ее там не стало. Кое-как отволок себя к воде, нащупывая ступени руками, и не застал даже расходящихся кругов. Я... мне почему-то казалось, что над поверхностью моря должны бы кружиться перья, похожие на снег, но... какая-то часть моего сознания убеждала меня, что никакой девушки не было. К этому моменту я ощущал себя совершенно трезвым, и в моей трезвой голове не укладывалось, что можно вот так, за здорово живешь сигать с парапета... А просто море, немного романтики, кое-какие мысли насчет жизни, вино...

Это я теперь так думаю. А тогда острая боль рвала мне грудь так, что я не то что встать — слова сказать не мог. И закричать. Хватал воздух ртом, чуть ли не в луну впиваясь зубами. Я даже не помню, как оттуда ушел. На следующий день меня уже не было на планете.

Я летел незнамо куда, успев лишь выполнить формальности и подписать документы. Подхватился с сумкой на ближайший рейс, и все время, пока летел, и после, проходя эмиграционный контроль в космопорту Парацельса, и в пункте трудоустройства пребывал в состоянии этакого примороженного равнодушия. Мне стало все равно. Мне предстояло увидеть совершенно новые миры, но это нисколько меня не волновало. Я почему-то решил для себя, что все они похожи один на другой, и потом, бродя по улицам в неизбежной толпе, теряясь среди множества измятых буднями лиц, понимал, что не ошибся. Что-то важное произошло там, у парапета. Моя душа разлетелась над водой, как пучок перьев, и я решил для себя, что ее больше нет. Можно сосредоточиться на внешней форме существования. Что я и сделал.

Остальное было просто. Я был крупным малым и двигался довольно быстро: первым делом мне предложили вступить в армию. Провел несколько лет в тренировочных лагерях, сперва научился быть вместе с другими, а затем — отделять себя от них. После, когда пришел запрос от правительства, выдержал конкурс в спецбригаду. Ту самую, о которой вы уже знаете.

Видите ли, экспериментальное подразделение состояло из людей и... других людей в отношении пятьдесят на пятьдесят. Нас использовали в зиглиндианском конфликте, чтобы выяснить эффективность конструктов в боевых условиях, и только приданный советник знал, кто из нас — кто. Командиры не знали. Это уже потом их — нас! — обязали добавлять к имени непременное Эр.

Игры руководства и конструкторов оставались вне поля нашего зрения. Вы наверняка представляете себе, как это выглядит: шумная компания в кубрике, который всегда слишком тесен. Знали ли мы сами? Затруднюсь сказать. Я и насчет себя не на сто процентов уверен. Силой и крутизной мы всерьез не мерились, считали себя командой и готовы были сожрать на завтрак любую другую команду, если только не выполняли совместных боевых задач. Никто ничего не говорил нам специально, но... Да, они отличались. Они были лучше.

Видите ли, это было экспериментальное подразделение: никакой штамповки, никакого конвейера, никаких клонов-близнецов. Каждая модель уникальна. Все они были генетическими копиями своих конструкторов, поправленными, как шутили, на то, какими конструкторы хотели бы видеть себя. Штучный товар. В чем-то даже шедевр. Своя внешность, свои возможности, свои сильные стороны. Ферди Септим, Авари Барс, Гвидо Моэн, незабвенная Анита де Гама... Женщины... ну, женские мидели были особенно хороши. Присутствие женщин очень оживляет коллектив, особенно таких женщин — весёлых, искренних, без комплексов, что тоже немаловажно. И храбрых. Они не хуже нас соображали, планировали действия и просчитывали риски, но храбрость в них закладывали на стадии проекта какой-то химией. Вы заметили, Игрейна ничего не боялась? Женщины в конечном итоге все оказались теми. Ты сначала понимал, что тот, тот и вот этот мобильнее, коммуникабельнее, храбрее, и только потом соображал — почему, причем, разумеется, без всякой гарантии. Ведь убивали нас совершенно одинаково.

Представьте себя деревом. Мы отличаемся от них тем, что растем на воле, они же окультурены. Сформирована крона, удалены больные и бесплодные ветви. Можно рассуждать о пределах, которые ставят этика и мораль, но, понимаете, я парень простой и фиксирую аморальность, когда за что-то хочется дать в морду. Конструкторы могли сделать для них больше, они могли сделать их еще лучше, но я не жалею о том, что они их сделали.

В человеческой душе есть темные грани, но война ставит в такие условия, что завидовать или искать себе превосходства на основании происхождения, воспитания, вероисповедания — что там еще? пола? — глупо. Иногда гибельно глупо. А мне, поскольку я считал себя лишенным души... не смейтесь, я знаю, как это звучит... никогда этого и не требовалось. Мне никогда не удавалось воспринимать их иначе, чем верных товарищей и хороших людей.

Простых людей и любить просто.

Во всяком случае, я считал, что хорошо устроился. Занял свое место и, наверное, был счастлив. Та война закончилась, за ней последовало еще несколько миссий, в том числе кровавое недоразумение на Лорелее, где мы должны были осуществлять сдерживание, но нас убивали, и мы убивали в ответ... Тем временем разработку признали успешной и запустили в серийное производство. Подразделение наше расформировали. Однако, продолжая вращаться в армейских кругах, я обнаружил, что сарафанное радио записало в „оловянные солдатики" всех, в чьем досье стояла эта отметка — спецотряд 720. Немудрено, что Галакт-Пол обратил па нас заинтересованный взгляд.

Так я угодил в „сайерет". Пробежался, отстрелялся, прошел психологические тесты, уже примерно представляя, чего бы хотел их менеджер по кадрам. Вне всяких сомнений, они хотели „солдатиков". В самом деле, искусственный человек еще и сейчас отнюдь не рядовое явление, досье на каждого из отряда 720 хранилось в лаборатории на Шебе без права выноса и снятия копии, а в личных документах не было графы „Человек: да/пет". Им пришлось положиться на мое слово, и, когда меня спросили прямо, я ответил: „Да, я то, что вам нужно".

Я должен был заставить их себя жрать.

С другой стороны, я ведь и в самом деле был тем, что им нужно. Требования в „антитерроре" оказались выше, чем в 720. Мобильность прежде всего. Готовность в любой момент вылететь куда угодно. Слаженность на уровне «думай вместе с товарищем, не жди полуслова». Способность сделать смертельным оружием любую попавшую в руки вещь. Помните ту авторучку на Фоморе? Носорожья шкура, потому что невозможно работать с тем, кого ты обидел или кто обидел тебя. Все лучшие “сайерет" — флегматики. Ну и если принципом выживания в 720 было „полируй все, что движется", то тут ставка делалась на выборочное поражение целей, что на порядок труднее. Понимаете, почему они хотели „солдатиков"? Я бы тоже их брал.

Я прослужил в „сайерет" четыре года, получил „сержанта", командовал взводом. Я врос в это дело и считал, что — навсегда. Сказать по правде, в глубине души я думал, что „человек: да/нет" уже не имеет значения. Что я имею право на индивидуальный подход. Истина обнаружилась в таких обстоятельствах, когда я уже ничего не мог поделать.

Случилось так, что я угодил на операционный стол. Начальство и команда искренне считали меня «оловянным солдатиком», а сам я, понимаете, был не в том состоянии, чтобы указать им на их заблуждение, поскольку лежал поленом. Нас невозможно различить с помощью сканера или скальпеля, но химические процессы в наших организмах протекают по-разному. У них снижена болевая чувствительность, соответственно, наркоза им требуется меньше. Мне дали столько, сколько положено им. Во время операции сердце встало от болевого шока.

Меня откачали, заштопали, поставили на ноги за счет учреждения и из уважения к заслугам вежливо отправили в отставку. Но насчет пенсии можно было даже не заикаться. Нельзя безнаказанно врать Галакт-Полу. Я прожил тяжелый год, перебиваясь разовыми эскорт-услугами и каскадерством. Я не могу объяснить состояние, в котором пребывал последние недели; должно быть, я сходил с ума. Я таскал оружие на боевом взводе и при этом избегал переходить улицу в неположенном месте. Еще немного, и я был бы готов открыть огонь по любому поводу. Никто не хотел меня жрать.

Потом на меня наткнулся отец Мари Люссак.

Он знал, что я такое. Более того, через неделю после собеседования он уже имел на руках мое досье из Лаборатории. Ведь Гилберт Люссак из тех людей, для кого не существует „нет". Он, как вы поняли, выбирал между мной и настоящим „солдатиком", исполненным иод заказ, как уже заказал Игрейну. Я, сами понимаете, обходился ему дешевле. Он выбрал меня. Четыре года водить за нос крупнейшего исполнителя спецопераций в Галактике и раскрыться благодаря нелепой случайности — видимо, это его подкупило. По договору я должен был продолжать в том же духе. „Оловянный солдатик", тем паче в обойме с „куклой наследницы" — это престижно, а мсье Люссак — самый практичный человек во Вселенной.

Я многому у них научился, и когда МакДиармид с первого взгляда признал во мне это, он мне польстил. Вот только до сих пор не знаю, удалось ли мне обмануть Игрейну...

Запах тех яблок преследует меня, и я стараюсь не думать о том, что теперь, через двадцать лет, я мог бы вернуться на Колыбель. Мне кажется, я нашел... ну, или вырастил в себе что-то такое, что позволит мне жить в бездеятельном созерцании. Утром читать газету, вечером смотреть телевизор. Множество миров, на которых я побывал, они всего лишь грани, и только Колыбель — кристалл безупречной формы. Однако тем, кто раз оттуда вышел, обратно дороги нет. Это символично, и это, наверное, правильно. Кукольные леса, игрушечные замки, акварельные закаты — пусть ими играют те, кто невиннее нас. Залезть обратно в детскую кроватку — в этом достоинства нет».

Повесить на шею камеру, надеть яркую рубашку, наценить темные очки, сунуть в ухо наушник аудиогида — и готов турист! Садись в прогулочный аэробус и щелкай кадры, потрясайся знаменитыми башнями Рейна, затаивай дыхание возле пышущих багровым жаром кратеров плавилен, вежливо молчи, пролетая над оплавленными руинами последней войны.

Это все было мое.

Прилететь сюда, оставить «Балерину» в их доке — чертовски смелый поступок. Кирилл бы даже сказал — сумасшедший. Он еще не забыл черный прищур снайперши и осторожную торговлю Патрезе. Есть ли у тебя нечто, так или иначе интересующее все правительства, и если нет — почему бы не снять тебя с доски, где никто из игроков не нуждается в силе, могущей заявить о себе в любой момент по собственному усмотрению.

Кирилл никогда не считал себя дураком. Официальность возвращения была его самой надежной страховкой. Новые хозяева могут соскрежетать себе зубы до десен, но, если его шлепнут в ближайшей подворотне, Люссак потеряет власть. Они ведь тут теперь голосуют. 30 сами превратили подданных в электорат.

С чего вообще начались эти разговоры о силе? Если бы Эстергази остались на Зиглинде, он отправился бы за прояснением политической ситуации прямо к ним, но кому еще можно доверять так безоглядно? Ничего не поделаешь, пришлось смотреть местные новости.

У них тут теперь полно частных коммерческих каналов, и на каждом кричат — самодержец вернулся! То, что они частные, разумеется, ничего не значит: каждый кому-то принадлежит, а каждый, кому принадлежит что-то хоть сколько-нибудь значительное, — включен в механизм власти. Зацеплен шестеренками и вертится как миленький. Неуправляемая демократия нежизнеспособна. Тени крупных рыб проплывают в толще воды, пока яркая мелочь беспечно резвится. Так или иначе, Кирилл насладился собою во всех ракурсах — похоже, от камер он мог укрыться только в нужнике, да и то не факт! — и выслушал все благоглупости, которые сам же изрек в услужливо подставленный микрофон. Каждую из этих благоглупостей откомментировал политобозреватель канала; было весьма любопытно узнать, что же он, Кирилл, имел в виду.

Правительственные каналы вели себя чуточку иначе. Во всяком случае, его скромной персоне они посвятили сюжет в полминуты: да, конечно, экс-Император, но не забывайте — он теперь частное лицо. Он и раньше был не более чем марионеткой в руках военной аристократии.

А вот от Натали и Брюса все средства массовой информации просто сошли с ума. Эстергази вернулись. Те самые Эстергази, которые больше Империя, чем сама Империя. Жена и сын того самого... да-да! Темноволосая женщина с нервной улыбкой и подросток, настороженный, по ничуть не застенчивый, явно предпочитающий держаться поближе к матери. Не от страха, как объяснили съемочной группе: вы что, извиняюсь, сдурели, Эстергази — и страх? Исключительно для ее спокойствия. Только дети презирают материнские страхи, мужчины снисходительно принимают их во внимание. История похищения пиратами Брюса и дочки Люссака, красивой девочки, что через раз попадала в кадр, обрастала невероятными подробностями. Эта вот мать проявила чудеса героизма, достойные видеодрамы. А вы чего ждали? Эстергази!

Неспроста это все, ох неспроста. Но хоть «робот» нигде ни разу не мелькнул — уже бальзам на рану. Только картинки идиллического счастья под крылышком новой власти не хватало Кириллу для полной деморализации. Ох и злая у парня карма. Вот и Натали его сдала.

Впрочем, есть у всех этих представителей свободных народов Галактики одно уязвимое место, которое Кирилл нащупал еще в первый свой визит на Цереру. Они считают нас выродками, наша форма социальной организации для них неприемлема, но они очарованы нами! Наша военная романтика, наши верность и честь, наша не совместимая с жизнью отвага... Так куда отправится Император, путешествующий по ностальгическим местам юности?

Совершенно верно — искать боевых друзей. Кто у нас тут остался из Черных Шельм?

Из тех имен, что ему удалось вспомнить, гостиничный справочник «Кто есть кто» знал двоих. Рейнар Гросс, бывший командир эскадрильи Шельм, занимал высокий пост заместителя министра Военно-Космических Сил. Огромный альбинос, тяжеловесный и шумный, формальный виновник гибели Рубена Эстергази. Выходец из фабричных районов, попавший в элитные войска по квоте и выслужившийся за счет ума и таланта: смена государственного строя дала ему все. Этот сражался не за Империю, а за планету. Что ему Гекуба? К тому же, учитывая его пост, учитывая мою неоднозначность... если мы встретимся, все местные спецслужбы встанут на уши.

Не наш человек. А кто тут наш? Эреншельды эмигрировали, причем адмирала наверняка нет в живых, а его дочь... нет, она, конечно, растрогалась бы, но какой толк от отставных светских львиц? Кроме, само собой, сплетен и сокрушений? Ренны тоже уехали. Краун и Тремонт бог весть где.

Он еще нашел Магне Далена. Рыжий пилот преподавал летное дело в Академии, где прежде на такую должность брали только аристократов в десятом колене. Кирилл ничего не имел против Далена, тот был кристально честный малый, но всегда казался ему чуточку простоватым. Наблюдатель с головой аналитика — вот кто ему нужен.

Йоханнес Вале. Потомственный буржуа, сын торговца оружием, ныне — секретарь в Министерстве тяжпрома. И Черная Шельма. Еще один, для кого мне никогда не стать Рубеном Эстергази.

Зато можно не сомневаться: этот знает все центры силы и связи меж ними.

Вале оказался из тех секретарей, коим положена секретарша. Кириллу пришлось часа полтора ожидать его в приемной, у края стола-органайзера, закинув ногу на ногу и попивая кофе под бдительным оком суровой немолодой леди. Когда-то и при нем состояла такая же хозяйка Императора, пока он ее не сменил.

Тяжпром — огромное ведомство, а секретарь в нем ведает потоками информации между подразделениями. Идеальным функционером прежних времен был отставной офицер, который выглядит, говорит и думает как отставной офицер. Боевой офицер Йоханнес Вале выглядел человеком, отродясь пороху не нюхавшим. Медлительный денди, вернувшийся в офис на лимузине с личным шофером и в длинном кашемировом пальто; ему очень к лицу оказалась тяжеловесная монументальность старейшего министерства Зиглинды. Время почти не коснулось Вале: разве что черты лица утратили мягкость, а замкнутым оно было всегда. Сидя в гостевом кресле под прицелом бледно-голубых глаз, выражающих лишь ожидание, Кирилл почувствовал себя неуютно.

Ну вернулся ты, ну и что? Никто не продаст ни слона, пока не выяснит им рыночную цену. Каждый нынче сам решает, кто ему император. Кирилл прищурился, глядя через стол на шрам, украшавший подбородок секретаря тяжпрома. Скошенный и во всех прочих отношениях жалкий подбородок, который сам по себе не мог украсить никакое лицо. Поговаривали, что Натали Пульман имела непосредственное отношение к вот этой сломанной челюсти. Якобы оная челюсть была сломана при защите Натали там, где бессильны были даже пушки Назгула.

Смотрит так, будто всему, что видит, цена невысока. На что ж тебя Рубен-то взял?

А впрочем, будет кукситься! Ни одна Шельма не осталась в незыблемом душевном равновесии, когда на Зиглинду ступила Натали Эстергази. А уж этот умеет сложить два и два и получить сколько нужно. Он-то догадался, что мы не порознь.

— Бывают здесь еще встречи ветеранов последней войны? — вопросил Кир, аккуратно садясь в гостевое кресло и словно невзначай кладя руку на стол. — Или разбежались по кабинетам? Я мог бы угостить компанию, если есть на примете приличное заведение.

Указательный палец вверх: нас слушают?

Пальцы в кольцо: нет, если не принесли «жука» на себе. Старая добрая система знаков, изобретенная курсантами Учебки для внутреннего пользования. Мало кто из «крылатых» ее забыл, пересев из ложемента в кресло бюрократа.

Не должен бы. В гостинице Кирилл начинал утро с прощупывания каждого шва на одежде. По крайней мере он заинтриговал своего визави.

— На этой неделе в меня стреляли, — сказал он. — Я не исключаю недоразумения, но люди, которые палят без видимой причины, возникают у меня на дороге не впервые. Если у вас паранойя, — пошутил, — это не значит, что вас не преследуют. Расскажите мне, что тут происходит.

Господин министерский секретарь посмотрел на него точно кенар, наклонив голову к плечу.

— Здесь происходит, — сказал он, — нормальное возвратное движение маятника. Двенадцать лет, как мы из Империи превратились в Республику: самое время осмыслить итоги. Следует ли мне сказать вам, что для большинства эти итоги оказались разочаровывающими?

— Следует ли мне сказать вам, что я этого ожидал?

— Зиглинда — это военный завод. Инфраструктура, у которой сменились хозяева. Каковые хозяева, придя на производство, не имели ни малейшего понятия о том, как тут все происходит. Я не имею в виду технологический цикл. А не имея понятия о нашем, они попытались внедрить свое. Новые владельцы отданных под приватизацию фабрик вели себя так, словно получили дурное неожиданное наследство. Они назначили новых директоров, потому что старые были «имперцы», а те, чтобы держать производство под контролем, ставили на ключевые посты своих людей. Излишне говорить, что это в корне нарушало привычную схему кадрового роста. Была оскорблена та самая элита, за которую Землям следовало держаться обеими руками, — высококлассные мастера. Вы не представляете, скольких мы потеряли в первые годы. Еще бы, ведь им объяснили, как дорого они стоят, и теперь они могли выбирать планету, где дадут больше. Что касается городских люмпенов и молодежи, то тут вышло еще веселее. Едва ли вы не помните, — Вале вопросительно глянул на Императора, — каким образом Федерация провернула это дело?

— Не помню! — безмятежно сознался тот. — Я передал полномочия и отправился воевать в чине лейтенанта.

— Информационный спутник Федерации, — сказал Бале, — с его круглосуточными трансляциями привел массы в пассионарное состояние. Все известные политтехнологии были направлены на то, чтобы объяснить пролетариату: первое — они могут жить лучше, и второе — кто им этого не позволяет. Не скрою, есть люди, обвиняющие в потере Империи непосредственно вас. Лично я думаю, что у вас не было выбора. Мы не удержали бы внешнего врага, не имея поддержки снизу, с планеты. Так вот, теперь, спустя двенадцать лет, большинство тех, чьего мнения тогда спросили, начали понимать, что ими воспользовались одни против других. 30 не изменили классовую схему, они се просто уничтожили, предоставив людям определяться в меру собственных возможностей. И что? В результате «быков» — парней, преисполненных чувства собственной значимости и слишком гордых, чтобы работать, — на нижних уровнях стало больше. Мы, кто получает обработанные аналитиками сводки, знаем, что одно в целом стоит другого, а у народа — похмелье. Народу кажется, что раньше было лучше. А поскольку один раз он уже поменял правительство, почему бы ему не сделать это снова?

Выросло поколение, — продолжил он после короткого молчания, — которое прельщается воешю-ариотократической экзотикой недавнего прошлого. Опять же памятна та война, когда еще наши политтехнологи поднимали планету в едином патриотическом порыве... А какого черта?! Разве мы не были героями? Словом, в этом сезоне на Зиглинде в моде старые песни под духовой оркестр, золотые эполеты, дворянский кодекс, который был анахронизмом уже на нашей памяти... И гены. Люссак проводит осторожную политику по возвращению на Зиглинду старых семей. И сращивает их с властью. Сын Эстергази с его миледи матерью — это просто Золотая Рыбка в его сетях.

— Ага, а Император им, значит, не нужен.

— А зачем им Император?

О, а вот это был тест-вопрос. Теперь можно быть уверенным, что Вале с ним честен.

— Что вы можете сказать о Люссаке?

— Он умный человек и талантливый руководитель, из тех, знаете, кому любой ветер — попутный. С женой в разводе. Имеет дочь, в которой души не чает, — на случай, если вас интересует светская хроника. Других слабостей за ним не замечено. Он — беспринципный сукин сын, но это профессиональное заболевание.

— У него есть враги?

— Само собой. Он, если позволите так выразиться, выиграл тендер 30 по управлению их новой планетой. Теперь ему надо из кожи вон доказывать правительству Федерации, что лучше него никто ею не управляет. Иначе найдут другого. И другие, смею вас уверить, весьма хотели бы, чтобы их нашли. А потому Зиглинда обязана давать прибыль.

Кирилл почувствовал, как лицо его каменеет, а под волосами на голове бегут мурашки. Золотая Рыбка? О боже, до меня дошло, но почему так поздно!

— Вы не будете против, если я позвоню? — отрывисто бросил он.

— Да пожалуйста, сколько угодно!

Натали не отвечала. Император выругался сквозь зубы предпоследними пилотскими выражениями. Где ее носит? В парикмахерской или на брифинге? И вечером ее тоже не достать: классический вечерний туалет запрещает часы и комм.

Мы сами притащили сюда Брюса! Первая премия за идиотизм! Хотя... а что нам оставалось делать?

— Вале, — требовательно спросил Император, — мне нужно срочно найти одного... человека. Поможете?

Торжественный викторианский обед Брюс, так и быть, вытерпел, но потом началось это бессмысленное хождение с фужером: налил-выпил-налил. И они называют это весельем? Мари, рядом с которой он сидел, держалась что надо, видать — привыкла, но кроме них детей тут не было, а взрослые все незнакомые.

Ненавижу галстук, ненавижу фрак, ненавижу цветок в петлице! Хотя надо признать, что Мари в настоящем вечернем платье из белого кружева выглядит как картинка. Все смотрят в нашу сторону, ахают и умиляются, и у меня препротивное ощущение, будто для того нас тут и выставили. Пошлые подмигивающие морды, из-за них даже рядом с Мари стоять неудобно.

Мать тоже не в своей тарелке. Никогда не видел ее в большем смятении. Они, ну, Люссак в смысле, не могли не пригласить сюда Кирилла, как непосредственного участника спасательной операции, а Кирилл не мог согласиться, потому что это выглядело бы издевательством. В чужом пиру похмелье, так выразилась мать, когда Брюс спросил. А жаль. Этакие балы — настоящий экстрим, хорошо иметь рядом проверенного друга. Брюс, собственно, не о себе — о ней заботился.

Ему и самому не нравился этот приторный кордебалет, который делал вид, будто им хоть капельку важно, что МакДиармида повязали в их пространстве, и что сделали это Эстергази, семья-икона Старой Империи, и что мать с сыном воссоединились, и что развитие Зиглинды... символично... в духе согласия и примирения... С души воротит! И это вот папина родина? Немудрено, что взлетал всех выше: у нас на Нереиде-то хоть горизонт есть.

— Чего не умею, — высказалась мать, выходя из салона, где ей закололи синие цветы в прическу, — того не умею. Ты уж, рядовой, только хуже не сделай.

Тост за то, чтобы «наши бесценные гости» обрели тут свой второй дом, а может, и больше, им обоим совсем не понравился. Переглянулись растерянно, и когда мать говорила ответное слово, ограничилась деликатным «время покажет».

В первый раз Брюс заметил за ней манеру смотреть поверх голов, но не понимал, что она там ищет. Стальной Зал Академии был слишком велик для кучки нуворишей, новых хозяев Зиглинды, приглашенные гости потерялись в нем и выглядели как увядшие цветы на памятных плитах. Стальной Зал, собственно, этими плитами и выложен весь. Броневые панели с лазерной гравировкой. Имена павших, каждый из которых — герой.

А ничего себе была планетка. Из ряда вон.

На Зиглинде начиналась зима: за окном хлопьями повалил снег, нижние уровни скрылись из глаз, будто тучи легли на город, и только иллюминированные макушки полуторакилометровых башен торчали посреди них.

Всем ли здесь так же невыносимо скучно?

Стоя возле окна с фужером, одним за весь вечер, Натали смотрела на снег. Во всяком случае пыталась на него смотреть, когда ее оставляли в покое. Одним из правил, которые ты усваивал на уровне школьного обучения, была осторожность в еде и питье. Работа стюардессой в той, прошлой жизни только усугубила эту осторожность. Аминокислоты можно употреблять только совместимые: жизненно важные параметры указывались в проездных документах, и Компания несла ответственность за все, что так или иначе попадало в желудки пассажиров во время перелета. Стюардессы были конечным звеном в цепочке ответственных лиц.

С самого утра Натали прокалывали боли. Шило вонзалось в живот в том самом месте, куда пришлась чертова кнопка, и если взглянуть с определенной точки зрения, их можно было толковать как своего рода плату за удачу, которая сверх всякой меры. Поэтому она старалась ничего не есть, а к обязательному фужеру только прикасалась губами и жалела, что невозможно избежать всех этих ритуальных танцев.

— Уделите мне десять минут, мадам, — попросил Люссак.

Натали почти обрадовалась ему, а еще больше — возможности незаметно удалиться из зала в примыкающий кабинет и сесть. Для компенсации холодной стали Большого Зала тут было уютно, даже женственно. Она разместилась на диванчике, обитом белой кожей, Президент взял за изогнутую спинку стул и поставил его напротив — для себя.

— Я в курсе о несчастье на Нереиде, — сказал он. — Почему бы вам с сыном не переехать обратно на Зиглинду? Вам все равно придется искать для Брюса подходящий колледж, а что подходит ему больше, чем Летная Академия? Об оплате учебы, — Натали подняла брови, для нее было внове то, что в Академии может учиться всякий, кто способен заплатить, — можете не беспокоиться. Он сын героя. Вы также получите — как это? — содержание, достойное леди.

— За что, — спросила она, — вы собираетесь платить?

Слишком много цветов: у секретаря нынешнего Президента дурной вкус. Мало кто выдюжит такой тяжелый аромат.

— Видите ли, мадам, — ответил Люссак, — человек, желающий сохраните свое положение, должен чувствовать настроения масс. А настроения толпы... неустойчивы и подвержены сезонным влияниям. У толпы ностальгия. Массовый психоз, которому не следует позволить шириться и разрастаться. Если массам отдали право выбора, это не значит, — он усмехнулся, — что они могут выбрать себе кого угодно. У масс на этот счет дурной вкус. Они легковерны. Им нужны символы. Я уже почти договорился о возвращении на Зиглинду Реннов. Но Эстергази... Эстергази в представлении охлоса — это сама Империя и есть. Блеск эполет, устремленность на цель. Вы меня понимаете?

— Решение об эмиграции принимала не я.

— Разумеется, меня устроило бы и возвращение экс-министра с супругой, как признание лояльности к нынешнему режиму. Но то поколение — прошлое, хоть и священное. А ваше возвращение с сыном устремлено в будущее. Чрезвычайно важно, чтобы Брюс Эстергази был на Зиглинде.

— Брюс? Вам нужно... его лицо в ваших новостных лентах?

— На постоянной основе. Карьеру ему я обещаю. Что скажете?

Натали пригубила шампанское, словно попыталась спрятаться за бокалом, чтобы спокойно обдумать предложение в укромном уголке. Как назло, в голове ни одной умной мысли. Стрелять в таком состоянии хорошо.

— Эээ... когда вы хотите получить ответ?

— Немедленно, — мягко сказал этот кот, и она почувствовала себя мышью, загнанной в угол.

— Я не могу принять самостоятельно решение, затрагивающее интересы семьи.

— Судьба Брюса — эти самые интересы и есть, вы не находите?

— Говорят, вы с оружием в руках штурмовали пиратский крейсер, мадам. Прошу вас, назовите причины вашей нерешительности. Возможно, мы вместе могли бы их устранить. Было бы желание. А?

— Мне нужно поговорить с сыном.

— Зачем?

— Это его жизнь.

Кажется, ей удалось его ошеломить. От своей дочки только «да, папочка» слышит.

— Как хотите, мадам. Я прикажу его позвать.

Пока не появился Брюс, сидели в напряженном молчании. Натали старалась не смотреть в сторону Президента.

— Чего, мам?

— Нам предлагают остаться на Зиглинде. Насовсем. Переехать сюда жить. Что думаешь?

Брюс пожал набитыми ватой плечами фрака.

— Это важно, рядовой.

— Если это важно, то так это не делается. Тут есть кое-что, что меня... эээ... — он поглядел на мать, — интересует, но я, во-первых, гражданин Новой Надежды. Дедушка решил так, и, наверное, он хорошо подумал!

Люссак сделал пренебрежительный жест, и Брюска сузил глаза.

— А во-вторых, по отношению к Кириллу это будет совсем не по-дружески.

— Это так, — признала Натали, поворачиваясь к Люссаку. — У Эстергази есть некоторые обязательства морального свойства.

— Экс-Император — ничто и всегда был ничем. Где вы найдете военную академию лучше зиглиндианской? На Нереиде? Не смешите меня.

— Я не хочу, — сказал Брюс. — Я хочу так, чтобы приехать самому, чтобы сказать: «Да, тут моя исконная родина!» А не так, чтобы меня покупали, как... как... Ая, может, не военным пилотом хочу быть, а еще кем-то, чтобы одно другому не мешало! Я, может, думаю. Я сам решу.

— Это наш ответ, господин Президент.

— Мадам, вы доверяете ребенку определять судьбу семьи на годы?

— Игрейну, — мстительно спросил Брюс, — вы гак же заказывали? Вы что думаете, я буду служить планете, где моих друзей в грош не ставят? Оставляют гнить в сарае, как старый хлам, когда они свое отработали? А меня потом так же, а если концепция изменится? Спасибо, мне от вас ничего не надо.

Президент поднялся, оттолкнувшись ладонями от коленей.

— Очень жаль, — сказал он. — Действительно очень жаль. Я рассчитывал на взаимное согласие. До сих пор все складывалось как нельзя более удачно, и вы только что потеряли самые выигрышные условия, какие я мог — и хотел! — вам предоставить. Как вы совершенно точно выразились, мне нужно лицо Брюса в моих новостных передачах. Но, — Президент бледно улыбнулся, — меня вполне устроит «кукла» этого молодого человека. Генетически идентичная копия, чуть подредактированная на заказ. Лояльный Брюс Эстергази, с приличным жизненным ресурсом и отменным здоровьем. Я даже могу оставить ему репродуктивную функцию — на всякий случай. Ни сканер, ни скальпель не обнаружат разницы.

— Это были вы, — произнесла Натали одними губами. — Это вы заказали Брюса через Фомор.

— Совершенно верно. Вы не представляете, мадам, какие деньги вы мне сэкономили. К сожалению, у вас нет возможности пойти на попятный: в пространстве моих интересов скрытые враги мне не нужны. И вы, без сомнения, понимаете: я не заинтересован, чтобы кто-то где-то увидел второго Брюса Эстергази.

— А меня вы тоже... скопируете?

— Ни боже мой. Вы не Эстергази по крови. Конечно, в комплекте с сыном вы смотрелись отлично, мадам, но в данном случае я предпочту сэкономить. Вы — только штрих, дополняющий целостность картины.

— Но я же...

— Мадам, кричите сколько хотите, хоть на площади, хоть прямо сейчас выйдите в зал. Игра идет на такой высоте, где вас не слышно. Неужели вы думаете, что мои СМИ не истолкуют правильно любое ваше сказанное вслух слово?

Он, видимо, нажал какую-то кнопку, потому что два дюжих лакея, появившись из-за штор, взяли Брюса за локти и вывели вон. В процессе выведения случилась некоторая возня, вдребезги разлетелась ваза, а Натали обнаружила себя на полу, среди осколков и синих лепестков. Люссак брезгливо посмотрел на нее сверху и вышел.

Боль поднялась изнутри до самых глаз, брызнули слезы, зрение замутилось, и все вокруг расплылось. Цепляясь за мебель, Натали поднялась и побрела вдоль стены, пока не выпала в туалетную комнату, облицованную зеркалами и сталью. Не то чтобы она ее разглядывала, определила на ощупь. Все было серебристым и очень холодным, даже унитаз, возле которого женщина рухнула на колени, едва успев подхватить волосы.

Время остановилось, остались только спазмы в пустом и сухом животе, слезы катились градом, и было бы неплохо добраться теперь до умывальника, а затем — до контейнера с бумажными полотенцами, чтобы высморкаться и подумать. У нее нет времени на... о, Господи! Ее снова скрючило над унитазом.

Проклятая планета опять вонзила в нее свои стальные зубы!

— Мадам, вам плохо?

Нет, силы небесные, мне хорошо. Это у меня оргазм так выглядит, да! Десять зеркал показали Натали десяток окруживших ее девочек в вечерних платьях цвета слоновой кости. Л может — тоже кукла? С Люссака станется! Он и сам какой-то деревянный.

— Я позову доктора? — Мари покопалась в белой сумочке-кисете, что висела на ее запястье, и извлекла комм, на котором в мгновение ока сфокусировались воспаленные глаза Натали.

— Не надо... доктора. Некогда. — Она кое-как поднялась, вихляя на каблуках, дотащилась до рукомойника и оперлась на него. Иначе бы упала. — За пределами дома эта штука берет?

— Я искала Брюса, — жалобно сказала Мари, делая вид, что не смотрит на гостью, пока та приводит в порядок распухший нос и красные глаза. Над умывальниками были зеркала, но лицо Натали отражалось в них размытым, словно в проточной воде. Ее действительность была как будто параллельна действительности Мари Люссак. — Я даже подумала, что вы ушли.

— О, Брюс скоро вернется. Он будет веселый и послушный и будет искренне предан вам, Мари. И вашему папе. Кирилл, — сказала Натали, завладевая коммом и набрав номер, — вы будете... — Она нервно икнула и проглотила то, что хотела сказать. Кошка внутри ее живота раздирала внутренности когтями. — Вы знаете, кто заказал Брюса?

— Уже полчаса как догадался сам. Мальчик с вами?

— Уже нет. Люссак забрал его. Он сделает из него шебианскую «куклу», а после оригинал... — она закусила губу, — уничтожит.

— Логично. Вы можете выйти? Если да, немедленно езжайте ко мне в гостиницу. Пока идете на выход, держите комм включенным. Все время говорите, где вы, чтобы я знал. Что у вас с голосом?

— Ничего, я... Мари, где тут выход?

Что-то странное происходило с зеркалами и серебристым колером стен. Свет тут был скудным, лампы горели только над умывальными раковинами. Девочка смотрела с ужасом, но молчала... к счастью... все то время, пока сталь и серебро наливались сперва розовым, а потом — багровым.

Звонок, и Кирилл кинул комм к уху. Еще раньше Вале дал секретарше знать, что занят, чтобы не беспокоили.

— Простите, что я вам звоню, — сказал девичий голос. — Это Мари Люссак. Я просто набрала «последний звонок». Я... я не знаю, что делать, мадам Натали потеряла сознание. Ее рвало, и у нее кровь возле рта.

— Где вы? — проорал Кирилл.

— В главном здании Летной Академии, в Белом Кабинете, примыкающем к Стальному Залу. В женском туалете, — смущенно добавила девочка.

— Я знаю, где это!

— Я боюсь, что она... Я должна вызвать врача.

Кирилл хватанул ртом воздух и вспомнил, что не он хозяин этого кабинета. И не он хозяин хозяина.

— Мари, — сказал он, — вы можете взять на себя это дело? Я имею в виду — поручиться, что миледи не отправят на тот свет в ваших чертовых, — вот ведь не удержался, — больницах? Вы можете управлять персоналом авторитетом вашего имени? Вашей личной честью? Тогда я доверю миледи вам. Мы не воюем с вашим отцом, но уничтожать своих друзей я не позволю!

— Позвольте мне, — неожиданно предложил Вале. — Мадемуазель, сейчас к вам подъедут монахини из миссии Пантократора. Это независимая медицинская помощь, им вы можете доверить жизнь миледи. Они назовут вам кодовое слово. Э? — Он обернулся к Кириллу. Есть предложения?

— Имя той, которую вы потеряли. Она поймет, когда услышит.

— Имя той, которую вы потеряли, — повторил Вале в микрофон, хотя Мари, без сомнения, слышала. — Летная Академия не частный дом и не правительственное здание, монахинь туда не могут не пустить. На такой случай туда же подъедет машина с прессой. До тех пор никто не должен прикасаться к миледи. Проявите характер, если потребуется. Вы меня поняли? Отбой.

— Это, наверное, язва, — предположил Кирилл. — Я не много знаю о болячках, но слыхал, что случается на нервной почве. Ничто не помешает Люссаку взять под опеку Брюса Эстергази, если мать умрет.

Вале только кивнул, набирая очередной номер на персональном комме.

— Магне? Мне нужна твоя жена. Да, срочно! Натали Эстергази в больнице, нужно, чтобы возле нее был кто-то свой. Забрось Мэри-Лиис в миссию Пантократора, сам потом ко мне. После объясню. Отбой.

Дека пискнула, подавая сигнал, что запрос обработан.

— Вот ваш человек. Все случаи официальной регистрации в сетевых системах: въезд на планету, гостиница, операции на расчетном счете, приобретение билетов в кассах... О, а если вы хотите его перехватить, стоит поторопиться. Через час его уже тут не будет. Билет у него к черту на кулички... причем с пересадками.

— Это такая она, вожделенная демократия в действии? — ухмыльнулся Кирилл. — Свобода личности, неприкосновенность частной сферы, личное информационное пространство...

— Но вы же не будете отрицать, что это удобно? Кто этот парень, если не секрет?

— Еще один, кто вылезет из шкуры ради матери и сына Эстергази. Во всяком случае, я думаю, что вылезет, если он не совсем скотина. К тому же никто лучше него не осведомлен насчет Шебы. Номер комма есть там?

— Недействителен. Счет у оператора закрыт. Похоже, малый собрался отсюда навсегда.

Кирилл встал.

— Благодарю вас, — сказал он. — Я мчусь в космопорт. Могу я попросить вас и далее присмотреть за миледи Эстергази? Я не могу предоставить ее сомнительной милости Люссаков.

— Даже больше, — ответил Вале и повторил: — даже больше. Возьмите мой служебный флайер с шофером и возвращайтесь сюда оба!

Тыкая пальцем в браслет личного комма, набрал какой-то номер и поднес динамик к губам:

— Гросс, — сказал он. — Тут у меня дельце, тянет по важности на общевойсковую. Приезжай немедленно, а я пока Шельм обзвоню. Нет, только лично и только в моем кабинете. Есть у тебя, черт побери, прошлое?

С открытием границ космопорт Зиглинды неожиданно оказался тесноват. Терминалов не хватало, и там, где раньше неторопливо фланировали офицеры и облеченные особой ответственностью выездные государственные чиновники, чью значительность подчеркивали монументальные имперские интерьеры, теперь кишел демос, извивались очереди, таможенники смотрели воспаленными глазами, регулируя входящие и выходящие потоки. Свет лился наискосок и вниз из высоко расположенных прямоугольных окон, людей же словно ссыпали в лоток и перетряхивали исполинские руки. Кирилл никогда не ходил тут обычным порядком: его транспорт всегда подавался на взлетное поле. Лайнер и эскорт для него одного. Когда он первый раз шел на «Балерине» один, чувствовал себя голым.

С тех пор Кирилл научился смешиваться с любой толпой и даже понимать законы, согласно которым та движется. Времени было мало. Его сейчас долго будет мало. Получая удары локтями под ребра, спотыкаясь о ручную кладь, уворачиваясь от роботов-транспортеров, он воткнулся в эту кашу, выставил в стороны собственные локти, блокируя предплечьями нежеланные встречи, и начал пробиваться к стойке, где регистрировали на Парацельс. Норма он увидел издали: тот уже прошел посадочный контроль и сейчас сидел в накопителе, отделенном прозрачной стеной. Весь в сером, и сам какой-то скучный и никакой. Руки на груди, взгляд устремлен в невидимую точку.

Кирилл протолкался к дежурному офицеру и начал ему объяснять дело жизни и смерти, подкрепляя речь бурной и агрессивной жестикуляцией. Видимо, она произвела-таки впечатление, потому что офицер позвонил своему коллеге, который стоял в накопителе по ту сторону стекла, тот оглядел своих овец, опознал среди них нужную, подошел к Норму и тронул за плечо, указав на беснующегося Кирилла.

Норм сделал недоуменный жест: понять, что от него хотят, без звука было, видимо, невозможно. Нет, ясно, что вернуться, но вот какого черта... Дежурный нехотя отстегнул комм с запястья и отдал Императору, а тот, что внутри, сделал то же самое для Норма.

— Она в беде, — выдохнул Кирилл, внезапно обнаружив, что запыхался. — Вы ей нужны. Вы поможете? Я прошу вас.

Часть 4

Привратники богов

Ты над отчаяньем взлетишь, звеня,

Стрелой разгонишь сумрак, истина!

Переступаю твой порог в краю теней,

Но ты сильнее смерти и судьбы сильней.

Л. Бочарова, Л. Воробьева. «Финрод-зонг»

* * *

Рабочий день в министерстве давно уже закончился, Вале отпустил секретаршу, высунувшись из дубовой двери, как крыса: отрывисто пообещал, что сам все закроет, а ее попросил только заказать пару десятков бутербродов и ведро кофе. Потом позвонил на вахту охране, распорядившись пропускать всех, кто его сегодня спросит.

Приехали Дален и Танно Риккен, устроились в кожаных креслах: кофе и бутерброды пошли в дело. Хозяин задернул шторы и включил приглушенный свет. Полумрак располагал и голоса приглушить: беседовали шепотом. Впрочем, с этим близнецом Риккеном какие беседы? Молчун. Это Эно, светлая ему память, был смешливый экстраверт.

Потом появился Грэхэм, которого Шельмы по привычке звали «молодым». В боевой строй его поставили восемнадцатилетним, курсантом второй ступени. Больше некого было мобилизовывать, только женщин. Сейчас ему тридцать, статный красавец, пилот внутренних линий. Разумеется, не женат. Предпочитает пастись на воле.

Джонасу пятьдесят семь, но Джонаса тут нет. Паршивых овец Вале решил не звать. На карте сегодня не только мальчик Эстергази, но все, кто приедет сегодня сюда. У них работа, семьи, привычный круг размеренной жизни. Это встреча старых друзей, да, небольшая пьянка на служебной территории. Запрещено, но руководство иногда позволяет себе: ничего особенного в этом нет, лишь бы девочек из подтанцовки не приглашали. Грузи их потом в наемные флайеры, пьяных, на радость папарацци. А недопитые стаканы и полные пепельницы — с этим общественное мнение как-нибудь справится. До них общественному мнению дела нет.

Потом приехал Император... было до странности трудно называть его по имени. С ним — высокий темноволосый парень, не по-местному загорелый, в серой полувоенной униформе. Не наш. Это настораживало. Некоторые вещи, которые будут тут говориться, чужим слышать не след. Тем более смущали манеры чужака. Вкрадчивая сила и минимализм в движениях. Темные глаза, которые удостоили каждого в комнате полусекундным внимательным взглядом. Да этот положит нас всех в считанные секунды, если ему скажут «фас». Грэхэм под этим взглядом заерзал, Риккен — окаменел.

А что ж вы, братцы Шельмы, думали, Император ходит один? Бери его кто хочет? Норм. Его зовут Норм, и он что-то знает про Шебу. Только эта причина? Не думаю. Есть что-то еще. И еще.

Эти сели на диван и казались удивленными тем, что их поместили рядом.

Последним явился Рейнар Гросс, господин заместитель военного министра: огромный альбинос, к тому же еще и холерик, прекрасно знавший, какое впечатление производит на неподготовленную аудиторию, и беззастенчиво этим пользовавшийся. Он не привык являться по свистку и всячески это подчеркивал, но присутствие Императора ошарашило и его. Йоханнес Вале усмехнулся: Гросси чувствовал себя обманутым. Подвизался по военной линии, с редким упорством подтягиваясь со ступеньки на ступеньку, отхватил при новой власти чуть ли не место Харальда Эстергази и обнаружил, что в его руках отнюдь не главная вожжа. Теперь тут царит тяжпром. Правила изменились.

Холодное пиво разобрали мигом, только хозяин к нему не притронулся. Он не пил вообще.

— Ну? — начал Гросс на правах комэска, потому что права Кирилла как старшего были нынче сомнительны. — Что за пожар на ночь глядя?

— Ты видишь, что одной Шельмы тут не хватает?

— Э?.. А попроще?

— Натали Пульман, — пояснил Вале. Казалось бы, у нее есть полное право быть здесь. И возможность... Да?

— И возможность, — эхом отозвался Большой Гросс. — А чего не приехала? Звали?

— В другое место она была звана, — хмуро сказал Кирилл. — На носилках оттуда вынесли.

Зубы его стукнули о жестянку, и дальнейшее в немногих словах пришлось досказывать Вале.

— Что делать будем? — спросил он затем.

— Делать? — переспросил Гросс. — Ну, можно сделать, чтобы возле нее дежурили... чтобы и мышь не пролезла.

— Там Мэри-Лиис, большее не в нашей власти. Миссия Пантократора — крепость, надеемся на монахинь. Никто лучше них не выяснит причину и не устранит следствие. Я спрашиваю: что мы можем сделать для Брюса Эстергази?

— Информация достоверная?

— Информация из собственных уст Натали Эстергази.

— Натали Эстергази, — повторил Гросс. — Самая храбрая женщина после моей жены.

— Угу, — легко согласился Вале. — Согласен признать приоритет твоей жены.

Шельмы засмеялись, Гросс обижено покрутил головой, но все — не всерьез. Грэхэм, потянувшись, поставил на полированный столик влажную банку.

— Что мы знаем доподлинно? Как это все у них происходит?

— Насколько я понимаю, — произнес темноволосый парень, — мальчика повезли на Шебу. Покуда генетическая копия не будет готова, ему ничто не грозит. Этот процесс у них на поток не поставлен: каждый заказ — частный. И статистика брака у них тоже... есть. То есть, пока он жив, он — источник генетического материала для копии. Не выйдет первая, они повторят, учтя ошибки. К тому же ликвидировать его на Шебе глупо. На месте Люссака я не стал бы давать им материал для шантажа.

— Этим кудесникам на Шебе недостаточно просто образца ткани? — подал голос Магне Дален, до того молчавший. — Я слышал, клона можно вырастить из невидимого глазу кусочка.

— Клона — да. Но Люссаку нужна полная копия Брюса. Неотличимая от оригинала. Им нужно знать, как парнишка двигается, как говорит... Он им нужен живьем. Более всего я опасаюсь, что его ликвидируют на пути обратно. Одного мальчика увезли, одного привезли. До тех же пор он в относительной безопасности. Что, разумеется, не означает, что все это время мы можем спокойно сидеть сложа руки.

— Это радует, — сказал Вале. — У нас есть время и пространство для маневра. Я готов выслушать любые предложения. Гросс?

— Постойте. Так это что, государственный заказ?

— Заказ сделан государственным лицом, и я не думаю, что он будет оплачен из личных средств господина Люссака. Сколько это может стоить, Норм?

— Дорого, — последовал незамедлительный ответ. — Исполнение плюс коэффициент за срочность и коэффициент за конфиденциальность. Считайте, платит вся ваша планета.

Зиглинда делает это с Эстергази. Опять.

— Черт! — воскликнул Гросс, ударяя себя по колену. — Черт. Я готов сделать что угодно как человек... и как мужик. Но я тоже государственное лицо. Я часть всего этого механизма. Я... я не могу против. Я получаю тут деньги, и... я двигаю это вперед, и двигать назад — это будет измена.

— Я же не предлагаю вам, — деревянным голосом заявил Кирилл, — немедленно реставрировать меня на трон. Даю вам честное мое слово: с режимом я не воюю. Я хочу, чтобы вы помогли мальчику и женщине.

Гросс в панике оглядел молчащих Шельм.

— Давайте, — вздохнув, предложил он, — я выйду в отставку и тогда — что угодно. А? Летать, стрелять?

— А черта ли нам в твоей отставке, Первый? — спросил Вале. — Ты нам нужен тут. Нам подписывать путевые листы придется. Переводить деньги. Твое служебное положение, знаешь ли, на дороге не валяется. И без тебя найдется, кому пострелять. Ты сам знаешь: каждый воюет на своем посту. Это была твоя торпеда, Гросси. Ты. кое-что должен этому мальчишке. Он осиротел вместо твоего.

— Я знал, что однажды мне напомнят, — Гросс сказал это почти зло. — Но хоть план у вас есть?

— У нас есть кое-что получше плана, — откликнулся Кирилл.

— Что может быть лучше хорошо продуманного плана?

Император сделал драматическую паузу. Да, знаю, неуместно и даже пошло. Но мочи нет, как хочется.

— Назгулы, — сказал он.

— Назгулы, — откликнулся Гросс. — Значит, они все-таки у вас. Ходили разные слухи...

Вале насмешливо улыбнулся: он ни минуты не верил, будто Император мог сбросить такие козыри.

Президент был не слишком любезен к местным чиновникам, даже если они выдвинулись уже при нем: предпочитал команду, привезенную с собой. Он, если уж говорить напрямую, вообще не был любезен, но дело того стоило. Рейнар Гросс терпеть не мог начальство. И риск он не любил, полагая, что отрисковал свое в молодости, служа заклепкой в «железном щите» Зиглинды.

— Дело вот какое, — начал он. — Вы, господин Президент, наверняка помните, что при передаче военного имущества кое-что ценное... было утрачено. Я бы даже сказал — чрезвычайно ценное.

— Ну? — сказал Люссак. — Примерно представляю, о чем речь. Контрразведка Федерации обшарила все барахолки, где продается военное старье, в поисках этого... ценного, а теперь вы хотите сказать, что все это время информация была у вас в руках?

— Была бы она у меня в руках, я бы к вам раньше ее принес, — ответил простодушный гигант. — Л сейчас у меня в руках кое-что получше информации.

Президент откинулся в кресле и скрестил руки на груди. До чего ж ротик у него маленький. Как он от пирога кусает — уму непостижимо. А ведь такие куски отхватывает... кто бы другой давно подавился.

— У вас есть Назгул?

Замминистра молча медленно наклонил голову.

— Где они были все это время?

— Император выпустил их, как голубей. Дрейфовали в системе, незамеченные. Одного из них и взяли, когда у него батареи сели.

— Почему об этом не докладывает министр?

Гросс пошевелил уголком рта, это значило у него: «Вы меня понимаете?»

— Информацию принесли мне, — сказал он.

Люссак понял его правильно.

— Этого слишком мало, чтобы я поменял местами фигуры в правительстве. Эти сущности, Назгулы, — он усмехнулся, вспомнив первоисточник, — насколько я понимаю, формировались из упертых имперцев. Насколько эта находка полезна и... безопасна?

— Должен же кто-то заряжать ему батареи, — усмехнулся Гросс. — Эти ребята до смешного похожи на людей.

— Что я буду делать с ним одним?

— Где один — там и сто.

— Как вы себе это представляете, Гросс? Технология-то утрачена.

— Есть одно местечко в Галактике, где за деньги делают все.

— Знаю, — фыркнул Президент, — Фомор.

— Никак нет. Я говорю о серьезной науке. Шеба.

Если съер Президент и вздрогнул, то где-то слишком

уж внутри. Гросс не заметил.

— Я вижу, вы уже все продумали.

— Я думаю, мы могли бы отвезти Назгула им. Пусть посмотрят, как это устроено, и сделают нам такого же.

— А если не нам одним? Трудно представить, чтобы Шеба утаила в мешке шило, если это шило она может выгодно продать.

— Во-первых, господин Президент, все исследования будет курировать наш спец. Специалиста, с вашего позволения, я подберу. Поворчат, но согласятся. Не всякий раз им выпадает такую птицу препарировать. А во-вторых, тело-то Назгула, Тецима-IX, все равно наше. Лучшего пока нет. Даже один Назгул — штука замечательная хотя бы в том смысле, что если он у вас, то, значит, у конкурентов его нет. А уж если у вас будет технология... и вы, а не кто-нибудь другой, положите ее перед правительством Земель, осмелюсь заметить, вы расчистите такой плацдарм для продвижения вперед, что народ по головам полезет, чтобы только играть с вами в одной команде.

Беспамятство перетекло в сон, а сон был тревожный и заставил Натали беззвучно всхлипывать. Будто бы там, в промороженном подземном хранилище на Сив, она сидит, ожидая, пока Рубен переговорит с Брюсом. Сидит на ящике, прислонившись спиной к шасси, и Назгул над головой — как грозовая туча. Во сне она видела Рубена машиной, и это обескуражило ее, потому что во время войны, когда Натали летала с ним каждый день, он был для нее и человеком, и мужчиной. Землей, чтобы на ней стоять, водой, чтобы утолить жажду, и самим воздухом, чтобы им дышать. А теперь щеки ее были мокры от горечи: ведь оказалось, что, просидев на диване эти двенадцать лет, она двигалась куда-то и пришла в то место, где всем этим он быть перестал.

Когда-то ей хватало одного голоса в темноте. Теперь ей нужны руки, чтобы обняли ее. Хоть кричи, как нужны. Горячие руки. Пять минут — и я снова буду сильной.

Я не одна. Чувство достаточное, чтобы от него проснуться. Натали лежала с закрытыми глазами, ощущая влагу на щеках, — приходила в себя и вспоминала, что было. То же чувство, что подсказало насчет чужого присутствия, позволило определить, что снаружи темно. Работает какое-то электронное устройство, слышно его жужжание. Сориентировавшись в темноте прикрытых век, Натали поняла, что лежит на боку, с коленями, подтянутыми к груди. Напрягла запястья — на них не было пут.

Тогда она позволила себе открыть глаза. Все, что произошло, она помнила так отчетливо, словно это случилось прямо сейчас, но только до определенного момента. Следовало быть осторожной.

Не темнота, скорее щадящий полумрак, в котором мониторы светились зеленым. Больничная регулируемая койка с никелированными поручнями, не слишком мягкая: когда-то она рожала на такой. Натали пошевелилась, и дежурная медсестра обернулась к ней.

— Ну, — спросила она неожиданно приятным контральто, — как мы себя чувствуем?

— Где я? — пробормотала Натали, пытаясь приподняться. В горле чувствовалась остаточная изжога, а в вене обнаружилась трубка капельницы. — Кто вы?

— У нас принято называть друг дружку сестрами, — охотно ответила та. — Но если по каким-то причинам для вас это невозможно, можете звать меня миз Ариадна. Вы в миссии Пантократора, сестра. Слышали о нас?

Натали кивнула. Гортань казалась выжженной, слова причиняли сильную боль. Пантократор был странной, закрытой для иммиграции планетой, открывшей свои представительства по всем обитаемым мирам. Они оказывали квалифицированную медицинскую помощь всем без исключения, никогда при этом не вмешиваясь в политику. Все это делалось из какого-то странного принципа, па который им не жаль было тратить деньги.

Миз Ариадна была в зеленом костюме, но без шапочки. В свете мониторов Натали разглядела ухоженные пышные волосы цвета глубокой ночи, и кожа сестры была цвета темной бронзы. Толстая переносица, полные губы. Как минимум восьмой номер бюста. Килограмм сто двадцать. Было невозможно предположить, что она выполняет чью-то злодейскую волю.

— Что со мной было, миз?

Красивая полная рука протянулась, взяв из штатива пробирку.

— Вы — жертва роскошной светской жизни, мадам. Похоже, это не ваш стиль.

— Как это?

— Обычно мы лечим заключенных, — сказала миз Ариадна. — Или тех, кто не может заплатить за дорогое лечение. Или кого не берутся лечить. Безнадежных. Нас не часто вызывают во дворцы к президентским гостям, потерявшим сознание в туалете. Впрочем, если судить по суете, поднятой вокруг вас армейскими, готова признать ваш случай выходящим из ряда вон. Возле вас неотлучно дежурили леди Дален и еще другая. Нам все равно, но кто-то шепнул мне на ухо, будто бы она жена замминистра.

— Меня... отравили?

— Пить надо меньше, — заявила сестра или кто она там. — Или по крайней мере следить за тем, что пьешь. Вы знаете, что такое рислинг с Медеи?

Натали покачала головой.

— Убийственная штука, которая должна быть под запретом, — безапелляционно заявила женщина. — Эта адская смесь содержит в себе некий микроорганизм, поселяющийся в вашем желудке. Вот он, — она взболтнула пробирку, — тут. Этот дружок со своим химизмом начинает взаимодействовать с вашими кислотами, а дальше — русская рулетка. Либо вы подавляете его и его активность со временем сходит на нет, либо процесс становится неуправляемым. Стрессы, неупорядоченность жизни, разбалансировка иммунной системы, алкоголь — все это факторы, играющие против вас. Господь, — она подняла вверх пухлый палец с перетяжками, — создал вас совершенными. Вредя своему здоровью, вы грешите против замысла.

— В какой стадии находится процесс?

— Мы его подавили. Но приготовьтесь к жестокой диете и постельному режиму.

— Но я не могу... Сколько времени я потеряла?

— И не сможете, если станете проявлять тут характер. Двое суток и потеряете еще две недели как минимум. Понадобится — свяжем.

— Миз Ариадна, у вас бывают дети? Я имею в виду: моего ребенка похитили, ему грозит опасность. Если ваш принцип лечения подразумевает, что я должна выбросить сына из головы, то я спущусь по простыне из окна туалета. Я не шучу.

Толстуха беспомощно оглянулась на белую дверь в глубине палаты: не то туалет, не то помещение для отдыха персонала.

— Насчет этого я не имею права решать. Поговорите с теми, кто вас тут пасет. Мое дело — ваше здоровье. Учтите только, что наши простыни не рвутся. И да, кстати, в туалете нет окна!

Натали глубоко вздохнула и приготовилась к разговору с людьми Люссака, которые, без сомнения, будут ей угрожать. Однако из-за белой двери вышла Мэри-Лиис. Еще один призрак из прошлого. И тоже весьма... кхм... материальный. Брюс сказал бы: ни обойти, ни перепрыгнуть.

— Очнулась — и сразу в крик? Ну привет, привет, — так буднично, словно не двенадцать лет их разделяло. — Полежи тут пока. Мужики занялись этим делом. Пусть хоть раз, ради разнообразия, твоего сына выручат ВКС и спецназ.

— Скажи мне честно, Мэри-Лиис, ты бы доверила такое дело мужикам? Я не сомневаюсь в их способности что-то-там взорвать, но... надо ж проследить! Я сойду с ума, если не буду знать, что они делают каждую минуту.

— Значит, твоя боевая задача нынче будет — не сойти с ума.

— Вы смотрите, — озабочено заметила миз Ариадна, — караульте ее. У меня ведь тоже и репутация, и статистика...

Время перелета Брюс использовал с толком: успокоился и притих. Этот прием называется «обмануть бдительность» и очень полезен в отношениях со взрослыми. Сколько можно рассчитывать на маму? Придется что-то придумывать самому, и хорошо бы, чтобы было где развернуться. Случай непременно представится, загвоздка в том только, чтобы его распознать.

Везли его три человека, все — сотрудники СБ по особым поручениям, в этом он не сомневался, и в чем-то это было даже хуже путешествия с пиратами на «Инсургенте». Те с ним хоть разговаривали. Шутили. Эти тоже везли его в закрытой комнате, но на вопросы не отвечали, в глаза не смотрели и вообще выглядели так, будто, оставаясь с той стороны двери, даже в карты меж собой не играли. Им все равно, у них инструкции. Элементарная логика подсказывала, что один из них его шлепнет: скорее всего, на обратном пути. Поверить в это оказалось трудно, поскольку Брюс привык чувствовать себя центром вселенной домашнего мирка, ядром атома, вокруг которого вращались на своих орбитах мать и дед с бабушкой, все — весьма замечательные люди. Их достоинства служили его самооценке. Да и МакДиармид невольно подтвердил его ценность, хотя бы и выраженную в кредитках Федерации. Активному ребенку чужда безысходность.

К тому же один раз его спасли, а рассудку свойственно выводить закономерности.

Брюс был все время один, и тишина его угнетала. Он не любил тишину. Там, в прошлый раз, с ним была хотя бы Мари, и ее присутствие не позволяло раскиснуть: поневоле приходилось хорохориться и делать вид, будто есть идейка про запас.

Космический корабль, ни названия которого, ни даже класса он не знал, вышел из гиперпространства и неожиданно быстро заглушил двигатели. Дверь в отсек открылась, охранник жестом предложил Брюсу выйти. По рукаву-гармошке они шли рядом, и, хотя Брюс не дергался, спутник крепко держал его за локоть.

К изумлению Брюса, их пресловутая Шеба оказалась не планетой, а космической станцией. На выходе из «гармошки» гостей деликатно облучили ультрафиолетом, убив возможные микроорганизмы, которые только и ждали, чтобы проникнуть на Шебу и распространиться там, а после все четверо — Брюс в середине, как в коробочке, — отправились в административный комплекс на встречу с привратниками богов. Оформлять заказ.

На стальной табличке над дверью кабинета была фамилия «Директор г-жа Рельская» и такой же бэйджик на груди принявшей их элегантной немолодой дамы. Архаичные «стрекозиные» очки с сиреневыми стеклами придавали ей высокомерный и отстраненный вид.

«Гориллы» не говорили ничего, только передали госпоже директору опломбированный инфочип. Их дело маленькое. Госпожа директор, чей белый халат так сиял чистотой, что казался голубым, ознакомилась с содержимым, кивнула, поставила световым карандашом подпись, заверила ее персональным кодом, и договор, по-видимому, был заключен.

В дверях кабинета, не тех, куда вошли заказчики, а других, выходивших в сам комплекс, появилась женщина, тоже в форменном халате, но видом попроще и не такая холеная. Увядающее помятое лицо, неинтересные блеклые глаза, расчесанные на пробор химические кудряшки. А вот пальцы, которыми она взяла Брюса за плечо, оказались совершенно стальными. Если он и питал надежды разжалобить ее своей историей, добиться сочувствия и обратить ее в свою союзницу, прикосновение ее пальчиков его разубедило. Из этих?

— Эвридика, отведи мальчика в палату и предупреди доктора Ванна, что завтра с утра у него работа. Господа, ваша миссия окончена, вы сможете забрать заказ через двадцать девять дней.

«Гориллы» были, кажется, обескуражены.

— А проследить? — спросил главный и добавил совершенно неуместное: — Мадам...

— Сожалею, но гостиниц для проживания клиентов у нас не предусмотрено. Вы можете, разумеется, весь срок пребывать на борту вашего корабля, но причальная плата у нас очень высокая. Сами понимаете, наш порт невелик. И развлечений у нас, прямо скажем, немного, и все они тихие. Не беспокойтесь, у нас собственная служба безопасности. Весьма, — она улыбнулась как змея, и Брюс ее сразу от души возненавидел, — эффективная. Выполненная на заказ для внутреннего пользования. Всего вам хорошего.

Она явно была из тех, кто обронит слово и мимо пройдет, предоставляя тем, кого заденет, с этим жить.

— Где его вещи? — спросила Эвридика.

Эскорт переглянулся, словно вопросы жизнеобеспечения Брюса подразумевали только трехразовое питание,

— Нам его передали так.

— Мы отразим это в протоколе передачи, если вы не возражаете.

Придерживая за плечо, Эвридика вывела его в те, другие двери. За ними оказался просторный коридор, воздух в котором аж трещал от озона. В коридор выходили одинаковые раздвижные двери из матового стекла — множество дверей. Светильники в потолке — такие же матовые квадратные плиты, и свет из них льется сиреневатый, резкий, выделяющий на коже спутницы Брюса каждую жилку. Очень невыгодный свет, он превращает ее в чудовище.

Его собственная палата оказалась маленькой голой комнатой, напомнившей Брюсу заключение на «Инсургенте». Вот разве что свет тут был яркий, и хорошо, что пульт управления им находился внутри. Правда, это ничем не поможет. Наверняка у них тут инфракрасная следилка. Окна нет. Голубоватый декоративный пластик, под ним — он постучал по стене — пласталевая основа.

Коробочка. Камер-р-ра-а-а-а!

Спокойно. Вон монитор с пультом вмонтирован в стенку.

— Это видео или трансляции тоже можно смотреть?

— Только видео. Попозже я принесу тебе мультики и комедию.

— Мультики? Мне одиннадцать, я люблю военные драмы!

— У нас этого нет. Есть веселые приключения про пиратов.

— Про пиратов — и веселые? — Брюс скривился. — Это неправда.

— Бери что есть или сиди скучай. Так что лучше не спорь, — обиделась, видимо, за пиратов.

Свежо — он поежился. Двадцать градусов, не больше. Койка с голубым постельным бельем и синим одеялом, умывальник и унитаз, наглый, как трон. УФ-облучатель для дезинфекции.

— А душ?

— Душ в коридоре. — Эвридика следила за ним так же внимательно, как сам он осматривал комнату. Это только кажется, что она никакая, угу. — Тем, что здесь, ты будешь пользоваться по мере необходимости, а душ обязателен трижды в день. Там, на кровати, — пижама. Переоденься. Твою одежду я заберу.

Да сделайте одолжение! За время перелета этот комический вечерний наряд, в котором его забрали, насмерть осточертел Брюсу. Было бы что надеть, он бы и сам его сжег. Пижама, как следовало догадаться, тоже была голубой и напомнила ему хирургический костюм. К ней полагались белые тапочки, похожие на теннисные туфли, и свитер. Мама сказала бы, что это классическое сочетание цветов.

Мама. Что Люссак с ней сделал?

Пока он думал об этом, Эвридика забрала узел его вещей и вышла, захлопнув за собой дверь.

— Эй! — пискнул вдогонку Брюс. — Не запирайте!

Поздно. Замок защелкнулся. Эта дверь, в отличие от лабораторных, была стальной и запиралась снаружи. Нет, все-таки камера.

— Это уже оно? — спросил Брюс, уныло наблюдая, как шприц засасывает кровь из вены.

Так просто и быстро? Утром Эвридика заставила его сдать мочу. Прядь волос, обрезок ногтя... и ритуал, обязательно тайный, да, в исполнении монстров под клобуками.

Впрочем, толстенький сосредоточенный доктор Ванн никак не тянул на монстра.

— Нет, юноша, это всего лишь анализы. Первоначальные исследования, которые покажут, как протекают в вас важные жизненные процессы. Чем более полно мы учтем их, тем более правильным получится ваш братик.

— Братик? — изумился Брюс. — Это?

— Ну-ну! Главное в вашем деле — сформировать к нему правильное отношение. Генетически это ваш полный близнец: все, что вам в нем не понравится, в той же мере свойственно вам самим. Это же, простите, как надо было достать ваших уважаемых родителей, чтобы они попросили сделать им точно такого же мальчика, только хорошего?

Зажав ватку сгибом локтя и медлительно сползая с лабораторного табурета, Брюс искоса наблюдал за доктором, который в это время сноровисто рассовывал образцы его тканей под микросканеры. Халат его был замызганным и мятым, а иод ним — клетчатая рубашка. То ли доктор Ванн был слишком большая шишка, чтобы подчиняться мании стерильности, то ли его грязь была чистой, но почему-то это расположило к нему Брюса. К тому же ему польстило, что его назвали юношей.

— То есть вы меня еще позовете?

Доктор кивнул и прижался глазом к окуляру. Движение кровяных телец в пробе Брюса привело его, очевидно, в детскую радость. Есть одна вещь, которая располагает к тебе людей, вспомнил Брюс. Эта драгоценная штука называется хорошим воспитанием, и, вероятно, пришла пора пустить ее в дело.

— Что вы знаете про моих родителей, доктор Ванн? Вам рассказали?

Тот мотнул головой:

— Я знаю все, что нужно мне для работы. Ваши родители присутствуют тут незримо, в качестве своих генов, каковые гены и будут у нас с вами, молодой человек, основным объектом исследования и строительным материалом нашего шедевра.

— Нашего? — фыркнул мальчик.

— Вы — материал, — невозмутимо сказал доктор Ванн. — А я — архитектор и каменщик. Это наш совместный труд.

— Мне всегда казалось, — заявил Брюс, пятясь и норовя снова взмоститься на высокий круглый табурет (это было частью Большого Плана), — что генам придают слишком много значения. Ну, цвет волос-глаз, наследственные болячки всякие. Но меня мной разве гены делают? А мои одиннадцать лет, в течение которых я чему-то научился просто потому, что так... вышло? В том числе случайно?

— Гены, — задиристо ответил ему доктор Ванн, — отвечают за организацию мозга. А то, как организован ваш мозг, определяет вашу реакцию на внешние факторы. Гнев, симпатия, испуг — у вас с вашим идентичным братом все это будет совершенно одинаково! А нет... гнев, согласно техническому заданию, мы уберем. Некая разница, обусловленная вашим личным опытом, на первых порах будет. Но она сгладится с течением времени.

— Или усилится. Пять поколений в моей семье были военными пилотами! Вы же собираетесь сбацать дружелюбное и незлобивое существо, которое будет извиняться там, где я попросту в морду дам. И это вы назовете — Эстергази?

— Эта работа стоит дорого. Не надо думать, будто за эти деньги я всучу заказчику нечто, представляющееся вам со стороны столь примитивным. Я пятнадцать лет делаю штучную работу. То, что выходит из моих рук, — уникально. Вы, молодой человек, поверите, что в этой вашей пробе, — доктор Ванн ткнул пальцем в микроскоп, — я вижу красоту и отвагу? И они мне нравятся, и я хочу их сохранить и расцветить! В каждой моей модели есть изюминка. Я делаю что заказывают, но еще я делаю — сверх!

Он пфекнул, как обиженный еж, и вновь прижался глазницей к окуляру.

— А можно, я немного посижу с вами? — спросил Брюс. — А то меня там запирают... и книжек никаких нет. Вы же можете сказать Эвридике, что я вам еще нужен? Я могу тихо... Честно.

— Нет никакой нужды в тишине. Оставайся сколько хочешь, пока не надоест. Я люблю поболтать о том, что делаю. Мы тут, знаешь ли, вытворяем интереснейшие вещи. Ты никогда не хотел почувствовать себя богом? Сотворить, скажем, жизнь: сперва по своему образу и

подобию, а после, когда пробный этап пройден, — по собственной прихоти!

— Или на заказ, — не сдержался Брюс. — Простите.

— Ну... всегда все упирается в финансирование. Однако заданное направление не исключает творческого подхода. Оно, как бы выразиться правильно, бросает вызов твоему таланту! Сперва «суперсолдат», которого Галакт-Пол отхватил с руками. Потом красивые женщины для богатых мужчин... — Доктор сделал витиеватый жест кистью. — Оно работает! О, пора обедать. Обед есть вещь священная. Пошли-ка, брат, в столовую.

Столовая очаровала Брюса буквально против его воли. Просторный зал с имитацией окон, выходящих на песчаный, поросший соснами пляж, и длинный прилавок из алюминия, по которому они с доктором Ванном неспешно двигали свои подносы. Переговаривались, выбирали. Доктор, старожил здешних мест, предпочел подкопченную утку, нарезанную полосками, Брюс, как уроженец Нереиды, с большим пониманием отнесся к рыбе и креветкам с соевым соусом. Ешь то, что знаешь, учили его мать и ОБЖ. Сверх этого им полагалось по чашке рассыпчатого риса, сваренного без соли, и палочки. Доктор показал, как их держать, чтобы орудовать ими свободно, и Брюс нашел это забавным. В столовой кроме них сидели человек десять в таких же обрямканных халатах, каждый за своим столиком, и никто из них меж собой не общался. Мы в выигрыше, понял Брюс. В любом случае это было намного веселее, чем жевать тот же рис, принесенный Эвридикой, в четырех стенах запертой комнаты.

— Знавал я одну «куклу», — сказал он как бы между делом. — Вы знаете, что их так называют? Она мне нравилась, я думал, что она девочка. А потом истек срок годности, и она умерла. Ей было двенадцать лет. Вы вот бог, да?

Доктор Ванн издал свой огорченный пфек.

— Таково было условие заказчика. Еще когда мы делали «оловянного солдатика», федеральное правительство выдвинуло требование, чтобы никаких пенсионеров. В то время это выглядело сложной теоретической задачей, и мы ее решили. Да. Мы ввели таймер в ген, контролирующий выработку жизненного ресурса. Как только тот, фигурально выражаясь, звенит, клетки перестают возобновляться. Ну а раз мы этого добились, отдел маркетинга немедленно внес разработку в прейскурант. Такие правила.

— А что, у моей «куклы» тоже будет такой звоночек?

— В ТЗ про это ничего не сказано. — Доктор Вани подмигнул, лохматая бровь забавно дернулась. — Сделаем ему естественный максимум. Завтра же и сделаем, идет?

Рейнар Гросс высился посреди грузового причала, наблюдая за разгрузкой транспорта, каковую производили местные рабочие, суетливые и мелкие, как муравьи. Почтение к заказчику выражалось тем, что его старались обходить стороной.

Да я и сам собою вполне ничего! Догадался бы вовремя, еще бы и усы отрастил по дороге, чтоб крутить для большей внушительности. Дамочка рядом... ух, дамочка! Волосы в косу заплетены, халатик аж хрустит, юбочка под ним — колоколом, ножки напряжены. Кстати, вполне себе ножки, хорошей формы, чулочки туго натянуты. Папочка-дека в руках вздрагивает... это от жадности. Дамочка, доктор Рельская, тут главная.

Бюджетные деньги очень украшают мужчину, вы не находите?

Что это? Стресс?

Тот парень, Норм, вышел на причал и встал рядом с Гроссом, опустив сумку к ногам. Замминистра искоса взглянул на его лицо, неподвижное, как вырезанная из дерева ритуальная маска, и желание дурить у него пропало. Навязали ему этого гаврика, ровно камень могильный. Такой же молчаливый, и не сдвинешь его с места ни словом, ни рюмкой. Какой в нем Император видел прок — неясно. И откуда он рядом с Императором взялся — тоже. Что он смыслит в зиглиндианской военной технике? Куда логичнее было взять наблюдателем того же Далена. Или летел бы сам Вале. Хмуро и неохотно, но Гросс все же признал за последним наличие неплохой головы на плечах. Впрочем, объяснить отсутствие секретаря тяжпрома на рабочем месте Шельмам было бы тяжеловато. Пришлось всю дорогу вводить новичка в курс дела, объяснять на пальцах, где у Тецимы что и что такое Назгул. Плохо. Не нравится. Парень, насколько Гросс понял, наемник. А наемник никогда ничей навсегда. Неразумно доверять ему дорогие секреты. Куда он с ними завтра пойдет?

К слову, Гросс покамест не понял, почему Назгулы принадлежат прошлой Империи, а не сегодняшней Зиглинде.

— Еще одно уточнение, — сказала доктор Рельская. — Будет ли заказчик возражать, если в процессе исследования предоставленный образец придет в негодность?

Гросс выразился в том смысле, что заказчик определенно будет против. Образец бесценен.

— Но результат может оправдать риск, — заметила дама. — Если вы взамен получите сто, вы можете пожертвовать этим одним.

— Я полагаюсь на ваш профессионализм, — вынужден был ответить замминистра. — Но оценивать необходимость повреждений образца будет мой человек!

Норм невозмутимо поклонился.

— Вы знаете, что мы против. У нас имеются производственные и коммерческие тайны, а также частные заказы, конфиденциальность которых есть вопрос нашей деловой репутации.

— Или так, или никак, — отрезал Гросс. — У Зиглинды тоже есть производственные тайны, и конструкция лучшего на сегодняшний момент истребителя ближнего действия, поставляемого на вооружение в сотни армий, — одна из них. Мы должны предупредить возможный уход ее на сторону. Вы ничего не сделаете с машиной такого, что не будет согласовано с моим представителем. Иначе я уничтожу вашу драгоценную репутацию.

Он постарался при этом выглядеть так, чтобы дамочка поняла: ему ничего не стоит вместе с репутацией уничтожить и самое Шебу.

Шебианские докеры, видно, давно не имели дела с крупногабаритным грузом, и на то, чтобы вытащить на причал огромный пластиковый короб, у них ушло времени раза в три больше, чем у зиглиндиан, тот же ящик грузивших. Упаковку тут же растворили аэрозолем, и Гросс невольно усмехнулся. Эта штука радовала его. Для пилота-истребителя нет ничего красивее Тецимы-«девятки», пусть даже он уже довольно давно переместил драгоценное седалище в руководящее кресло. Интересно, свойствен ли нарциссизм самому Назгулу?

Вон он какой! Его даже женщина любит!

Кабина и все капоты были опломбированы, о том, чтобы посадить туда техника и въехать в ангар своим ходом, включив двигатель, не было и речи. Потому машину прицепили к кару и на буксире провезли в широкие ворота лаборатории. Гросс пригнулся, пропуская над головой стабилизатор, и пошел следом, чтобы осмотреть оборудование.

Увиденное озадачило его. Разумеется, тут было чисто, свет показался ему слишком резким и насыщенным ультрафиолетом. И все же оборудование тут ставили не в спешке. Тяжелые распределительные шкафы оставляют следы на напольном покрытии, и те, которым несколько дней, отличаются от свежих. К тому же, учитывая опыт обращения местного персонала низшей категории с тяжелыми и объемными предметами: ни за что бы они не подготовили этот зал за то недолгое время, что у них было.

К тому же он был больше. Перегородка из зеленой, натянутой на каркас синтеткани разделяла его как минимум пополам, потолок над нею уходил дальше, туда же тянулись провода. Времени у них было — ага! — только ширму эту поставить. Другой заказ? Тайна от наших глаз? Казалось бы, это нормально, но... плох тот госслужащий, что не хочет знать чужого секрета. Вдруг державе пригодится?

Шагая шире, Гросс опередил медленно ползущий кар и обернулся на Назгула, подмигнув его надвигающемуся тупому носу. Тем, кто не имел дела с этими ребятами, чертовски трудно осознать, что они видят и слышат в широком диапазоне. А еще они терпеть не могут, когда их фамильярно похлопывают по броне.

Кар плавно довернул, останавливаясь, чтобы истребитель по инерции занял отведенное для него место, но, похоже, не рассчитал: продолжал катиться по прямой, Тецима дернула цепь привязи, кар пошел юзом, стабилизатор описал некрасивую кривую, в точности как если бы взмахнул рукой падающий человек, и вспорол разделяющую зал ширму. Треск синтеткани, грохот падающих рам.

Вот-те на! А там, на другой половине, — такая же Тецима!

— Это не ваш заказ, — сказала директор ошарашенному Гроссу, пока техники возвращали все на свои места.

— Только мне не говорите, что та машина изготовлена вне моей системы!

— Я понятия не имею, где она изготовлена. Мне до этого нет ни малейшего дела. Конфиденциальность на Шебе входит в число оплачиваемых услуг.

— Шеба также, — с вызовом заявил Гросс, — никогда не славилась разработками в области военной техники. То, что из металла, вас не интересует.

— Да, пока процесс не затрагивает понятия «человечность».

Тут она поглядела на Гросса так, что тот усомнился, первый ли он парень на этой деревне, и предложила подняться в свой кабинет подписать бумаги.

* * *

— На что опираемся мы, Сэм?

— На то, что в мире есть Добро, и за него стоит бороться.

П. Джексон. «Властелин колец»

— Слово «Шеба» аккумулирует в себе всю мерзость мира, — произнесла в задумчивости миз Ариадна.

— Для меня — тоже, — согласилась Натали, сидевшая в своей койке, подтянув к подбородку колени, — но у меня на то есть личная причина. А какую принципиальную богомерзость видит в Шебе Пантократор?

Желудок еще болел: Натали подозревала, что до конца дней запомнила его точное местоположение. Кошки, правда, там уже не было, но шрамы от ее когтей заживали медленно и вскрикивали болью при каждом непродуманном движении.

— Это наши паршивые овцы, — призналась миз Ариадна.

— Вот как?

Натали долго гадала над статусом монахини — сиделка та, сестра или врач? Ни то, ни другое, ни третье — и все вместе. Одним словом, монахиня. Хватает образования, чтобы поставить диагноз, провести исследования на автомате-анализаторе и назначить лечение, и в то же время достаточно смирения... или, быть может, чувства юмора... чтобы вынести из-под лежачего больного судно. В служении жизни нет грязных работ.

— Мы строили эту станцию как свой собственный научно-исследовательский комплекс, и финансирование не все было федеральным. Кое-какая значительная часть выделялась из бюджета Пантократора, хотя и предполагалось, что служить она будет человечеству в целом. Некое обособленное место, где аккумулируются идеи, плюс центральный генетический банк и еще цех уникальной медицинской аппаратуры. Мы оказались недальновидны. У тамошних управляющих слишком хорошо пошел бизнес. Заказы... как это?.. левые? В общем, вскорости оказалось, что Шеба располагает неким количеством денежных средств, и прежде, чем аудиторы с Пантократора поймали их за руку, те обратились в правительство Земель Обетованных с просьбой о предоставлении им независимого статуса в составе Федерации. Вероятно, эта просьба была чем-то подкреплена. Пантократор получил денежную компенсацию, которая нас не устроила, — конечно, ведь у нас из-под носа украли форпост галактической медицины! — а Шеба стала делать то, что ранее считалось совершенно недопустимым, зато приносило бешеный доход.

В палате по-прежнему было полутемно. Яркий свет причинял глазам Натали боль, а приятный полумрак населяли дружелюбные тени. Будучи отброшенным с позиций передовой медицины, Пантократор теперь поддерживал реноме независимостью и полной неприступностью территорий своих представительств на любой из планет Федерации.

«Даже если правительства планет нам совсем не рады».

— Если у вас нет оружия, — ввязалась в разговор Мэри-Лиис, — разве это не значит, что к вам беспрепятственно войдет любой, у кого оружие есть?

Миз Ариадна иронически хмыкнула.

— Я бы хотела посмотреть на того, кто попробует пройти мимо меня, — сказала она. — Служение жизни. У этого понятия много сторон. Те, кто проходят ступени посвящения, пользуются определенным... расположением? Нет, правильным словом будет — «доверие». Предполагается, они в состоянии распознать врага рода человеческого на расстоянии вытянутой руки, а то и пораньше, если он выстрелит первым. Нам дозволено определять ему меру пресечения.

— Кем дозволено-то?

— Прежде всего — совестью, помноженной на образование и жизненный опыт.

Она похожа на Норма, подумалось вдруг Натали. Не лицом, нет, Норм-то красив. Но вот выражение почти одинаковое — спокойная уверенность человека, который делает то единственное, что должно делать, и чувство в их присутствии возникает одно и то же: есть кто-то, вставший меж тобой и злом.

— Где в нашем мире есть место богу? — спросила Натали.

— Он взял Хаос и слепил из него ДНК, посмотрел на нее и сказал: «Да будет жизнь». — Монахиня, кажется, смеялась над ними обеими, зиглиндианками. — Догмы нет. Ты сам понимаешь, что пришел к нам. Если, конечно, пришел. Ты плачешь, женщина?

В самом деле? Натали отерла слезы с лица.

— Ты любишь кого-то, не так ли?

— Да, — неохотно призналась она. — Но я сама не знаю... Все, про кого я могу сказать это... или подумать... они как космические тела в пустоте. Летят где-то вне поля моего притяжения. Я как одинокая планета.

— Тебе лучше бы найти кого-нибудь, лучше, конечно, мужчину, кто знает это чувство. Я имею в виду — любовь, выросшую из детских штанишек. Иначе... иначе ты наш человек.

— Биллем? Биллем! Ты меня слышишь?

— Слышу, командир, не ори. Я могу только зернышки под мембраной ворочать.

— А что с резервной волной?

— Нету больше... никакой волны. Рации нет. Черти бы побрали уродов этих косоруких. Лезут вовнутрь, не имея ни малейшего представления... Пиропатроны-то не сняли, которые на военных кодах стоят. Рация вдребезги...

Виллем издал звук, более всего похожий на судорожный кашель.

— Как ты тут очутился? Что они с тобой сделали?

— Я... ну ты же знаешь, чего мне больше всего хотелось? Только не говори мне про дезертирство, командир. Разве мы выполняли боевые задачи? Мы — самая дорогая штука в Галактике, но там, в пещере, мы никому не были нужны. И еще сотню лет не понадобились бы. Как сокровища, зарытые и забытые. Ты знаешь, что сделалось с нами, когда Кирилл привел твоего мальчишку? Мы обезумели. Мы молоды, и жизнь...

— Технически мы мертвы. Следует признать этот факт, чтобы жить дальше. Извини, я не собираюсь блистать тут парадоксами.

— Ты очень сильный, Первый. На тебя трудно равняться. Тебя вон женщина любит... такого. Сына тебе родила. И вот нас выпускают — «вольно» и «врассыпную». Не знаю, сколько вас собралось потом обратно по свистку, но я, дурак, не мог упустить такой случай.

— Сюда-то ты как угодил?

— Вышел на связь с грузовиком с Цереры. Перебросился парой слов, ну а после сторговались. И на Шебе так же... я ложусь на лабораторный стол, а они изучают возможность делать таких, как мы.

— А взамен?

— А взамен они придумывают, как мне обратно... человеком. Только, мне кажется, их это пока не волнует. Может, в перспективе, когда можно вести речь о реальном бессмертии, которым можно торговать за деньги.

— Так ты что, заключил договор от собственного лица? Они пошли на это?

— Ну, это была скорее устная договоренность. Своего рода джентльменское соглашение...

— ...где интересы твоей стороны никак не защищены юридически. Разве что Зиглинда объявит тебя незаконно вывезенным имуществом и потребует назад. Боюсь, однако, что в таком случае ты обменяешь одну лабораторию на другую такую же. Тут они хоть ищут, как впаять тебя обратно в человеческое тело, брат Пиноккио.

— Вначале они, кажется, найдут способ, как нас убивать. Ты не представляешь, что эти садисты вытворяют с переменным магнитным полем! Им нужны еще образцы, командир. И — да, пометь себе! — первым долгом они снимают батареи!

— Ну, приступим, помолясь!

— От винта, — согласился Брюска без энтузиазма в голосе. — Ну, то есть поехали.

Сначала он просто присматривался, что бы такое тут можно раскокать достаточно эффективно, чтобы сорвать злодейские планы Люссака. Но доктор Ванн показывал ему свое королевство с такой невинной гордостью, не ведая никакого умолчания, что не выслушать его и не разложить по полочкам информацию — она не счастье, она путь к счастью, помни! — было бы попросту глупо.

Я помню. Я в логове врага.

— Смотри, — предложил доктор Ванн, забавно мостясь на высокий лабораторный табурет и предлагая Брюсу занять точно такой же напротив. Электронный микроскоп передавал картинку на монитор, и доктор незатейливо тыкал пальцем всюду, когда хотел подчеркнуть свои слова. — Вот твои гены. Главное достояние нашего института — база, которая описывает предназначение и функционирование каждого из них. Это была титаническая работа, — он прищурился, как воин, вспоминающий славу былых дней, — но она проделана уже, и мы оставим ее за кадром, согласен? Тут программа, которая переводит текущую настройку твоих генов в цифры. Вот так!

— Да их тут миллионы! — невольно ахнул Брюс.

— Само собой. Человек — штука сложная. И любую из настроек мы в состоянии поменять, вот!

— А дальше что?

— А дальше в чан, и растить мясо.

— И мясо растет уже с заданной психикой, так, что ли? То есть вот поставили вы тут тысячу восемьсот вместо трех тысяч пятисот, и то, что получится, позволит жечь себя заживо и станет еще благодарить при этом? Вы не понимаете? Это же по определению военный пилот. Отрежете агрессивность — отрежете крылья.

— Все не так, — неуверенно сказал доктор Ванн. — Понимаешь, мы достанем его из чана с нулевым сознанием. Он еще не умеет ни бояться, ни злиться. Он по-другому будет реагировать на раздражители. Вот если бы у него была предначальная память, если бы он был научен бояться, гневаться, сопротивляться, — никуда бы эти качества в нем не делись. Остались бы привычным инструментом психики. Правда, это теоретическое допущение: еще никто не выращивал клона с памятью. А если воспитывать характер заново, получится... да, получится то, что заказывали. Фирма гарантирует. Что скажешь, если мы ему компенсируем потери? Например, способность разрешать ситуацию неконфликтным путем? Сообразительность, а?

— Они хотят меня убить, — хмуро сказал Брюс, отворачиваясь к искусственному окну. — То, что вы тут делаете, оно будет вместо меня рекламной картинкой работать. Изображать преемственность власти. Карманный, управляемый Эстергази. А я не доеду обратно до Зиглинды. Вышнырнут в шлюз, и вся недолга. Видели Люссаковых амбалов? Я д-до сих пор не з-знаю, что они сделали с м-мамой!

Доктор Ванн растерянно моргнул из-за микроскопа:

— Так не бывает! — убежденно возразил он. — Все эти драмы, страшные тайны, интриги королевского двора — их выдумывают наемные сценаристы за небольшие деньги. У меня в десять лет, помню, было воображение — ух-х-х!

Брюс поджал губы и заткнулся. Не верит и не поверит никогда. Его мирок, стерилизованный УФ-облучением, не подразумевает человеческой грязи. Тут ДНК, гены, параметры. Цифры всегда выглядят чистенько. Особенно цифры в платежной ведомости! Прогуливаться в халате, беседовать с коллегами, встречаясь с ними в столовой, возбуждаться при обсуждении «теоретической проблемы»... Единственный в своем роде специалист, что, в сущности, значит — бог. Идеальная форма существования научного работника. Он тоже не поможет, а я зря выдал себя.

Нужно было и дальше молчать, авось бы выдалась уникальная возможность нагадить им в пробирки, а я бы ее узнал, когда встретил. И воспользовался: эффективно и так, чтобы не оставить им ни малейшего шанса!

Пока я вижу единственный вариант: подменить собой собственную «куклу». Пускай они меня привезут назад! Никто ж не распознает. А там дальше сориентируемся на местности.

Только одно «но» тревожило Брюса. В шлюз отправится ни в чем не повинный пацаненок, не умеющий ни защитить себя, ни разгневаться, ни даже толком испугаться. Не ведающий зла, и даже Люссаку ни разу не нахамивший. «Кукла» — не человек. Как Игрейна.

Вернусь домой — убью Ахиллеса. Это важно. Ахейцы не победят, и хотя бы в виртуале пресечется эта дерьмовая мода — кидать младенцев со стен. Мама поймет.

В этот раз обедали не одни: к ним подсел черноволосый врач с тонкими усиками и длинным ртом, который все время кривился, придавая видимость сарказма всему, что он говорил. Доктор Ванн назвал его Спиро. Рубашка у него под халатом была голубая. Брюс хлебал вкуснейший суп из синей керамической пиалы — разумеется, опять рыбный! — слушал все и делал вид, будто ничто его не касается.

— Выглядишь так, — сказал доктор Ванн, — будто шоколадную медальку съел.

— Еще не съел, но съем непременно. Боюсь, дружище, твои големы, и Франкенштейны, и красотки на заказ — товары вчерашнего дня. У Института появилось новое перспективное направление, и я по доброте душевной намекаю тебе, дружище, что ты еще можешь успеть на аэробус.

Ого! А тут и без меня есть кому нагадить в пробирку доктору Ванну!

— Чем ты собираешься торговать, Спиро?

Тот сделал картинную паузу, перча и соля свое ризотто.

— Бессмертием, — сказал он. — Как тебе? Это лучше, чем протеиновая секс-кукла на заказ?

— Технически невозможно, — ответил Ванн, с непередаваемым изяществом отправляя в рот очередную порцию риса. Палочками. — Невозможно запрограммировать клетку таким образом. Уже пробовали.

— Так еще не пробовали. Зиглинда подбросила нам один военный заказец... Традиционно нет ничего выгоднее военного заказа, ты знаешь. Так вот, ты «Сокровища Рейна» смотрел?

— Ну?

— Они у нас, в третьем боксе. Две штуки.

— Черные Истребители?

— Ты думал — это сказка? Я тоже, пока мне их не поручили.

— Погоди, Спиро, а при чем тут бессмертие? Для того чтобы сделать один Черный Истребитель, технически необходим один труп. Причем не абы какой, а — высококлассного пилота.

— Тот, кто придумает, как их копировать, будет грести кредитки лопатой. Сможет купить кислородную планету и устроить на ней дачу. Но и это еще не то. Забудь про военную технику вообще. Представь, что умершего можно сохранить в предмете. В любом. На инфочип записать, к примеру. А потом восстановить в клоне. Его собственном или любом другом, оптимизированном по надобности, как ты это умеешь делать. Ты был просто богом. Я же буду творить богов! Каково?

— И ты предполагаешь, что твое направление будет прибыльнее моего?

— Несомненно! Если они столько платят за удовлетворение желаний, сколько они отвалят за бессмертие?

— Ты упускаешь из виду один момент. — Доктор Ванн деликатно промокнул губы салфеткой. — Клиенту придется пройти период, когда он будет технически мертв? Ты представляешь себе наследников, которые подтвердят подобный заказ? За что они будут платить? За право никогда не вступить в права?

Доктор Спиро победно ухмыльнулся:

— На то есть юристы. Душеприказчики, завещания... Прикинь, какое тут образуется правовое поле! Мы отменим все правила и поставим эту Галактику на уши. Никаких наследников! Бесконечное самосовершенствование личности. Ты только представь...

А у него голодные глаза, смекнул Брюс.

— Мне страшно, — сказал доктор Ванн. — Спиро, ты никогда не бывал на Пантократоре?

— А что там на Пантократоре?

— А они не признают клонирования, кроме как для выращивания новых органов. Я иногда думаю: может, не зря?

* * *

В этом ящике барашек, который тебе нужен.

Сент-Экзюпери. «Маленький принц»

— Я думал вчера про то, что ты мне сказал. Правильно ли я понял, что, если мы найдем способ оставить тебя здесь, на некоторое время твоя проблема будет решена?

— Ну? — Брюс покосился на доктора Ванна с проблеском интереса. Он плохо спал эту ночь. — А что вы придумали?

— Если бы тебя заинтересовало, что мы тут делаем, может, администрация согласилась бы определить тебя в школу-интернат с усиленной программой по генетическому программированию. Эту программу сам бы я и вел.

— Что, есть такой интернат?

— Э-э-э... вроде бы нету, но почему бы ему и не стать? В конце концов, мы же обязаны думать о будущем. Надо поговорить с директором. Если тебе подходит, я запишусь на прием. А?

Брюс был обескуражен. Вообще-то всю ночь голову его занимали Назгулы. Две штуки здесь — это не случайно!

— Ну, — неуверенно сказал он, — давайте. Если только вы животных не мучаете, потому что если так, я не...

— Ты все равно узнаешь: у нас тут достаточно бракованных клонов, чтобы не испытывать новые технологии на животных. Их и вообще-то на Шебе нет.

Два варианта лучше, чем ни одного! Главное, что это не те варианты, на которые рассчитывает Люссак. Он, вероятно, вообще не рассчитывает, что мы что-нибудь придумаем. Отдал приказ и забыл. Очень удобный злодей нам попался.

А пока пошли работать. Сегодня был важный день: обработанную в соответствии с заказом «пробу», которую доктор Ванн в обиходе называл «закваской», поместили в чан с протеиновым раствором, из которого тело должно было сформироваться, как кристалл, сообразно с информацией, содержащейся в ДНК. Чан выглядел как продолговатая капсула, более всего похожая на походную криокамеру и на удивление небольшая. Стандартный, вне зависимости от размеров готового продукта.

— А он как будет, сначала младенцем, а потом — расти?

— Нет. И новорожденный весом три двести, и «суперсолдат» девяноста пяти кило по времени готовы бывают одинаково. Вот сейчас я выставлю макропараметры... Тебе сколько лет? Одиннадцать?

Зажглись все контрольные лампочки, процесс пошел.

— Почему их называют роботами? В них же нет ничего... ну, механического, чужеродного?

— Робот, без сомнения, неправильное слово. Вернее было бы — «андроид» или «репликант», но «робот» короче. Язык стремится к простоте.

— А обратно можно?

— В смысле — обратно?

— Да я все думаю: девочку, Игрейну, можно было спасти?

Ответом на это был удрученный ежиный пфек.

— Такая задача передо мной никогда не ставилась. Команда на генном уровне для уже сформировавшихся структур. Ну... теоретически я бы начал с того, что заморозил «куклу» до полной остановки жизненных процессов. Потом искал бы решение экспериментальным путем. Первый опыт никогда не кончается удачей. Девочка, которую ты знал, скорее всего, погибла бы. Такие вещи не делаются на близких, ты меня понимаешь? Жить тут, на Шебе, может только маньяк. Потому что ты живешь тут только ради чертовой работы! Больше ни для чего. Она сама по себе тебя и вознаграждает.

— Да я знаю. Как у нас, у Эстергази, — право летать.

— Угу. Знаешь, когда вылупляется утенок, он признает мамой первый движущийся предмет? Меня до смешного трогает, когда этим предметом оказываюсь я. Как я тебе в роли мамы-утки?

Брюс невольно улыбнулся. И идея пришла, сумасшедшая, конечно, но бравые Люссаковы ребятки едва ли очухаются от такого сюрприза.

— А можно я буду мамой-уткой?

— Можно так подгадать. В отношениях с пользователем следует соблюдать некую пропорцию всеведения и божественной неожиданности, чтоб на шею не садились. Обычно клиент настаивает, чтобы мамой-уткой был он сам, единственный и неповторимый. Ну, ты понимаешь, что в тонкости терминов мы их не посвящаем? Когда отцы-основатели на Пантократоре осознали, что не в их силах сдержать в узде технологии клонирования, они попытались оседлать юридического конька. В сущности, мы же находимся с ними в постоянном судебном процессе. Правда, я думаю, что Пантократор морочит обществу голову, возбуждая вопросы, которые имеют примерно поровну голосующих сторонников, но это их право! Известно, что в Законодательную Палату Федерации подан проект закона о юридических правах продуктов генного конструирования. В том смысле, что если они люди, то сами отвечают за себя. Если они не люди, то кто-то за них отвечает. Вопрос упирается в «кто это будет». Или изготовитель, но какая может быть ответственность, если мы сделали его на заказ и сбыли с рук? Значит, владелец? Но владелец кивает на нас: мол, откуда ему знать, что еще мы в это вложили. Тебя, наверное, заинтересует твое место в этой цепочке.

— Вы уже сказали, что генетически я ему брат.

— А юридически — отец. Вот. Если они все же признают клонов людьми, он будет иметь право наследовать за тобой наравне с прочими.

— А если я его не заказывал?

Доктор Ванн усмехнулся:

— Мужчины тоже не все бывают рады, когда их ставят лицом к лицу с фактом отцовства. Привыкай.

Затрезвонил комм, секретарь сказала, что доктор Ванн может сейчас подойти, доктор Рельская примет его. Доктор занервничал. Застегнул халат, потом расстегнул его, пригладил встопорщенный кудрявый чуб, прорезанный двумя залысинами.

— Ну, пошли?

— И я?..

Брюсу совсем не хотелось снова увидеть эту змею. Почему бы доктору не пойти одному и все не уладить? Но, видимо, доктор Ванн ее тоже боялся.

Дорога в офис заняла почти весь обеденный перерыв доктора, а роскошный и тяжеловесный интерьер кабинета Рельской поверг бы в отчаяние любого мальчишку одиннадцати лет, кроме внука Адретт Эстергази, который и не такое видал. Доктор, в чьей фамилии угадывалось что-то профильное и стальное, царила тут, как цезарь в Риме. Не хватало только орлов на пиках. И нечего им тут делать, орлам. Это на Зиглинде они были бы, как нигде, уместны, а это местечко если и сравнивать с Римом, так только с поздним, эпохи упадка, где императоры, как бледные жабы, восседают посреди багрянца и злата. Деятельный авантюрист Гай Юлий Брюсу всегда нравился.

— Я внимательно слушаю вас, доктор Ванн, — сказала главврач с любезностью крокодила. — У вас возникли проблемы организационного характера?

— Мадам, — галантно начал доктор, но застеснялся, — госпожа директор. Я имею основания полагать, будто целью заказа З-18 является не дублирование, а замена оригинала копией. Грубо говоря, им нужны не два мальчика, а один вместо другого. Вот.

— И что с того?

— Я воспитанник школы Пантократора, мадам. Я нахожу недостойным подобное использование высокой технологии.

— Я безмерно уважаю вас, доктор Ванн, как сотрудника и как специалиста, которому нет равных в его сфере, но позволю себе напомнить: вам, как и всем воспитанникам Пантократора, в свое время пришлось делать выбор между честью принадлежать к их школе и правом двигаться дальше. И гонорарами. Разумеется, я ни минуты не сомневаюсь, что в вашем случае основную роль сыграли интересы передовой науки.

— Я говорю сейчас не о принципах, мадам. Сегодня я сделал бы тот же выбор. Я имею в виду мальчика. Если он не нужен заказчику, могли бы мы оставить его здесь?

Безупречные брови госпожи главврача изобразили вопрос.

— В конце концов, у нас есть институт. Почему бы не быть интернату? Мы собираем подающие надежды кадры по всей Галактике, почему мы не можем выращивать их здесь?

— Мы даже можем изготовлять их искусственно! — пошутила директор.

— Я не возьмусь запрограммировать талант, мадам.

— Я тоже не ем детей на завтрак, доктор Ванн. Однако поймите, в каком положении мы находимся: мы приняли под роспись мальчика, и мы приняли заказ. Мы обязаны отдать обратно все, невзирая ни на какие драматические домыслы.

Последние слова она недвусмысленно подчеркнула голосом.

— А свобода выбора мальчика?

— Ребенок несовершеннолетний, он не может решать такие вещи.

— А кто может? Те, кто взяли его неизвестно где и притащили к нам?

— Ничьи права на него не более доказаны, чем тех, кто его, как вы образно заметили, притащил.

— Они доказаны только фактом.

— За неимением прочего!

Зря он. В любом споре по определению побеждает начальник.

— Я мог бы усыновить мальчика! — бухнул доктор Ванн.

«Ого! И, что самое замечательное, я бы даже не был против. Ну, пока мама не объявится на горизонте.»

— Я не позволю вам этого сделать, — просто сказала Рельская. — Вы не женаты. Ребенка может принять только полная семья, иначе... поймите, я не сомневаюсь в ваших моральных качествах, но я обязана заботиться о репутации предприятия. Неправильно, если одинокий мужчина внезапно вспыхивает интересом к одинокому мальчику.

Она не сомневается, конечно. Она просто до инфаркта его доводит.

— Хорошо, — ровным голосом сказал доктор Ванн. — Кто-нибудь из наших мог бы его усыновить? Есть у нас бездетные пары?

— Само собой... Но вы не находите, что в нашем кругу пара остается бездетной только до тех пор, пока сама этого хочет? Мы сидим на такой технологии, что о вынужденном бесплодии не может быть и речи, не так ли? И даже если так, что мешает нашему специалисту заказать ребенка но собственному выбору? Оставьте эту тему, я не намерена нарушать обязательства по договору. Нам нужен этот клиент.

Всю дорогу обратно доктор Ванн ругался шепотом.

— В конце концов, — заявил он, — а почему бы мне не сделать две копии? Ну, то есть одну точную? Нате, забирайте! А? Как тебе?

— И они убьют второго меня? А какая тогда разница? Знаете, доктор, я бы, может, и согласился, если бы вы не рассказали мне про маму-утку. А так... в нашей семье есть неудобные традиции. Мы за других не прячемся.

Просто, добрый доктор Ванн, у меня есть идея, которой лучше быть сюрпризом даже для тебя.

На Шебе бывает ночь. Лампы в переходах и общественных местах приглушаются, движение каров по магистралям замирает. Все, кроме дежурных, спят, разве что встретишь ползущего по коридору робота-уборщика. Закрыты коммерческие блоки — лавочки, в которых персонал может приобрести товары личного пользования. Из редких лабораторий, где работы требуют круглосуточного цикла, слышатся приглушенные голоса, на матовых дверях движутся тени. В действие вступают правила большого поселка, где каждый на виду со всей своей семейной жизнью.

Ночью изменяется акустика: звук несется по тихим пустым коридорам, как мяч. Камеры фиксируют движение. Впрочем, специфика Шебы такова, что тут строже следят за микробами или пожарами, чем за возможными злоумышленниками.

Конечно, сами научно-исследовательские уровни — только малая часть станции. Они — только верхушка пирамиды, в основании которой гравигенератор, электростанция, гаражи и лифты, системы очистки воздуха и воды. Чтобы существовала и приносила доход эта странная общность с повышенной плотностью гениев (а управлять интеллигентами — все равно что кошек пасти), требовалось огромное количество техников и обслуги. Космическая станция — не планета, факторов риска тут несоизмеримо больше, ответственность персонала огромна. Профилактика систем постоянна. Днем. Техник, идущий по делу условной шебианской ночью, вызовет как минимум подозрение. А если спешит — то и панику.

Назгул не может пойти и посмотреть, и поискать, что ему нужно. Мобилизуя все свое терпение, он — внешне безгласная и неподвижная машина — слушает Шебу и учится ее понимать. Рядом за ширмой вздыхает и всхлипывает Биллем.

Только для наблюдателя заказчика режим передвижений не регламентирован. Никто не может запретить ему доступ в бокс, где ведутся поднадзорные ему работы. Например, если ему не спится.

Наконец! Неторопливые мягкие шаги, словно ему нет особой причины тут находиться, а так, проведать пришел и словечком перемолвиться. Камеры наблюдения зафиксируют этот визит, но едва ли местное СБ сочтет его противоправным. Назгул сдвигает блестящий, непрозрачный снаружи блистер, а Норм забирается к нему в кабину. Военный совет.

— Ты его видел?

— Да, мне удалось. В столовой. У меня другое время обеда, но я приходил то на пять минут раньше, то наоборот, опаздывал, ну и застал однажды.

Назгул мысленно кивнул. Он поступил бы так же, имитируя расхлябанность профессионального военного, который точно знает, где и когда ему нужно быть «как штык», а когда он не при исполнении и никому ничего не должен.

— Тебе удалось подать ему знак?

— Нет, он был с доктором. Кажется, мальчишке удалось с ним подружиться.

Назгул в короткой и нелицеприятной форме выразил мнение о шебианских вивисекторах вообще и о докторе Ванне в особенности.

— Он все делает правильно. С доктором он может перемещаться по комплексу практически свободно.

— Где его держат по ночам?

— Там же, где и меня, — Норм ухмыльнулся. — Гостиницы для приезжих у них тут нет; это, насколько я понял, склад готовой продукции для «кукол». Индивидуальные блоки, запирающиеся снаружи.

— Ну хорошо. — Назгул вздохнул, хотя не имел к тому ни малейшей физиологической необходимости. — Что ты думаешь делать дальше?

— Ждать. Тутошний Академгородок — большая пласталевая деревня. Про Черные Истребители говорят всюду. Это же перспективное направление для инвестиций, гранты... Это касается всех. Брюс, если он отвоевал право свободного передвижения и приучил всех, что это нормально, сам сюда придет. Сообразительный малый и правильно воспитан.

Поляризованный керамлит блистера прозрачен, если смотреть изнутри. Назгул притемнил его, чтобы пассажиру было уютнее, и сейчас разглядывал его, изучая. Он всю жизнь имел дело с высококлассной военной техникой, а потом в силу трагических обстоятельств стал ею сам. А в этом парне было что-то... противоположное, взаимоисключающее. Альтернативное. Все то же самое, но без железа, так? И это стоило внимания.

— Я про всех знаю, — сказал он, — почему они со мной в этом деле. Кроме тебя.

— То, что меня наняли за деньги, потому что я знаю Шебу, тебя не устраивает?

— Нет. Мы, им перцы, во всем ищем личную подоплеку, особенно теперь, когда наше имперское прошлое стало чем-то вроде объединяющего начала...

— Хорошо. Ладно. Я знаю мальчика, он мне нравится, и я хочу помочь его матери.

— Знаешь? Как долго?

— Брюса-то? Где-то неделю общим счетом. Плюс то-сё.

«Неделю? Попади в меня молния! Я говорил с сыном несколько минут!»

Между ними как будто все осталось по-прежнему, но что-то изменилось в самом докторе Ванне. Словно стерильная атмосфера, в которой он существовал на Шебе, способствовала некоему инфантилизму, а теперь тот дал трещину. Видимо, до сих пор его предложения рассматривались более внимательно. Тон, которым директор говорила с ним, что-то значил в местной иерархии, и, похоже, доктору Ванну кое-что дали понять. Так что толстячок в значительной степени утратил страсть к беззаботной болтовне. Наверное, ему не хотелось выглядеть в глазах мальчишки бесполезным прожектером. «Не могу» не украшает мужчину.

Так что говорили они теперь исключительно о работе, делая вид, что у них обоих есть только более или менее счастливое сегодня. Есть у работы такое свойство — отвлекать от всяких глупостей, на которые иначе можно бесплодно потратить целую жизнь.

— Что это значит — выставить гену значение 3500 вместо 1800?

— Это условные показатели. Деятельность гена можно корректировать химическим воздействием. В твоей исходной ДНК миллион параметров, я изменил не более пятнадцати. Система следит, чтобы реальные показатели соответствовали программе, и в случае необходимости производит дополнительные воздействия. Если же возникнет расхождение, не поддающееся корректировке автоматическими методами, на мониторе появится предупреждение, и тогда я буду решать, как все исправить вручную.

— А сейчас там все в порядке?

— Пока трудно сказать. Ему только два дня. Никакой внешней формы, один «бульон», обладающий свойствами почти твоей ДНК на микроуровне.

— С какого момента это считается живым?

— Вопрос вопросов, мальчик. Даже в традиционном размножении человечество не до конца определилось с этим вопросом: знаешь ли ты, что в некоторых мирах до сих пор запрещена контрацепция, не говоря уже об абортах? Строительный материал повой личности заложен уже в сперматозоиде.

— Вы сами называли это «растить мясо».

— Ну... на Пантократоре мне впаяли бы иск за ересь и искажение Божьего замысла. В моей профессии, Брюс, приходится держаться подальше от философских систем, предлагающих выбирать, делать что-то или не делать. Не делать не даст ничего ни тебе, ни человечеству.

— А если какой-то ген по ошибке будет выставлен неправильно?

— Если так, лучше сразу слить бульон и начать заново: особь, скорее всего, будет нежизнеспособна. А если и выживет, окажется такой уродливой, что ее можно сразу отправлять в музей.

Брюса передернуло.

— Не переживай, ты же видишь, я ежедневно тестирую молекулу протеинового раствора. Наш будущий малыш довольно прожорлив. Метаболизм просто бешеный.

— Угу. Бабушка всегда говорила, что адреналина в нашей семье могло бы быть и поменьше.

И это была тяжелая работа. Система, конечно, помогала: каждое утро доктор Ваны получал распечатку протокола корректирующих воздействий, сделанных за сутки, анализировал причины и еще что-то там делал. За микроуровень, словом, Брюс был спокоен. На макровкладку, где он в минуту озарения только одну цифирку поменял, доктор не заглядывал. А система не жаловалась.

Наверное, было бестактно и даже жестоко делать это с доктором Ванном, но иначе у Брюса ничего бы не вышло. Едва ли, если бы он сам подошел к доктору Спиро, тот отвел бы его к Назгулам. Брюс знал таких или думал, что знал. Брюс ему не интересен. Ему надобно восторжествовать над коллегой, тогда и глаза загорятся, и речь польется широкой и плавной рекой.

Надо отдать должное доктору Ванну — он не сказал и слова против, когда Брюс подкатился к нему с этой просьбой. Никакой отговорки не выдумал, хотя бабушка — мальчик почти наяву слышал ее голос! — непременно сказала бы, что такое поведение недопустимо. Но, так или иначе, они пошли смотреть Назгулов. Как в зоопарк в воскресенье.

Спиро пришел в такой восторг, словно всего в жизни добился. Видимо, до сих пор его не слишком баловала слава.

— Я верил, — воскликнул он, — что над глупым предрассудком, именуемым профессиональной гордостью, в тебе возобладают профессиональное любопытство и здравый смысл. Пойдем, я все тебе покажу!

Брюс, на которого никто не смотрел, почувствовал себя шпионом в стане врага. Он обошел Тециму, одинокую, неприкаянную и непривычно молчаливую, всю в проводах. Вроде бы все при ней: устремленное вперед тело стилизованного гуся, изящно развернутые стабилизаторы, устойчивые шасси, забитые в «башмаки». Качественная полировка корпуса, покрытого титаново-иридиевой броней. И все же она выглядела больной.

Это не та Тецима. Не... отец. Не спрашивайте, как я отличаю одну от другой!

— Видите, — сказал доктор Спиро, — электромагниты по углам? Мы создаем над ним поле, варьируя интенсивность и вектор. Наша задача — научиться перемещать сознание из одного предмета в другой. Скажем, в ложку. Зиглиндианам для получения этого эффекта требовалось уничтожить исходный носитель, но нам приходится быть осторожнее.

— А как вы знаете, что он там еще? — спросил Брюс.

Вопрос пришелся в тему, и доктор Спиро соизволил заметить мальчика.

— Измеряем психическую активность подобно тому, как энцефалоскопия показывает активность биотоков мозга. Правда, датчики приходится лепить ему куда попало: мы же не знаем, чем он думает. Мозга в человеческом понимании у него нет. Нам очень хотелось ассоциировать с мозгом оперативную память бортового компьютера, но... увы, это было бы слишком большим счастьем. Сейчас вернутся с обеда техники, и мы покажем тебе процесс, Ванн.

— Вот наш следующий проект, — продолжил он, предлагая гостям обойти ширму, и у Брюса упало и подпрыгнуло сердце.

Эта Тецима! Истребитель того же класса, так же поставленный в колодки, но в нем была нескрываемая мощь зиглиндианской военной техники и несломленный боевой дух пилота. Рядом на тележке громоздились снятые батареи, а в раскладном кресле читал местный рекламный журнальчик не кто иной, как добрый знакомец Рассел Норм. Опустил буклет, посмотрел поверх него на экскурсию вежливо, ко безразлично и снова вернулся к делу. Ну, то есть к безделью.

Я вас не знаю и знать не хочу! Вот это да! Спецназ и ВКС нас не оставят в беде. Если бы, придя сегодня в столовую, Брюс получил дежурную чашку риса из рук собственной матери, он бы и то настолько не восхитился.

— А можно мне туда? — Он сглотнул, словно слова у него кончились, и указал на Тециму подбородком.

— Только ничего там в кабине не трогай. — Доктор Сниро повернулся к Норму. — Если вы не возражаете, да? Это ведь не опасно?

— Да пожалуйста, — сказал тот, словно был настолько уж увлечен журналом. — Батареи-то все равно сняты. Что он может без батарей?

Он может говорить! Сейчас это главное. Брюска прыснул по лесенке вверх и задвинул за собою блистер. Пусть думают, будто он играет.

— Папа. Па?

Ответом ему была звенящая тишина, и Брюска перепугался, как не боялся с тех пор, когда его нога впервые ступила на Шебу. Потом обругал себя дураком и поспешно напялил на голову наушники. Так нормально?

И все равно что-то было не так. Назгул будто вибрировал всем телом и не отвечал, как человек, внимание которого отвлечено чем-то превосходящим понимание стороннего зрителя.

— Па?! — Брюс вцепился в ручку и затряс ее, затем треснул ладонью справа под панелью. Так сделал однажды дед, когда были проблемы.

— Подожди, — шелестнули под мембраной зернышки. — Ты не слышишь, и хорошо. Не надо тебе этого слышать.

«Будто ладонью рот зажал, — подумал Брюс, и голову прижал к груди. — Не смотри, не слушай». И еще — звук тяжелого прерывистого дыхания в наушниках. Он намного больше человек, чем можно было ожидать, посмотрев видеодрамы.

— Буду отсюда уходить, выжгу плазмой подчистую! — Назгул будто всхлипнул.

— Ты слышишь... того, второго? — осенило Брюса.

— Да похоже, только я его и слышу! Если бы его слышали они, вивисекторы, они б раскаялись и аппаратуру свою адскую сломали. Они ж душу из него вынимают. Медленно. По частям, — Раздался звук, который Брюс интерпретировал как зубовный скрежет. — Слушай меня. Можешь ты выйти ночью?

— Исключено, Эвридика меня запирает.

— Мы не можем выбирать время сами: транспорт, который нас заберет, пройдет транзитом в определенное время. Попытка у нас будет одна. Значит, Норм придет за тобой, будь, пожалуйста, готов. На каком уровне тебя держат?

— Когда мы входим в лифт, чтобы ехать в лабораторию, — припомнил Брюс, — на табло горит цифра «восемнадцать». Из комнаты к лифту — налево, мимо шести дверей. Возле лифта кадка с уродской диффенбахией. А когда приезжаем к доктору Ванну, там «два». Как оно расположено в реале относительно станции, я понятия не имею. Хоть крошки за собой сыпь, по здесь это не поможет.

— Случайностей быть не должно: на действия внутри комплекса и ликвидацию неожиданных помех у нас только один Норм, не стоит рассчитывать, что парень вытащит нас из каждой задницы, куда у нас достанет счастья провалиться. Тем более... в этом чертовом осином гнезде им найдется что противопоставить ему на его уровне. В операции задействовано много народу, но все пойдет прахом, если ты сглупишь. Понял, рядовой?

Этим голосом он, верно, отдавал приказы своей эскадрилье.

— Так точно. Пап...

— Что?

— Как там тот... ну, второй?

— Замолчал. Так или иначе, там все кончено.

— Пап, а ты выдержишь?

— Что?

— Ну, если тебя начнут так?

— Это не должно тебя беспокоить.

— То есть как это? И должно, и беспокоит. Я и человек, и мужчина, и Эстергази, между всяким прочим! Если ты меня настолько не уважаешь, фигли было лезть спасать.

— Мелкий, цыц!

— Есть цыц. Только без инициативы все равно не получится. Ничто никогда не идет по плану.

Назгул вздохнул, теперь раздраженно.

— Тогда обговорим ее пределы. Есть у доктора запас твоих проб?

— Угу, в холодильнике.

— Тебе доступны?

— Достану. Что с ними сделать?

— Сунуть в микроволновку, чтобы не достались врагам. Сделаешь?

Брюс пожал плечами: задание выглядело пустяковым, из разряда «займи дурака, чтоб под ногами не путался».

— Это важно, — сказал Назгул. — Это наши гены, мои и матери. И твои. Никто не должен их использовать без нашего ведома. Пока мы контролируем свои гены, мы — семья.

О как!

* * *

Из двух частей мы состоим,

не равных в весе и значении:

из тела, духа — а мученье

дано в противоборстве им.

Но расстается тело с духом,

когда земля нам станет пухом...

А. Дольский. «Баллада о душе и теле»

— Получилось? — спросил доктор Спиро, глядя на линию осциллографа, прямую, не прерываемую ни единым импульсом.

— Тебе лучше знать, — сдержанно отозвался доктор Ванн.

— Ну... из всего, что мы о них знаем, я с уверенностью взялся бы утверждать, что его тут нет.

Дрожащими от возбуждения руками он принялся лепить датчики на слиток никеля, выложенный рядом на лабораторный столик, нервно косясь при этом на осциллограф.

Ни единого всплеска. Ничего.

— Из того, что ты рассказал мне, Спиро, явствует, что и здесь его нет.

— Где же он тогда?

— Это ты мне расскажи. А я, так и быть, обязуюсь вывернуть карманы.

Спиро передвинул слиток и зачем-то заглянул под стол, словно беглая душа могла там скорчиться.

— Предполагается, что он переброшен сюда. — Он поковырял пальцем слиток.

— Кем предполагается?

— Ну... радиусом действия поля. Родственной субстанцией...

— А может, ты его убил?

— Он уже мертв. Не глупи, Ванн. Суть феномена Назгула в том, что душа бессмертна. Она может быть или здесь...

— ...или еще где-то.

— Смешно тебе?

— Не больше, чем было бы тебе в подобной ситуации. Что там у тебя с радиусом действия поля?

— А что у меня с радиусом?

— Как действует эта штука? Причиняет ему невыносимые муки?

— Ох, Ванн, ну и ассоциации у тебя! Чему там болеть? У него пет нервов. Рассматривай это как своего рода экзорцизм, не более...

Доктор Ванн покрутил головой, хотя казалось, что он с большим удовольствием покрутил бы у виска пальцем.

— А что изменилось бы, если б он угодил в этот твой слиток? В радиусе действия поля что на что он, прости, меняет? На его месте я рванул бы куда подальше.

Спиро выглянул за ширму, Норм встретил его непонимающим взглядом. Души нигде не было видно.

— И ты учти еще, — добавил доктор Ванн, — меня никто пока не убедил, что там вообще что-то было.

— Мы сделали что-то другое, — пробормотал Спиро. — Зиглиндиане перемещали душу пилота посредством полного разрушения первичного носителя. Варварски. Не оставляя ей выбора. Мы его выгнали. Что из этого?

— Если бы я был поклонником литературы определенного сорта, Спиро, — ухмыляясь, сказал Ванн, — я бы предположил, что ты предоставил ему выбор. Теперь он может быть где угодно... в пределах станции. Это ведь запостулировано: души через вакуум не летают. Ты представляешь себе последствия?

Спиро неуверенно засмеялся:

— Тебя, Ванн, по ночам не обступают призраки твоих гомункулусов? Среди них наверняка найдутся невинно убиенные?

— Нет-нет, у меня все убого и материально. Нейронная сеть, гены, импульсы... На душу я не посягаю. У всякого своя карма, у клопа карма быть созданным под заказ. Меня, в общем, вполне устроило бы, если бы у них вовсе не было души. И честное слово, Спиро, для нашего общего спокойствия было бы гораздо лучше, если бы ты сегодня опроверг тезис о бессмертии души. На его месте, если б ты меня мучил, я бы перекинулся гайкой да и укатился в первую вентиляцию. У тебя ничего не падало, не помнишь?

Они замолчали, непроизвольно прислушиваясь. Потрескивал озонированный воздух, гудели трубки освещения. Одна из них, на той стороне, мигала, словно у нее был нервный тик.

— Тот, второй, — тоже ведь пирожок с начинкой, да, Спиро?

— Да, но там задача принципиально иная. Это был наш грант, а тот — сторонний. Заказчик не позволит использовать образец иначе, чем это предписано контрактом. Вон дундук сидит, караулит — не обойдешь.

— А может, и не надо? Спиро, Спиро, а если и этот спит и видит, как смыться? И вот еще. Ты думал, что они могут быть заодно?

Дневное освещение лабораторного ангара было погашено, капоты Назгула опечатаны на ночь. Техники ушли, и стало очень пусто и тихо. Только раздражающе потрескивала дальняя лампа, которую днем за рабочими шумами, шагами, разговорами было почти не слышно.

— Биллем, а Биллем? — В голосе Назгула сосредоточилась вся язвительная сладость мира. — Отзовись! Ты же понимаешь, дружище, как нам всем интересно то, что ты сделал. Куда ты делся, Второй? А главное — как? Эй! Я, между прочим, не думаю, что ты далеко ушел. Не дальше вакуума, как справедливо заметили доктора.

Рабочий отсек доктора Спиро этой ночью выглядел несколько странно. Ученый конфисковал все наличные осциллографы, подключил их на запись и облепил датчиками все вокруг, насколько хватило, собственно, датчиков. Теоретически они должны были поймать любое проявление психической активности в каждом из предметов, поставленных на контроль.

«Чем быстрее, тем лучше!» — сказал доктор Ванн, и доктор Спиро с ним согласился.

Все вместе измерительные приборы создавали ровный звуковой фон, и ни одна зеленая ниточка не нарушалась всплеском. Только трещала себе испорченная лампа.

— Ага, — сказал Назгул, сдвигая колпак кабины и прислушиваясь. — Так я и думал. Ну и что ты намерен с этим делать, пропащая душа? Нет, я понимаю, что пригодишься, мое воображение как раз по тебе работает. Но что ты собираешься делать потом? Да я б на их месте не то что мурашками, бородавками бы покрылся от ужаса.

Имеешь право развлечься? — продолжил он после паузы, наполненной трескотней. — Едва ли они с тобой согласятся. Как — что сделают? Локализуют как миленького, и... кто тут орал так, что у меня чуть радары не посыпались? Как я представляю себе магниты такого размера? Переносные конденсаторные башни внутри комплекса? Или вообще снаружи? Ты думаешь, вся Шеба этого не стоит? У меня к тебе чисто практический интерес: они тебя вышибли или ты сам ушел, когда невтерпеж стало? Сложно сказать? Ушел бы и раньше, мало радости терпеть? Ладно, я понял. Но новое вместилище ты выбрал сам. Однозначно. Спасибо, ты дал пищу моему уму. И насколько ты его контролируешь? Перемещаешься внутри организма, и подконтрольная сфера растет? Надо бы спросить у Кирилла, как он ухитрялся держать Императора Улле под замком. Хочешь сказать, для тебя есть разница в проницаемости пласталевых конструкций? К тому же августейший дедушка имел небольшой практический опыт воплощений: его убили только однажды. И потом, это глубоко личное. Наверное, он чувствовал себя неуютно в мире, который потомки перестроили вопреки его личным вкусам, потому и сидел в своих покоях. Не то чтобы вовсе не мог выйти, а не так уж и хотел.

Извини, дружище, коммунальная сфера — это баловство. Что, будешь звонить своему доктору по ночам и дышать в трубку? Эй! Это нехорошая идея! Мне нужно, чтобы ты овладел причальными механизмами, лифтами, шлюзами. Хорошо бы еще и орудийной палубой, но это уже слишком большое счастье.

Мне вот еще интересно: они догадаются вчинить Зиглинде иск за захват станции посредством злобного полтергейста? А я бы какой был на твоем месте? М-да... хороший вопрос. В общем, я этому фашисту-вивисектору не завидую.

Брюс еще несколько раз навещал истребители, но доктора Спиро за работой больше не видел. Мальчик чаще натыкался на него в коридорах: упершись взглядом в схему уровня, заштрихованную в некоторых местах, тот нес на ремне через плечо компактный осциллограф и вид при этом имел возбужденный и даже какой-то всклокоченный. Сотрудники здоровались с ним преувеличенно вежливо и старались пройти мимо как можно быстрее. Кому не повезло, имели сомнительное удовольствие наблюдать, как Спиро трясущимися от возбуждения руками опять лепит на стены свои датчики, и недоумевали, какого черта ему разрешается тратить на эту ерунду время и бюджетные средства.

Впрочем, госпожа Рельская, даром что имела репутацию сделанной из стали, тоже в последние дни выглядела неважно. Что-то не давало ей спать, и, разумеется, поползли слухи. Где-то что-то, мол, вышло из-под контроля. Расходились только во мнениях, что именно пошло наперекосяк, но сходились, что лишить ее сна может только мысль о банкротстве. Или о возвращении под протекторат с неизбежным в таком случае пересмотром исследовательской программы. Когда тамплиеры стали независимы и богаты, что стало с тамплиерами? Вот то-то же.

По всей станции в срочном порядке проверяли противопожарные системы и исправность энергоблоков, а Эвридика выдала Брюсу дыхательный аппарат и убедилась, что он умеет им пользоваться. Она же заставила мальчика затвердить схему эвакуации — что было вовсе не лишним, учитывая его страсть к свободе. А еще им с доктором Ванном пришлось однажды все бросить и в компании с другими докторами, донельзя раздраженными, исполнять все благоглупости, предписанные правилами учебной тревоги.

Как-то раз в их лабораторию наведался со своим осциллографом доктор Спиро. Нельзя сказать, чтобы доктор Ванн ему обрадовался, но пропустил к своим драгоценным чанам, и те все подверглись непременной процедуре сканирования психополя.

— Это ведь для него желанная добыча! — свистящим шепотом объяснил Спиро. — Этот, этот и еще вон тот фонят. Ты это можешь как-то объяснить или этим мне заняться?

— Еще бы им не фонить, — пфекнул Ванн. — Они ж почти готовы, мы, не сегодня завтра их вскрываем. И кстати, Брюс, насчет вопроса, с какого момента мы перестаем воспринимать это как «бульон»! Помедитируй над этим.

— У вас, — самым невинным тоном поинтересовался мальчишка, — никак Назгул сбежал?

Он на самом деле так и не понял, куда делся Биллем, но, судя по хорошему настроению «спецгруппы» и ее явному намерению курить бамбук вплоть до часа «X», все вышло как нельзя лучше.

— А ты не думал, Ванн, что оно может вышибить человека из тела ко всем чертям и само в него вселиться? Ну и что с того, что этого нет в техпараметрах заказчика! Пошли бы они к нам, если б знали, как это у них работает? Кто знает, какие свойства они приобретают, будучи перенесены неоднократно? Опыт? Навык? Новые степени свободы? Кто там был, когда это случилось? Ты, я, полдесятка техников, парень от заказчика и твой мальчишка. Ты ни в ком не заметил ничего необычного?

— Водевиль, — в сердцах сказал доктор Ванн. — Чтоб они сгорели, твои осциллографы! Астрал-ментал... Ты что, ко всему дурдому еще и охоту на ведьм тут развяжешь? Как ты отличишь правильное психополе от неправильного?

— Придется разработать какие-то тесты, — вскинулся Спиро, и Брюсу почему-то сделалось неудобно на него смотреть. Было что-то непристойное в его азарте, вызванном, вероятно, крайним изнеможением, и еще казалось, что ему важнее пошевеливаться, чем сесть и поразмыслить. — О! И образец «неправильных» реакций у нас есть. Пожалуй, я этим займусь.

— Ты уверен, что заказчик платит тебе именно за это?

— Это вам, батенька, не конвейер! — хмыкнул Спиро и напомнил коллеге старый анекдот о сферических конях в вакууме. — Технология уникальная и требует деликатного подхода.

Доктор Ванн возвел очи горе, но, когда через день сама собой открылась и закрылась дверь-диафрагма, поджал губы и позвонил куда следует.

И вновь явился Спиро и опять ничего не нашел.

Первым ударом по плану спасения стало совершенно неожиданное появление Люссаковых «горилл». Неизвестно, где они зависали все это время: у них, в отличие от Гросса, не хватило харизмы убедить администрацию в необходимости своего присутствия при исполнении совершенно рядового заказа. К тому же три скучающих эсбэшника — это уже фактор хаоса, а хаоса в эти дни на Шебе и так было предостаточно. К счастью, план был заведомо и принципиально не проработан, а потому ему не грозило рухнуть от одной влетевшей в форточку мухи.

— Вскрывать это вы будете при нас, — заявили они, вторгшись в лабораторию доктора Ванна и выразительно постучав по крышке. — Мы обязаны проконтролировать исполнение в пределах своей ответственности.

— Это, — с вызовом заявил им хозяин, — вскроется автоматически, когда будет исполнена программа. Не раньше и не позже, если вы хотите получить его живым. Это женщины могут рожать с патологией, а у меня шаг вправо-влево — и можно сливать в унитаз. Так что сидите тихо и не делайте вид, будто что-то смыслите!

И Брюс, проходя мимо, одарил их независимым взглядом.

— А что? — шепотом спросил он. — Он там жидкий?

— Я тебе его не покажу, — доктор Ванн подмигнул. — Если ты поглядишь на него сейчас, твое сердце навсегда отвратится от брата. Ты станешь видеть его таким, недоделанным, будто это его истинная натура. Зачем тебе кошмар? Ты ведь собираешься любить его?

Брюс вскарабкался на табурет и положил локти на стол, а поверх них подбородок. Ну-с, господа «гориллы», кто кого переждет? Доктор Ванн возбудил его воображение. Там, в темноте капсулы, перед его внутренним взором формировались трубчатые кости, эластичные связки оплетали их, как приводы совершенного механизма, внутренние органы собирались, как из мозаики, влажные красные мышцы прилегали к скелету, пронизанные алыми и синими сосудами — как на анатомической схеме. И кожа. Смуглая, того же природного оттенка, что у самого Брюса, обтягивает весь этот конструктор. Последними, должно быть, сформируются ногти. Сейчас-то они еще вроде желе.

— Вы тут круглосуточную вахту собрались нести? — поинтересовался доктор, когда настал вечер и Эвридика явилась отвести своего питомца в душ. — Если так, я категорически возражаю и немедленно звоню директору. Я несу полную ответственность за исполняемый мною заказ. Мало ли с какой целью вы собираетесь остаться с ним наедине. Никто не останется тут на ночь, а лабораторию я запру. И опломбирую!

Бедняги, они и прежде были уверены, что Шеба заселена одними психами. Хе-хе, между прочим, это они еще Спиро не видели.

Между тем приблизилось время «X».

Так они и планировали: выхватить Брюса за несколько дней до того, как за ним приедут, чтобы дать пространство маневру. Кто же знал, что те приедут настолько раньше? Гостиницы тут нет, это Брюс усек, а значит, их поселили где-то в этом же блоке, предназначенном для предпродажной подготовки кукол. Мелкой, но очаровательной чертой подобного размещения было то, что «комнаты» запирались исключительно снаружи. Или не запирались вовсе, в соответствии со статусом гостя. Брюс как раз размышлял, как было бы здорово прокрасться по коридору на цыпочках и закрыть всю эту ничего не подозревающую компанию хотя бы на одну нужную ему ночь, и вовсе не ожидал, что одна из «горилл» бросит свой надувной матрац в его собственной камере. Его взяли под круглосуточный присмотр.

Это выглядело полным крахом всего предприятия. Он даже не мог теперь отправиться к Назгулам и предупредить Норма и, пожалуй, впервые с момента начала этой эпопеи был так близок к настоящей панике.

Его не так воспитывали: да, дома его звали рядовым, но у него всегда было право голоса и собственное мнение, которое высказывалось, даже когда никто его не спрашивал. Когда его похитили в первый раз, переведя его, единственного и неповторимого, в разряд товаров, Брюс решил, что это сбой правил реальности, что Мак-Диармид виновен в нарушении законов, заложенных в основание мира, что он — враг каждого и за это должен быть наказан. Но потом... потом они начали перебрасывать его друг другу, как мячик: сперва Люссак, а потом эти все — и мадам хозяйка Шебы, и пустоглазая Эвридика, и Сниро, и все те, кто спешил по коридорам, озабоченный своими делами. Они ставили его не больше, чем в ничто.

Но по крайней мере до сих пор у Брюса была своя комната! Вторжение постороннего мужчины, который не разговаривал с ним, смотрел сквозь него и время от времени пользовался их общим унитазом по малой нужде, словно его, Брюса, вообще тут не было, уничтожило его морально. Его «я», прежде распространявшееся сколько видел глаз, — горизонты Нереиды особенно в этом отношении хороши! — сделалось крохотным, как искорка, и еле теплилось где-то в животе. Пытаясь сберечь хоть эту угасающую искру» Брюс скорчился на койке, лицом почти вплотную к голубому пластику стены, и обхватил себя руками. У него просто кончился резерв негодования, на котором он держался все это время, и сейчас он остался полностью беспомощным. Сил хватало только на то, чтобы не выпустить наружу слезы: он мог, наверное, плакать беззвучно, но шмыганье носом не утаить. А вот это было бы совсем уж стыдно.

И от всего этого мальчишка так устал, что заснул.

При этом ему снилось, что он не спит. Будто бы дверь открывается, вокруг — и в коридоре тоже! — ходят какие-то люди, о чем-то говорят, стоя над ним, и это было так страшно, что спастись он мог, только продолжая прикидываться спящим.

Очнулся внезапно, словно толкнули кровать. Горела лампочка-ночник у изголовья, но сбоку на полу лежала глубокая тень, и там происходила какая-то возня с пыхтением. Слезть с кровати, чтобы не наступить на извивающиеся тела, было совершенно невозможно, а потому он, подскочив, как укушенный, встал на кровати на коленях и опасливо свесился вниз, пытаясь выяснить, где тут «не наши» и кому помогать.

— Шеба всегда представлялась мне чудным местечком, — сказал Норм, поднимая к свету всклокоченную голову и тяжело дыша. — Пойдем!

— A этот?

— Тут полежит. Дверь запрем.

— А лазер ты с него не снимешь? Он же им замок прожжет, когда очухается.

— Нет на нем никакого лазера. Никому не позволяется расхаживать тут с оружием, и уж тем более гостям вроде этих. Остальные где, не знаешь?

Брюс покачал головой.

— Ладно, наплевать. Пошли в лабораторию.

По коридору налево, шесть дверей, лифт. Второй уровень. Брюс нервно сглотнул.

— Я не мог предупредить, что они приехали.

— Все нормально, я знал.

— А-а! Тогда ладно.

Лаборатория, как и обещал доктор Ванн, была заперта, а свет в коридоре приглушен. Над дверью, слабо жужжа, крутилась камера слежения.

— Э-э-э? — поинтересовался насчет нее Брюс.

— Не бери в голову, — отмахнулся Норм, зачем-то прижимаясь к стене ухом. — Она нас не видит. Биллем, вы тут? Нам надо попасть внутрь. Справитесь?

Брюс все еще смотрел на камеру и потому увидел, как та помотала объективом, словно глазом в глазнице повращала, а после и вовсе отвернулась в противоположную сторону. Что-то щелкнуло в замке, но ожидаемого шипения, с каким всегда открываются герметичные двери, не последовало.

— Это еще что?

Каждый из лепестков двери-диафрагмы был снабжен ушком, а ушки все соединены тонкой проволочкой. Концы проволочки уходили в зеленую пломбу из мягкого пластика с оттиснутой поверху печатью. Брюс сроду не видел ничего подобного и теперь соображал, с какого боку в эту штуку может быть встроена вопилка.

А Норм просто взял и сорвал пломбу.

— Секретность нам больше не нужна. Время наглеть. Вперед.

Свет включился автоматически, что было весьма кстати. Брюс ястребом ринулся на холодильник. Номер своего заказа и коды проб он помнил наизусть и помеченную ими пробирку нашел в мгновение ока. Норм тем временем включил микроволновой уничтожитель. Минута — и нету у Шебы никакого запаса драгоценных генов Эстергази.

— Ну?

— Есть еще одно. — Брюс давно маялся, как об этом сказать. — В общем, тут есть еще одна штука, где мои гены. С ней не так просто.

Чан с «братцем» стоял на стеллаже: третья полка, второй справа. Контрольная панель вся в зеленых огоньках: развивается нормально. На таймере бежала цифра: время до автоматической готовности. Брюс нажал кнопку, и полка выдвинулась вперед, держа матовую капсулу как на протянутой ладони. Обойдя полку, Брюс взял у стены лабораторную тележку и встал так, что она пришлась между ним и Нормом. Посмотрел исподлобья.

— Я без него не полечу.

Он нормальный. Он... он приходит, когда другой надежды нет. Он поймет. У него была Игрейна.

— Брюс, — сказал Норм, — операция на него не рассчитана. Ты понимаешь?

— Я его туда не суну.

— Я тоже не наемный убийца. Давай разделим цели. Мы спасаем тебя, чтобы вернуть матери. Пока мы ограничиваемся только этим, мы хоть и мешаем тем и другим, так удобно насчет тебя сговорившимся, но по большому счету они могут на нас только досадовать и мелко гадить из-за угла. Если мы заберем чан, мы оказываемся виновны в краже дорогостоящего имущества и уникальной технологии. Мы становимся подсудны. Более того, в нас теперь можно стрелять. Разрушать планы Люссака мы станем в следующий раз. Если мы оставим его здесь, господину Президенту придется им удовлетвориться.

— Не придется. — Брюс кусал губы. — Я его... испортил. Нет! Он живой будет, и все у него в порядке, но похож он на меня не больше, чем вы! Они его не возьмут. Они снова его скопируют, теперь уже правильно, а этого отправят в свои боксы для опытов! Они тестируют свои разработки на клонах, доктор сам сказал.

Норму ничего не стоит разрешить это дурацкое затруднение силой, в том смысле, что взять его, Брюса, в охапку, перекинуть через плечо задницей вверх и унести, невзирая на вопли и попытки лягаться.

— Я не могу принять такое решение на свой страх и риск, — сказал наконец «сайерет». — И то, очень уж гладко шли сюда: пора случиться какой-нибудь пакости. Или даже самим ее спровоцировать. Пусть командует старший по званию. Твой отец, то есть. Давай сюда каталку.

Было каким-то восхитительным безумием шествовать позади тележки на старомодных поскрипывающих колесиках: сперва в лифт, а потом обратно на восемнадцатый уровень. Если и был тут прямой путь в ангар-лабораторию, к Назгулам, они его не знали, а потому шли известным путем, но Шебе, послушно слепнувшей на их пути, а тележка с капсулой до смешного напоминала таран. Ну, то есть это Брюсу было смешно от возбуждения, а Норм даже не улыбался.

Лучшим их прикрытием была наглость. В самом деле, если кто-то открыто везет на тележке груз, лицо у него будничное и даже слегка недовольное, да рядом еще плетется заспанный мальчишка в форменной пижаме, довольно трудно предположить, что он этот груз крадет.

Трудно выглядеть заспанным, когда сердце от возбуждения чуть ли не через горло выпрыгивает. Поворот, еще поворот, а Биллем, где бы и чем бы он ни был, обеспечивал им «коридор».

Интересно, сколько народу застряли из-за нас в лифтах?

К сожалению, не все. Норм, у которого, по-видимому, был лисий слух, притормозил перед поворотом и сделал знак остановиться.

— Нас там ждут.

Брюс и сам услышал. Они шли по его родному восемнадцатому уровню, и вероятность напороться тут не на первых встречных, а как раз на знающих, была весьма высока. Двое. Приглушенные мужские голоса. Разговаривают вполголоса, возбуждены, а потому пока не слышат нас. Возможно, нашли своего товарища, погруженного в глубокий и не совсем добровольный сон.

И нас сейчас найдут. Глупо надеяться, что не сделают несколько шагов по коридору, к лифтам. Был бы Брюс лисенком, припал бы сейчас к земле, не сводя глаз с умного и опытного лиса. Двинемся с места — те услышат скрип проклятых колес. Ну? В какую пору нам забиться?

Норм посмотрел вправо, затем влево: двигались только глаза. Увидел что-то и согласно кивнул собственным мыслям. Протянул раскрытую ладонь к решетке вентиляции. Брюс округлил рот в безмолвном «О». Блестящие шурупы, кренившие ее, каковые без крестовой гидравлической отвертки с места-то, он полагал, не сдвинуть, вдруг зашевелились и полезли наружу, как червяки из яблока. Пара секунд — и они упали в подставленную ладонь. Норм подсадил Брюску, тот втянулся в пластиковую трубу, в точности повторявшую изгибы коридора, а решетка встала на место.

План был настолько прост, что ею и дурак бы понял: проползти поверх церберов Люссака к лифтам следующей секции. А Норма они не знают. Идет себе и идет по своим делам.

Диаметр воздуховода в самый раз позволял перемещаться в нем ползком, их такими делают специально — для профилактики и ремонта. Мягкий бесшумный пластик, но вот пылища! И еще напор воздушной струи, фактически ветер, от которого у Брюса в одну минуту окоченело лицо. Пытаясь защитить глаза от пыли, он полз сощурившись и почти ничего не видел. Ремонтники, должно быть, ныряют сюда в очках и с лампочкой на лбу. Немного света в трубу попадало только через решетки вроде первой. Зато слышимость была хоть куда!

— Эй! — услышал он под собой голос Норма, исполненный осторожной подозрительности. — Что вы тут?

Они, видимо, растерялись. Оки, наверное, сами привыкли прижимать к стене, руки за голову, ноги на ширину плеч, и задавать вопросы, но им напомнили, что они тут чужие.

— Да так... случилось кое-что.

— А? — Норм, очевидно, попытался заглянуть в приоткрытую дверь бывшей Брюсовой спальни, но издалека и с опаской: не вышло бы чего. — Что это с ним? Живой?

— Тут одного пацана держали. Наш человек его охранял. Пришли сменять, открыли — он лежит, как младенец, и пузыри пускает. Мальчишка исчез. Ты не видел?

— Мальчишку-то? Видел в столовой пару раз. С доктором он ходит. Мужики, у нас тут, по правде говоря, такое творится... Скажу — смеяться станете, потому промолчу лучше. Вы хоть сообщили кому следует?

«Гориллы» обменялись взглядами. Норм, безусловно, умел говорить с существами подобного рода как свой.

— А кому? Директорше вашей звонили, только у нее комм отключен.

— Ну в СБ позвоните. И доктору. Дека с номерами у дежурной на посту.

Один пошел звонить, второй остался караулить место. Норм неторопливо двинулся своим путем. Колесики постанывали, маскируя легкий шорох, издаваемый ползущим поверху Брюсом. Таким образом они добрались до лифтового холла, где шурупы-фиксаторы с той же охотой выскочили Норму в ладонь, а затем в его объятия вывалился чрезвычайно вымазанный мальчишка. Вызвали лифт. Если это всего лишь компьютерная игра, надо полагать, уровень с тупыми «гориллами» мы прошли.

Ой! Вот всегда так.

* * *

— Да когда же ты сдохнешь?

«Небесный Капитан и Мир Будущего»

Из раздвинувшихся створок лифта выступила Эвридика. Она была одна, но выражение ее лица Брюсу почему-то очень не понравилось. Казалось бы, что в ней особенного? Килограмм пять лишнего веса, прическа, видом напоминающая перманент, сделанный на мочалку. С чего бы вдруг зажечься бойцовским огнем ее невыразительным скучным глазкам?

И то сказать, нянька из нее была никакая. Да и зачем им тут нянька? «Кукла», оптимизированная для СБ! Эр Эвридика.

— Кажется, — сказала негромко, — я поймала крыс.

И Норм тоже что-то про нее понял, потому что иначе — что ему какая-то тетка на дороге? Отпустил тележку, кивнул головой, веля Брюсу зайти себе за спину. Сжал и разжал кулаки. А тетка скинула туфли. Ступни у нее были маленькие и крепкие, пальцы на них короткие и почему-то ассоциировались со сжатыми кулаками.

Первый обмен любезностями сошел вничью. Норм принял удары на предплечья, а из его ответных ни один цели не достиг. На диво прыгуча оказалась эта тварь, будто из резины сделана. И быстро, очень быстро. Брюска едва успевал голову поворачивать от одного к другому.

Опасаться Норму следовало не ног, а рук. Вытянутые пальцы, и ладонь, сложенная лодочкой для прочности, воткнутые в нужное место — куда-то в шею, насколько представлялось мальчику из хорошей семьи, — способны и парализовать, и убить. А выбрасывала она эти руки со скоростью атакующей кобры.

— Или устаревшая модель, — хмыкнула она между делом, — или вовсе человек, а?

Время против нас. Где этот Биллем, Кто-Бы-Он-Ни-Был?

А вот он где!

Саданувши в сердцах кулаком по крышке чана, Брюс неожиданно взмыл вверх и повис в воздухе, словно морская звезда. Оттолкнуться было нечем, так что пришлось мириться с ролью безучастного зрителя.

Судьба остальных, как ему показалось в первое мгновение, теперь напрямую проистекала от движения, которое они исполняли в момент, когда отключился гравигенератор. Эвридика. наносившая очередной из своих смертельных ударов, усилив его импульсом всего тела, начиная с пальцев ног, последовала за собственной рукой, как тело змеи следует за ее головой, Норм ушел в сторону и, пропуская ее мимо себя, с размаху приложился о гулкую стену, но спружинил спиной, оттолкнулся и полетел обратно. Пальцы его сомкнулись вокруг ее запястья, а векторы движения сложились, и их закрутило в клубок.

Брюсу и прежде доводилось смотреть трансляции Галакт-Игр в этом виде спорта. Спортивная борьба в невесомости объединяет приемы борьбы и бокса и разработана специально для нужд абордажных команд в незапамятные времена, когда гравигенераторы не были необходимой составляющей космических кораблей и станций. В жизни все оказалось не так зрелищно. Тут правил пет.

Главное условие соблюдено: противники сплелись, используя друг друга как опору для удара. Грубо говоря, кто держит, того и бьют, а бить Эвридика умела. Явно. И джентльменскими средствами ее не успокоить. Некоторое время все усилия Норма уходили в то, чтобы удержать ее за запястье на расстоянии двух вытянутых рук от себя, да вот еще перехватить ее свободную руку. Ноги тоже не следовало недооценивать, но заблокировать их можно было только своими ногами. Так оба и вились, прикладываясь к переборкам и все норовя попасть по голове.

Кадриль, переходящая в секс. Тьфу!

И, между прочим, отключение генератора — общая тренога! Народ, дурея с недосыпу, цепляется за леера и ползет к аварийным шлюзам. И сюда наползет, вопрос только времени.

Ба-а-ац! Отпустило! Брюса уронило прямо на «гроб» и вышибло дыхание, а тем пришлось ещё похуже, потому что они свалились бесформенной кучей, и все теперь зависело от того, кто поднимется первый.

— Биллем! — прохрипел Норм, с переменным успехом пытаясь воздвигнуться на четвереньки. — Чем такая помощь, не лучше ли было... м-да... просто довериться мне?

Эвридика не поднялась. Это радовало.

— Ты еще здесь? — рявкнул Норм, подтягиваясь в вертикальное положение и с трудом разминая пальцами шею сзади. — Каждый должен исполнять то, что должен. Лифт стоял пустой и открытый, почему ты не сбежал? Ведь почти сорвал мне всю операцию!

— Не мог, — честно признался Брюс. — Висел.

— А на кого ставил?

— Э-э... а надо было? Ну, два к одному на тебя, скажем.

— Я б на себя столько не... Вот за что я их люблю. — Норм оперся обеими руками о тележку, наверное, радуясь теперь, что она тут есть. — Ребят этих, я имею в виду, которые обязаны добавлять к имени приставку Эр. И девчат. Страшные индивидуалисты, между прочим. Подмогу-то не вызвала.

Ради разнообразия остаток их пути до ангара прошел без приключений, и буквально через пять минут, предоставив общей тревоге бесноваться где-то там, в лабораториях и на жилых уровнях, они предстали пред грозные очи Назгула. Кто-то колотился извне в пласталевые раздвижные ворота, отчаявшись открыть их с помощью автоматики, но Биллем справлялся со своим делом. И со своим новым телом тоже.

— Хорошо, — сказал Назгул, глянув на Брюса. — Плохо, — констатировал он, увидев капсулу. — Чем вы думаете, ребята? Куда я это дену?

— У нас две Тецимы, — намекнул Норм.

— В принципе я бы на тебя не обиделся, если бы ты принял это решение на себя.

— Я и принял. Половина генов в этом бульончике твои собственные.

— Эхе-хе. Нет у меня никаких генов.

— Зато у миледи твоей вдовы есть гены. И у милорда сына тоже. А заодно и совесть.

Назгул тяжко вздохнул, наблюдая за сыном, который маялся тут же, словно оживший вопросительный знак.

Могу я его разочаровать?

— Был бы в Тециме Биллем, я б и слова против не сказал. Своих не бросаем. Ты умеешь управлять истребителем?

— Ну, — осторожно ответил «сайерет», — теоретически.

— Теоретически — не сгодится. Надо пройти под огнем станции и нырнуть в люк движущегося транспорта. Для такого, как я, не задача, но если ты можешь двигаться равномерно и прямолинейно, ты труп, и сына я тебе не доверю.

— Я умею, — пискнул Брюс. — Меня дедушка учил. На флайере, а потом на АКИ. Маме мы говорили, что идем в зоопарк, а сами...

— Ой, только мне не рассказывай, как Харальд это делает! Это там... живое уже?

— Позовем доктора Спиро? Он точно скажет.

Укол булавкой в нервное сплетение. Последнюю не-

делю Назгул провел в компании доктора и его тестов, и у него выработалась стойкая аллергия на одно это имя.

— Ладно, черти. Грузите его мне в «собачий ящик». Нет, я пойду один, с ним только. Норм, э-э-э... ты веришь моему сыну? В смысле, если он поведет «мертвую» Тециму? Я тебя могу только в одно место посадить — в его спасконтейнер.

— «Собачий ящик»? — любезно уточнил Норм.

— Совершенно верно. А я с этим вот на борту вас провожу и прикрою. Сразу скажу: другого варианта у нас нет. Иначе все грузятся ко мне, но ящик не берем. Ну? Что скажете? Биллем, можно что-то сделать с этими психами? Они там с тараном, что ли?

— Одну секунду, командир, — сказал голос, образованный эхом, и не успел Брюс восхититься, как по всей станции погас свет. — Вот так. Сейчас им немного не до вас будет. С автономными источниками я уж ничего поделать не могу, не обессудьте, братцы.

— Ты это, — строго предупредил Назгул, — с реактором особо не балуйся.

— Я не с реактором, Первый, что ж я, совсем того? Я по отсекам линии вырубаю. Случайным образом, пусть побегают. Сейчас включу вам аварийку. Нате.

Обычно, чтобы поставить на место батареи, требуются два техника, но Норм на лабораторном подъемнике управился один. Сперва снарядили Назгула под его же чутким руководством, потом другую Тециму, пользуясь им как образцом.

— Связи у тебя нет, — тем временем инструктировал он сына, прерываясь только на «нет, синий туда, неужели трудно запомнить!». — Навигационные системы не действуют. Пойдешь на одной визуалке. Все, что надо, я скажу Кириллу сам, а он тебя лучом подхватит. Компенсатор тоже на тебя не настроен, потому поворачивай плавно и избегай резких торможений. Да, теперь все правильно. Не будем медлить.

Норм забрался в спасконтейнер бывшей Тецимы Виллема, надел шлем и включил подачу пены. Двигаться в резинообразной субстанции после того, как пена застынет, он не сможет, но по крайней мере не сломает себе шею во время полета. Вопрос доверия к пилоту в такой ситуации стоит как никогда остро: обычно спасконтейнером истребителя пользуются, когда иного выбора нет. Брюс, цепенея от ответственности, а еще — от неуемного восторга, сел на место пилота, кое-как напялил взрослый компенсатор и опустил колпак.

— Виллем, — сказал Назгул. — Я не знаю, увидимся ли еще. Я тебе больше не командир, но выслушай один совет. Они будут обращаться с тобой так, как ты будешь обращаться с ними, Да, я знаю: невозможно представить себе магнит такого размера, чтобы вышибить тебя из занимаемого тела. Но этот меч — обоюдоострый. Ты не сможешь покинуть Шебу. Ты заперт в ней, как в смертном теле. Изгнать тебя они не смогут. Постарайся не навести их на мысль, что единственный способ избавиться от тебя — взорвать станцию. Мне будет жаль. Ты понял? Люби людей, Второй. А сейчас открой мне ту дверь.

Назгул сиганул в шлюз, как пчела в леток, не промахиваясь. Людей в лабораторном ангаре не было, а потому Биллем не стал морочить себе голову, выравнивая давления, а попросту открыл оба люка — наружный и внутренний. Брюс кое-как вывалился следом, и космос оглушил его. Но ненадолго. Отец ждал, зависнув неподалеку. Качнул стабилизаторами, что означало «поторапливайся». Связи нет, но такие случаи не столь редки» а потому в ВКС существует огромное количество дублирующих сигнальных систем. Самая простая из них — изъясняться пилотажем.

Встали в пару и пошли прочь, куда — один Назгул знает. Сейчас, наверное, как раз пеленгует транспорт, который нас заберет. О! Кажется, я его даже вижу! Мерцающая звездочка градусах в пятнадцати от курса, смещающаяся относительно прочих звезд. Теперь и сам справлюсь.

А судя по всему — придется! Ведущий ни с того ни с сего отвалился направо и повернул назад. Брюс только задумался, следует ли ему идти прежним курсом или попытаться повторить это непередаваемо изящное движение, но трасса переливчато-голубого огня, прошедшая неподалеку, мигом вразумила его.

Привет от плазменной пушки!

Как вышли со своей базы два звена перехватчиков, осталось загадкой, но беглецы не стали ее решать. Скорее всего, взорвали запорные механизмы шлюзов. Норм оказался тысячу раз прав: унося с собой чан-капсулу с продуктом, они похищали уникальную технологию, и теперь их пытались остановить любой ценой.

Два звена, разделившись, пытались охватить беглецов в клещи. Их восемь. Нас, как в песне, — двое. Пространство было насыщено огнем, и Брюс на некоторое время утратил ощущение верха, низа, нрава, лева и, что самое огорчительное, — направления.

К тому же — проклятье! — он был глух и нем.

Назгул, естественно, старался за двоих, и то, что он вытворял, пытаясь отсечь от Брюса обе атакующие стороны, превосходило возможности даже компьютерной мультипликации. Честно говоря, Брюс не очень-то мог отличить своих от чужих в мешанине трасс и изредка — плоскостей. У них тоже Тецимы, наши старые, пятые. К удивлению Брюса, в прицеле они виднелись не легко узнаваемым четким контуром, как в игрушке про ту войну, а светящейся расплывчатой точкой, по размеру такой же, как приближающийся транспорт Кирилла. Что значило — они намного ближе. Ага, и вот оно что — они летают парами! Мы не можем себе этого позволить.

Единственное, что он мог сделать, — лететь прямо и как можно быстрее. Кирилл увидел бой, он торопился к ним, мерцающая звездочка его дюз становилась все ярче, а Брюс, вцепившись в ручку, думал о ветре.

Очень сильный ветер Нереиды, и вибрация, которой корпус отвечает на его порывы. Три счета на вдох, три — на выдох. Или не три. Чувствовать надо. У ветра есть ритм, и есть ритм у металла.

Человек, жмущий на гашетку с той стороны, тоже подчинен своему внутреннему ритму. Возможно, в голове его звучит какая-то музыка, мотивчик... барабанная дробь или джазовая синкопа. Что-то веселенькое, судя по частоте трассы.

Чувствовать надо!

Брюс почувствовал и вошел в противофазу. Для этого, правда, пришлось пожертвовать линейностью движения, что немедленно аукнулось в компенсаторе, настроенном по медицинской карте взрослого мужчины. Глазные яблоки вдавились в череп, язык тяжело лег во рту и, кажется, распух, щеки потекли вниз, будто сделанные из сырого теста. А веки! Сколько весят веки при этих «же»! А есть еще вираж, когда правый глаз стремится вперед, а левый притормаживает?

Кто-то думает, будто в наших генах записано, что мы ловим неземной кайф от такого вот аттракциона. Не было ли у нас: в роду сумасшедших?

— Что тут у вас происходит? — орал Кирилл, видя перед собой бушующее море огня и с ощущением собственного идиотизма устремляясь в самую его середину.

— Открывай шлюз, — отрывисто приказал Назгул. — Бери ту Тециму. Там Брюс.

— А ты?

— Нет времени! Хватай его и прыгай, я прикрою. Нынче все грамотные, чихнуть не успеешь — дюзы разнесут.

— Я тебя не...

— Не валяй дурака!

— Меня твоя жена сожрет.

— Молчи и исполняй. За пятнадцать секунд до прыжка дашь мне отсчет. Я пойду снаружи.

Есть ли на свете что-то холоднее решимости? Я в самом деле надеюсь, что мозаика сложится, если ее как следует потрясти: несколько лет теоретической физики, топология многомерного пространства, электромагнитные свойства инверсионного следа, остающегося за кораблем, уходящим в прыжок?.. Кроме как на опыте все равно не проверить К тому же другого выхода нет.

— Десять... девять.

Это целая вечность — пятнадцать секунд. Но я действительно не знаю, как это будет. Есть только подозрение... уверенность.

Боль!

Мы так и не поняли, каковы механизмы боли у существа, в теле которого нет ни единого нерва. Кристаллическая решетка металлопласта заменила нам нервную клетку. Чему там, скажите, болеть?

Его вывернуло наизнанку, а потом словно разорвало на куски, на мельчайшие молекулы, каждой из которых предоставлено было парить в одиночестве и отчаянии, затерявшись в пустых пространствах немыслимых измерений, где ходят корабли, спрямляя путь от звезды к звезде.

Я почему-то думал, что там темно. Ничего подобного. Ослепительный белый свет, в котором понятия и чувства — и души! — обретают материальность: форму и плоть, и любой вопрос имеет однозначный ответ. Нет верха и низа, кроме твоих «да» и «нет», и не на что опереться, кроме принципа. И выбора тоже нет.

Это душа болит столь сильно, что ты уже не различаешь, где дух, где плоть. Душа, которая цепляется за свое скудельное обиталище: она привыкла к нему, она не хочет его покидать. Если бы у души были зубы, от этой боли она искрошила бы их до корней. Душа не хочет быть одна в пустоте.

Свет размазывается в полосы, зеленые и розовые, они свиваются в спираль, потом в воронку. И она, душа, падает туда, оставляя тебе только затухающий крик и проклятье за то, что ты делаешь с ней такое.

Некоторое время Кирилл был очень занят. Сперва он нашарил лучом скачущую, как заяц, Тециму и затолкал ее в грузовой шлюз. Потом скрепя сердце задраился и пошел в гипер. Сначала они уговаривались прыгать сразу до Пантократора, но сейчас, с Назгулом, влекомым инверсионным следом, ему захотелось выйти где-нибудь в промежуточной точке, чтобы... А Император не знал, чтобы — что. Просто ему показалось, что так будет правильно.

Он чуть сместился относительно точки выхода и включил радары и маяки на максимальный охват. Потом пошел встречать гостей. Брюску пришлось вытаскивать из кабины на руках: он был в сознании, но совершенно размазан. Обычное состояние для новичка.

— Немного позже, — сказал мальчишка, — это мне ещё больше понравится. Ой, чуть не забыл: там у меня пассажир в «собачьем ящике»!

Так что потом Кириллу пришлось выковыривать Норма из губчатой резины и очень хотелось спросить того об ощущениях. Удержался исключительно из соображений приличия, а после все побежали-потащились в рубку: Назгула подбирать. Нельзя сказать, что на всей памяти гиперперелетов ничто и никогда не попадало в инверсионный след, но, насколько Кирилл помнил, электроника там всегда выходит из строя. Возможно, его тоже придется самим высматривать и ловить лучом.

Люссак сдержал обещание: предоставил ему транспорт взамен погубленной «Балерины». Списанный армейский грузовик, а уже техники Гросса проверили его насчет возможных сюрпризов, дооборудовали — Кирилл жить не мог без искусственной гравитации — и подготовили к сегодняшнему делу. Конечно, «бутербродные» панели для незаконной перевозки приятных дорогих мелочей придется делать заново, но это уже вопрос отдаленного будущего. Как говорят, «со временем или раньше».

Кирилл только об одном жалел: не услышит, как Гросс станет обмениваться взаимными претензиями с администрацией Шебы. Транспорт, подобравший «беглецов», не нес на себе опознавательных знаков Зиглинды. Частник-левак, схвативший плохо лежащее, но довольно бойко летевшее. Гросс имеет все основания выдвинуть госпоже Рельской встречный иск, если та посмеет обвинить Зиглинду в дестабилизации жизненно важных систем Шебы. Как-никак, именно непродуманность действий и безответственность шебиан привела к тому веселью, что учинил на станции резвящийся полтергейст. К тому же та, первая Тецима. и вовсе не была «нашим» заказом. Не мы ее вам притащили. Ваши привидения — не наши проблемы. А вот «нашего» мы вам сдавали под расписку. Под материальную ответственность.

О, Большой Гросс мог быть упоительно красноречив.

Сбежал с вашей собственностью? Разве он на Зиглинду ее привез? И разве наша хваленая СБ его охраняла?

Честное слово, Кирилл почти жалел, что не он нынче хозяин Зиглинды. То-то бы повеселились. Они нам еще и заплатят!

Небольшое сомнение вызывало присутствие подле «заказа» нашего человека и последующее его исчезновение вместе с оным заказом. На месте зиглиндианских адвокатов Император объяснил бы следствию, что у беглого Назгула имелась плазменная пушка, а уж что эта штука делает с человеком, вставшим на пути, криминалисты знают не хуже военных. К тому же в руках Шебы есть вполне материальные Люссаковы «гориллы». Из работников чужих СБ в таких случаях получаются превосходные козлы отпущения.

Едва ли кто-то докопается, что помимо Зиглинды официальной тут действовала Зиглинда... как бы ее поадекватнее назвать? Имперская?..

Второго Назгула втянули в шлюз таким же безгласным и пассивным, как первого. Рубен в наушниках молчал: то ли был без сознания, то ли... Господи, да кто ж в них разберется, во всех этих философиях жизни! Нам почему-то очень не хочется признавать в этой области авторитет доктора Спиро.

— Надо разгрузить спасконтейнер, — напомнил Брюс.

Втроем справились и встали кругом, тяжело дыша и тупо глядя на эту штуку. На панелях мелькали зеленые лампочки, а еще одна, красная, горела непрерывно, и зеленые цифры на таймере бежали-торопились к нулю.

— Что это значит? — спросил Император.

Брюс нерешительно посмотрел на Норма, а тот ответил:

— Сдается мне, нам предстоит принимать роды.

— Что-о-о?

— А вас в Летной Академии этому не учат?

— Придется тебе.

— Мне! — поправил Брюс. — Это — мое!

— Да с радостью, прости меня, Господи.

Цифра добежала до нуля, агрегат издал слабый звоночек: вовсе незачем поднимать окружающих на милю вокруг, когда предполагается, что за процессом следят те, кому подобает. В поддон из основного резервуара слилась лишняя жидкость. Крышка отошла со звонким механическим щелчком: ненамного, словно сдвинули плиту саркофага. Дальше — ручками.

Там оказалась упругая белая подстилка вроде медицинского матраца, а на ней — смуглое обнаженное тело. Вид у Кирилла и даже у Норма был ошеломленный, хотя у «сайерет» все же несколько меньше.

— Это точно правильный ящик?

Брюс втянул голову в плечи:

— Точно, — признался он. — Он и есть.

— Он несколько старше, ты не находишь?

— А что мне — сидеть и трястись, ожидая, когда вы придете спасти меня? — огрызнулся мальчишка. — На микроуровень я не совался, я боялся, что, если изменю что-то там, он получится неживым — доктор предупреждал. Но поменять параметр «одиннадцать лет» на «двадцать пять» можно было запросто. Это вкладка «макро», доктор ее никогда не проверял, а система работала нормально. Во-первых, неправильный клон выиграл бы мне время; во-вторых, Люссак не смог бы использовать его в своих гадских целях. А в-третьих, почему бы моему старшему брату за меня не подраться с всякими козлами, когда все вокруг только вздыхают, что ничего не могут для меня сделать?

— И доктор не видел, что у него тут зреет? — вполголоса спросил Норм. — Извините...

«То, что тут созрело» смотрело на них прищурившись, словно свет был для него слишком резким, потом подняло руку и с видом крайнего изумления поглядело на свои пальцы, на розовую плоть на просвет.

— Мать Безумия, и вот это они называют телом? — ни к кому не обращаясь, сказал он. — Слышит и видит в крохотном диапазоне, скорость развивает — это просто слезы, и любое излучение его убьет... Что оно может? Чего вытаращились, дайте надеть что-нибудь! Ну привет, что ли. Или я должен представиться?

Ой!

* * *

Вот возвращается назад

светлых ангелов отряд.

Кого надо, тех и спас,

а всех прочих — в другой раз.

«Башня Рован»

Мари-Лиис объяснила Натали, что команда, выполнившая спецоперацию на Шебе, уже не сможет сесть на Зиглинде, где все Люссаково — и армия, и милиция, и охрана космопорта.

Мы будем ждать их на Пантократоре. Пусть он будет домом тем, у кого нет дома. Туда не пускают кого попало, но миз Ариадна все устроила, и сейчас, когда удавалось отвлечься от мыслей о спасении сына, Натали размышляла насчет социального устройства той странной планеты. Если она правильно представляла себе роль Ариадны во «всем этом», та не только с легкостью совмещала обязанности сиделки, выносящей судно, с ответственностью оперирующего врача, но и могла в любой момент подать голос на уровень высших функционеров. Во всяком случае, никаких видимых проблем с въездом на Пантократор у Натали не возникло.

К ее удивлению, планета, долгое время сохранявшая за собой статус форпоста галактической медицины, а нынче позиционировавшаяся как оплот галактической же морали, выглядела почти не освоенной. Или же такой вид ей был старательно придан.

В космопорте ее встретил улыбчивый пожилой мужчина, а дальше оба они долго ехали на машине по петляющей наземной дороге. Сколько видел глаз, кругом было зелено, но глаз видел недалеко — из-за густого тумана. Натали сказала бы — «высокая влажность», но спутник пояснил: «Ручьи разлились, весна». Массивные тени, выступавшие из пелены, оказались кустарником, а когда дорога поднялась выше и видимость улучшилась, выяснилось, что впереди высится горный хребет с вершинами, утопающими в тучах. На подступах к нему по зеленой равнине были разбросаны белые домики, похожие на пузатые грибы без ножек.

Вот и все. Место, где она станет ждать. Зеленый костюм Ариадны, который Натали приняла за хирургический, представлял, оказывается, местный национальный цвет. Никто ее не принуждал, и женщина могла с уверенностью сказать, что никто не делал ей никаких намеков, но весь гардероб, которым Натали обзавелась здесь, был тех или иных оттенков зеленого. Наверное, из подсознательного стремления гармонировать с пейзажем.

Никакого трудоустройства. Единственным чиновником, с которым Натали пришлось иметь дело по въезде, была молодая монахиня, объяснившая, что планета предоставляет ей статус гостьи с полным содержанием — она ведь прибыла даже без ручной клади! — пока ожидается решение ее дела. Натали напряглась, заподозрив в приступе паранойи, что вся Галактика в курсе ее бед и ценности ее сына и только ждет, чтобы завладеть Брюсом. В самом деле, собирают ли они тут все страждущие «одинокие планеты»? Для этого тут слишком малолюдно, извините. Но чиновница, скорее всего, просто употребила свойственный ей оборот речи. А после, сказала она, сами решите!

Наверное, Натали посчастливилось найти единственное место, где ожидание не навалилось на нее очередной тяжестью. Она обнаружила смысл в том, чтобы выходить из дома рано, сидеть на полене, а после, когда высыхала роса, — на траве, смотреть либо на горы, если был ясный день и заснеженные пики ясно вырисовывались в далекой голубизне, либо на зеленые равнины, где прямоугольники огородов с ранними всходами выделялись, как брошенные наземь шелковые платки. А потом и яблони зацвели в садах по берегам ручья. Это было лучше видео. Пантократор был спокоен, как штиль, и ни разу нигде у нее не возникла мысль, что все может плохо кончиться.

Ничто никогда не кончается.

Поэтому, когда из космопорта позвонили и сказали, что «ваши приехали, ждите», и на ее вопрос «все ли в порядке?» задыхающийся Брюскин голос проорал: «Более чем!», Натали умудрилась избежать инфаркта от внезапного ошеломительного счастья. Одевшись нарядно, но достойно — в платье из зеленого шелка и взяв корзинку, она ближайшим автобусом спустилась к продуктовой лавке, где приобрела мясо и пиво для мужчин, фрукты и сласти для сына и местное густое и сладкое вино для всех, а вернувшись, сервировала стол.

Это было важно. Это — ритуал. Кирпичик в основание жизни. Он должен тут быть, чтобы здание не развалилось.

Потом пошла к дороге — ждать.

Сверху лежал непроницаемый слой верховых туч, но между ними и горизонтом светилась ослепительная щель, цвета топленого молока или, быть может, слоновой кости, она давала понять, какие в действительности сегодня небо и заходящее солнце. Недавний дождь сбрызнул траву, и туфли Натали промокли. Не думая ни секунды, она сбросила их и пошла по траве босиком, и это оказалось восхитительно. Навстречу поднимался автомобиль с открытым верхом, полный веселой компании: ей издали загудели и замахали руками. Натали подошла к обочине, и Брюска, высыпавшись через борт и хохоча, обнял мать.

Вторым был Рассел, вышедший неспешно с отвратительно нейтральным выражением: «Я только делаю свое дело, а потом скромно стою рядом». А третьим — Кирилл, которому впредь прищемят нос, буде он его сунет куда не следует. Надеюсь, он это понимает.

Последним неловко выбрался молодой черноволосый парень в комбинезоне техника, назвался Марком и руки пожимать не стал. А потом машина уехала.

— Он очень помог нам на Шебе, — сказал Кирилл, как-то странно глядя.

— Мы все друг другу взаимно помогли.

А Брюс так и вообще вывернулся у матери из-под руки и встал с этим новеньким рядом. Там, в машине, они, очевидно, не испытывали в отношении друг друга никакой неловкости и смутились только при Натали. Ничего, сын после все расскажет. Зная его, можно быть уверенной: на пять кругов расскажет, еще и еще добавляя подробностей.

Ах, вот оно что: они похожи! Брюс похож на Марка больше, чем даже на собственного отца. Или наоборот, это Марк похож на Брюса? Вспомни, куда они летали и зачем. Вот, значит, как мальчик будет выглядеть в двадцать пять. Тонкие брови, тонкая кость. Красивый, но кто бы сомневался при генах-то Эстергази.

Это не тема для разговора. Однажды мы уже обожглись, воспоминанье о том стыде до сих пор палит скулы. В моем доме никакого разделения на правильных и неправильных нет. И кстати о доме. Еды не хватит.

Пока шли к дому, выяснилось и другое. У юноши были явные нарушения центральной нервной системы. Он прилагал видимые усилия, удерживаясь на тропинке: не сводил с нее глаз и даже брови свел от усердия, всем корпусом поворачивался на адресованные ему слова, а в дверь дома Брюсу пришлось проводить его за руку.

Натали хотелось еще спросить Кирилла о Назгуле, она понимала, что без него не обошлось, но догадалась, что это императорские тайны. Ей лучше не знать, если она собирается строить жизнь. Он умер. Я пережила.

Еды и правда не хватило, но это стало скорее поводом для смеха. Потом, когда уже стемнело, в двери постучался сосед. «У миз гости, не нужна ли миз надувная кровать?» Его не отпустили, пока не налили, а потам старичок ушел, освещая тропку фонариком.

Первая ночь без одиночества.

Первая ночь без одиночества оказалась слишком большим испытанием для Брюса, чтобы вот так взять и отправиться спать. Если кто еще не понял: он вернулся домой взрослым! А взрослый человек может спуститься па кухню, налить себе молока и посидеть наедине со своими мыслями... ну, и с куском торта.

Брюс плохо знал этот дом, а потому дорога вниз в полной темноте стала для него волнующим приключением, но он засмеялся, подумав, каким оно было домашним и детским в сравнении со всеми предыдущими.

Свежо. Ах вот оно что — дверь открыта. Кто-то вышел в сад, и нетрудно догадаться — кто. Кому еще тут не спится?

— Я правда не знал, — сказал он покаянно, обнаружив «Марка» под деревом среди травы и тумана. И звезд — ветер унес тучи, небо расчистилось. Тот стоял сгорбившись, засунув руки в карманы чуть не до локтей, и смотрел в пустоту перед собой. — Всегда твердила, что кто попало ей, мол, не нужен, а он как раз самый кто попало и есть. Приличный мужик, но таких сто, и я думал, что ты придешь и все сразу образуется, а перед лишними извинимся. Тебе ли в очереди стоять? Я... виноват, да. Но я не знаю, что с этим делать.

— Я умер. Она пережила. Сколько катарсисов может вынести одна душа? Ты понимаешь, что нельзя больше? Ясное дело, когда сперва появилась возможность, а потом я сделал это, я в первую очередь подумал, что сегодня с ней... там... буду я, а не кто-то. Но у них все связалось, и это нечестно. Я не должен.

— Она все равно догадается. И есть еще дедушка с бабушкой Адретт...

— Я тебя умоляю!.. Со временем, может быть, а сейчас не нужно. Ты понял, какой узел ты... мы с тобой завязали? Половина хромосом в моих клетках принадлежит ей. Генетически она мне мать.

— А я тебе юридически отец. Что, ты согласишься звать меня папой?

— Не дождешься, мелкий. Но вот о чем ты, черт побери, думал, когда ставил там двадцать пять? Жена не просто не узнает меня, с этим я справлюсь, но она смотрит на меня как на молокососа и думает, будто я нуждаюсь в опеке! По твоей милости я не в игре.

— Упрекаешь, что я сделал тебя не для нее? Да откуда мне вообще было знать, что это станешь ты? И да, я скотски рад, что это ты! Я делал тебя для себя. Мать может выбирать себе кого хочет, имеет право, но ты получил тело, а я получил тебя, так что изволь... это... соответствовать. Если хочешь знать, оно вообще не крутилось дальше, чем до двадцати пяти. Никто не заказывает тридцатилетних клонов. Но не отчаивайся. Тебе еще будет тридцать семь, успеешь.

«Марк» тихонько засмеялся.

— И это самая умная вещь, которая здесь сегодня сказана. Рубен Эстергази, плейбой и сбивала. Двадцать пять лет. На чем мы там остановились?

Эпилог

Итак, они думают, что это они меня вывезли на Дикси. Своего рода компенсация за перенесенные кошмары ну и еще за не исполненные в детстве обещания. Матушка, видимо, забыла, что мне не семь, а двенадцать.

Это я их вытащил, потому что им это надо не меньше моего. Тут полосатые бело-красные флаги, бьющиеся на ветру в голубом небе, и железная дорога через зеленые холмы, с диванчиками, развернутыми к окнам вагонов. Есть замок с голографическими привидениями и городок с сапожниками и кузнецами, где прямо при тебе делают сувениры. От причала в синее море отходит парусник. Хочешь — смотри ему вослед, а хочешь — на нем иди. Или вот еще воздушный шар. А еще — лорелианские горки, где и не хочешь, а завизжишь. От ужаса или от восторга, а скорее — от того и другого вместе.

Мама с Расселом тоже выбрали себе развлечение, пока я испытывал на прочность желудок и нервы. Их аттракцион назывался «семейное кафе», и они могли просидеть там вдвоем, в тенечке-уголочке, дольше, чем ребенок на карусели. Куда в них столько коктейля влазит, в самом деле?

Механизмы взрослой любви не так просты, как казалось в детстве. Рубен — Мать Безумия, как называть отцом человека, который выглядит как брат? — тоже любит ее, но на него, кроме этого, свалился целый мир, и жизнь шокировала его не меньше, чем когда-то смерть. Утверждает, что переключился. И что «измена» — большое громкое слово, которому есть другие время и место. Оно ни при чем, когда люди нашли друг друга, и живут, и могут не таясь взяться за руки. Никто никому не принадлежит насовсем.

И, к слову, никто из нас не задержится на Пантократоре. Прекрасное место, чтобы привести себя в порядок, но навсегда — нет. Там слишком скучно. Разве что мама, ей нравится, когда скучно. И Рассел там устроился здорово и совершенно неожиданно: инструктирует монахов по части боевых искусств и нянчится с детской сборной по хоккею.

Брюс набрал на комме вызов Норма.

— Я прогуляюсь, — сказал он. — Скажи маме, все будет в порядке. Свяжусь с вами, если что.

И пошел по извилистой улочке, стиснутой высокими стенами вниз, к Мульттауну. Ничего, подождут. Вчера в это же время мать часа полтора проторчала в одном из тех магазинов, где мужчины чувствуют себя крайне неловко. Все то время они с Нормом болтались снаружи, старательно беседуя об отвлеченном, а вечером, когда Брюс полез за чем-то в их с матерью общую сумку, там обнаружилось нечто великолепное, льющееся, тончайшее — в кулаке спрячешь, но длинное, сотканное то ли из крупных снежинок, то ли из мелких ромашек, того рода, про какие она прежде говаривала: «дорого и не актуально». Мать застукала его, покраснела, и теперь у Брюса своя отдельная сумка, а сам он постигает умение слепнуть, глохнуть и держать при себе комментарии, даже если они просто рвутся наружу.

На улицах и площадях ходили и стояли персонажи детских видеодрам: по большей части злобные или смешные галактические монстры. Проходя мимо, Брюс смотрел на них снисходительно, как человек, который на самом деле пережил воплощенные режиссерами замыслы. И еще бы раз пережил, представься ему такая возможность! Единственное, на что он досадовал, — он не мог позвонить Мари Люссак. Но не сомневался, что со временем изыщет какой-нибудь способ. Настоящий пилот должен быть изворотлив и хитер!

Улочка, словно ручей, вытекала на мощеную булыжником площадь. Гуляющие обтекали ее по краю, а центр огорожен был красно-синим витым шнуром.

— Я — Черный Истребитель! Я — Назгул! Я — ужас, летящий на крыльях ночи! — верещал из динамика дурашливый голос.

И в самом деле, в огороженном пространстве ездила кругами Тецима-«девятка» или ее точная копия. Брюс прыснул в кулак. Особенного ажиотажа вокруг этой штуки не наблюдалось: в соседнем квартале сшибались тяжеловооруженные рыцари. Так что Брюс купил билетик и забрался в кабину.

— Ну, покажи себя!

— Хех! А штанишки запасные у тебя есть?

На внутренней стороне блистера замелькали мультяшные цели.

— Двое заходят с семи часов! — верещал в наушниках дурашливый голос. — Командир, они вцепились нам в хвост! Я отваливаю... и форса-а-аж!

Может, с малышами это и работает, однако булыжники под шасси никак не способствовали достоверности «сражения» и «полета». С этакой высокомерной ленцой нажимая гашетку, Брюс только подхихикивал. Там все не так, ребята.

— Что? — расстроился тот. — Не вставляет?

— Для пятилетних сойдешь, — Брюс решил проявить великодушие. — Ты хоть на сантиметр взлететь можешь, герой комикса?

— Сейчас, разбежался! Я ж внеатмосферник, слыхал про такие? А что до ухабов, так народу даже нравится. Скорость чувствуется. Адреналин.

— Но я-то, веришь ли, летал на настоящем.

— О-ля-ля! Рассказывай мне про настоящие! Их всего-то девять было, и я знаю... Ой... — голос его вдруг изменился, совсем как у человека, обнаружившего, что несет лажу в лицо знатоку, — или их научились множить? Ты извини, я тебя тогда мельком видел. Не признал.

— Они теперь сами решают, какими им быть. Таких, как ты, осталось семеро, — сказал Брюс с интонацией «старшего по званию», беззастенчиво спертой у Руба. — Если считать тебя. А тебя считать, Эгиль?

Екатеринбург—Жуковский

20.03.2005

Content

Наталия Ипатова, Сергей Ильин
Наследство Империи

Часть 1 Вода и ветер

* * *

* * *

* * *

Часть 2 Искры в пустоте

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Часть 3 Козыри в рукаве

* * *

* * *

* * *

Часть 4 Привратники богов

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог