Николай Леонов, Алексей Макеев

Волчья стая

Пролог

Пробуждался Алексей Борисович с трудом, долго пробираясь через бесформенные, загромоздившие вход в явь, какие-то вязкие, хотя и невесомые препятствия. Наконец он отбросил последнее – как крышку гроба.

Самочувствие было исключительно паскудным. В горле першило, голова разламывалась. Пересохший язык во рту казался шерстяной варежкой…

Некоторое время Давиденко просто лежал, не открывая глаз. Возвращаться в похабную похмельную реальность не хотелось. Пока глаза закрыты, можно делать вид, что действительности не существует.

«Вот ведь, – печально думал Алексей Борисович, – третье тысячелетие на дворе как-никак! Глобальная Сеть, понимаешь ли. Биотехнологии, нанотехнологии… В космос люди летают. Иногда даже возвращаются. А от похмелья толкового лекарства так никто и не придумал. Не Алку же жульническую пить с еврейской фамилией Зельцер… Ладно, как говорили древние римляне, а они толк в пьянке знали, судя по Тациту и Светонию, similis similibus curantur. То есть: лечи подобное подобным. Придется прибегнуть к проверенному временем рецепту… Осталось в холодильнике хоть что-нибудь после вчерашнего? На улицу выходить – ну совершенно же сил нет, меня сейчас до смерти загрызет первая же попавшаяся подъездная кошка. Если не побрезгует».

Пора взять себя в руки, собраться с духом, встать, доковылять до ванной, умыться. Тихо матерясь, жертва неумеренного потребления спиртных напитков поднялась на трясущиеся ноги. Колени предательски подгибались, но Давиденко все ж таки заковылял к ванной, по щиколотку утопая в роскошном иранском ковре ручной работы, подаренном ему женой в прошлом году на тридцатилетие. Спасибо, Катюша, чтоб ты вместе со своим папочкой трижды околела! Как, интересно, тебе сейчас там, во Флоренции, исхуйствоведка долбаная? С таким папаней отчего бы не заниматься «техникой рисунка мастеров позднего кварточено», денег-то зарабатывать не надо. Небось нашла уже себе какого-нибудь местного итальянского кобеля… Ну и трижды это самое место с тобой! Которое ты больше всего на свете любишь.

Алексей Борисович злобно сплюнул прямо на ковер. Точнее, безуспешно попытался сплюнуть – не было во рту слюны, ну ни капельки. С трудом переставляя непослушные ноги, он миновал темную гостиную, небольшой холл… Ага, вот и ванная. Приступим к водным процедурам.

Нет, умыться так и не удалось, слишком тряслись руки.

Физиономию украшали характерные признаки дикой похмелюги. Ни дать ни взять – престарелая дворняга, которую хозяин выгнал из конуры. Глаза бы не смотрели на собственное отражение в мутном зеркале! Воля ваша, но напиваться до чувства отвращения к самому себе все-таки не стоит, подумал Алексей Борисович. Затем он тяжело, задыхаясь, с трудом удерживая дергающееся сердце – ты не выпрыгни, пожалуйста! – проследовал на кухню.

Хвала небесам, в громадном, напоминавшем пещеру холодильнике обнаружилась едва початая литровка шведского «Абсолюта»! О закуске даже думать было страшно, желудок Давиденко сразу подпрыгивал куда-то к самому горлу. Закуска имелась в таком количестве, что наелся бы взвод оголодавших новобранцев. Мороженые овощи в вакуумной упаковке, мясные и рыбные полуфабрикаты, какие-то пирожки, фрукты, брикет пломбира, лимонный шербет, кефир, молоко… Нет, нет! Даже на любимые оливки, замаринованные по-гречески, с базиликом и кориандром, смотреть противно.

Алексей Борисович печально вздохнул. Надежда на то, что его вчерашний гость и собеседник упьется в соплю, оказалась самоубийственной. До зеленого змия нахрюкался как раз он сам, и одна радость: вроде бы не слишком распускал язык. Привычка поменьше болтать и побольше слушать давно стала для него именно что второй натурой, тут никакая пьянка помехой не являлась.

Есть такое правило: чем меньше распускаешь язык, тем дольше живешь. И спокойнее…

Давясь, с отвращением, Давиденко протолкнул в сжимающееся горло сто граммов холодной водки. Запил холодным же апельсиновым соком. Минералки бы сейчас… «Ессентуки» номер семнадцать.

Теперь оставалось только ждать, когда полегчает. Алексей подошел к окну, отдернул занавеску.

В окне серел тусклый мартовский день. Юго-восточный ветер гнал по блеклому небу серые клочковатые тучи, похожие на нечесаную овечью шерсть. Из туч занудно сыпало мелкой унылой моросью, даже не дождем, не снегом, а водяной пылью. Самое противное время года в Москве: уже не зима, еще не весна… Вытаивает весь накопившийся мусор, и повсюду грязная каша из прокопченного выхлопными газами, текущего грязной водой снега. Гнилое мокрое межсезонье с удушливо-сырым, пропитанным бензиновым чадом воздухом. Да еще гололедище, когда чуть подморозит, такой, что хоть на улицу не выходи.

Алексею безумно захотелось плюнуть на все неотложные дела, немедленно созвониться с туристическим агентством и уже завтра улететь из слякотной простудной Москвы к морю и солнцу, куда-нибудь на Филиппины или в Новую Зеландию. Увы! Дела не замедлили напомнить о себе: из гостиной раздался длинный, требовательный телефонный звонок.

«Кто бы это мог быть? – с легкой досадой подумал Давиденко, снимая трубку. – Уж не свет ли Екатерина Федоровна из Италии? Ни с кем я сейчас говорить не хочу, а с этой сексуально озабоченной крысой тем более…»

Нет, звонили не из солнечной Флоренции, всего лишь с Шаболовки. А говорить все-таки пришлось, и разговор этот не улучшил Алексею Борисовичу и без того отвратительного настроения. Мутный он получился, наполненный недомолвками, намеками, создающий атмосферу тягостного ожидания близких неприятностей.

– Этот человек не ищет схватки, он хотел бы решить дело миром, – голос в трубке был обманчиво спокоен. – Но! Учтите, Леша, если он бьет, то наповал, правка уже не требуется.

«Наконец-то мы переходим к сути вопроса, – мысленно встрепенулся Давиденко, – давно пора. Бог мой, как же голова-то трещит!»

– Я не из пугливых, – мрачноватым тоном сказал он, – но из осторожных. Спасибо за предупреждение… Но и шантажировать себя я не позволю, приму ответные меры. Возможно, эти меры окажутся достаточно жесткими. Так и передайте. Именно ему! Нет, вот чего не стоит делать, так это пытаться запудрить мне мозги. Я прекрасно осведомлен о ваших отношениях! Личная встреча? Отчего бы нет? Только и при личной встрече я скажу то же самое и позиций не сдам!

Хороший, опытный стратег, столкнувшись с врагом, который ему непонятен, о котором мало что известно, не посчитает позорным отступить. Он поспешит уйти из-под удара, с тем чтобы прийти в себя, оценить ситуацию и выработать разумный план действий.

Алексей Борисович Давиденко грамотным стратегом пока что стать не успел. Не хватало двух вещей: опыта и таланта. Он, конечно же, был насквозь прагматичен, это составляло основу его характера и отношения к миру. Но – вот беда! – всерьез задумываться о дальних последствиях своих шагов, причем о последствиях не только для других, но и для самого себя, этот человек не любил, не хотел и не умел. В результате его поведение представляло смесь наглого утилитаризма и какой-то подростковой, детской даже, самонадеянности. Словно бы от своих подопечных Алексей Борисович это свойство характера перенял, как заразился. Да, некуда деваться… Давиденко был отличным тактиком, но, как уже было замечено, никудышным стратегом, он блестяще делал то, что диктовали ему сиюминутные практические нужды… А что дальше? А дальше – видно будет, не говоря уже о том, что после нас хоть трава не расти.

И хоть Алексей обладал исключительно острым чутьем на опасность, на сей раз эта безотказная палочка-выручалочка не сработала. Похмелье ли тому виной? Или излишняя самонадеянность? Как бы то ни было, утренним телефонным разговором и своими последующими действиями директор спорткомплекса «Спартанец» и специнтерната «Палестра» начал взводить тугую пружину, которая щелкнет, неудержимо сокращаясь, через полгода, поздним сентябрьским вечером.

И поразит его насмерть.

* * *

Раздвигая плотный, душный воздух июльской ночи, напоенный запахами кипрея и таволги, по гравийной дорожке между двумя рядами колючей проволоки шел расхлябанной сонной походкой рядовой третьего взвода первой роты ОМБХЗ Паша Перепелкин.

Устрашающая аббревиатура раскрывается достаточно просто: отдельный мобилизационный батальон химической защиты. Возникни угроза войны с применением химического оружия, начнись мобилизация – и на базе такой воинской части можно меньше чем за сутки развернуть полноценный полк. Который, по мысли высоких чинов из Генштаба, хоть частично прикроет столицу от вражеской отравы.

Это, вообще говоря, навряд ли. Коли, не дай господь, «до когтей у них дойдет», до применения оружия массового поражения, то никому «не быть живому», некому и некого будет прикрывать. Но ведь и от повторения Чернобыльской катастрофы, а то и чего похлеще, на сто процентов не застрахуешься, не так ли? В такой прискорбной ситуации отдельный батальон химзащиты тоже очень может пригодиться.

Сейчас же, в мирное время, ОМБХЗ, дислоцированный в небольшом лесном массивчике, направо от Варшавского шоссе, если ехать из Москвы, насчитывал всего лишь две неполные роты. Главной, если не единственной задачей личного состава батальона была охрана многочисленных «объектов»: гаражей, открытых стоянок, ангаров с техникой, хранилищ ГСМ, складов оружия, обмундирования, средств защиты и дегазации, приборов химической и радиационной разведки и многого чего еще. Словом, всего того, что потребуется полку при развертывании. Понятно, что главным нарядом в батальоне были караулы, раз в три дня в любую погоду заступи на сутки, и так до самого дембеля, никаких поблажек «старичкам».

Младший сержант Перепелкин привычным движением поправил сползший с плеча ремень «АКМ», в просторечии «проклятого винтаря», и продолжил свой путь по периметру вверенного под его охрану объекта – поста номер десять. Что там конкретно хранилось, в приземистом бетонном строении без окошек, которое Паша караулил, было ему глубоко по барабану.

Спать Павлу хотелось безумно, до зеленых кругов перед глазами. Самая паскудная смена выпала младшему сержанту Перепелкину, своего рода час «между волком и собакой», с двух до четырех ночи. До смены осталось минут сорок. Только вот тянутся эти минуты, словно в каждой не шестьдесят секунд, а вдесятеро больше. Это когда ты в отдыхающей смене, секунды летят быстро: не успел глаза сомкнуть, а начкар, гиена полосатая, уже надрывается: «Смена, подъем!!!»

Давно известно: сон есть самый лучший способ борьбы с сонливостью. Не будь прапор, заступивший начальником караула, а значит, и разводящим, редкостной сволочью, Паша давно бы уже притулился у основания одного из бетонных столбиков, на которых крепилась «колючка», и покемарил бы чуток, дожидаясь оклика сменщика. Но с этим начкаром шутки плохи, тем более что и дежуривший по части капитан Могильницкий мягкостью нрава не отличался. Перепелкину осталось всего-то две недели до заветных «ста дней до приказа», так что особенности характера офицеров и прапорщиков своего батальона Паша успел узнать как свои пять пальцев.

Сегодня, если начкар застукает его спящим на посту, парой нарядов вне очереди не отделаешься, вполне можно пять суток ареста получить. На гауптвахту Перепелкину не хотелось: нет там ничего хорошего. К тому же неудобно, право, он все-таки «дедушка», без пяти минут дембель, и полировать задницей нары на губе, как салабон сопливый?!

Павел со злобой посмотрел на оттягивающий ремень подсумок с двумя снаряженными – по сорок патронов в каждом! – рожками. Тяжелый, зараза! Затем он, чтобы сбить сонную одурь, вытряхнул из автоматного ствола загодя заначенную сигарету и, чиркнув спичкой о крохотный кусочек коробка, закурил, глубоко затянулся, с наслаждением ощущая, как дым заполняет его легкие. За курение на посту тоже полагалась «губа», но тут уж начальство ничего поделать не могло – все равно ухитрялись солдатики пронести «контрабанду», как их перед разводом ни обыскивай.

Теперь нужно подумать о чем-нибудь хорошем. Например, о том, как ему повезло со службой. Могли ведь заслать из родного Тамбова к черту на кулички, хоть в проклятую Чечню, хоть в Абхазию, миротворствовать. Да мало ли… На Таймыре или Чукотке хоть и не стреляют, но делать там нормальному человеку нечего. Жрать, по слухам, тоже. А в ОМБХЗ, если не считать постоянного недосыпа, не служба, а форменная малина. Кормят как на убой, службой если изводили, так только первые полгода, дедовщина есть, но до беспредела не доходит… Даже столицу посмотрел, а то когда бы по нынешним временам он из Тамбова в Москву выбрался, а главное – зачем? Здесь же от казарм всего три километра до платформы Бутово, получай увольнительную в зубы, чтобы комендантский патруль не заграбастал, и вперед, на двенадцать часов вся Москва с ее чудесами в твоем распоряжении. Не дает командир роты увольнительной, так и без нее проживем! Можно и в самоход сгонять, не в Москву, конечно, а в соседнее Щиброво или Новокурьяново. Тоже очень нехило, ближнее Подмосковье, куда там родному Тамбову… И пивка можно глотнуть, если родители деньжат перевели, и с девчатами местными познакомиться, и…

Предавшийся греющим душу воспоминаниям, младший сержант Перепелкин уснул-таки на ходу. Пробуждение оказалось не из приятных: Паша с треском врезался лбом в деревянный столбик «грибка», под которым караульному положено пережидать особо сильные ливни.

Павел длинно, затейливо выругался. Ведь не больше получаса до смены осталось, надо продержаться! Он как следует растер себе щеки, прихватывая уши, и вновь зашагал меж двух рядов колючей проволоки, мурлыча под нос в бодром маршевом ритме строевую песню своего взвода:

Скатертью, скатертью хлорциан стелется

И забирается под противогаз.

Каждому, каждому в лучшее верится.

Падает, падает ядерный фугас!

Помогло, хоть петь на посту, согласно «Уставу караульной службы», строжайше запрещено. Можно еще рискнуть, применить особый, дембельский прием. Штык-нож, согласно уставу, примкнут? А то как же!.. Ножны, однако, так и болтаются на поясном ремне. Внизу у ножен есть такая хитрая специальная зацепочка, вроде чтобы вражеские проволочные заграждения резать. Ни хрена ею не прорежешь, что вражеские, что наши, сколько раз пробовали. Но вот зацепиться за «колючку», отклониться от вертикали градусов на несколько и приснуть минут на пять в таком положении – всегда пожалуйста! Чуть ли не первая военная тайна, которую узнают «чижики» от старослужащих.

Вдруг до слуха Перепелкина донесся какой-то странный шорох, выпадающий из ряда привычных, а потому не замечаемых ночных звуков. Паша насторожился, остановился и стал пристально вглядываться в непроницаемую темноту за внешним рядом «колючки». Вот опять непонятный звук, словно бы ветка хрустнула…

Павел почувствовал себя несколько неуютно. Вдоль хребта потянуло холодком. Словно от чьего-то пристального и недоброжелательного взгляда в спину. Точно, ветка хрустнула!

Под чьей-то ногой?

Элементарная логика подсказывает, что освещать мощными ртутными лампами нужно не дорожку периметра, по которой шагает караульный, а объект охраны за внутренними нитками колючей проволоки плюс прилегающий мелкорослый лесок за внешним ограждением. Но когда это военные дружили с логикой? Они с житейским здравым смыслом и то не дружат.

Паша ощущал себя сейчас слепнем на лысине: его все хорошо видят, а вот сам он… Оправдывает свое видовое название, слеп, хоть тресни!

Кстати, мишень сейчас из него – просто на загляденье! Прямо по Высоцкому: «Я на свету, доступен всем глазам…»

«Белка? С ветки на ветку перепрыгнула? – подумал Паша, но тут же одернул себя: – Какие, к лешему, белки! Спят они сейчас. Ежик или еще какая мелкая ночная зверушка вроде землеройки? Не похоже, слишком громко хрустнуло для ежика, а ничего крупнее здесь не водится. Ни волков, ни медведей, ни лосей. Не стоит себя успокаивать: это шаги подкрадывающегося в темноте человека».

Тут Пашу толкнула, дернула неприятная мысль о том, что пост номер десять расположен на самом краю занимаемой батальоном территории. Территория, кстати, сплошным бетонным забором не огорожена, такой забор только у КПП поставили, а так – та же колючая проволока косым крестом в один ряд столбов. Площадь батальон занимал громадную, не меньше пятидесяти гектар, это почти три километра по периметру. Поэтому патрулировать периметр даже не пытались: никакого личного состава не напасешься, а главное – на кой черт? Не было в ОМБХЗ ни новейшей военной техники, ни сверхсекретных средств защиты, словом, ничего такого, что могло бы привлечь нездоровое внимание гипотетического шпиона. Да и не шпионят в наше время настолько примитивно, забираясь сдуру на территорию воинской части. К чему такие сложности, если с геостационарных разведывательных спутников, которых над планетой болтается, что кошек на помойке, можно автомобильные номера фотографировать. И все эти бесконечные, занудные караулы были, по твердому убеждению младшего сержанта, не более чем ритуалом, данью традиции. Высокие чины в Минобороны, по всей вероятности, придерживались сходного мнения.

Поэтому на сигнализацию типа объемных или инфракрасных датчиков поскупились. И сторожевых собак на блокпостах заводить не стали: их же кормить надо, а жрут здоровущие песики в три горла.

Вот и получается, что от окружающего со всех сторон реденького подмосковного лесочка территорию батальона отделяет обычная «колючка» в одну нитку, да еще не новая, с «бритвой», а старого образца, с «ежиком». Преодолеть такое заграждение особого труда не составляет, было бы желание. Другой вопрос: кому и зачем это может понадобиться?! Пацаны из близкого Новоникольского балуются, приключений ищут? Но не в четвертом же часу утра, черт побери!

Снова хруст сухой ветки. Нет, точно – это чьи-то крадущиеся шаги в темноте! Э-э, не подкрадываются по ночам к охраняемым объектам с добрыми намерениями…

Младший сержант не отличался особой храбростью, напротив, был он откровенно трусоват. За все время службы Павла никаких ЧП не случалось, да и раньше ничего такого… Рассказывали ему, правда, что лет пять тому назад какой-то зеленый «чиж» чуть ли не пополам перерезал автоматной очередью заплутавшую в кустарнике корову. Тоже ночь была… Сперва бдительного бойца хотели, по слухам, премировать краткосрочным отпуском, но затем вместо поощрения влепили десять суток ареста. Да, хорошо было смеяться над незадачливым караульщиком, сидя в курилке, при ярком солнечном свете. А вот теперь Павлу стало совсем не до смеха.

Павел побледнел: кровь резко отхлынула от его лица, на лбу выступили мелкие бисеринки пота. Страх липким слизняком полз вверх по хребту и шее, шевелился у корней волос. Сердце дало перебой, а затем ухнуло куда-то вниз.

Вот почему говорят, что «душа ушла в пятки», отстраненно подумал Перепелкин.

Как поступить? На столбе «грибка» есть специальная сигнальная кнопка. Стоит ее нажать, и в караульном помещении взвоет сирена, на пульте под табличкой с десяткой – это номер его поста – замигает красная лампочка, и через несколько минут здесь окажется «тревожная» группа. Нажать? А если это опять какая-нибудь коза рогами в кустах запуталась? Ведь позору не оберешься, засмеют! Перед самым дембелем так скандально осрамиться…

Эх, лучше бы он осрамился! Глядишь, остался бы в живых…

Паша перевел автомат в положение «на груди», передернул затвор, досылая патрон. Как там по уставу?

– Стой! Кто идет? – Младший сержант изо всех сил старался, чтобы его окрик прозвучал грозно и непреклонно. Получилось плохо. Дрожал у Паши голос. – Стой! Стрелять буду!

Может быть, и выстрелил бы.

Но не успел. Выстрелили в него.

Говорят, что человек не может услышать выстрела, несущего ему смерть, и свист «своей» пули – просто не успевает. Правильно говорят. Но в Павла стреляли не пулей, и он услышал.

Сначала в темноте словно бы тренькнула гитарная струна, негромкий такой, нежный звук. Вслед за треньканьем раздалось тоже негромкое, свистящее шипение. И тут же грудь Павла пронзила страшная обжигающая боль. Он сдавленно ахнул, рефлекторно опустил взгляд и увидел небольшой, в несколько сантиметров, железный штырь, почему-то торчащий в его теле. Удивиться этому странному факту младший сержант Перепелкин уже не успел. Ноги его подломились в коленях, изо рта плеснуло кровью, как обычно бывает, когда насквозь пробита аорта. Павел нелепо взмахнул руками и, уже мертвый, упал навзничь, лицом вперед, прямо на штырь, словно выросший из его груди. Раздался мерзкий треск сломанного ребра, и теперь уже из спины убитого Паши Перепелкина высунулись четыре сантиметра заостренной на конце стальной палочки.

До смены караула на посту номер десять оставалось около двадцати пяти минут. Более чем достаточно, для того чтобы перерезать проволоку заграждения, переступить через труп караульного и вскрыть замки бетонного ангара. А затем раствориться в темноте летней ночи.

С того хмурого мартовского утра, когда похмельный Алексей Борисович Давиденко разговаривал по телефону на некоторую, весьма неприятную тему, прошло четыре месяца…

Глава 1

Полковник милиции Лев Иванович Гуров, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД РФ, неторопливым шагом шел по Никитскому бульвару. Стояла та прекрасная пора ранней московской осени, которую Лев Гуров любил больше всех других времен года.

Небо уже налилось глубокой сентябрьской голубизной, которую оттеняли пушистые, словно котята, белые облака, медленно плывущие в прозрачном просторе; уставшее за лето солнце уже не жгло, а ласкало своими лучами город. Осень еще не успела полностью вступить в свои права, листва кленов, лип и каштанов оставалась зеленой, но среди нее уже загорелись ярко-красные рябиновые кисти. Еще две-три недели, и половодье желтых, алых, багряных красок захлестнет подмосковные леса, затопит улицы и парки столицы. Вспыхнет на клумбах многоцветная радуга георгинов, астр и хризантем, и столица станет нарядной, как ни в какой другой сезон. Гуров по делам службы в каких только городах России и бывших братских республик не побывал, но нигде не видел такого изумительного бабьего лета, как в Москве.

Свою машину, аккуратный серый «Пежо», Лев Иванович оставил на стоянке под окнами, с метро тоже решил не связываться – стоит ли лезть в подземную толкучку из-за двух остановок? Одни лица чего стоят: присмотришься к соседям по вагончику, и на весь день настроение испортится.

Гуров предпочел пройтись пешком, он верил в целебную силу движения, кроме того, на ходу Льву легче думалось.

Ранним утром, еще до рассвета, плеснуло коротким, по-летнему теплым ливнем, дышалось свободно и легко, хоть чувствовался уже в московском воздухе неистребимый привкус бензиновой гари и выхлопных газов. Солнечные лучи отражались в зеркальцах еще не просохших луж, зайчиками бликовали на стенах домов.

Рассеянный взгляд Гурова привычно фиксировал приметы столичного пейзажа. Про себя Гуров меланхолично отметил, что облик столицы меняется на его глазах изо дня в день. И не в лучшую сторону. Он неторопливо шел по знакомой до каждой трещинки на асфальте московской улице и думал, что этот город, который Гуров любил всем сердцем, в котором прошла вся его жизнь, все труднее становится называть своим. По отдельности перемены практически незаметны, только вот в один прекрасный день ощущаешь всей кожей, что Москва словно бы отгородилась от тебя незримым, но прочным барьером, перешла в новое качество и другое измерение, где ты кажешься уже почти ненужным, лишним. Теряет Москва свое неповторимое, ни на кого не похожее лицо, становясь просто громадным мегаполисом, так что скоро от Мехико, Чикаго или Детройта отличить станет нелегко древнюю российскую столицу. Исчезает особый уют и очарование московских улиц, скверов и площадей, и ты чувствуешь себя уже не хозяином города, а гостем. Порой – нежеланным…

Подтверждение того, что жизнь как-то хитро и недобро изменилась, Лев Иванович получил незамедлительно.

Гуров вдруг услышал знакомую мелодию. Боже милостивый, из пластиковой будочки, над которой виднелась лживая надпись «У нас только настоящая лицензионная аудио– и видеопродукция», доносился чудовищно искореженный, но все же узнаваемый мотив «Васильков»! Сыщик изумленно прислушался: да неужто песни его молодости вновь входят в моду?!

Ага, как же… Нет, мелодия оказалась действительно та самая, тридцатилетней давности. И цветочек-василечек упоминался, но уж больно в лихом контексте! Визгливый голос непонятной половой принадлежности старательно, хотя крайне не музыкально, выводил:

Подарил мне букет орхидей

Прохиндей, прохиндей, про-охинде-ей.

Подарил еще три георгина.

Все едино – он просто скотина-а!

На меня, мой дружок, посмотри,

Мне цветок-василек подари!

Подари василек мне, френд-бой!

Василек – он, как я, голубой…

Такое свежее прочтение классики советской эстрады семидесятых годов потрясло старшего оперуполномоченного до глубины души. Прямо-таки затошнило бедного полковника Гурова…

«Стареете, господин полковник, – с оттенком самоиронии обратился к себе Лев. – Все-то вам не так, на все-то вы брюзжите. Успокойтесь, меньше нервов. Ну, пошлость и мерзость, конечно, так ведь кому-то нравится. Это лет двадцать тому назад подобные вокальные упражнения с прямыми намеками на „голубизну“ потянули бы на статью УК. Что делать, времена меняются… Жаль только, что так быстро и резко, не успеваешь привыкнуть. Надо просто смириться с тем, что той Москвы, в которой я родился, в которой начинал службу, уже не вернешь, как нельзя вернуть ушедшую молодость… Но и в тираж нам со Стасом выходить рановато, мы еще пригодимся этому городу. На наш век прохиндеев хватит».

Стасом полковник Гуров называл своего близкого друга и заместителя, тоже оперуполномоченного по особо важным делам, полковника Станислава Васильевича Крячко. Бок о бок с этим человеком Гуров работал уже более двадцати пяти лет. Поначалу отношения у них не складывались, но затем два блестящих сыскаря как-то притерлись друг к другу. Тут, как в воздушном бою, кто-то становится ведущим, а кто-то – ведомым. Ведущим стал Гуров.

Простыми, обычными, рутинными делами их сыскной тандем давно уже не занимался. Друзьям на долю всегда доставалось нечто особенное, с изюминкой, эксклюзив, как модно нынче выражаться. Задачи, от которых Эркюль Пуаро на пару с комиссаром Мегрэ, попади они чудом в постсоветскую Россию, тотчас бы тихо удавились. Лев Иванович Гуров и Станислав Васильевич Крячко на такую суровую судьбину не жаловались, напротив, гордились такой своей «особостью», как были горды, наверное, ветераны-легионеры Древнего Рима, когда слышали от Цезаря: «Дошел черед и до триариев!»

Еще не успев открыть дверь в свой служебный кабинет, который он делил со Станиславом, Гуров услышал раздраженный голос своего «друга и соратника» – он часто называл так Станислава Васильевича.

– Здравствуй, Лев! – Крячко на секунду оторвался от телефонной трубки, а затем продолжил вразумлять кого-то на том конце провода, добавляя в интонацию лошадиные дозы иронии. – То, что вы прислали мне по факсу, господин военюрист второго ранга, документом, в строгом смысле, не является. Чем является, спрашиваете? Филькиной грамотой. Ох, и протокольчик же!.. Точно вопросы задавал законченный кретин, а отвечали на них абсолютные дураки. Причем все были пьяны до бесчувствия. Ваш дознаватель даже не удосужился узнать у начальника караула точное время обнаружения трупа, что попросту ни в какие ворота не лезет! Что значит «около четырех часов утра»? Ваши подчиненные где работают, в военной прокуратуре или в детском саду?

«Ага, вот он с кем разговаривает, – подумал Гуров, с легкой улыбкой глядя, как разошедшийся Станислав жестикулирует дымящейся сигаретой. – Этого следовало ожидать. У меня изначально не было особых надежд на помощь военной прокуратуры. Это они теперь начнут надеяться на нас. Но то, что мы задействовали вчера картотеку ОД, это мы молодцы. Надо же, всего два месяца тому назад и совсем рядом, в ближнем Подмосковье».

Картотекой ОД Гуров называл информационно-аналитическую базу данных «образа действия», в США и европейских странах подобная картотека называется системой МО, от латинского «modus operandi». Дело, которым они со Станиславом занимались со вчерашнего дня – убийство директора частного специнтерната «Палестра» Алексея Борисовича Давиденко, – было, как и всегда, нестандартным. Слишком нетрадиционным способом отправили в мир иной восходящую звезду российской коррекционной педагогики. Так что мысль о проверке – а не угробили еще кого-нибудь сходным образом? – напрашивалась. Вот для этого и служит картотека ОД.

Оказалось, что да, угробили. Солдатика-срочника, проходившего службу в дислоцированном под Москвой батальоне химической защиты. Вчера же за подписью начальника ГУ МВД генерал-лейтенанта Орлова был послан служебный запрос в военную прокуратуру, которая вела следствие по делу об убийстве караульного, младшего сержанта Павла Андреевича Перепелкина, и ограблении склада, который тот охранял.

– А как понимать словосочетание «заостренный металлический предмет цилиндрической формы»? – все сильнее расходился Крячко. – Это по-каковски сказано? Во всяком случае, не по-русски. Могли бы хотя бы размеры «предмета» в протоколе указать, может, он с телеграфный столб величиной, а может, с английскую булавку, пойди догадайся! Где он, кстати? Не кто, а что – предмет пресловутый. Это хорошо, что он у вас сохранился как вещдок, с вашими порядками могли бы и выбросить. Я сегодня же заеду к вам и заберу его, нужно сравнить… Вы распорядитесь там.

Крячко раздраженно бросил трубку на рычаг, повернулся к Гурову:

– Висяк там законченный и безнадежный. Два месяца они колупались, а результаты нулевые. Чего и следовало ожидать. Но я думал, что в армии больше порядка, по крайней мере, в Московском ОВО. Ничего подобного!

– Что именно пропало со склада, который караулил бедолага-сержант? – поинтересовался Гуров, усаживаясь за свой рабочий стол.

– Я именно об этом, – со злостью сказал Станислав. – Плановую инвентаризацию имущества, которое там хранилось, проводили за полгода до убийства караульного и взлома. Акт прислали сегодня по факсу. Но не хватает подписей половины членов инвентаризационной комиссии. Прапорщик, отвечающий за этот склад, тоже подписаться не удосужился, хорошо, хоть командир батальона свою закорючку поставил. Это не документ, а насмешка над здравым смыслом. Так что никакой веры этой бумажке у меня нет.

«У меня тоже, – мысленно согласился с другом Гуров. – Известно, как проводятся плановые инвентаризации, если дело не касается ядерных боеголовок или чего-то в том же духе. Проверяемые организуют хороший такой дастархан и накачивают проверяющих до зеленых чертиков так, что они свои пальцы-то пересчитать становятся не в состоянии. Распечатали склад, прошлись пьяной походочкой вдоль стеллажей – все на месте? А как же… Запечатали, расписались в акте и отвалили в сторону моря…»

– Когда жареный петух в известное место клюнул, – продолжал Крячко, – уже бригада дознавателей провела переинвентаризацию. Как раз за несколько минут до твоего прихода у меня с этим деятелем, военюристом, об этом разговор шел. По телефону он говорить на данную тему отказался, упирая на то, что сведения секретные. Из чего я делаю вывод, что преступники утащили что-то очень важное, возможно – опасное. И то сказать: ради десятка комплектов обмундирования и пары банок с гуталином для чистки сапог часовых не снимают. Придется ехать в военную прокуратуру самому, выяснять на месте. Я им наведу шороху! При необходимости я и Петра подключить не постесняюсь, раз уж он нам такое дело подсиропил. Заодно заберу у них вещдок, сравним с той штукой, которой ухлопали Давиденко.

– Ты на колесах? Это хорошо, заодно забросишь меня к Харитоньевскому переулку. Хочу своими глазами посмотреть на место преступления, кабинет Давиденко. Кстати, поговорю с его замом по воспитательной работе, он, как выяснилось, когда-то работал в МУРе, бывший наш коллега. Заключение медэкспертов у нас уже есть. Трассологи и баллистики обещали выдать результаты экспертизы сегодня к вечеру. Тогда у нас будет от чего танцевать. А ты из военной прокуратуры отправляйся на Новокунцевское кладбище, там в час дня хоронят Давиденко. Присмотрись к его вдове, если ее папаша соизволит траурную церемонию своим присутствием почтить, то к нему – тоже. Если вдова не вконец убита горем, подойди, представься и договорись о встрече, с этим тянуть не следует. Что, поехали?

– Всегда готов! – бодро откликнулся Станислав. – Надо же, Новокунцевское… Нас с тобой, Лева, там не похоронят. Это, считай, филиал Новодевичьего, это тебе не Калитниковское или Троекуровское! Понятно, с таким тестюшкой…

– Ты не рановато ли о собственных похоронах задумался? – Гуров ехидно усмехнулся. – Я пока что не тороплюсь и тебе не советую.

…Именно родственные отношения покойного Алексея Давиденко с Федором Андреевичем Загребельным стали основной причиной того, что дело об убийстве директора специнтерната «Палестра» досталось Льву Гурову и Станиславу Крячко.

Вчера, около двенадцати, им позвонила по «внутряшке» секретарша Верочка и пригласила подняться в генеральский кабинет.

Начальника ГУ генерал-лейтенанта милиции Петра Николаевича Орлова отличал проницательный интеллект, помноженный на колоссальный практический опыт, а также нестандартный, смелый взгляд на то, как надо управлять силовыми структурами в наше непростое время.

Ему удалось создать блестящий коллектив профессионалов-единомышленников, случайные люди в управлении не приживались, а за малейшую попытку погреть руки на своем милицейском статусе Орлов карал мгновенно и беспощадно.

Петр Николаевич полагал, что хороший начальник всегда обязан поддерживать у подчиненных веру в то, что они способны справиться с любой самой трудной задачей. И ведь справлялись обычно! Особенно такие подчиненные, как полковники Лев Гуров и Станислав Крячко.

Орлов относился к друзьям по-особому, выделяя их из всех остальных своих сотрудников. Петр Николаевич знал Гурова и Крячко очень давно, еще с той далекой поры, когда знаменитые сыщики были молоденькими неопытными лейтенантами. На его глазах они росли, набирались профессионализма и сыскного мастерства. Генерал очень уважал Льва и Станислава, доверял им безоговорочно, а они, в свою очередь, отвечали Орлову тем же. Троих этих людей связывала крепкая, проверенная временем дружба. И потому самые сложные, запутанные дела доставались именно Гурову и Крячко.

– Словом, тесть Давиденко не только один из самых крупных подрядчиков дорожного строительства в Москве, – растолковывал ситуацию Орлов, – но и политик «новой волны», сопредседатель подкомитета по правам человека в Комитете по международным делам Госдумы, член бюджетной комиссии, что-то еще в том же духе, министр мне говорил, но я не запомнил. Впрочем, это неважно. Суть ясна. Из очень важных персон с весьма солидным политическим весом, не говоря уже о капиталах. Так вот, он буквально роет рогами землю. Ему почему-то очень важно, чтобы убийство его зятя было раскрыто, и раскрыто быстро, он нажал на все рычаги, и в результате делом займемся именно мы. Родственные чувства? Возможно… В конце концов бизнесмены и политики в чем-то остаются людьми. Что ты морщишься, Лев, точно лимон без сахара жуешь? Я этих «хозяев жизни» тоже не особо жалую, но распоряжение министра, оно и есть распоряжение министра.

…Кого Лев Иванович Гуров терпеть не мог, так это Очень Важных Персон, пользующихся особым вниманием и облеченных особым доверием. Политиков и политологов, краснобаев и демагогов, «выразителей чаяний народных», которые, по его глубокому убеждению, ничего, кроме вреда, стране не приносили и не принесут в обозримом будущем.

Да, нечистоплотные люди в политике скорее правило, чем исключение. И, заметим, все они рвут на груди рубахи, пытаясь убедить ближних и дальних, встречных и поперечных, что радеют исключительно за интересы России. Тут, мол, сами понимаете, не до чистоплюйства.

Удивляться этому, вообще говоря, не приходится, и отношение полковника Гурова к нынешним «хозяевам жизни» вполне можно понять.

Задумаемся: кто они, те люди, которые пробились в коридоры власти, отхватили по жирному куску пирога при оголтелой дележке всего и вся в постсоветской России? Да те же функционеры блаженной памяти КПСС из молодых, комсомольские активисты всех уровней, профсоюзные аппаратчики, кагэбэшники высшего и среднего звена и прочие «слуги народа». Они не потеряли ничего, кроме чести и совести, но, во-первых, ни того, ни другого у них никогда не водилось, а во-вторых, им на это глубоко и откровенно наплевать. Более того, они приобрели полную безнаказанность. Если раньше, до развала Союза и краха советской власти вкупе с однопартийной системой, эта публика хоть чего-то боялась, скажем, не угодить вышестоящему партийному начальству и вылететь из насиженного кресла, то теперь управы на них вовсе не стало. Уже успели наворовать столько, что никого и ничего не боятся. И что мы имеем сейчас? В будущее глядим без особых надежд, от настоящего брезгливо плюемся, оглядываясь назад в поисках помощи, утешения, совета, не находим ни того, ни другого, ни третьего.

– Но и само убийство, – закончил Орлов, – представляет несомненный интерес. Я что-то такого не припомню, как раз для вас загадочка. Так что удачи, сыщики!

…Труп Алексея Борисовича обнаружила уборщица ранним утром тринадцатого сентября, в понедельник. Женщина мыла полы коридора второго этажа и вдруг услышала странное слитное гудение из кабинета Давиденко. Дверь кабинета, против обыкновения, не была заперта.

Заглянув в кабинет, уборщица чуть не свалилась в обморок. Было от чего! С головы мертвеца, пришпиленного, словно бабочка, к дубовой панели стенной обшивки, взвился рой мух, отблескивающих сине-зелеными брюшками. А уж запах… Следственная бригада районщиков, подъехавшая по вызову, прихватила с собой медэксперта, он вчерне определил время смерти: не менее пятидесяти часов. Начало сентября выдалось теплым, так что, хоть окно в кабинете оставалось открытым все время, прошедшее с момента убийства, дыхание перехватывало от сладковатой трупной вони.

То, что Алексея Борисовича Давиденко убили, сомнений не вызывало. Не может человек сам загнать себе в правую глазницу кусок стали двадцатисантиметровой длины, да так, чтобы наконечник, заостренный под конус, пробил затылочную кость и глубоко вошел в полированную дубовую панель! Зрелище было не для слабонервных – даже ко всему привычных ментов из райотдела пробрало до печенок. Алексей Давиденко был личностью довольно известной, не каким-нибудь бомжем подзаборным, чья жизнь и смерть никого не интересует. В районе его знали, знали и о том, чей он зять. И старший следственной группы, опытный немолодой капитан, мгновенно сориентировался: не наша это компетенция. Надо оповещать начальство, бить во все колокола и по возможности спихивать это дело наверх. Пусть им МУР занимается или ГУ уголовного розыска. Сыскари уровнем повыше нас.

Угадал ведь капитан, попал в десятку! Все закрутилось с ошеломляющей быстротой: уже через два часа генерал Орлов выслушивал краткие и недвусмысленные распоряжения министра, еще через полтора Петр Николаевич сам вызвал двоих своих преторианцев, Гурова и Крячко, чтобы поставить им задачу.

Прошло чуть больше суток с того момента, как Лев и Станислав покинули генеральский кабинет. Строить какие бы то ни было версии произошедшего – преждевременно. Нужны факты, требуются хоть какие-то зацепки… Словом, волка ноги кормят, как любил выражаться Лев Иванович. Время аналитической работы наступит позже.

«Несколько удивляет один момент, – думал Гуров, забираясь на переднее сиденье крячковского „Мерседеса“, над которым за преклонный возраст и непрезентабельную внешность потешалось втихаря все управление, – ведь супруга, ныне вдова, Екатерина Федоровна Давиденко пребывала в столице. Муж не возвращается вечером в пятницу с работы домой, не звонит, ни о чем не предупреждает… А затем двое суток о нем ни слуху ни духу. Обычно в такой ситуации любящая жена бежит в милицию! Могла бы к папе броситься: пропал, дескать, твой зятек! Так ничего похожего. Или у них было так принято? Личная независимость, суверенность частной жизни и все прочее? Конечно, в каждой избушке – свои погремушки… и все же странно! Ладно я, с моей профессией и по месяцу можно дома не появляться, Маша уже привыкла, да и предупреждал я ее перед свадьбой, за кого замуж собирается. Кстати, она, по крайней мере, знает, где меня носит, когда я домой не прихожу. Но Давиденко вроде бы педагог. Мирная, спокойная работа… Если на первый взгляд!»

Крячковский «Мерседес», который лишь внешне, к тому же только для дилетанта, ничего не понимающего в автомобилях, представлялся дряхлой развалиной, резво взял с места и покатил к Садовому кольцу.

Станислав не жалел ни времени, ни денег, когда дело касалось любимой машины, Крячко относился к своему престарелому «мерсику» приблизительно так, как Д’Артаньян к своему боевому коню. Постоянно что-то чинил, переделывал, усовершенствовал, только что спать с ним в обнимку не ложился. В результате под неказистой внешностью скрывались два ведущие моста на полужесткой «спортивной» подвеске, усиленная коробка передач и форсированный мотор с турбонаддувом. Словом, конструкторам из «Даймлер-Крайслер» и «Мазды» только и оставалось, что удавиться от зависти.

Глава 2

Крячко остановил машину на углу Садового кольца и Большого Харитоньевского переулка, отсюда Гуров пошел пешком в сторону Кремля, любуясь этим прекрасным старинным районом столицы, который еще не успели загадить рекламы и вездесущих коммерческие ларьки, расплодившиеся бледными поганками по всей Москве.

Вот и Чистопрудный бульвар, теперь налево, к Архангельскому переулку, туда, где вздымается в ярко-синее сентябрьское небо охряная игла Меншиковой башни, церкви архангела Гавриила.

«Бог мой, – подумал Лев, – до чего же красивые места сохранились еще в Москве, так вот стоял бы и глядел часами… Но какими же, однако, деньжищами ворочает этот фонд „Инициатива“, патронировавший Давиденко, чтобы арендовать помещение под головной офис „Палестры“ в таком районе!.. Заметим, кстати, что один из директоров-соучредителей фонда – Федор Андреевич, бизнесмен, политик и тесть покойного. Престиж, конечно… И политические дивиденды».

Вот он, нужный ему двухэтажный флигелек, спрятавшийся от сутолоки и суетливого мельтешения московской толпы в глубине тихого, по-старинному респектабельного и чинного Потаповского переулка. Фасад украшен декоративными лепными венками, розетками, маскаронами, летящими голубями. А сзади к флигелю примыкает большой и очень уютный двор, огражденный литой чугунной решеткой. Двор такой зеленый, тенистый, аккуратный, что хочется назвать его садом.

Под ногами полковника Гурова тихо похрустывал гравий дорожки, окаймленной китайским можжевельником и фигурно постриженной туей. В темной зелени хвои виднелись нежные розово-лиловые цикламены с серебристым узором на листьях. Была пора их цветения, и аромат стоял такой, что любой парфюмер от восторга с ума бы съехал.

О! Кабинет просто сразу же поражал воображение своим размером и убранством. Темно-коричневый, отлично натертый дубовый паркет. Высокий потолок со старинной лепниной, которую тщательно подновили и отреставрировали: не то нимфы, убегающие от сатиров, не то какие другие мифологические персонажи… В центре потолка закреплена небольшая люстра, похоже, из полированной бронзы. Стильно, чего уж там.

Громадный, точно поле аэродрома, письменный стол, выполненный на заказ в стиле ретро, русский барочный модерн начала ХХ века. Отделан опять же полированной бронзой и чем-то напоминает саркофаг. Над столом – портрет угрюмого седовласого мужчины в наглухо застегнутом сюртуке. По стенам, обшитым деревянными панелями, – книжные шкафы, в недрах которых золотятся корешки книг. Широкие стрельчатые окна с огромными фрамугами затенены с двух сторон шелковыми портьерами. И единственная дань времени – задвинутый в угловую нишу компьютерный столик с мощным «Пентиумом» и отличной периферией. По экрану монитора бесшумно снуют взад-вперед золотые рыбки.

Впечатляет. Сразу ясно: хозяин такого кабинета – человек серьезный. Был.

– И кто же это такой? – спросил Гуров у сопровождавшего его, немолодого уже мужчины, указывая на портрет. – Судя по тому, что я успел узнать о специфике вашего учебного заведения, здесь скорее был бы уместен портрет Антона Семеновича Макаренко.

– Господь сохрани! – с неподдельным ужасом в голосе отозвался заместитель директора «Палестры» по воспитательной работе Анджей Маркович Сарецкий. – Почему-то считается, будто упомянутый вами шарлатан и авантюрист с его дичайшими идеями примата коллектива над личностью был неплохим педагогом. Не верьте! Чушь собачья! А на портрете – великий Песталоцци.

Господин Сарецкий не понравился Льву Гурову резко и сразу. Чуть не полчаса пришлось вчера уговаривать оного господина прояснить некоторые моменты профессиональной деятельности покойного – убиенного, точнее! – Давиденко. И уже по телефонному разговору становилось ясно: возникнут с ним проблемы.

Все верно. Возникли. По всем неписаным законам и правилам на место Алексея Борисовича претендовал именно Сарецкий. А место, как уже успел понять полковник Гуров, отличалось изрядной привлекательностью. Ох, до чего хлебное место, если грамотно использовать некоторые возможности!

Так что любой шум, любой даже намек на скандальные обстоятельства ухода из жизни своего предшественника был Сарецкому крайне неприятен. В такой ситуации люди не слишком доброжелательно относятся к милиции. А никаких формальных оснований допрашивать этого человека у Льва не было. Захочет – будет говорить, а нет – так может и послать куда подальше.

Но Лев Иванович умел быть очень убедительным! Убедил и на этот раз.

Сарецкий оказался высоким сухощавым мужчиной без возраста. Ему можно было дать и сорок, и все шестьдесят. Лоб изборожден морщинами, брови густые, почти сросшиеся, такие же густые, очень коротко остриженные темные волосы, заметно тронутые сединой, тонкий, словно бы лишенный губ рот. И удивительные глаза пронзительного ярко-голубого цвета, как у кота-альбиноса. Очень, сказать по правде, неприятные глаза: холодные, стеклянные, немигающие, заставляющие вспомнить питона в террариуме.

И дикция у главного воспитателя «Палестры» была… своеобразная. Характерная такая. С элегантной хрипотцой.

Как у сливного бачка старого унитаза.

И то, что этот человек склонен к рисовке, считая себя вторым по уму после господа бога, Лев Иванович тоже моментально уразумел. Ну-у… Грех не использовать.

Гуров пристально посмотрел на Сарецкого:

– А почему, кстати, «Палестра»? Мне что-то древнегреческое такое вспоминается…

– Правильно вспоминается, – довольно кивнул тот. – Для милиционера вы весьма эрудированны. Палестра – это в Элладе такая частная гимнастическая и риторическая школа для мальчиков 12—16 лет. Палестры имели открытые площадки, беговые дорожки, бассейны, крытые гимнасии и… много чего еще. В зависимости от того, кто их строил и содержал. А занимались этим главным образом цари. Их тогда на Эгейском полуострове расплодилось немерено. Для своих отпрысков старались. Лучшие учителя, а главным образом, постоянный надзор и тот контингент сверстников, который устраивал венценосца. Опять же, друг перед другом похвастаться можно: вон, дескать, у меня в Беотии – аж три олимпионика из палестры за последние десять лет вышли! А у тебя, Амфитрион? Только один! Так что слабы твои, коллега, семивратные Фивы! Ну и, конечно, намек Давиденко применил… Грамотно. Для понимающих людей. В названии специнтерната. Чтобы знали, куда своих щенков – пардон! – детишек отдают. На дрессировку. Ох, неуместна ваша улыбочка ироничная, господин полковник! Вы, Лев Иванович, о составе наших воспитанников имеете понятие? Раз уж об Антоне Семеновиче Макаренко помянули, то…

– Отдаленное. В самых общих чертах. – Тут полковник Гуров снова слегка погрешил против истины. Очень неплохо Лев успел кое в чем разобраться. – Это одна из причин, по которой я хотел с вами встретиться. Непростой контингент, сложные, сломанные судьбы, вы это имеете в виду? Несчастные дети, трудные подростки…

– М-м… Где-то. Но не только. И не столько, – усмехнулся Сарецкий. – Дело в том, что почти все царские отпрыски, будущие герои Эллады, отличались в детстве и юношестве откровенно криминальными наклонностями. Хоть великого Геракла возьмите. Взял и убил своего учителя музыки, чем-то тот не по душе сыну Зевса пришелся. Тезей, победитель Минотавра, покуда в возраст не вошел, все Афины на уши ставил. А уж бабник был такой, что… То же и к Ясону, предводителю аргонавтов, относится, и к братишкам Диоскурам! Еще примеры желаете? Вся мифология ими полна, не говоря уж об истории. Это пока подрастающему поколению много воли давали. А доходило дело до палестры или чего-то аналогичного, но с хорошим э-э… режимом, назовем это так, сразу характеры выправлялись. Быс-трень-ко! Детишкам, да и подросткам, нужен не столько хороший воспитатель, сколько хороший надзиратель. Со здоровенной дубиной и с непоколебимой уверенностью в своем праве эту дубину применять. Гвоздить мерзавцев по башкам. Чем чаще, тем лучше. Всех. Поголовно!

– Лихо! – удивленно покачал головой Гуров, огибая монументальный письменный стол и приближаясь к тому самому месту, где голова бывшего хозяина роскошного кабинета была буквально прибита к стенке.

Да как прибита! Словно пудовой кувалдой кто приложился по стальному стержню.

– Странно такое слышать из ваших уст, Анджей Маркович. Дети – они вроде бы цветы жизни, нет? А вы – садовники. И вдруг – такое! Тем паче новые научные методики, коррекционная педагогика, социальная реабилитация… – Гуров сокрушенно пожал плечами, внимательно присматриваясь к отверстию в дубовой панели под портретом великого итальянца.

Лев сознательно хитрил.

По его глубочайшему убеждению, все новации да оптимизации в области народного образования если к чему привели, так к обвальному, катастрофическому снижению уровня этого самого образования. Про воспитание и говорить не приходилось. Но Гуров был уверен: сейчас он подцепит склизкого, как налим, Сарецкого на элементарный «комплекс честолюбца». Не таких артистов он ловил, и переиграть полковника Гурова в сложнейшей сфере практической психологии мало кому удавалось.

Часто случается, что не слишком умный, не особенно талантливый, но амбициозный человек, осознав наконец свою заурядность, начинает тяжко мучиться от уязвленного самолюбия. Самые ядовитые завистники получаются из подобных людей. Ох, порасскажет он сейчас про своего покойного шефа…

Как всегда, Гуров попал в десятку!

– Что вы уставились в идиотскую дырку?! – с возмущением поинтересовался Сарецкий. – Лучше меня послушайте. Детишки! Одно слово – цветы жизни. На нашей с вами могиле…

Лицо Сарецкого буквально перекосило.

– Продолжайте, Анджей Маркович, продолжайте, – поощрительно отозвался Гуров. – Эх, жаль, лупы у меня с собой нет. Ну, не беда, сейчас не времена великого Шерлока Холмса. Эксперты, знаете ли… Так что там, про могилу?

Анджей Маркович Сарецкий весьма ехидно усмехнулся:

– Дети, конечно же, будущее нации. – Было заметно, что говорит Анджей Маркович о наболевшем. – Наше будущее. И как таковое, оно обещает быть крайне омерзительным. Тупым, самонадеянным, невежественным и агрессивным до отвращения. Поверьте специалисту, который насмотрелся на пресловутые цветочки по самое «не могу»! И ароматов соответствующих нанюхался.

– А что, – спросил Гуров, – ваш покойный шеф придерживался сходных взглядов, несколько нетрадиционных для педагога?

– Представьте себе! Если не еще более радикальных. Иначе бы мы с ним не сработались. Я, кстати, был научным руководителем Давиденко. И диссертационную тему он выбрал не без моей подсказки.

– Даже так!.. – сказал Лев подчеркнуто уважительным тоном. – И какую же? Не беспокойтесь, я хоть и не специалист, но постараюсь понять. Мы ведь по долгу службы тоже в какой-то степени педагоги.

– «Подростковая агрессивность и способы ее канализации в социально позитивное русло», – буркнул Анджей Маркович. – Да и саму идею «Палестры» Алексей, мягко выражаясь, позаимствовал у меня.

– Да ну? – сыграл удивление Гуров. – И как же случилось так, что ваши роли поменялись? Почему вы из руководителя, пусть научного, превратились в подчиненного своего бывшего аспиранта? Логичнее выглядела бы обратная кадровая вертикаль…

– А то вы, господин полковник, не догадываетесь! – со злой тоской в голосе произнес Сарецкий. – Будто не знаете, на ком женился Давиденко и кого заимел тестем. Хотя, конечно, если бы не похабная история с младшим братом Катеньки, то я сильно сомневаюсь, дал ли бы Федор Андреевич деньги на наше богоугодное заведение! Причем ведь даже не деньги все решают, тут и политический вес, и связи, и… Никогда бы Алексей не получил лицензии, если бы не поддержка тестя. Но кто реально руководил все эти годы интернатом – это еще большой вопрос! Только, прошу вас, не сделайте из моих слов идиотского вывода, что смерть Давиденко была мне на руку. Неизвестно еще, соглашусь ли я возглавить интернат, возможно, я вновь вернусь на преподавательскую работу. И вообще…

– Стоп, стоп! – перебил его Гуров. – Что, у Загребельного есть младший сын? Брат Екатерины Федоровны, жены, то есть уже вдовы Давиденко? И что же за история с ним приключилась, в чем ее похабство и как все это связано с «Палестрой»? Только, прошу вас, меньше эмоций и больше фактов.

– Впрямь не в курсе?! – В глазах Анджея Марковича вспыхнула злобная радость записного сплетника, которому представилась лакомая возможность окатить кого-то помоями. – Так я вам расскажу! Об этом скандале даже в газетах писали.

И в следующие десять минут на полковника Гурова обрушился настоящий водопад весьма интересных сведений. Ничего не скажешь: тезис о том, что детки – те еще цветочки, они подтверждали качественно. Лев внимательно слушал: пусть к делу то, о чем, захлебываясь, рассказывал Сарецкий, впрямую не относилось, но… Во-первых, эти данные позволяли взглянуть на родственников убитого под весьма неожиданным ракурсом, а во-вторых, Гуров давно и прочно усвоил: лишних данных в их работе не бывает! Картина из рассказа зама по воспитательной работе вырисовывалась куда как неприглядная… Зато теперь Гурову стало хоть немного понятнее, каким невероятным чудом на пересечении интересов МВД, Минюста и Минобразования произросло такое странное деревце, как специнтернат «Палестра». Гуров уже давно отучился удивляться некоторым особенностям российской жизни, но то, что он услышал, его все же удивило!

– Словом, та еще семейка! – с пылом и пафосом произнес Анджей Маркович и перевел дух. – Пробы ставить негде. А уж Катюша с ее сверхразвитым, чудовищным промискуитетом… Ошибка природы! Не фатальная, но все же – ошибка. Досталась Алексею подруга жизни, а ведь предупреждали его, дурака. В том числе и я предупреждал.

«Что верно, то верно, – мысленно согласился Гуров со своим собеседником. – Вся семейка хороша, а дело Геннадия Загребельного есть смысл поднять из наших баз данных. Но, уверен, если копнуть поглубже личные дела остальных воспитанников специнтерната… Думаю, что там еще и не такое можно обнаружить! Кстати, относительно Екатерины Федоровны, – совсем любопытное получается замечание! Если перевести на русский язык загадочное слово „промискуитет“, то получается, что супруга Алексея Давиденко была готова переспать с кем угодно, когда, где и как угодно. Что добавляет перчика в и так довольно острое варево. Но сам-то Сарецкий как в этом контексте выглядит!..»

– Достаточно, Анджей Маркович, – остановил Гуров не в меру расходившегося обличителя. – Вернемся к другому, чисто психологическому вопросу, поверьте, он важен. Вы говорите, что взгляды Алексея Борисовича на педагогическую теорию и практику были еще радикальнее, чем ваши. Куда ж радикальнее, а? Не любите вы детей, господин Сарецкий. Терпеть не можете, если по правде сказать! Как же так? Как же вы с ними работаете? Как с подростками работал Давиденко? Вас послушать, так патроном вашего совместного детища – я «Палестру» имею в виду – впору считать Карабаса-Барабаса из сказочки про Буратино! Ненависть обычно порождает ненависть. И страх. Его боялись?

Анджей Маркович Сарецкий дробно рассмеялся. Смех его оставлял очень неприятное впечатление: словно рептилия мезозойская вдруг захохотала.

– Ах, господин полковник! Почему-то считается, будто хороший педагог и воспитатель должен испытывать к воспитуемым нежные чувства, – с неимоверным сарказмом сказал он. – Это законченная чушь, недоразумение чистой воды. Вы же не станете утверждать, что души не чаете в своих подозреваемых? В трупах, уликах, вещественных доказательствах и прочих малопривлекательных особенностях вашей профессии? Или взять хирурга! Что он, плачет от умиления при виде гангренозной язвы? Ампутированной конечности? Вонючего гнойного перитонита?

«Какой же ты дурак, – подумал Гуров. – Настоящий врач ставит себя на место больного, мучается его болью и страдает его страданием, иначе это не врач, а коновал. Да, он именно что любит больного! А уж про наши ментовские дела… Станислав бы тебе объяснил! Нет, что с глухим о музыке говорить!»

– И только мы – учителя, воспитатели, педагоги – должны сюсюкать и носиться со стервецами, попавшими к нам в обработку, как дурни с писаной торбой! – соловьем заливался Анджей Маркович, усевшись на любимого конька.

Но останавливать излияния Сарецкого Лев по-прежнему не хотел. Самовлюбленность и самолюбование – это такие состояния души, пребывая в которых человек зачастую невольно раскрывается, выдает что-то важное, то, что постарался бы скрыть от собеседника. Делать нечего: психологический портрет убитого Давиденко придется кропотливо воссоздавать из разговоров с хорошо знавшими его людьми. И если Анджей Маркович не врет, если профессиональные воззрения Алексея Борисовича впрямь совпадали с его собственными, то это дает обильную пищу для размышлений. Чем-чем, а психологией жертвы преступления Гуров не пренебрегал никогда: часто именно в ней кроется то, что послужило для преступника мотивом!

А Сарецкий меж тем, словно прочитав последние мысли Гурова, вдруг заговорил о музыке. Анджей Маркович почувствовал интеллектуальное превосходство над милицейским полковником и уже не столько рассуждал, сколько вещал, читая Льву лекцию на тему: что такое настоящий профессионализм. Иронии сложившейся ситуации Сарецкий не чувствовал начисто. Давно замечено – долгая преподавательская и вообще педагогическая деятельность многих оглупляет, приучает считать себя непогрешимым, а собеседника низводить до уровня дитяти несмышленого.

– Вот, кстати, хороший пример, – возбужденно поблескивая глазами, продолжал главный воспитатель специнтерната. – Не знаю, то ли это притча, то ли анекдот, то ли действительно случившаяся история. Мне ее рассказал один знакомый дирижер. Так вот, еще до войны, в конце тридцатых, на гастроли в Ленинград приехал известнейший московский дирижер, признанный маэстро. Как-то раз в переполненном зале Ленинградской филармонии он дирижировал исполнением… ну, допустим, Девятой симфонии Бетховена. И замечает наш маэстро, что первая скрипка все время слегка так морщится. Словно зуб болит у человека. Симфония завершена, гром аплодисментов, овация, цветы, но дирижера заело! Подходит московская знаменитость к скрипачу и спрашивает: «Простите, вас не устроила моя трактовка симфонии?» – «Что вы, – отвечает тот, – превосходная трактовка. Вы дирижировали безупречно!» – «Может быть, вы не любите Бетховена?» – продолжает допытываться настырный дирижер. «Как можно! – уныло отвечает первая скрипка. – Это же гений…» – «Да, но я же заметил, – никак не хочет угомониться маэстро, – как вы все время морщились! Скажите, почему?» – «Ну что вы, право, маэстро, – слегка раздраженно отвечает скрипач, – почему да почему… Просто я с детства терпеть не могу любую музыку!»

Гуров от души рассмеялся неожиданному финалу, подыграв Сарецкому.

– Вот только с таких позиций можно работать с нашим контингентом! – убежденно резюмировал Анджей Маркович. – Вы спрашивали, боялись ли воспитанники «Палестры» Давиденко? Очень может быть! Но при этом многие его чуть ли не боготворили, считали сильной личностью. Не забудьте: все они имеют в прошлом криминал или что-то околокриминальное. Или склонны к асоциальному поведению, иначе родители не отдали бы своих возлюбленных чад под сень нашего интерната!

– Надо понимать, – задумчиво сказал Гуров, – что ваши воспитанники инстинктивно искали сильную личность, вожака, если так можно выразиться, и обретали такую личность в директоре… Что ж, это много лучше, нежели в криминальном «авторитете», своего рода замещение, да?

– Можно сказать и так, – довольно кивнул Сарецкий. – А вы почитайте диссертацию Алексея или хотя бы автореферат. Там об этом немало написано. Вон, на книжной полке в правом шкафу стоит. Нет, это не реферат. Это полный текст. Есть еще десятка полтора статей в специализированных научных журналах.

– Пожалуй, это будет полезно, – сказал Гуров, доставая указанный томик, аккуратно переплетенный в мраморный ледерин, и рассеянно перелистывая его. – Для повышения общей эрудиции.

Глаза Льва вдруг хищно блеснули: в самом конце основополагающего труда несостоявшегося светоча отечественной педагогики Гуров заметил два небрежно заткнутых меж страниц листочка. Ксерокопии. Старые и потрепанные. Но вот заголовок одного из них и общее содержание Гуров оценил сразу же.

– Значит, это и есть полный текст диссертации? Я, с вашего позволения, заберу его с собой, – сказал Лев ровным и спокойным голосом. – Зачем мне автореферат? Всегда предпочитал первоисточники.

– Да сколько угодно, – покровительственно улыбнулся совершенно успокоившийся Сарецкий. – Ничего секретного там нет, тем более для вас и ваших м-м… органов. Читайте на здоровье. Если разберетесь! Кстати, Лев Иванович, мы с вами беседуем уже более полутора часов, а ведь мне нужно присутствовать на похоронной церемонии! Если все ваши вопросы ко мне исчерпаны…

«А русским языком ты, голуба, владеешь неважно, – внутренне усмехнулся Гуров. – Кто ж так говорит: „вопросы исчерпаны“… Сразу видно, из каких кругов ты, милый, вышел! Комсомольским функционером времен моей юности от тебя за версту разит. Нет, придется тебе задержаться! Хотел я и сам на кладбище съездить, но, в свете некоторых новых данных, полезнее будет вернуться в управление и пошарить по кое-каким закрытым министерским файлам, благо допуск есть. Стаса я отправил на Новокунцевское, справится. А к тебе, милейший, есть еще несколько вопросиков. Пока – несколько. Чует мое сердце, нам еще не раз с тобой беседовать».

– Увы! – сказал он, обаятельно улыбаясь. – Еще с полчаса вашего драгоценного времени я все же отниму. Покойник подождет и на вас не обидится, от него, по словам Высоцкого, «не убудет». Для начала, Анджей Маркович, отдерните-ка занавесочку во-он на том окошке.

Сарецкий, с несколько удивленным видом, выполнил распоряжение Льва. А Гуров вновь склонился над выемкой в дубовой панели, которая точь-в-точь походила на след от вытащенного мощными клещами трехдюймового гвоздя. Да не современного, а старинной ковки.

Все правильно: стальной штырь, пробивший череп Алексея Давиденко, это не пуля! Пуля, она каких только петель в человеческом теле порой не накрутит, особенно если у нее центр тяжести смещен. В таких случаях без грамотной баллистической экспертизы не обойтись, иначе директрису – линию стрельбы то есть, и предположительное место, откуда стреляли, не установишь. Здесь же баллистики и трассологи были без особой надобности: и так все ясно. Разве что подтвердят. Вот она, идеальная прямая! А вот и дерево за окном, старая липа, одна из ветвей которой как раз и ложится на директрису. Именно оттуда прилетел подарочек, завершивший земное существование господина Давиденко. Потому что если продолжить воображаемую линию дальше, то она уйдет в московское небо. До ветки – метров пятнадцать. Плюс метров шесть от окна до стены кабинета.

Гуров решил выйти в сад и присмотреться к дереву внимательнее. Что-то ему не нравилось в этой ветке, что-то было неправильным!

– Проводите меня в ваш очаровательный садик, – сказал он Сарецкому. – Скажите, у Давиденко была привычка оставаться здесь после работы?

– Нет, – решительно ответил Анджей Маркович. – Обычно Алексей успевал закончить все дела в рабочее время. Он был пунктуален, но вот трудоголиком не был. Я сам удивляюсь: что заставило его задержаться здесь тем злополучным вечером? Что-то неотложное? Я бы знал…

До чего же хорошо было в тенистом дворике флигеля! Теплый ветерок, пропитанный терпким ароматом цикламенов, покачивал стебли тигровых лилий, тихонько ерошил волосы Гурова. Стояла глубокая умиротворенная тишина, нарушаемая лишь басовитым жужжанием запоздалого осеннего шмеля. Идиллическая картина! Трудно было представить, что вот именно из этого мирного, уютного и спокойного садика к Алексею Давиденко пришла смерть.

Лев подошел к липе, росшей напротив окон кабинета, слегка подпрыгнул и обеими руками уцепился за приглянувшуюся ему ветку, попытался подтянуться. Не тут-то было! Ветка согнулась и затрещала, Гуров разжал руки. Анджей Маркович смотрел на физические упражнения полковника Гурова только что рот не раскрыв от удивления.

– Это я одну гипотезу проверяю, – бросил ему Лев и спросил: – Как получилось, что охрана не заметила того, что Давиденко так и не вышел из здания до поздней ночи? Почему не подняли тревогу, не поинтересовались, наконец, что там с человеком? Тем более была еще суббота, воскресенье… Ситуация не могла не встревожить ваших вахтеров.

– Но мы уже больше года не пользуемся услугами охранников, – недоуменно пожав плечами, ответил Сарецкий. – И дверь парадного хода, и вот эта, со двора, имеют специальные замки и системы телевизионного слежения. Код не магнитный, а лазерный. У каждого нашего сотрудника, хотя бы у той же уборщицы, есть специальное удостоверение с особым штрих-рисунком, вот, посмотрите.

Он протянул Гурову пластиковую карточку со своей цветной фотографией. На фотографии заместитель Давиденко выглядел еще противнее, чем в жизни… Да, внизу прямоугольной пластинки можно было различить тонкую фигурную паутинку штрих-кода.

– Алексей Борисович считал, – пояснил Сарецкий, – что доверять в наше время частным охранным агентствам неразумно. И с вневедомственной связываться не хотел. Теперь, после случившейся трагедии, задним числом, я понимаю, что это было неверное решение. Но Давиденко в свое время настаивал именно на нем. В каждом кабинете имеется специальная кнопка, когда посетитель дает вызов, то на экранчике появляется его изображение и дверь разблокируется. Давиденко уверял, что такая система надежнее, исключен человеческий фактор.

«Почему бы это? – подумал Лев. – Не потому ли, что охранники обычно неплохо осведомлены о делах тех, кого они охраняют? И такая осведомленность охраняемым резко не в дугу? Электроника нездорового любопытства не проявляет и ненужных выводов не делает. И здесь не экономия, такая охранно-пропускная система с телеметрией – это не примитивный домофон, хоть принцип тот же».

Гуров поднял взгляд, внимательно осмотрел окна кабинета. Да, если бы они выходили на улицу, то, во-первых, убийце неоткуда было бы стрелять, а во-вторых, кто-нибудь глазастый обратил бы внимание, что двое суток в окнах не гаснет свет. А так – идеальные условия для покушавшегося получались. Но об этих условиях нужно было заранее знать! Что вновь и вновь подтверждало: убийца не был случайным человеком, он знал, куда и зачем шел.

– Как вы думаете, – спросил Гуров приумолкшего Сарецкого, – почему Давиденко открыл окно тем вечером? Просто потому, что в кабинете душновато?

– Алексей Борисович был настоящим фанатиком свежего воздуха, – пожал плечами Сарецкий, – а здесь, в садике, он очень даже свежий! Все собираемся кондиционер поставить, да руки не доходят.

«И об этом убийца тоже должен был знать, – отметил мысленно Лев. – Равно как и о том, что в окнах кабинета нет кондиционеров. Иначе злоумышленник мог куковать на облюбованной ветке хоть всю ночь. Ох, не дает мне покоя эта веточка! Но в любом случае оч-чень неплохо информированный убийца получается! То есть человек, убивший Давиденко, явно знал его, он не со стороны!»

– Еще два вопроса, Анджей Маркович, – обратился он к Сарецкому. – У Алексея Давиденко среди воспитанников вашего интерната были – как бы это поточнее выразиться? – любимчики? Выделял он кого-то из подростков особо?

– Нет! – ответил Сарецкий так быстро и категорично, что Гуров понял: врет Анджей Маркович, были! Вон как глазенки-то вильнули! – А почему вас это интересует?

– Позвольте пока мне задавать вопросы, договорились? – мягко, но непреклонно сказал Гуров.

За долгие годы сыскной работы, опросив многие сотни свидетелей и допросив многие десятки преступников, Лев Гуров научился инстинктивно чувствовать, когда ему врут.

Не любил полковник Гуров вранья! Оно его настораживало. Вот и сейчас Лев сделал внутреннюю пометочку: Сарецкий неискренен… И вопрос Гурова был ему по каким-то причинам неприятен…

– А второй ваш вопрос? – недовольным тоном пробурчал Анджей Маркович.

– Он может показаться вам несколько странным: имеются ли в «Палестре» механические мастерские со станочным парком?

– А как же, конечно, имеются! – с некоторым недоумением ответил Сарецкий. – Трудовое обучение, то да се… Очень, кстати, неплохие. Нет, никакого особого разрешения для работы воспитанников не требуется, есть мастер производственного обучения, вот под его контролем… Вы удовлетворены? Позвольте напомнить, господин полковник, я тороплюсь на кладбище!

«М-да, фраза звучит весьма двусмысленно, – с внутренней усмешкой подумал Гуров. – Не то место, куда стоит торопиться».

Интересно, что позже Гуров не раз вспоминал эту неуклюжую фразу Анджея Марковича, оказавшуюся пророческой. И то, как непонятная, никаких разумных причин не имеющая тревога, дурное предчувствие мягкой кошачьей лапкой тронуло его сознание. Но предчувствие это было настолько зыбким и неопределенным, что Лев не обратил на него особенного внимания.

– Нет, спасибо, подвозить меня не стоит, – отказался Гуров от услуг Сарецкого. – Пройдусь пешком по Архангельскому и через Мясницкую, тут недалеко. Не смею больше задерживать вас, Анджей Маркович. Я созвонюсь с вами, когда мне вновь потребуется ваша помощь.

– А вы полагаете, что она потребуется? – недовольно поинтересовался Сарецкий, которого перспектива новых встреч с полковником Гуровым явно не вдохновляла.

– Всенепременно! – ласково улыбнулся ему Лев. – Нам с вами еще работать и работать, слишком уж нестандартное заведение создали вы с Давиденко. Нам, грубым ментам, без вас в некоторых педагогических и организационных тонкостях не разобраться. Помилуйте, какая ирония, я вполне серьезно. Так что ждите моего звонка.

…Увы! Тут Лев Иванович просчитался! Откуда было Гурову знать, что не пройдет и двух часов, как Анджей Маркович Сарецкий окажется там, куда телефонную связь не провели. Куда даже по спутниковому каналу никому еще дозвониться не удавалось, что бы там ни говорили спириты и прочие экстрасенсы…

Глава 3

Спускались неторопливые осенние сумерки, окрашивая безоблачное московское небо в густой темно-лиловый цвет. Вторник заканчивался.

Медленно, по капле сгущалась темнота. Вспыхнули фонари, огни реклам, прямоугольники окон. Москва погружалась в теплую сентябрьскую ночь.

Друзья-сыщики сидели за столом на кухне квартиры Льва Гурова. В воздухе слоями плавал табачный дым, пепельница была полна окурков.

Мария Строева, жена Льва, известная московская актриса, уехала со своим театром на гастроли в Питер. Гуров, будучи очень неплохим и оригинальным кулинаром, по извечной русской привычке ленился готовить что-либо для себя и, часто оставаясь «соломенным вдовцом», обходился магазинными пельменями, которыми сейчас угощал «друга и соратника». Еще на кухонном столике присутствовала початая поллитровка «Золотого кольца» и керамическая мисочка с немудреным огуречно-помидорным салатиком.

Настроение у полковников было отвратительным, прямо хоть самих себя в лейтенанты разжалуй! Особенно печально выглядел Станислав Крячко, которому сегодня впрямь досталось так, что дальше некуда!

– Давай, Стас, подробно, – негромко сказал Гуров, плеснув в стопку Крячко на два пальца водки. – И не казнись: не мог ты его спасти. Кто бы предположил подобный оборотец?! Хотя, когда мы с ним прощались, ворохнулась у меня тревожная такая мыслишка… Эх, жаль, внимания не обратил!

«Да, – говорил себе Лев, пытаясь увязать то, что узнал сегодня сам, с рассказом Станислава. – Вот это и есть самая сложная часть нашей работы, а вовсе не в засаде с пистолетом сидеть! Post factum, зная последовательность и взаимосвязь событий, даже распоследний кретин объяснит вам что угодно. А уж умный-то человек… Нет, вы просчитайте цепочку причинно-следственных связей заранее, покуда они еще скрыты в зыбком виртуальном тумане. Вот это и называется настоящей сыскной аналитикой!»

Крячко безнадежно махнул рукой, выпил стопку и стал рассказывать, перескакивая с эпизода на эпизод, о том, что случилось сегодня в три часа дня на Новокунцевском кладбище, вблизи свежезарытой могилы Алексея Давиденко.

…Холмик, на котором кладбищенские служители уже закрепили временный памятник, был засыпан осенними астрами, хризантемами, поздними махровыми розами, покрыт богатыми венками. Народу на похороны Алексея Борисовича собралось, по московским меркам, немало: около ста человек. Было чинно, богато и неискренне. Крячко от души надеялся, что его самого будут хоронить в более душевной обстановке. Хоть торопиться с проверкой, понятно, не собирался.

Расходились спокойно, без особых эмоций, предвкушая хороший поминальный обед в столовой специнтерната «Палестра», что в Битцевском лесопарке. Собственно, некому было искренне и глубоко грустить! Родители Алексея Борисовича погибли в автомобильной катастрофе около десяти лет назад, детьми покойный не обзавелся по причине сильнейшей неприязни к детям, что своим, что чужим, а вдова – Екатерина Федоровна – выглядела как угодно, только не безутешно. Отлично она выглядела, и даже положенный траур лишь подчеркивал ее красоту и молодую свежесть.

Еще до трагических событий, перевернувших ритуальную постпохоронную благость, Крячко успел познакомиться с ней, выразить свои соболезнования и даже договориться о встрече на завтра. Она ломаться не стала, согласилась быстро и легко.

Внешность у Екатерины была, что называется, яркая. Высокая, чуть полноватая, с крупными броскими чертами лица. Волевой подбородок надменно вздернут. Ее темно-русые волосы ложились на плечи крупными кудрями, отчего-то было ясно: нет тут никакой завивки, все от природы. Из-под слегка изогнутых бровей на Крячко внимательно, немного насмешливо глядели большие, глубоко посаженные глаза цвета пасмурного неба. Было в этой женщине что-то неуловимое, вызывающее в памяти портреты Боровиковского и Рокотова.

– Вы, полковник, я вижу, слегка шокированы тем, что я не проявляю особых эмоций, не заламываю рук и не стенаю: «Ах, положите меня к нему!»? – спросила Екатерина Федоровна. – Меж тем все предельно просто: мы с Алексеем уже успели стать чужими людьми. Он, скажу вам откровенно, терпеть меня не мог. Но и разводиться не желал, это ведь на карьере могло сказаться. Почему могло, вам объяснить? Да, вы все верно поняли. Мой папа был бы, мягко скажем, не в восторге.

– Но хоть какие-то предположения у вас имеются? – нейтральным тоном поинтересовался Станислав. – У него были враги? Кто мог желать его смерти?

– Смерти? Да хоть бы и я… – обаятельно улыбнулась вдовушка. – Но не берите этого в голову, полковник. Здесь вам ничего не светит. Вот только боюсь, что помочь вам не смогу. Даже если бы хотела… Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю. А враги у Лешеньки были. Уверена. У такого человека не может не быть врагов. А в чем-то он сам был самым главным своим врагом.

Гуров только головой покачал, выслушав столь интересное сообщение Станислава. Не слишком ли вдова откровенна с милицейским полковником, которого видит впервые в жизни? Подобные психологические нестыковки всегда настораживали Гурова.

– И я решил, – Крячко демонстративно пожал плечами, – ничего не форсировать. Выждать. Хотя бы до завтра. Тем более что разговаривать по душам с подобными особами – это ты лучше умеешь! Кстати, неплохо было бы ознакомиться с ее биографией чуть подробнее. Дабы иметь на руках хоть какие-то козыри. А вскоре мне стало совсем не до мыслей о вдовице Алексея Давиденко. Такое началось…

Началось на престижном кладбище действительно «такое»… Из-за кустов уже пожухшей сирени вдруг показался человек в противогазной маске с обрезанным низом. Как одет? Да стандартно: джинсики, курточка… Никто же внимания специально не обращал, вся охрана, которой было немало, примитивно лопухнулась. Классический эффект неожиданности, бич «секьюрити» любого уровня и черное счастье террористов.

– Словно вынырнул справа от двух больших памятников, – Крячко расстроенно развел руками. – И я тебе скажу, Лева, либо это женщина, либо, что вернее…

– Подросток?

– Как ты…

– Да вот появились у меня некоторые соображения, – очень невесело откликнулся Гуров. – Ох, и непростое заведение эта самая «Палестра»! Но об этом немного позже. Продолжай.

Рассказ Крячко оказался краток. Нечего было особенно рассказывать. Просто на глазах у всех убили человека.

Неизвестный в противогазе сделал короткое, неуловимое движение рукой. И тотчас, пока еще никто не понял, что происходит, пустился наутек. А сегодняшний собеседник Льва Гурова, заместитель и несостоявшийся преемник Давиденко на посту директора специнтерната «Палестра» схватился за грудь и тяжело осел на землю.

Анджей Маркович Сарецкий умер мгновенно, не мучаясь. Железный шип – заточенный гвоздь – пробил ему правый желудочек сердца. Такая смерть милосердна, вот, правда, и спасать от подобных ранений не научились!

В поднявшейся свалке и всеобщей суматохе гнаться за убийцей было без толку: он будто сквозь землю провалился!..

– Итоги у нас вытанцовываются крайне неутешительные, – грустно усмехнулся Гуров. – Имеем два трупа. Мотивы обоих убийств – совершенно неясны. Есть, правда, некоторые соображения… Но пока давай-ка разберемся с вещественными доказательствами, это единственное, что у нас реально в руках. Кстати, есть ведь и третий труп, того самого несчастного солдатика. Сейчас поговорим о твоем визите к военным дознавателям. Но сначала… Эксперты экспертами, однако у нас есть собственные мозги, пора ими пошевелить. А то, что шевелить начнем здесь, у меня на кухне, так это делу не помеха. Напротив! Дома и стены помогают, а сколько всего интересного начиналось на российских кухнях, так не мне тебе о том рассказывать!

Лев придирчиво и внимательно принялся разглядывать три вещи, унесшие жизнь троих человек. Три смертоносных предмета. Два из них были практически идентичны и представляли собой тридцатисантиметровые куски стальной проволоки, остро отточенные на одном из концов и слегка сведенные на конус – для баланса. Каждый из кусков был покрыт неглубокой, но частой спиральной резьбой. Хвостовые концы металлических штырей были слегка расплющены, видимо, для лучшей стабилизации в полете. Хотя сразу догадаться, что это такое, было непросто.

– Это что-то вроде стрел или дротиков, – уверенно сказал Гуров. – Сталь уже идентифицирована экспертизой. Куски сварочного электрода, «пятерки», скорее всего – УОНИ. Их очистили от футеровочной обмазки и слегка обработали на токарном станке. Вот и получились такие убойные штучки. При высокой начальной скорости они в полете кувыркаться не станут, пройдут, как по ниточке. Сопротивления воздуха хватит. Плюс отличная балансировка. У какой-то сволочи неплохая голова и умелые руки.

– Из чего же, по-твоему, их выпускали? – заинтересованно спросил Крячко. – Какая-нибудь пневматика? Следов пороха нет, значит, стреляли «холодным способом».

– Именно так, – согласился Гуров, а затем с сомнением покачал головой. – Пневматика? Что-то вроде духового ружья? Не думаю… Я там, в кабинете, вчерне прикинул силу удара. Чтобы эта стрела пробила череп и вошла настолько глубоко в дубовую панель стенной обшивки… Не меньше полутонны выходит! Это какое же должно быть духовое ружье?! С гаубицу величиной. Совершенно ясно, откуда был произведен выстрел в Давиденко: стреляли с ветки липы, растущей во дворе. Об этой ветке речь еще впереди, но со здоровенным духовым ружьем на нее по-любому не взберешься. Да и целиться очень неудобно было бы. Нет, Стас, здесь использовали что-то компактное, но весьма мощное. И еще: обрати внимание на хвостовые части. Вырезы небольшие видишь? Как нарочно для тетивы предназначено! Лук отпадает по причинам очевидным. У чего еще бывает тетива? Вопрос на сообразительность и эрудицию.

– Это что-то вроде арбалета получается? – несколько удивленно поинтересовался Крячко. – Хм-м!..

– Или самострела, если тебе больше по вкусу русское название. Да, я почти уверен, что угадал.

– Но разве у тетивного оружия хватило бы мощности? – В голосе Станислава явственно слышались нотки сомнения. – Сам же говоришь – с полтонны… Это какое же усилие надо приложить на тетиву? Где ж силы взять?

– А вот здесь ты заблуждаешься, – спокойно возразил Гуров. – Мы же не о луке говорим! Тогда все было бы верно: больше сорока килограмм не вытянешь. Хоть, замечу, и этого вполне хватало! Вспомни, какой разгром учинили английские лучники французским рыцарям при Азенкуре и Кресси. А в случае арбалета усилие на тетиве можно создать, в принципе, любое. Ты же не вручную натягиваешь тетиву, а с помощью специального механизма типа воротка. Пара шестерен с подобранными передаточными числами, и крути ручку, принцип тот же, что у домкрата. Тут пределом будет только прочность тетивы на разрыв, но если взять что-то наподобие рояльной струны… Можно усилие и побольше полутонны развить! Можно и полторы, а это порой страшнее огнестрельного оружия.

Полковник Гуров был совершенно прав! Сейчас люди, окруженные громадным числом огнестрельного оружия на всякий вкус, как-то позабыли в большинстве о страшных смертоносных возможностях, заложенных в тетивное оружие. А ведь луки и арбалеты несколько тысячелетий заливали землю кровью! Оружие это разное и предназначено для разных целей. Преимущество лука в его скорострельности. Опытный лучник за минуту выпускал до десяти стрел. Арбалет, понятно, так быстро не перезарядишь, какие хитроумные приемы ни применяй. В Столетнюю войну поклонники двух этих разновидностей стрелкового тетивного натяжного оружия, что называется, схлестнулись всерьез. Англичане были твердыми приверженцами лука, французы предпочитали арбалеты. Надо ли говорить, каков был результат? Английская пехота несколько раз наголову разбивала французов, численно превосходивших британских лучников чуть ли не вдвое!

Лук – оружие солдата. А вот с арбалетом все не так просто! Это идеальное оружие для бандита и наемного убийцы. В их ремесле скорострельность не так уж важна. Зато классический британский тиссовый лук был почти в рост человека, а вот арбалет можно смастерить совсем небольшим! Зато даже тогда начальная скорость полета арбалетной стрелы – или «болта», как ее часто называют, была такой, что никакие доспехи не спасали. Есть и еще одно важнейшее «зато», коренное и принципиальное преимущество арбалета над луком, о котором и говорил сейчас Лев.

Во всем, что касалось оружия, полковник Гуров был непререкаемым авторитетом. И в теории, которую он знал «от и до», и на практике. Из своего десятизарядного австрийского «штайра» Лев Иванович попадал в спичечный коробок за полсотни метров. Понимающему человеку этот факт о многом скажет! Гуров снобом не был. Он охотно признавал, что, скажем, в рукопашке, не говоря уже о водительском мастерстве, «друг и соратник» его превосходит. Что, кстати, несколько раз спасало им жизнь. Но уж коли речь заходила о чем-то стреляющем!.. Так что Станислав Крячко внимал сейчас Гурову, только что рот не раскрыв. А Лев, оседлав любимого конька, возбудился так, что даже попросил у друга сигарету. По какой-то странной, издавна сложившейся традиции свои Гуров покупать устойчиво забывал, предпочитал одалживаться у безотказного Крячко.

– Тут вот что самое главное, Стас, – продолжал Гуров свою импровизированную лекцию, жестикулируя сигаретой. – Стрельба из лука – это ведь искусство. Этому с детства учили, хоть Конан Дойла перечитай, хоть Стивенсона. Мало того! Чтобы грамотно выстрелить из лука, нужна приличная физическая сила. Иначе получится, как у незадачливых женихов Пенелопы. Помнишь историю с тугим луком Одиссея? Никто, кроме хозяина, натянуть его не мог. За что и поплатились жизнями, все до единого. А вот арбалет ничего этого не требует! Крутить вороток взводного механизма может хоть ребенок, хоть женщина. Прицеливаться совсем просто, тем более – на небольших расстояниях. Вложил в желобок стрелу, нажал на спуск… И кому-то приходит конец. Скажем, господину Давиденко. Или несчастному солдатику.

– Ты что, намекаешь, что в Давиденко стреляла женщина или подросток? – спросил Крячко со вполне ошарашенным видом. – Н-ну, дружище, тебе фантазии не занимать!

Лев Гуров только печально усмехнулся:

– Где ж тут намеки? Я считай что прямым текстом. Помнишь, я упоминал про ветку липы, с которой стреляли по Давиденко? Так вот, взрослого мужчину она бы не выдержала, обломилась бы! Я проверил. Подростка лет пятнадцати-шестнадцати – сколько угодно! И я склоняюсь именно к такой версии. Женщина? Возможно. Но… Не похоже! Слишком не женский тип преступления. Они убивают по-другому. Как организатора я еще могу допустить некую неизвестную даму, но не как исполнителя. Какой-то шустрый юноша постарался.

Гуров поднялся, шире распахнул форточку. В лицо ударило влажным ночным сентябрьским холодком.

– Разве не ты говорил, что убийца Сарецкого напоминал подростка? – продолжил он.

– Или женщину, точнее, девушку, – упрямо возразил Станислав. – Противогаз же, пойди разбери! Впрочем, о противогазе разговор особый. Как о ветке твоей знаменитой.

– Вот теперь пришла пора полюбоваться предметом, которым отправили в мир иной Анджея Марковича Сарецкого. – Гуров внимательно посмотрел на Станислава. – Что это такое, как ты думаешь?

Перед сыщиками лежала небольшая дюралевая трубка, сантиметров десяти в длину. Больше всего она напоминала обрезок лыжной палки, да, скорее всего, им и была. В один из концов трубки аккуратно залили свинец, а в застывающий свинец вколотили обычный строительный гвоздь. Затем шляпку гвоздя спилили, а получившийся пенек заострили.

– Я не думаю, я знаю, – мрачно отозвался Стас, доставая очередную сигарету. – Такая вот штуковина называется «убиенька». Классно, кстати, сделана! Кустарно их лепили из игрушек «ванька-встанька», тоже вот так забивали гвоздь вниз и затачивали. Колымское изобретение, там расконвойники вовсю такими баловались. Если бросить с достаточной силой и сноровкой, то на пяти метрах пробивает дюймовую доску. Страшная вещица!

– Ага. Вот-вот, – кивнул Гуров и ласково, вкрадчиво спросил: – А ты не запамятовал, что «убиеньками» баловались все больше на малолетке и около? Да, Станислав Васильевич, интересная картинка получается. А уж учитывая то, что я сегодня скачал про детище господина Давиденко, про знаменитый специнтернат… Опять же, все по порядку. Рассказывай про визит в прокуратуру. Дойдет дело и до «Палестры».

– Устал я, Лев, – пожаловался Крячко. – Второй час ночи. Даже водки почти не осталось. А с визитом что? Глухой «висяк», как и предполагалось, и не больно-то они хотят этим делом заниматься. Эка невидаль – солдатик погиб! Вот если бы столь нетрадиционным способом пару генералов замочили… Привез я ихнюю «стрелку», хоть не слишком хотели отдавать, пришлось на Орлова ссылаться. Вот она, перед тобой. Что это такое, ты мне объяснил очень популярно. И что дальше? Другой информации – полный ноль. А разговаривать с этими напыщенными болванами, для которых главное – не дело, хоть в ведомости за зарплату они расписываться не забывают! – а чистота мундиров… Это без меня. Ах да! Выяснил я, что пропало на том складе. Несколько комплектов офицерских защитных костюмов Л-2. Ящик с десятью противогазами, даже не самой последней модели. Но, что самое неприятное, из-за чего вояки хоть вяло, но шевелятся, – два баллона с фосгеном и баллон с хлорцианом. И еще несколько десятков газовых гранат со слезогонкой. Мне никто не смог вразумительно объяснить, зачем эта отрава вообще хранилась там со времен Отечественной войны. Вроде как в учебных целях. Чтобы было что дегазировать. Спасибо еще, что не какая-нибудь нервно-паралитическая дрянь, наподобие зарина или VХ. Кто и на кой черт спер химическую отраву?!

Гуров, выслушав сообщение Крячко, мгновенно насторожился. Даже глаза от возбуждения заблестели!

Наверное, что-то подобное ощущает собака, берущая горячий след. А след-то был каким еще горячим!

– Станислав! – сказал он звенящим от возбуждения голосом. – Неужели ты не видишь связи? Убийца Сарецкого на кладбище был ведь в изуродованном противогазе! Не из того ли этот противогаз ящика?! Какие тут, к лешему, совпадения, не бывает таких совпадений! Но если тебе этого мало, то вот еще один примечательный фактик. Сегодня я, когда пролистывал в присутствии Сарецкого диссертацию Алексея Давиденко, обратил внимание на два ксерокопированных листочка. Вот, изволь!

Лев протянул Крячко те самые два листка, достав их из пухловатого томика. Станислав бегло проглядел содержание и присвистнул. Сонливость с него сняло как рукой.

– Лихо! – прокомментировал он. – Мало того, что под грифом «ДСП» Минобороны, так еще и название завораживающие: «О мерах особой безопасности при применении боевых ОВ. Памятка для сержантского состава. Фосген». Это, надо понимать, и про хлорциан где-то имеется в бумагах покойного педагога нечто сходное. И какова же тема диссертации господина Давиденко, что в ней столь интересные бумажки обнаруживаются?

– «Подростковая агрессивность и способы ее канализации в социально позитивное русло», – рассмеялся Гуров. – Замечу, кстати, что работа весьма нестандартная. Судя по тому, что я успел прочесть. Покойный был редкостной сволочью, но человеком большого ума и таланта. И такое случается. Чаще, чем хотелось бы! Ознакомишься еще, оно того стоит. Но как тебе очередное совпадение?!

– Да морозом по коже, – мрачно отозвался Крячко. – Явно есть здесь какая-то скрытая связь, и очень она мне не по нраву. Кто-то и зачем-то грабит склад батальона химзащиты, убивая часового. А затем тем же способом убивают человека, который почему-то интересуется вещами… ему явно не положенными! Бог мой, оторопь берет, когда представишь, что можно натворить в столице, имея в распоряжении боевые ОВ! Слезогонки – и той за глаза хватит. Но при какой холере здесь канализация?! В названии работы этого хрюнделя?

– Это ты, Стас, темный! – хмыкнул Гуров. – Данный термин использован по назначению и ничего общего с дерьмом не имеет. Всего лишь отведение чего-то куда-то. Учили же тебя латыни на юридическом! Хотя, знаешь ли, судя по ряду моментов, к своим воспитанникам и подопечным Алексей Борисович относился именно как к дерьму. Возможно, за дело. Я тут поработал с некоторыми нашими – и не только нашими! – базами данных. Уж больно мне стало любопытно: что за специнтернат такой завелся в Подмосковье?

– И сейчас ты со мной собранной информацией поделишься, – грустным голосом сказал Крячко. – После чего спать я точно не смогу! От переживаний. Эх, сыскарская доля злая – ни ночи тебе, ни выходных!

Гуров снова только усмехнулся. Уж он-то знал Станислава, как никто, и видел: «друга и соратника» зацепило не на шутку. Любая творческая работа – а работа настоящего сыщика – творчество! – в чем-то сродни алкоголизму, будучи, понятно, неизмеримо благороднее по своей нравственной основе. Но, как алкоголика запой, писателя, художника, сыщика безудержно и беспощадно захватывает очередной роман, полотно, расследование… И становится ни до чего. Поесть часто забываешь!

Глава 4

…Когда полковник Гуров называл покойного Алексея Борисовича Давиденко редкостной сволочью, он был очень недалек от истины. Конечно, о покойниках или хорошо, или никак, но даже в ближайшем окружении директора «Палестры» бытовало сходное мнение. Впрочем, в уме, трудолюбии и подлинно бульдожьей хватке Алексею Борисовичу никто не отказывал, тут Лев опять же попал в «десятку». Просто Давиденко был начисто лишен каких бы то ни было моральных тормозов, а в таких случаях ум, воля и трудолюбие становятся качествами опасными.

Ум и редкостная наблюдательность проявились у Давиденко очень рано! Чуть ли не с первого класса маленький Алеша стал задумываться: что делает человека лидером, что дает власть над другими людьми, над теми же соучениками? И к окончанию школы, внимательно наблюдая и сопоставляя, он пришел к важным выводам!

Прежде всего Давиденко обратил внимание на жесткую – чтобы не сказать жестокую! – иерархичность коллектива подростков. Тогда такое понятие, как «дедовщина», пришедшее из армейской среды, было у всех на слуху и подробно обсуждалось в прессе, на телевидении, словом, везде и всюду. Как же! Бич нашей армии! Тогда же стало значительно больше известно о нравах и порядках в местах лишения свободы. Общественное мнение было шокировано… А вот молодой Алексей Давиденко – нисколько! Он решил для себя, что нет никаких принципиальных различий между поведением и самосознанием зэков на зоне, солдатиков стройбата и его собственных одноклассников. То же подавление слабых, те же издевательства над ними. Разве что формы помягче, хотя это как сказать! Мало того, уже тогда, на школьной скамье, Алексей пришел к мысли о том, что коллективом подростков очень легко управлять! Если хорошо изучить его, сформировать рычаги воздействия. И повернуть такой коллектив можно практически в любую сторону, ибо – по мысли Давиденко! – никаких сдерживающих факторов у современного подростка нет и быть не может, им просто неоткуда взяться в российской действительности.

Во многом он был совершенно прав, и остается только удивляться, как такие мрачные мысли пришли в голову этого вполне успешного юноши из очень и очень благополучной семьи.

Нравственные границы, отделяющие человека от злобного питекантропа с дубиной, оказались такими хрупкими! Моральные ограничения, освященные опытом тысячелетий, законами, обычаями, традициями, религией, в конце концов в одночасье ухнули в бездонную пропасть жадности и голого холодного утилитаризма. Как и не было их никогда!

И обвинять россиянам в таком непотребстве некого, кроме самих себя! Сколько можно кичиться особенностями «загадочной русской души» и некой маловразумительной «духовностью», якобы изначально присущей России? Ладно, допустим, что духовность есть. Позвольте спросить: где ее результаты?

Так до чего в конце концов допрыгались? Нет, на что напоролись – это невооруженным глазом видно. Извечная борьба – точнее, грызня! – за сытную кормушку и мягкое руководящее кресло. На фоне крутых иномарок, умопомрачительных коттеджей «новых русских» и прочих «разных шведов», на фоне ободранных стен школ и голых больничных матрасов.

Напоролись по самое «не могу». А вот за то ли боролись?

Когда нет нормального настоящего, вспоминается великое прошлое и мечтается о прекрасном будущем. Чем мы и занимаемся.

Вот всю эту моральную и психологическую ситуацию, сложившуюся в нашем обществе, прекрасно осознал выпускник средней школы Алексей Давиденко. И твердо решил использовать ее для достижения собственного жизненного успеха. Понятие об успехе было у Алексея достаточно традиционным: деньги и власть. Причем власть он ставил скорее на первое место.

Учился Давиденко превосходно, окончил школу с золотой медалью и с легкостью поступил в педагогический институт. В его жизненных планах педагогическое образование играло немалую роль, хоть детей и подростков сам недавний подросток Давиденко терпеть не мог. Однако специализировался он именно по психологии подростков, причем тех, которых принято называть «трудными». Такая специализация тоже входила в его планы. Затем была аспирантура, легкая и успешная защита диссертации. Давиденко переработал массу статистического материала, в том числе и закрытого, и сделал для себя еще один неожиданный и важный вывод, который оказал самое серьезное влияние на его дальнейшую судьбу.

Почему-то считается, будто большинство малолетних правонарушителей и тех, кто еще не нарушил закон, но стоит на грани этого, происходят из семей малообеспеченных, неполных, словом, тех, что считаются неблагополучными. Так вот, ничего подобного! Возможно, так оно и было когда-то, но только не сейчас. Напротив, среди «трудных» подростков весьма велик процент детей из очень даже хорошо обеспеченных семей, где отец отнюдь не алкоголик, а преуспевающий бизнесмен или политик, а мать, допустим, популярная эстрадная звезда. Если подумать, то этому можно найти несложное объяснение. Прежде всего в неблагополучных семьях дети – если это нормальные и неглупые дети! – получают нечто вроде прививки, приобретают иммунитет против некоторых человеческих пороков. Если сын каждодневно видит до безобразия пьяного отца, то весьма вероятно, что у него появится отвращение к пьянству и от водки он станет шарахаться, как от огня, дабы не повторить жизненный путь непутевого родителя. Если в семье каждый вечер скандалы с мордобоем, причем перепадает и детям, то вряд ли они с восторгом будут относиться к насилию и размахивать кулаками от скуки. Это, конечно, не абсолютное правило, но резон в подобных рассуждениях просматривается!

А вот сытых, прекрасно одетых и вполне благополучных подростков часто начинает тянуть на что-нибудь «остренькое», на приключения и сомнительные подвиги!

В юности психически нормальный человек всегда несет заряд органического, природного оптимизма. Жизнь воспринимается в духе Буратино: молодому человеку кажется, что впереди его ждут захватывающие приключения, примечательные события, перемены к лучшему и многое другое в том же радостно-телячьем духе. И только приобретя некоторый печальный опыт, неоднократно приложившись на жизненном пиру физиономией об стол, он с грустью начинает осознавать, что перемены к лучшему – скорее исключение, чем правило. Только часто бывает поздно!

Кроме того, дети «новых русских», крупных политиков и прочих хозяев современной жизни обычно бывают избалованы и некритичны по отношению к себе и окружающим. Они не привыкли к преградам, у них же всегда и все есть, вплоть до птичьего молока, всегда и все получается. Поэтому преграды с пути надо сметать, не задумываясь о возможных печальных последствиях, не считаясь с интересами других людей и законом. Ничего! Если что не так, то вмешается всесильный папа с деньгами и властью, он вытащит из любых неприятностей.

Обычно так и получается. Но… не всегда!

«Совсем не всегда! – думал Алексей Давиденко. – Иногда непутевое чадо влетает в такую историю, что вытащить из нее становится весьма проблематично, даже обладая очень большими возможностями, деньгами и весом. „Ворошиловский стрелок“ Говорухина – все же преувеличение! Мне ли не знать… Кроме того, у каждого „всесильного папы“ есть свои враги и конкуренты, которые рады любой возможности если не утопить его, то основательно макнуть головой в помои. И если шустрый отпрыск такого могучего родителя вляпывается в грязь, то это стараются использовать на всю катушку! Хотя бы через СМИ… Так почему бы такому „папе“ немного не помочь?»

Именно тогда у Алексея Борисовича Давиденко зародилась идея элитного специнтерната «Палестра»! Но идея эта так бы и осталась идеей, а то и ушла бы в чужие руки: кто такой был в то время Давиденко? Двадцатипятилетний кандидат педагогических наук, которых в Москве, как на помойке кошек… Помог случай и знаменитая хватка Алексея Борисовича.

С двадцатилетней тогда Екатериной Загребельной, студенткой искусствоведческого факультета одной из престижных и новомодных московских академий, Алексей познакомился чисто случайно, на одной из презентаций. О том, кто ее отец, он узнал в первый же вечер знакомства. А на второй вечер уже затащил Катюшу в постель. Сложностей это не представило никаких, еще неизвестно, кто проявлял большую инициативу. Катюша вообще отличалась редкой любвеобильностью и опытом в отношениях с мужским полом. Потом, уже прожив с ней около двух лет, Алексей презрительно называл супругу «постельной акробаткой» и не раз говорил, что любая подъездная шлюха разборчивей в своих связях с мужиками. Надо сказать, у Давиденко имелись все основания считать так: рога ему Екатерина Федоровна наставляла развесистые, начиная с первого года супружеской жизни.

Но и тогда, шесть лет назад, репутация дочки Федора Андреевича для Давиденко секретом отнюдь не была: о ее амурных похождениях усиленно судачили все, кому не лень. Однако дело в том, что и для папаши любвеобильной Катеньки эта репутация не оставалась тайной и серьезно его беспокоила! И Федор Андреевич поставил дочке жесткое условие: срочно выходи замуж, а уж потом – черт с тобой! – твори, что тебе заблагорассудится. А то, мол, отца позоришь, на меня уже пальцем показывают – какую доченьку воспитал.

В одну из их бурных ночей Катенька со смешком проболталась Алексею о таком требовании грозного папы и полушутя заметила, что за Алексея она, пожалуй, пошла бы. Он хоть не урод и не такой зануда, как другие. Да и квартира у него есть.

Точно! Была у Алексея хорошая трехкомнатная квартира, доставшаяся ему от родителей, двумя годами ранее погибшими в автомобильной катастрофе.

В ту ночь Алексей промолчал, но сделал в памяти основательную зарубочку на будущее. А будущее не замедлило воспоследовать: через месяц в крайне неприятную историю с тяжелым криминальным душком влип младший брат Екатерины, четырнадцатилетний Геннадий Федорович, редкостный оболтус и папин любимец. Он был сводным братом Екатерины, с ее матерью Загребельный давно развелся. О художествах братца Екатерина уже рассказывала Давиденко, но на этот раз он перешел всякие границы!

Было ли там групповое изнасилование? Гуров, когда просматривал соответствующие материалы после разговора с Анджеем, склонялся к мысли, что да, было! Принимал ли в нем участие непутевый отпрыск Загребельного? Это вариантно, пойди теперь узнай. Может, и впрямь только «рядышком стоял», потерпевшая ничего толком сказать не могла, ей сразу на голову юбку завернули. Но двое парней постарше однозначно отправлялись на нары, а вот с Геннадием все обстояло чуть иначе. Тут, скорее всего, можно было отделаться условным сроком. Но в любом случае отпрыска надо было отмазывать и прятать куда-то подальше, хотя бы от назойливого внимания падких на скандал журналистов. Которым недруги Федора Андреевича уже нехило отстегнули за соответствующий репортажик о нравах в семействе Загребельного. Чтобы там и Катюшино распутство помянуть, и прочие ароматные вещи!

Есть такая особо похабная порода среди журналистов и прочих пахарей тучной нивы массовой информации, специализирующаяся на обливании помоями. Кого? А за кого заплатят, того в дерьмо и макнут. Выгодное, кстати, занятие! Мало того, что в кошелек нехило капает, так ведь и репутация соответствующая нарабатывается, тебя бояться начинают.

Вот тут Алексей Борисович, чуявший конъюнктуру как мало кто, на подсознательном уровне, мигом согласился на матримониальные предложения своей любовницы. Прекрасно осознавая, кого он собирается брать в жены, и не испытывая к «избраннице» даже подобия нежных чувств. Но такой момент терять? Дураком надо быть законченным! Париж стоит обедни, а дальше – видно будет! А вот ситуацию с братцем… Грех не использовать! Вдруг это и есть шанс, который выпадает единожды?!

И Катюше деваться было некуда: скандал вокруг их семьи набирал обороты, отец зверел, требуя ее немедленного замужества. Иначе снимет с довольствия, а зарабатывать на роскошную жизнь сама Катюшенька не привыкла. И привыкать не собиралась. Так чем, скажите, этот тип хуже всех остальных? Не дурак, в постели что-то умеет… Решено: готовьте кольца обручальные! А верность ему хранить, так она не Пенелопа и не Ярославна, перебьется. Понадобится – переиграем. В своей способности переиграть любого мужчину на любом поле Екатерина Федоровна была уверена стопроцентно. Стоит заметить, ничего похожего не только на любовь, но хотя бы на искреннюю симпатию не испытывала к возможному супругу и Катенька. Эта пара стоила друг друга.

Так что на первую, самую важную, встречу с Федором Андреевичем господин Давиденко заявился уже в статусе жениха его дочери, а это, согласитесь, не так уж мало значит и дает право обсуждать некоторые проблемы «по-родственному». Давиденко, само собой, навел подробнейшие справки о будущем тесте, благо недостатка в информаторах не ощущалось. Ну что сказать? Не слишком хорошо об этом человеке отзывались…

Из тех, кого, по народному выражению, «не любят стар и млад, заплюют сестра и брат», – таково было общее мнение.

Но как раз это Алексея совершенно не смущало. Все лучше, чем твердолобый идеалист с ясным взглядом, вот с таким точно каши не сваришь! А с таким вот прожженным прагматиком – отчего же…

Федор Андреевич не был хорош собой: низкого роста, тучный, с лицом, напоминавшим морду старого умного бультерьера.

Кожа лба ноздреватая, в крупных порах, иссеченная глубокими морщинами. Глаза блеклые, слезящиеся, какого-то неопределенного цвета. Словом, не Аполлон. Но вот значительность, сдержанное внутреннее достоинство чувствовались в Загребельном сразу же.

…Умный человек, не обремененный избытком совести, да к тому же облеченный некоторой, надо сказать немалой, властью, живет не по правилам, а по исключениям. Кстати, в блатной среде это называется «по понятиям». Забавно, что «выразители народных интересов» и крестные отцы нашего криминала демонстрируют в этом вопросе трогательное единство, схожи, как братья-близнецы: плевать они хотели на закон. Зигзагом с Марса. «Понятия» этим хозяевам жизни как-то ближе.

Именно таким человеком был Федор Андреевич Загребельный. И выгоду предложений своего будущего зятя он понял сразу же.

Что же конкретно предлагал Алексей Давиденко? Создать особое, ни на что не похожее учебно-воспитательное учреждение закрытого типа. Пока только для юношей, а дальше – видно будет! Для таких вот оболтусов, типа шкодника Геннадия. Под патронажем сразу трех министерств – МВД, Минюста и Минобразования. По словам Давиденко, должно было получиться что-то вроде странного гибрида Царскосельского лицея, российского Оксфорда и Суворовского училища. Не для всех! Обучение – платное, плата очень высокая, да еще необходимо направление от одного из упомянутых министерств. Специнтернат. Режим – самый строгий! Но это же не колония для малолеток, не так ли?

– Тех, кто совершил серьезные преступления, таким вот способом не спасешь, – растолковывал свою идею Давиденко. – И не надо! Разве только родители очень расстараются… Но представьте, сын, скажем, министра или крупного промышленника, финансового магната, преуспевающего политика связался с дурной компанией. Наркотики, доступные девочки, пьянки-гулянки, картишки по-крупному. Криминала пока нет. Но он вот-вот будет! Ясно, что до добра это не доведет! А слушки уже пошли… И в элитной школе, где учится непутевый сынок, на него начинают посматривать косо, как на паршивую овцу, что может все стадо испортить. И папаше прозрачно намекают, что пора предпринимать строгие и действенные воспитательные меры. А что он может, пресловутый папаша?! Он же не специалист, он в совсем других вещах разбирается, а не в подростковой психологии! Ремня всыпать? Э-э, современному подростку не больно-то всыпешь, он сам всыпет кому хочешь. Но сына отец любит! И что ему делать? Дожидаться, пока его отпрыск не натворит что-то по-настоящему серьезное, угодит под суд? И вот тут-то на помощь приходим мы. Пусть помещает своего непутевого сыночка в наш специнтернат. Да, за весьма высокую плату! Почему за высокую? Потому что условия содержания будут идеальные! Мы подберем штат самых лучших учителей и воспитателей. Сам я – специалист в области подростковой психологии, знаю еще пару отличных педагогов, скажем, моего бывшего научного руководителя. Мы создадим отличные условия для занятий спортом, мы оборудуем самые современные компъютерные классы, музыкальные и художественные студии, все, словом, чего только душа подростка пожелает. Но! От своей дурной компании он будет отрезан. Он попадет в условия достаточно жесткого режима. Ни о каких наркотиках и выпивке речи быть не может. И через год-другой счастливая семья получат свое чадо. Уже… – как бы точнее выразиться? – в подкорректированном виде.

– Хм-м, – задумчиво отозвался Федор Андреевич, – и одним из первых постояльцев вашего специнтерната должен стать мой Генка? Вообще говоря, идея неплоха. Она даже коммерчески привлекательна, и мне это нравится. Я считаю, что любое серьезное дело должно приносить доход! Только вот понравится ли подросткам, что их, по сути, засадили в клетку, пусть позолоченную?

– А кто ж их спрашивать-то будет? – ласково ответил Давиденко.

– А не побегут? – с сомнением покачал головой Загребельный. – Или решетки на окнах и прочие тюремные прелести? Как-то это превентивным заключением отдает!

– Куда им бежать? Бомжевать на вокзалах? Так они ж из элитных семей, они к такому образу жизни непривычны, они его боятся. Так что никаких решеток. Если и побегут, то один-два. Остальные быстро поймут, что у них нет разумной альтернативы.

Про себя Алексей Борисович жестко усмехнулся. Его идея имела двойное дно, и он был уверен: от него не побегут! Но раскрывать эти свои карты он не собирался. По крайней мере – пока.

– А откуда ваша предполагаемая клиентура узнает о существовании такого оригинального учебного заведения? – спросил Федор Андреевич. – Не рекламу же в газетах давать, мол, принимаем на интернатуру с коррекцией поведения молодых оболтусов из богатых и влиятельных семейств. Тема слишком деликатная.

– Здесь я рассчитываю на вас, – слегка поклонился Давиденко. – В тех кругах, где вы вращаетесь – а другие меня не интересуют, – все и всех хорошо знают. Я выскажу следующую гипотезу, которая так часто подтверждалась на практике, что может претендовать на ранг теории: у каждого человека в шкафу имеется скелет. И чем выше пост занимает государственный служащий, чем крупнее бизнесмен, чем перспективнее политик, тем больше у него оснований поплотнее запирать дверцы шкафа. А мы как раз и собираемся помочь этим почтенным людям запирать их плотнее, не так ли? Пустите слух, отзовитесь о моей инициативе положительно, и разойдется кругами по воде. Да через год работы к нам очередь будет стоять!

– Это, пожалуй, верно, – задумчиво отозвался Загребельный. – Знаю я несколько очень серьезных людей как раз с такими проблемами, что вы обрисовали. Но ведь нужна лицензия, не говоря уже о том, что необходимо вложить немалые средства. Почему вы думаете, что на министерском уровне вам пойдут навстречу? И даже если пойдут, кто даст деньги? Снова рассчитываете на меня?

– А на кого же еще? – сказал Алексей Борисович с подкупающим и обаятельным цинизмом. – Мы вроде собираемся стать родственниками… Или как? Ведь вы не против того, чтобы я женился на вашей дочери?

Федор Андреевич рассмеялся частым, дробным смешком. Здоровый цинизм в людях он ценил, потому что сам был прожженным циником.

– Вы намекаете на то, – добродушно спросил он, – что ваше решение жениться на Катюше – часть сделки? Что вы хорошо представляете, на ком собрались жениться? Если представляете, то вы – мужчина отважный… А вы мне нравитесь, молодой человек. Из вас, похоже, выйдет толк! Что касается Катюши, то она мне хоть и дочка, но…

Он горестно покачал головой, подмигнул Давиденко:

– Вы в реинкарнацию верите? Переселение душ, если по-простому. Нет? Зря. Я – верю. Так вот, в прошлой жизни Катюша, возможно, была человеком. Но сейчас… – Он замолчал, подбирая достойные эпитеты для характеристики собственной дочурки.

Характеристика получилась краткая, но емкая: «ползучая подколодная змеюка».

Последующие события показали, что характеристика, которую Федор Андреевич Загребельный дал дочурке, оказалась на диво точной! Хотя, справедливости ради, стоит вспомнить известную пословицу про яблочко и яблоню, потому как сам папаша был фрукт еще тот…

Однако самым важным результатом разговора двух будущих родственников оказалось то, что они друг другу понравились. Рыбак рыбака видит издалека. И в результате абстрактная идея Алексея Борисовича начала обретать плоть и кровь, воплощаться в жизнь, да как еще стремительно! Загребельный нажал на все педали и рычаги, лицензия была получена в сказочно короткие сроки, Давиденко шли навстречу буквально все. Чиновники, которые поумнее, быстро сообразили, что иметь такой вот образцово-показательный специнтернат – дело выгодное! Мало ли что… Комиссия какая международная по правам подростков или что-то аналогичное… Что им показывать? Ну не Ново-Алексинскую же колонию для несовершеннолетних, тогда всю комиссию точно кондрашка хватит, в полном составе. А тут будет такое вот замечательное заведение, не просто европейских стандартов, а поднимай выше! Вот, дескать, как мы умеем!

Появились и немалые деньги. Загребельный, обычно весьма прижимистый, не пожадничал на этот раз, да еще нашел несколько богатых спонсоров, отпрыски которых были как две капли воды похожи на его непутевого сыночка и неминуемо должны были пойти по его дорожке. В Битце был куплен трехэтажный особняк, быстро провели ремонт, построили подсобные помещения. Свежеиспеченный супруг Катюши в это время, не слишком много внимания уделяя молодой жене, мотался по Москве, висел на телефоне: набирал штат. Случайные люди Алексею Борисовичу были не нужны! Словом, поставив на Федора Андреевича, Давиденко не прогадал. Несколько позже выяснится, что и тот не прогадал, поставив на Алексея Борисовича и поддержав его. Так что прошло каких-то пять месяцев с момента исторического разговора, и специнтернат был готов к приему своих первых питомцев. И что же? Пусть не очередь, но двадцать человек в две возрастные группы – младшую, от двенадцати до пятнадцати, и старшую, от пятнадцати до восемнадцати, – набрали без особого труда. Именно из того контингента, о котором говорил Алексей Борисович: сынки крупных бизнесменов и политиков. Некоторым желающим еще и отказать пришлось: не тот калибр, а марку заведения нужно держать с самого начала. Высокая – полторы тысячи долларов за месяц! – плата за содержание никого не отпугнула, напротив, вызвала почтительное уважение и уверенность: раз собираются брать такие деньги, значит, дело будет поставлено серьезно, а не абы как! Характерная, кстати, особенность менталитета нынешних «хозяев жизни».

…Вот так на свет и появилось уникальное воспитательное? образовательное? исправительное? – все вместе! – заведение. По предложению директора, Алексея Борисовича Давиденко, назвали специнтернат загадочным и красивым греческим словом «Палестра». Что оно значит, никто, кроме директора и его заместителя по воспитательной работе Анджея Марковича Сарецкого, толком не знал! Однако, что к чему, быстро поняли все, весь педагогический персонал. А кто не понимал, те надолго в «Палестре» не задерживались.

Глава 5

– Вот такие сведения я насобирал про эту «Палестру», – устало закончил Гуров. – Более чем любопытное заведение. К настоящему моменту там сорок человек воспитанников. И мне представляется крайне важным ознакомиться с их личными делами. Да и вживую встретиться было бы неплохо! Скорее всего, я сегодня этим и займусь. Но сперва – встреча с безутешной вдовушкой. Ты как договорился с ней? Где и когда? Не повесткой же ее вызывать, нет к тому пока что оснований.

– Да никак толком не договорился, – с досадой сказал Станислав. – Она просила позвонить ей утром на мобильник, мол, прояснит свои планы на среду и сообщит нам, когда и где сможет с нами встретиться. Давить на нее у свежей могилки я посчитал неэтичным. Кроме того, ты уж мне поверь, эта дама не из тех, на которых имеет смысл давить! Придется сыграть по ее правилам.

– Придется… – задумчиво повторил Гуров. – Что ж! Сыграем. Тем более что утро – вот оно, уже наступило. Мы с тобой всю ночь проболтали. Без особых, увы, результатов. Ни четких версий случившегося, ни строгого плана дальнейшего расследования. Я сейчас кофе сварю, попьем для поднятия тонуса, подождем с часик и позвоним Екатерине Федоровне.

Да! За окошком уже отгорел яркий сентябрьский рассвет, осеннее небо над столицей наливалось пронзительной синевой наступающего дня. Погода обещала быть великолепной, в этом году бабье лето в Москве выдалось просто на удивление. А то, что друзья просидели всю ночь напролет, так это не первый был случай в их практике. И наверняка не последний.

Лев пошире раскрыл форточку, впуская струю свежего осеннего воздуха в пропитанную табачным дымом атмосферу кухни. Затем он достал медную турку на длинной ручке, и через несколько минут устало зевающий Крячко ощутил божественный аромат свежесваренного «Сантоса». Как и его шеф, генерал Петр Орлов, Лев Гуров не слишком жаловал растворимый кофе, как бы тот ни назывался. Лев ловко соорудил несколько бутербродов, разлил кофе по чашечкам и улыбнулся «другу и соратнику»:

– Сейчас, сыщик, тебе станет немного веселее. Я же знаю, что на голодный желудок у тебя мозги хуже работают. У меня, кстати, тоже. Давай так: пока едим, о делах ни полслова. Я сейчас еще музыку хорошую поставлю. А уж потом, когда отдохнем чуток, вернемся к нашим баранам и прикинем планы на сегодняшний день.

Хорошей музыкой в представлении полковника Гурова оказался Бернстайн – «Age of Anxietu» – «Время желаний». Вообще с тех пор, как Лев Гуров женился на Марии Строевой, та приобщала мужа к серьезной симфонической музыке, исправляя его, по выражению Марии, «вульгарные» вкусы, и вполне в этом преуспела. Итак, магнитофон издавал прекрасные звуки музыки Бернстайна, друзья-сыщики сосредоточенно жевали, в окно гуровской кухни весело светило сентябрьское солнышко… Благодать! Только вот на краю стола, портя все это благолепие, так и лежали три страшных предмета, унесшие жизнь троих людей, как бы напоминая: дело только начато, преступник – или преступники! – на свободе, и кто может быть уверен в том, что жертв больше не будет?

– Я предлагаю следующую схему наших дальнейших действий. – Гуров благодарно кивнул, принимая от Станислава очередную сигарету. – Сейчас я созваниваюсь с Екатериной Федоровной и договариваюсь о встрече. А вот после того, как я с ней побеседую, я навещу знаменитую «Палестру» и пообщаюсь по душам с тамошними воспитанниками. Можешь считать меня хоть фантазером, хоть кем угодно, но меня не оставляет мысль, что две последние смерти – дело рук кого-то из них. А может быть, и смерть солдатика. Кстати, на «убиеньке» отпечатков дактилоскописты не обнаружили?

– Нет, – развел руками Крячко. – Сейчас все умные стали, сериалы по ящику смотрят и Маринину со Степановой читают. Так что преступник был в перчатках, это очевидно. Однако есть один интересный момент! Перчатки-то были шерстяные! Поэтому на рукоятке, на стержне этой пакости, остались микроворсинки шерсти, крохотные такие волоконца. То есть если каким-то чудом мы эти перчаточки найдем, то экспертиза без труда сможет подтвердить их идентичность. А где перчатки, там и хозяин, нет?

Гуров с явным сомнением покачал головой: пойди найди те перчатки! Если убийца не дурак, то они уже благополучно сгорели. Да и даже если бы нашли, что с того? Слабо как-то прослеживается дальнейший путь от перчаток до того, на чьих руках они были надеты. Хотя… В их теперешнем положении нельзя пренебрегать ни малейшим шансом. Так что и перчатки поищем, куда ж мы денемся!

– А вот тебе еще информация к размышлению, – продолжал Станислав, – относительно убийства на кладбище. Я сам момент броска «убиеньки» видел только мельком, краем глаза. Не ожидал, знаешь ли, подобных поганых сюрпризов. Но! Процентов на девяносто я убежден, что убийца бросал свою снасть с левой руки. Это неплохо бы у трассологов и баллистиков уточнить: место, откуда он «убиеньку» метнул, известно, его положение – тоже, равно как и положение трупа. Угол, под которым заточенный гвоздь вошел в тело Анджея Сарецкого, почти прямой. Сильный, убойный бросок можно осуществить только одним способом, вот, посмотри.

Крячко взял смертоносный обрезок лыжной палки с железным шипом на конце, отвел руку со свисающей шипом вниз «убиенькой» к бедру, а затем сделал резкое движение по дуге, направленной вперед и вверх.

– Да знаю я, знаю, – отмахнулся Гуров. – И мысль твоя мне ясна: если поставить такой вопрос, то грамотный эксперт без особого труда определит, какой рукой был произведен бросок. Все верно. Значит, возможно, что преступник – левша. Это здорово бы нам помогло. Эй, дружище, прекрати размахивать этой пакостью! Выпустишь случайно из руки – мебель мне попортишь, а то и пришьешь ненароком собственного начальника.

Крячко расхохотался, но смертоносное оружие послушно положил на место. Ведь вот придумают же люди такую гадость!

– А мне чем прикажешь заняться? – спросил он, слегка усмехаясь. – Вряд ли ты отправишь меня домой отсыпаться, знаю я тебя, мучителя, рабовладельца и плантатора. Да я бы и сам не уснул после столь интересных ночных разговоров. Так что давай, ставь задачу.

– Поставлю, – кивнул другу Гуров, – и очень серьезную. Ты отправишься в управление, к компьютерщикам, а конкретно – к Диме Лисицыну. Пусть бросает все остальные дела и подключается к нашему расследованию.

Молодой, но безумно талантливый капитан Дмитрий Лисицын, сотрудник группы обработки электронной информации, был добрым приятелем Гурова и Крячко. В управлении к нему все относились с неизменной симпатией. Это был человек скромный, порой до застенчивости, и сдержанно-остроумный. Иногда Лисицын казался несколько чудаковатым. Подлинный ас в своей области, блистательный программист, он уже не раз помогал сыщикам в расследовании самых хитрых и запутанных дел. Лев Иванович и Станислав Васильевич пользовались у Дмитрия безоговорочным и восторженным уважением, он восхищался этими людьми, их сыскным талантом и оперативным мастерством. Поэтому был у Гурова и Крячко своего рода приоритет: безо всяких приказаний сверху, от генерала Орлова, Лисицын считал их запросы самыми важными и помогал сыщикам не за страх, а за совесть.

– Есть у него такая хитрая программка, – задумчиво продолжал меж тем Лев, – «пересечение множеств». Впрочем, ты же с ней уже несколько раз сталкивался, и работали вы с Димой исключительно успешно. Загрузите все данные по персоналу «Палестры», покойников двоих – Давиденко и Сарецкого – тоже не забудьте. Все, что можно выудить из личных дел и прочего, а как выуживать – это уж твоя забота, я же сказал, что задание будет не из легких. Хорошо бы еще сходные данные на всех воспитанников получить, но тут уж по возможности. И попроси Петра: пусть свяжется с Министерством обороны, чтобы они перекачали Дмитрию все личные дела офицеров и прапорщиков батальона химзащиты. Да, того самого, где солдатик погиб.

– Согласятся ли? – с ноткой сомнения сказал Станислав. – Данные-то эти закрытые!

– Согласятся! – уверенно ответил Гуров. – Петр Николаевич умеет быть очень убедительным, а допусков и подписок у нас столько, что… И опять же – это твои проблемы, ты профессионал или кто? Ну вот и решай!

– И что дальше?

– Что, неужели еще не понял? – усмехнулся Лев. – Меня интересует – не было ли каких-нибудь пересечений, на любом уровне, вплоть до чисто бытового, у кого-то из «Палестры» и кого-то из батальона химзащиты. Может, командир батальона в один детский садик с истопником «Палестры» в сопливом детстве бегал. Это я, понятно, к примеру, но суть ясна?

– Чего тут неясного, – проворчал весьма недовольный Станислав. – Нам с Димочкой не впервой заниматься подобными делами, но работа ведь адова! Ведь с нуля начинать придется, и это еще если вояки согласятся дать материалы!

– А то у нас когда-нибудь больно сладкая и легкая жизнь была… – философски заметил Гуров. – На то мы с тобой и сыскари. Такая вот романтика.

– Это у кого как, – с непередаваемым ехидством в голосе заметил Крячко. – Мне с Лисицыным корпеть, как проклятым, над громадной грудой сырого материала, который, кстати, еще нарыть надо. А вот некоторые, между прочим, будут беседовать с красивыми женщинами и подрастающим поколением, заниматься психологическими изысками и парить в горнем воздухе высокого сыска. Эркюль, понимаешь, Пуаро! Комиссар, прошу заметить, Мегрэ! И всегда вот так… – Тут Станислав резко посерьезнел: – О! А не пора ли звонить красивой молодой вдове? Держи, вот ее номер.

– Пора, пожалуй, – кивнул Гуров, набирая номер сотового телефона. – Алло? Екатерина Федоровна? Здравствуйте, это вас полковник Лев Иванович Гуров беспокоит. Нам необходимо встретиться и серьезно поговорить. Да, чем раньше, тем лучше. Нет, Екатерина Федоровна, ждать до завтра я никак не могу. Я, знаете ли, занятой человек, причем занимаюсь не детскими играми в песочнице, а расследованием убийств. В частности, вашего мужа, уж как бы вы там к нему ни относились! Нет, это вы меня послушайте! Я ведь легко обижаюсь, а вы представить себе не в состоянии, какие неприятности человеку может доставить обиженный мент моего уровня. Мало того, что полковник, я еще и старший оперуполномоченный по особо важным делам. Минимум – это я уже сегодня организую вам очень строгую и грозную повестку, с обязательным вручением, под расписку. Желаете перенести разговор со мной на завтра? Извольте. Но говорить придется у нас, в управлении, и в то время, которое я укажу в повестке. И тон разговора будет совсем другой. То есть как не явитесь?! Явитесь. Иначе вас приведут. Уж не в наручниках ли, говорите? А хотя бы и в них. Да хоть взвод адвокатов, я же ясно сказал: расследуется дело об убийстве. Теперь уже о двух убийствах. Если не трех! И мне необходимо поговорить с вами, нет, не допросить, а именно поговорить. Получить интересующие меня показания. И я их получу, уж хотите вы того или нет. Так что, выписывать мне повестку на завтра? Ах, не стоит… Я тоже так думаю. Так куда мне подъехать?

По мере того как Гуров выслушивал ответ Екатерины Федоровны, лицо его принимало несколько удивленное выражение.

– Хм-м, – протянул он. – Дача, говорите? Ну, почему бы и нет, в конце-то концов. Пусть будет дача. Битцевский лесопарк, от въезда по центральной дороге направо и по берегу пруда? Отчего же, понял. Ждите меня в течение ближайшего часа. Только не фокусничайте, если я вас там не найду, то действительно очень и очень всерьез рассержусь.

Представь себе, – он изумленно покачал головой, положив трубку и повернувшись к Станиславу, – она на их даче, в Битце. Это, кстати, совсем рядом с интернатом, так что мне получается даже удобнее. Н-но… Странное, однако, поведение для женщины, вчера схоронившей мужа. Слишком уж демонстративно она показывает свое равнодушие к покойному! А учитывая то, что у нее на глазах вчера угробили человека, которого Екатерина не могла не знать, получается вовсе странно. Наигрыш, как моя супруга выражается, получается. Нечто ненатуральное и противоестественное!

– Я же говорил тебе, – Крячко сделал некий неопределенный жест рукой, в котором, однако, чувствовалось скрытое удовлетворение, – та еще пичужка! А разговаривал ты с ней отлично, хоть и сблефовал насчет наручников и прочих ужасов. С подобной публикой только так и надо! Но, помяни мое слово, ты с ней намучаешься, это твердый орешек. Возможно, она что-то знает. Почти наверняка о чем-то догадывается. Но вот в том, что она своими догадками захочет поделиться с нами, я очень сильно сомневаюсь. Как планируешь добираться до Битцевского лесопарка, на своем «Пежо»?

– На чем же еще? И тебя попутно в управление заброшу. Вот, кстати, думаю: не стоит ли зайти в кабинет и прихватить из сейфа «штайр»?

– Ну это ты перехлестываешь, – рассмеялся Станислав. – Неужели она показалась тебе настолько опасной за две минуты разговора, что ты на встречу с несчастной вдовицей собираешься приехать вооруженным до зубов? Ты еще взвод ОМОНа для поддержки и страховки возьми! Не смеши меня, дружище!

– Да так, – слабо улыбнулся Гуров, – что-то сердце не на месте. Предчувствия дурацкие. Но ты прав, так скоро собственной тени пугаться начнешь. Нечего народ смешить!

Вот так и получилось, что в свой кабинет полковник Гуров заходить не стал, а, высадив «друга и соратника» на стоянке управления, развернулся и поехал в сторону Битцы. И его десятизарядный полуавтоматический бельгийский пистолет так и остался в сейфе. Через полтора часа Лев Иванович сильно пожалеет об этом! Многое сложилось бы по-иному, проще и яснее, захвати он на встречу с Екатериной Федоровной свой проверенный и пристрелянный «штайр»! Но кто мог предположить тем утром среды, как странно обернутся события?

* * *

…Ни звука шагов, ни шороха, ни какого-либо еще предупреждения не будет! Он знал это твердо, как и то, что его враг куда сильнее и опытнее его. И все же он должен убить этого человека, иначе не сможет жить сам! В темноте спортзала он, казалось, различал блеск глаз врага, оскал его белых зубов. Ему мерещились мягкие нащупывающие шаги: это его враг охотился за ним. Но он понимал, что все это происходит лишь в его воображении, как понимал и то, что вскоре нервы начнут сдавать, и тогда у него не останется вовсе ни единого шанса!

Главная опасность заключалась в том, что он не сможет предугадать, когда его враг нападет, когда сделает решающий бросок. Нет, никаких предупреждений не будет! Враг опытен, он бросится, как только его обнаружит, а это – вопрос времени.

Нужно было очень внимательно следить за дыханием, потому что он всей кожей чувствовал: враг где-то совсем, совсем рядом, возможно – в паре шагов. Пока что его спасала лишь кромешная темнота, но неосторожный вздох мог выдать его врагу! Нет, дыхание должно быть равномерным, иначе враг схватит его, когда его легкие будут пусты.

Он стоял и ждал, и ожидание становилось все более невыносимым! Не за что было зацепиться, не было никакой возможности хоть как-то сориентироваться в полной темноте спортзала. И в этой темноте вокруг него бесшумно, как призрак, кружил его смертельный враг. Человек, убить которого он хотел больше всего на свете! Впрочем, нет! Ее он хотел убить еще сильнее… Но убьют, почти наверняка, как раз его самого! Где сейчас его противник? Спереди? Сбоку? Ведь даже в темноте легче встретить врага лицом к лицу, самое ужасное, если он нападет сзади.

Именно сзади на него и напали! Нет, они не столкнулись, а просто в своем медленном бесшумном кружении по спортзалу сблизились настолько, что подсознание и натянутые нервы послали в его мозг сигнал о резко возросшей опасности. Но поздно! В следующее мгновение противник захватил его горло и подсек колени, прежде чем он успел нанести удар затылком в лицо схватившего его человека. Руки его оставались свободными, и он ухватился за большой палец своего врага, разрывая удушающий захват. Он не собирался умирать так просто, он не желал смириться с поражением и тем более просить пощады. Он был молод, силен, в его груди клокотала безумная ненависть к этому человеку! Они рухнули на пол. Враг ударил ногой. Промахнулся! Ударил снова и на этот раз попал. Ух, до чего же больно!

Но теперь локтем назад ударил уже он и тоже попал, причем качественно. Враг издал тягучий кашляющий стон, который отозвался в его душе райской музыкой. Нет, мы тоже кое-что умеем! Пусть он моложе врага, пусть он в полтора раза легче его и значительно слабее физически, но… Еще посмотрим, кто кого! Глаза заливала багровая пелена страшной, запредельной, сатанинской злобы. Он был тысячу раз готов умереть прямо сейчас, лишь бы прихватить с собой на тот свет своего смертельного врага и обидчика.

Они катались по полу спортзала в кромешной темноте, не желая расцепить свои объятия. И вдруг его плечо уткнулось во что-то твердое, скорее всего, в стойку спортивного гимнастического бревна. Он мгновенно воспользовался неожиданным упором, поднырнул вниз, оттолкнулся от врага, надеясь вырваться, вновь раствориться в темноте и передохнуть от схватки. А там и продумать новую тактику, потому что лишь один человек выйдет сегодня живым из спортзала интерната «Палестра»! И этим человеком будет он, а не его враг! Ему не хватило долей секунды! Ослабив толчок, противник согнул его буквально пополам особым приемом из арсенала джиу-джитсу, парализуя руки. Теперь врагу оставалось только добить его точным ударом под грудину, в солнечное сплетение.

…И в эту страшную секунду он проснулся. Сердце колотилось так, что грудная клетка, казалось, вот-вот разорвется. Он весь был в холодном, липком поту, буквально плавал в нем. Во рту было сухо, а руки и ноги тряслись противной мелкой дрожью. Словно он действительно, наяву, а не во сне дрался сейчас насмерть.

«Вот так, – со злой тоской подумал он, – я не могу одолеть его даже во сне! Что же наяву-то будет, а?! Впрочем… Наяву я буду вооружен. И у меня есть одно бесценное преимущество: они не знают, что… Что я уже все знаю со вчерашнего вечера. Хоть лучше бы мне никогда этого не узнать, лучше бы мне умереть в неведении. Но они по-прежнему считают меня слепым щенком, своим безмозглым орудием. Им придется убедиться, что это не так! Я буду мстить. И мстить я буду ей, а не ему. Я ненавижу его, но в чем он, собственно, виноват? Самый обычный самец, который вовсе не хотел сделать мне смертельно больно, наплевать ему на меня! Но вот она… Ее я убью. И сделаю это прямо сегодня. Я люблю эту женщину больше жизни, но я ее убью. Потому что после такого черного предательства человек не имеет права жить на свете. Она использовала меня как половую тряпку, из-за нее я убил двоих человек. Я же самого Вожака завалил! Я же против закона Стаи пошел, и все об этом догадываются. А вот когда эти догадки перерастут в уверенность, за мою жизнь и рваного червонца никто не даст. И правильно. И за дело. Так что времени у меня немного. Но прежде я поквитаюсь с ней за ее ложь и подлость! Она обещала через год-другой выйти за меня замуж! Она говорила, что никого не любила и не любит так, как меня! Она ласкала меня, она спала со мной, она – моя первая женщина, ее желания были для меня законом. И я верил ей, верил слепо, как лопоухий щенок… А я ведь знал обо всех тех слухах, которые… Но вчера я видел все собственными глазами, там, на даче!»

И со злой тоской, с закипающими в глазах слезами черного отчаяния он вспомнил, как, вне себя от невыносимого любовного томления, он нарушил их уговор и отправился вчера поздно вечером к ней. Но разве он не заслужил своей награды?! Дверь была не заперта, и он тихонько поднялся по лестнице на второй этаж, к хорошо знакомой спальне, из окошка которой струился мягкий свет ночника. Сюрпризец хотел преподнести, идиот такой! Вот и получил сюрпризец сам, по полной программе…

Сквозь щель неплотно прикрытой двери ее спальни он вдруг услышал такие знакомые стоны и всхлипывания, а затем и финальный восторженный вопль, словно у дикой кошки, который ему тоже уже не раз приходилось слышать! Он сперва не поверил своим ушам и робко, предельно осторожно заглянул в дверную щелку: да что же там такое происходит? Но глазам верить приходилось: два обнаженных тела на смятой простыне кровати, слившиеся воедино. Его Прекрасная Дама в объятиях этого… Этого… В чьих именно объятиях, он понял с первого взгляда. Дыхание у него перехватило, земля под ногами зашаталась. Он опрометью бросился вниз, на улицу, понимая, что еще секунда этого непереносимого зрелища, и его сердце не выдержит и разорвется на кровоточащие куски прямо в груди. Нет, в тот момент он не смог бы сделать им ничего, будь он даже вооружен. Слишком сильна и неожиданна оказалась боль, слишком велико было потрясение и силен шок!

«Но сегодня все будет по-другому, – угрюмо, но уже спокойнее думал он. – Я ее привычки неплохо изучил, если с утра погода не испортится, то я знаю, где ее искать. И теперь уже я поступлю несколько неожиданно! Выстрел у меня будет только один. И если они будут вдвоем, то достанется он именно ей. Пусть отправляется за Вожаком, в страну Вечной Охоты. Любил он это выражение… А что будет после этого со мной, не имеет большого значения. Хотя… Почему не имеет? Не стоит умирать раньше смерти, может быть, мой сегодняшний сон, – странно, как мне вообще удалось заснуть! – и сбудется. Только с несколько иным финалом. Может быть, я вообще смогу вытравить ее из сердца. Если смою боль и унижение предательства ее кровью. Я должен это сделать. И я это сделаю!»

За окном уже серел мутноватый рассвет, а дел было невпроворот: необходимо серьезно подготовиться. Он встал с кровати, быстро оделся, стараясь не разбудить своих соседей по комнате. Затем проскользнул в дверь и спустился в подвал, к одному из тайников Стаи. Привычно перебирая холодные металлические детали, части своего оружия, он мрачно усмехнулся. На душе становилось все спокойнее, только вот странный холод сковывал ее сильнее и сильнее, точно заработала какая-то внутренняя заморозка, анестезия.

«Вот и хорошо, – подумал он. – Я должен быть спокоен и хладнокровен, чтобы руки не тряслись и в глазах слезы не стояли. Как тогда. Как в пятницу. И все у меня получится. Как получалось до сих пор. Теперь нужно срочно унять дрожь от туго натянутых нервов, не обращать внимания на холодок страха, отбросить мысль о возможном поражении. К черту все рассуждения, не относящиеся к предельно ясной цели – отомстить. Надо хотя бы попытаться! И не трусить! Милиция? Ой, держите меня трое! Да не верю я в тупорылых ментов. Они хороши в тех случаях, когда Васька пырнул кухонным ножичком Ваньку „на почве совместного распития спиртных напитков“. В моем случае они спасуют, я их не боюсь. Если я вообще кого боюсь, так только самого себя».

…Вот здесь он был прав безоговорочно! Таких людей стоит бояться. В любом возрасте.

Глава 6

До Битцевского лесопарка Гуров доехал, что называется, с ветерком, даже не попав ни разу в ставшие привычными для столицы пробки. А по дороге не переставал размышлять, вспоминая некоторые подробности их с Крячко ночного разговора и события последних суток. Кому, а главное – зачем могла потребоваться смерть Анджея Марковича Сарецкого? Причем убитого столь странным, нетрадиционным способом? Что это, месть? Или ему просто заткнули рот, чтобы не рассказал Гурову при следующей встрече чего-то такого, что представляет для кого-то нешуточную опасность? Вообще говоря, убийство заместителя Давиденко имело ряд признаков классической «заказухи». Если бы не странная, совершенно непонятная и загадочная фигура исполнителя, убийцы… Кто же это мог быть? Неужели впрямь подросток?

«А что, – угрюмо рассуждал сам с собой полковник Гуров, автоматически перестраиваясь из ряда в ряд, – будто бы не случалось прецедентов… Случались, и не только у нас, но и на Западе. Подросток-киллер имеет ряд бесспорных преимуществ перед взрослым наемным убийцей. Главное из них в том, что ничего подобного от такого вот паренька не ожидают, ему легче подобраться к жертве. И скрыться тоже легче. А если попадется, так наказание будет не таким строгим, как в случае взрослого дядечки, и это он прекрасно понимает. Профессионализм? Хм-хм… Ну, колымское изобретение, „убиеньку“, этот „кто-то“ метнул оч-чень даже грамотно, хоть такому недолго научиться. У меня нет никаких разумных причин предполагать, что убийца Алексея Давиденко и убийца Анджея Сарецкого – это один и тот же человек. Никаких рациональных доводов в пользу подобного допущения. Но вот не оставляет меня мысль, что так оно и есть, и стоит раскрыть одно убийство, как мы автоматически получим убийцу из второго дела. Или из первого. И вот, кстати. Еще одна любопытная мысль о преимуществе арбалета в некоторых случаях перед обычным огнестрельным оружием.

Вот, допустим, проводится досмотр. Мало ли, по каким причинам он проводится, время сейчас неспокойное. И при досмотре в сумке у некоего юноши или подростка обнаруживают разобранный на части автомат Калашникова или, скажем, „макарку“. Словом, обычное огнестрельное стрелковое оружие, пусть даже, повторим, разобранное на части. Любой самый тупой и зеленый пэпээсник с ходу и безошибочно определит, что это такое! Чай, не бином Ньютона! А определив, нашего юношу немедленно арестует, и совершенно правильно сделает. Даже если ствол чист, как поцелуй младенца, юноше весьма не поздоровится, что опять-таки правильно: нечего расхаживать по Москве, равно как и по любому другому российскому городу, с таким забавным содержимым сумки! Все правильно в моих теоретических построениях? Все правильно, так бы оно и было. А теперь представим себе, что при том самом досмотре в сумке нашего гипотетического юноши обнаруживается разобранный на части же арбалет.

Прежде всего досматривающему надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это такое! Отнюдь не уверен, что так вот, с ходу, догадался бы сам, про Стаса вообще молчу… Что там говорить про обычного среднего сержантика, а досмотр будет производить именно такой. Ну, груда каких-то непонятных железок, но ни ствольной коробки тебе, ни взводно-спускового механизма, словом, ничего опасного, так, какая-то механика малопонятная. Но разовьем нашу мысль чуть дальше. Пусть сотрудник, проводящий досмотр, отличается фантастической эрудицией и редкостным умом. Пусть он догадался, что это такое перед ним. И что? И ничего. Ну, арбалет. Так ведь не „стечкин“ же, не „ТТ“ с глушителем, не „узи“! Так, мальчишеская забава. Кошек стрелять, ворон пугать, на зябликов охотиться. То есть реакция будет почти наверняка такая же, как поначалу у Станислава. Ребячья забава, мальчишки остаются мальчишками, мы сами такими были, да? Ничего серьезного, а чтобы с таким оружием да на убийство идти – да не смешите вы меня! А то мы не знаем, с чем на убийства ходят! И что там в „Законе об оружии“ о подобного рода игрушках написано, и написано ли вообще что бы то ни было, наш сотрудник, само собой, не помнит. Я, кстати, тоже запамятовал. А хозяин арбалета скулит и канючит, просит доброго дяденьку-милиционера отпустить его с миром, клятвенно уверяет, что эта самодельная стрелялка нужна ему именно для охоты на ворон. Вопрос на засыпку: какие действия предпримет наш сотрудник, у которого и без юнца с его смехотворной стрелялкой забот выше крыши? Правильно: даст юнцу под зад коленом и прикажет немедленно убираться на все четыре стороны. И еще раз, это при том маловероятном условии, что догадается, с чем, собственно, имеет дело! И все, и полный порядок: наш юноша растворился, как будто и не было его никогда. Вот так вот! Это означает, что если я прав в своих предположениях, то кому-то в голову пришла очень толковая и очень опасная мысль. И очень мне хочется с этим мыслителем повстречаться на предмет душевного разговора!»

Льву Гурову не нравилось то, что он, кажется, начинал понимать. Особенно потому, что понимание это основывалось почти что на чистой интуиции. Хоть пренебречь ею Лев Иванович не мог и не желал. Есть такое особое оперативное чувство – своеобразный инстинкт, который у хорошего сыщика обостряется по мере продвижения в неизвестность. Словно старая, опытная собака-ищейка, принюхиваешься к ветру, стараешься поймать чутким носом знакомые запахи. А если запахи незнакомы?!

Так за своими размышлениями Гуров и не заметил, как доехал до Битцевской лесопарковой зоны. Следуя полученным утром инструкциям, он свернул направо и продолжил движение вдоль берега Битцы в направлении пруда, на берегу которого стояла интересующая его дача. Собственно, прудов на Битце два, связанных тонкой ниточкой неширокой речушки. Оба совсем небольшие, но очень чистые, опрятные и ухоженные, с превосходной проточной водой, да еще и расположенные идеально: и Москва совсем рядом, до МКАД меньше пятнадцати минут езды, и природа почти нетронута, даже рыба клюет! Ясное дело, что район этот считался исключительно престижным и был застроен очень непростыми дачами очень непростых людей. Гурова интересовало верхнее водохранилище, именно на его берегу стояла двухэтажная дача супругов Давиденко. Он не торопясь ехал по отличной асфальтированной дороге вдоль берега, продолжая размышлять на ту же, что и раньше, тему. Не отпускала она полковника Гурова, и все тут!

«И ведь изготовить такое оружие совсем не сложно! – думал Гуров. – Что для этого нужно? Ничего особенного: мехмастерские с тремя станками: токарным, сверлильным и фрезерным, плюс минимальная квалификация на уровне выпускника ПТУ. А три-четыре схемки подобного самострела я берусь набросать с ходу, хоть прямо сейчас. Мехмастерские в „Палестре“ имеются. И что же у нас в результате получается? Ох, как все нехорошо в результате получается! Из подобной штуковины стреляли как минимум два раза. Это то, что нам известно! Возможно, что были и другие сходные случаи, просто мы о них не знаем, не отследили, они прошли мимо наших баз данных. И остается только гадать, где и в кого выстрелят в следующий раз! И кто выстрелит… Фигура этого таинственного стрелка – вообще полная загадка, ничего, кроме смутных подозрений, у нас со Станиславом нет. Ни малейших представлений о мотивах убийств! Моя знаменитая ветка? Да, это наводит на серьезные размышления, но… не более того!»

А вот и нужный ему двухэтажный дачный коттедж, Лев легко узнал его по описанию Екатерины. Он припарковался около раскрытых ворот, вышел из машины и медленно двинулся через участок к даче, настраивая себя на предстоящий разговор с хозяйкой. То, что разговор будет непростым, представлялось совершенно очевидным. Он уже подошел к самой двери и хотел нажать кнопку звонка, когда его окликнули.

– Это вы полковник Лев Иванович Гуров? – красивый женский голос с легкой хрипотцой. – Подходите сюда, побеседуем на свежем воздухе, уж больно погода хороша, не находите?

Гуров оглянулся. Метрах в десяти от дома участок наискось спускался к самому урезу воды, заканчиваясь крохотным песчаным пляжем. Там же виднелся небольшой дощатый пирс, на спокойном зеркале воды чуть покачивалась красно-синяя лодочка, чем-то напоминавшая незабвенную «Казанку» советских времен, только выполненная из стеклопластика.

«Итальянского производства, – машинально отметил Гуров. – Дорогая игрушка! Но где же сама хозяйка? Что-то я ее не вижу, прямо бесплотный голос, право слово…»

И тут же увидел. Екатерина Федоровна плавным, грациозным движением поднялась из шезлонга, стоявшего рядом с пирсом чуть справа. На ней был только купальник, и полковник Гуров невольно залюбовался: да, красивая женщина, ничего не скажешь!

– Подходите, полковник, присаживайтесь рядом, тут есть еще два шезлонга, – сказала она чуть насмешливым тоном, – и задавайте свои вопросы, раз уж вы так хотели со мной встретиться. Мой вид вас не шокирует? Я принимаю солнечные ванны, жаль терять такие прекрасные деньки бабьего лета. Что, нравлюсь я вам? А ведь нравлюсь!..

– Да как сказать, – тоже с легкой насмешкой в голосе ответил Лев, подходя к ней и усаживаясь в шезлонг. – Не слишком, откровенно говоря. Но это к делу совершенно не относится. Я же не ухаживать за вами приехал.

Лицо Гурова сохраняло спокойное, холодно-сосредоточенное выражение в совершенстве владеющего собой человека, а серые глаза Льва напоминали сейчас леденеющую реку, в которой отражается свинцовое небо. Нет, не нравилась полковнику Гурову Екатерина Федоровна Давиденко, совсем не нравилась!

– О! А вам палец в рот не клади, – рассмеялась женщина, устраиваясь в своем шезлонге поудобнее. – А вы не похожи на милиционера.

– Мне об этом не вы первая говорите, – усмехнулся Гуров, – а что до пальцев, то некоторые пробовали. И оставались без них. Но к делу. Беседа у нас с вами неофициальная, ни протоколов, ничего такого, я даже записей вести не собираюсь. Но мне нужно знать: что вы думаете о двух этих убийствах, второе из которых произошло на ваших глазах?

– А ничего не думаю, – мгновенно отреагировала Екатерина Федоровна, – и думать не желаю! Это не моя, а ваша забота, вот вы и думайте!

– Так у нас дело не пойдет! Для начала: вы хорошо знали Анджея Сарецкого?

– Мы с ним здоровались, – пожала плечами женщина, – и не более того.

– Хорошо, попробуем с другого конца, – терпеливо сказал Гуров, который с тоской начал осознавать, что приехал он зря, только время потратил. Такую откровенно глухую оборону не пробьешь, а рычагов воздействия на эту красивую молодую стервочку у него нет. – Ведь вы тоже преподавали что-то в «Палестре», я не ошибаюсь?

– А как же! – кивнула Екатерина. – Основы мировой художественной культуры. Я по образованию искусствовед. Но с Сарецким мы практически не пересекались. И в дела покойного мужа я тоже посвящена не была, это я предупреждаю ваш следующий вопрос.

«А ведь врешь ты, голубушка! – подумал Гуров. – По глазам вижу, что врешь. И Сарецкого ты знала очень неплохо, причем нежных чувств к нему явно не испытывала, и в какие-то дела Алексея Борисовича была посвящена!»

– Хорошо, – сказал он. – Что вы думаете о специнтернате, о «Палестре»? О воспитанниках, о преподавателях, о порядках, там заведенных, вообще – об атмосфере? Кстати, ведь главный корпус интерната расположен где-то совсем неподалеку?

– Превосходная атмосфера, чудесные воспитанники, замечательные преподаватели, – в голосе Екатерины Федоровны слышалась откровенная издевка, – прекрасные порядки! Я ответила на ваш вопрос? А расположена «Палестра» в двух километрах выше по течению Битцы, только не говорите мне, что вы и без меня этого не знали! Ах, какая погода, полковник! Пойти искупаться, что ли?

Денек действительно выдался редкостный: солнечный и теплый. Слабый ветерок чуть морщил водную гладь, на которой, как крохотные лодочки, покачивалось несколько первых осенних листочков, желтых и красных. Солнечные лучи весело бликовали на поверхности воды, отражаясь россыпью зайчиков. В невысоких сосенках за оградой участка пела иволга. В воздухе стоял характерный запах свежескошенной травы и сосновой смолы. Время приближалось к полудню.

…Поняв, что толку он сегодня от Екатерины Федоровны не добьется, Гуров уже хотел было холодно попрощаться с женщиной и отправиться в специнтернат, но тут ситуация изменилась, и выяснилось, что приезжал он сюда все-таки не зря! На сцене появился новый персонаж.

За воротами участка послышался звук тормозящей машины, хлопнула дверца, и по дорожке к пирсу зашагал высокий молодой мужчина в шортах и тенниске. Еще даже не успев посмотреть в его сторону, Лев мгновенным цепким взглядом поймал лицо Екатерины Федоровны и удивился произошедшей в ней перемене!

Настоящий сыщик просто обязан быть хорошим физиономистом, уметь читать настроение, а порой и мысли людей по выражению лица, по взгляду, по изменению ритма дыхания, словом, по тем бессознательным реакциям, которые проявляются, хотим мы того или нет. Человек, конечно, быстро берет себя под контроль, надевает ту или иную маску, скрывающую его истинные эмоции. Но для этого нужно время, хотя бы несколько секунд! И вот эти несколько секунд, пока маска еще не надета, воистину бесценны для опытного сыщика, поскольку позволяют судить об истинных чувствах, которые испытывает объект наблюдения! Нелегко бывает сдержать первую непроизвольную реакцию, особенно женщине. Так же трудно, как не моргнуть, если в двух шагах ослепительно сверкнула молния. Именно поэтому полковник Гуров сперва посмотрел не на того, кто приближался к ним, похрустывая гравием дорожки, а буквально впился взглядом в лицо Катюши. И увидел очень многое!

В ней явно боролись – и сливались! – два эмоциональных потока. Беспокойство, может быть, даже недовольство. Гуров мгновенно понял, что направлено оно не на подходящего к ним человека, а на ситуацию в целом. На то, в частности, что здесь сейчас находится он, полковник милиции Лев Гуров! На то, что подходящий человек и Гуров встретятся, да еще в ее присутствии. Но не это было главным: второй эмоциональный поток был куда сильнее, и уж тут Гуров ошибиться никак не мог, видел он у женщин такие лица и такой взгляд…

Взгляд же у Екатерины Федоровны, пусть лишь на несколько мгновений, стал совершенно восторженным, до неприличия. Словно у восьмиклассницы, которая глядит на знаменитую рок-, поп– или еще какую звезду. И дыхание у женщины на секунду перехватило. Весьма многозначительные симптомы, не так ли? И насквозь знакомые…

«Ого! – подумал Гуров. – Вот так интересный поворотец! Или я вообще ничего не понимаю, разучился элементарно разбираться в людях и пора мне на пенсию, или… Или Катюша по уши влюблена в приближающегося типа. Что в контексте всех слухов, которые о ней циркулируют, да хоть бы характеристики, данной ей покойным Анджеем Сарецким, право же, странно. Уж она точно не восторженная гимназисточка, а дама, я уверен, с большим, богатым опытом. И надо же, столько пылкости во взоре… Что ж там за Том Круз такой, а? Давайте поглядим, с Катюшей все относительно ясно».

Все эти мысли, прикидочный анализ эмоционального состояния хозяйки дачи, заняли у полковника Гурова секунду-другую, сказывались профессиональные навыки. Лев чуть повернулся и пристально посмотрел на подходящего к ним «Тома Круза».

Да ничего особенного, сказать по правде. Высокий, с широкими плечами и узкими бедрами, вообще – отличная спортивная фигура. Лет около тридцати. Да, пожалуй, можно назвать его красивым. Но характерная такая красота, с несколько приторным, конфетным привкусом, словно только что этот мужчина сошел со странички модного глянцевого журнала для дам. Одни тоненькие, в ниточку усики чего стоят, особенно когда подумаешь, какой уход за таким украшением физиономии нужен. Темные, коротко остриженные волосы, глаза тоже темные, под густыми, почти сросшимися на переносице бровями. Круто выдающийся вперед подбородок из тех, что принято называть «волевыми». Есть во внешности что-то ощутимо нерусское, неславянское, хоть трудно сказать, что конкретно. Чем-то на итальянца похож, какими их показывают в голливудских «шедеврах». А улыбка хорошая, открытая такая, и зубы сверкают белизной, как на рекламе какого-нибудь «Орбита». Кто же это такой?

Этот вопрос выяснился незамедлительно. Екатерина Федоровна выбралась из своего шезлонга, сделала шаг к подошедшему мужчине, затем повернулась к Гурову.

– Позвольте представить, – сказала она чуть дрогнувшим голосом, – Аслан Резоев, один из преподавателей «Палестры». Вы, господин полковник, интересовались преподавательским составом интерната? Вот и познакомьтесь для начала.

– В некотором роде, – улыбнулся Резоев, причем даже следов акцента в его речи не было заметно, и голос был приятным – глубокий сочный баритон, – лицо кавказской национальности. Но, прошу заметить, лицо мирное, натурализовавшееся уже во втором поколении, мало того, смею думать – полезное. Да, преподаю в «Палестре». Физкультура, главным образом – плавание и легкая атлетика. А вы, как я понял, полковник? Ого!

– Ага, – столь же безмятежным голосом, в тон Резоеву, сказал Лев. – Полковник милиции Лев Иванович Гуров, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска. Вы вот преподаете, а я – убийства расследую. Вы как, в курсе, что у вас ухлопали сначала директора, а потом, не далее как вчера, его заместителя? И вот представьте, Аслан – вас как по батюшке? – Саидович? Так вот представьте, Аслан Саидович, приезжаю я на встречу с вдовой убиенного директора Давиденко и наталкиваюсь на полное нежелание сотрудничать, если не на прямое издевательство! Создается впечатление, что со мной вообще не желают разговаривать, а это, согласитесь, странно в подобной ситуации!

Гуров сознательно шел на обострение, желая посмотреть: как отреагирует на это сладкая парочка? Екатерина отреагировала вполне предсказуемо, фыркнув, точно рассерженная кошка.

– Мне не о чем с вами разговаривать и нечего вам сообщать, – предельно раздраженно сказала она. – О чем я честно предупреждала вашего коллегу вчера, а вас – сегодня, в телефонном разговоре, где вы имели наглость мне угрожать. Желаете вызывать меня повесткой? Извольте! Я, как законопослушный гражданин, явлюсь по вашему вызову. Но скажу вам то же самое, что и сегодня: я ничего не знаю и знать не хочу. Вы ищете убийцу моего мужа? Бог в помощь, но как-нибудь без меня.

А вот Резоев среагировал нетипично, не так, как ожидал Гуров. Он рассмеялся, и, похоже, совершенно искренне.

– Ну-у, господин полковник, – он широко, во все тридцать два зуба, улыбнулся Гурову, – что поделаешь! Екатерина Федоровна славится сложностью своего характера. Вы позволите, я присяду рядом? Если у вас будут вопросы ко мне, то я с удовольствием на них отвечу, хотя – предупреждаю сразу – мало что знаю и еще меньше понимаю. Совершенно не представляю, кому потребовалось убивать Алексея Борисовича и Анджея Марковича!

Его тон был непринужденным, глаза, казалось, полны самой искренней благожелательности. Он подошел ближе, подвинул шезлонг и сел по другую сторону от Екатерины, так что женщина оказалась между двумя мужчинами, очень непохожими друг на друга.

Аслан Резоев двигался с этакой кошачьей ленцой, но видно было, что в любой момент его пластика может обрести упругость и силу, как у леопарда перед прыжком. Он держался спокойно, уверенно и несуетливо. А по тому, как человек держится, по деталям его подсознательных двигательных реакций узнаешь, как считал Гуров, обычно даже больше, чем по глазам. Потому что в манерах заключается некое постоянство, выражающее суть человека, а не то, что он в данную минуту чувствует. Характер человека, то, что составляет его глубинную сущность, – все это сказывается в его движениях, проступает в дрожании его ресниц, в непроизвольном подергивании губ, в походке, в манере держать руки.

Словно высокое напряжение лейденской банки было разлито в атмосфере. Но ощутить его мог только весьма опытный человек. Так на первый взгляд все смотрелось благостным и спокойным. Сидят трое человек на берегу, наслаждаются прекрасным сентябрьским деньком и о чем-то мирно беседуют… Только вот мирной их беседа никак не была!

– Вы же буквально только что овдовели, – продолжал Гуров нажимать на Екатерину, – суток не прошло, как вы стали свидетельницей насильственной смерти, что ни говорите, а неплохо знакомого вам человека. И вот – безмятежно принимаете солнечные ванны… Как хотите, но такое душевное спокойствие граничит с бездушием!

– Только не надо ярлыки наклеивать, – раздраженно сказала Екатерина Федоровна. – Глупое это занятие, господин полковник!

– Я отнюдь не наклеиваю ярлыки, – пожал плечами Гуров. – Я попросту называю вещи своими именами, а это несколько другое дело, а?

Странно выглядели эти три человека, расположившиеся на узкой полоске ярко-желтого песка у самой воды, плохо они совмещались друг с другом! Лев Гуров в сером костюме спортивного покроя, Аслан Резоев с внешностью киногероя и не сходящей с лица белозубой улыбкой, а между ними – хмурая красавица в бикини…

«Вот мы со Станиславом головы ломаем, – думал Гуров, – а может быть, все совсем просто и в случае с Алексем Давиденко мы столкнулись с самой примитивной бытовухой? Эти двое, скорее всего, любовники. И если представить, что после смерти Алексея Борисовича остается богатая молодая вдова… Вот вам и мотив!»

Версия казалась пусть не безупречной, но, по крайней мере, приемлемой, не хуже других, причем лежала она на поверхности. Вот именно последнее обстоятельство и мешало полковнику Гурову отнестись к ней действительно серьезно!

«Э, нет! – возразил он сам себе. – Такой простой ответ на все наши вопросы слишком уж напрашивается. Напрашивающиеся ответы весьма часто оказываются неполными, а при более глубоком рассмотрении вопроса и вовсе ошибочными, это мне хорошо известно из практики. Кроме того, сам Аслан Резоев застрелить Давиденко никак не мог, потому что ветка его не выдержала бы, сломалась. И никак подобная версия не объясняет смерти Сарецкого, его-то уж точно не Аслан Резоев убил, по описанию Станислава – ничего похожего на этого мачо. Это я легких путей ищу… Хоть алиби у него я, конечно, проверю. Но не сейчас. Кстати, убийство в ОБХЗ и вообще вся тема с боевыми отравляющими веществами в версию бытовухи опять же никак не укладываются, а я глубоко убежден, что какая-то связь между всеми преступлениями имеется, уже хотя бы потому, что орудие убийства в первых двух случаях – одно и то же!»

– Скажите, – решил он сменить тему, – ведь у Алексея Борисовича был кабинет в помещении интерната, в основном корпусе, который находится здесь неподалеку?

– Само собой, – с некоторым удивлением ответила Екатерина, а Аслан Резоев утвердительно кивнул.

– Так почему он предпочитал работать в головном офисе, а не поближе, так сказать, к своим питомцам? Зачем вообще было арендовать помещение под головной офис в центре Москвы, ведь это обходилось в очень большие деньги? Но суть не в этом, меня, собственно, больше интересует другой вопрос: как часто Давиденко работал именно здесь и, еще конкретнее, – как часто он работал непосредственно с вашими воспитанниками, вступал ли он с ними в личный контакт. Иными словами, превратился ли Алексей Борисович в чистого администратора, пусть весьма высокого уровня, или оставался практикующим педагогом?

– Офис в центре Москвы – это престижно, – чуть презрительно, точно говоря с несмышленышем, ответила Екатерина, – а интернат никак уж не бедствовал в финансовом отношении, тем более что интернат не только сам зарабатывал! Нас патронировал отцовский фонд «Инициатива», были еще и другие спонсоры.

«И только вопросы престижа? – подумал Гуров. – Да, конечно. Но я думаю, что есть и еще одна причина. Ведь абсолютное большинство преподавателей, воспитателей и прочего персонала „Палестры“ работают именно здесь, в Битце, а вот туда, в Потаповский переулок, явно допускались не все, а только избранные, те, кому Алексей Давиденко доверял. Например, Анджей Сарецкий. И если Давиденко вел какие-то секретные или не слишком законные дела, то вел он их не отсюда, а именно из Потаповского, чтобы не светиться тут. Какие дела? Да хотя бы как-то связанные с боевыми ОВ. Не дают мне покоя эти два листочка ксерокопии!»

– Что до второго вашего вопроса, – продолжала Екатерина Федоровна, причем глаза ее сузились и веки подрагивали, словно ее слепил яркий солнечный свет, отражающийся от водяного зеркала, – то… последнее время Алексей занимался именно администрированием, а не практической работой с подростками. Нет, полноценного контакта с воспитанниками у него не было уже давно.

«И снова ты мне врешь, – удовлетворенно подумал Лев, от которого не укрылась странноватая реакция женщины на совершенно невинный вопрос. – Не слишком умело, кстати. Понять бы еще почему. Вот по словам покойного Сарецкого, ваш спецконтингент, подростки „Палестры“, Давиденко чуть ли не боготворил, и я склонен верить ему, а не тебе. Значит, и контактировал он с ними по полной программе, но ты почему-то не хочешь, чтобы я знал об этом. Словом, пора отправляться в „Палестру“, пора посмотреть на детище Алексея Борисовича своими собственными глазами, благо здесь недалеко и провожатый у меня есть. Предложу Аслану Резоеву выступить в роли моего экскурсовода. Тем более что те, кто остался в интернате за начальство, хорошо его знают, не так ли? И вот что очень неплохо было бы выяснить: когда и с чьей подачи Аслан Резоев попал в „Палестру“? Но спрашивать об этом впрямую я не стану, подожду вечерней встречи со Станиславом, у него уже должны быть данные на весь персонал специнтерната».

Полковник Гуров поднялся из шезлонга, собираясь попрощаться на сегодня с не слишком гостеприимной хозяйкой дачи и предложить Резоеву сопровождать его в «Палестру». Два километра вверх по течению – это совсем близко, и Гуров планировал оставить «Пежо» около дачного участка Давиденко и прогуляться с учителем физкультуры до интерната пешочком. Он хотел поговорить с Резоевым с глазу на глаз. А почему бы нет? Погода превосходная, и такая прогулка может доставить истинное удовольствие, особенно в обществе интересного собеседника. Не согласится? Да куда он денется и с чего бы ему упрямиться?

Согласился, конечно, причем с видимым удовольствием. Похоже, то, что здесь, на берегу, они вдруг оказались втроем, действовало на нервы не только Катюше, но и Резоеву. Гуров гадал, почему Екатерина Федоровна не предупредила Резоева о предстоящем визите милицейского полковника, времени у нее было предостаточно. Напрашивалось единственное объяснение: видимо, у того был отключен мобильник.

…Именно то, что Лев Иванович уже поднялся из шезлонга и оказался стоящим рядом с Екатериной, которая все еще сидела, щурясь на Гурова снизу вверх, через несколько секунд спасло ей жизнь.

Над гладью воды внезапно послышалось резкое стрекотание, очень похожее на звук мотоциклетного мотора. И не удивительно, что похожее, потому что издавал его именно водяной мотоцикл, точнее, гидроцикл – легкий одноместный скутер. Машинки такого типа появились на водных просторах России сравнительно недавно, и привыкнуть к ним еще не успели. Больше всего такой скутер напоминает слегка вытянутый таз, да и по водоизмещению его практически не превосходит. Его движение очень похоже на движение гладкого камешка, когда его бросают, чтобы получить цепочку «блинчиков». Главное достоинство гидроцикла такого типа – предельная простота в управлении, – десятилетний ребенок за полчаса освоит! – и потрясающая маневренность. Главный недостаток – то, что подобное «плавсредство» хорошо лишь на идеально гладкой воде, не выносит даже самых маленьких волн. Но в этот сентябрьский полдень зеркало Битцевского пруда как раз и было идеально гладким!

Мотоциклетный треск быстро приближался, скутер шел прямо на пирс, прямо на песчаную полоску пляжика с группой из трех человек: полковника милиции Льва Гурова, вдовы директора «Палестры» Екатерины Давиденко и Аслана Резоева. Из всех троих стоял только Гуров.

Скутер подходил со стороны ярко сияющего солнца и на большой скорости, так что сквозь слепящий свет практически не было возможности разглядеть, кто же им управляет. Да и времени не было! Гуров лишь боковым зрением, краем глаза успел заметить, что на лице водителя скутера отсверкивает что-то вроде стекол очков, а самого лица не разглядеть!

«Да это же противогаз!» – мгновенно понял Лев, и тут же до него дошло, что сейчас может произойти.

Скутер, который почти уже вынесло на полоску пляжа, к ногам сыщика, заложил крутой вираж, разворачиваясь на месте почти под сто восемьдесят градусов, используя свою уникальную, как уже было замечено, маневренность. Резко завоняло сожженным низкооктановым бензином. Сидящий за рулем гидроцикла человек в противогазной маске резко вздернул вверх руку с каким-то зажатым в ней предметом. Левую руку! И в то же мгновение, подчиняясь не разуму, но инстинкту, полковник Гуров изо всех сил толкнул ногой шезлонг, в котором сидела Екатерина Федоровна, а сам рухнул на желтый песок пляжика. Шезлонг вместе с сидящей в нем дамой улетел в воду, а мгновением позже раздался словно бы нежный звук гитарной струны и короткое свистящее взыканье.

Заостренный металлический стержень ударился о небольшой каменный парапетик, отделявший пляж с пирсом от остального участка, высек сноп искр, а затем свечой ушел вверх и, застыв на миг там, на фоне небесной голубизны, бессильно упал на песок. Уже не смертоносный…

Глава 7

Все это произошло на удивление быстро. С того момента, как Гуров заслышал стрекотание мотора, и до завершающего всю сцену звука лопнувшей гитарной струны прошло едва ли больше десяти секунд! Время в таких экстремальных ситуациях приобретает особые свойства, оно как бы растягивается, и те же десять секунд могут вместить в себя массу самых драматических событий… А события меж тем и дальше развивались в столь же стремительном темпе!

Лев Гуров сориентировался в обстановке мгновенно, у него вообще была очень быстрая реакция. Не прошло и секунды, как он уже вскочил на ноги и бросился к пирсу, где на волнах, поднятых скутером, покачивалась красно-синяя итальянская лодочка – плоскодонка с мощным подвесным мотором. У Льва появлялся реальный шанс прямо сейчас взять покушавшегося на Екатерину Федоровну человека, и Гуров почти не сомневался, что человек этот окажется причастен к убийству Алексея Давиденко. Лишь бы догнать, гидроцикл не успел далеко уйти, вон он, метрах в пятидесяти!.. Лишь бы сразу завелся мотор, стоящий на корме «итальянки».

Лодочка оказалась к тому же прикреплена к причальному кольцу, а развязывать сложный узел у Гурова времени не было: тот, на гидроцикле, вот-вот скроется, и тогда ищи ветра в поле. Поэтому, прыгнув в лодчонку, Лев попросту изо всех сил дернул за швартовочный конец. Прочная синтетическая веревка рывок Гурова выдержала, не разорвалась, да Лев и не рассчитывал на это. Зато не выдержал штифт швартовочного кольца: от бешеного рывка Гурова он вылетел из трухлявой древесины пирса. «Итальянка» оказалась на свободе. Гуров мощно оттолкнулся от пирса и, с трудом удержав равновесие, опустился на кормовую банку.

И снова рывок, на этот раз – узкого ремня стартера. Гурову вновь повезло: во-первых, в бачке подвесного мотора был бензин, а во-вторых, мотор оказался тоже итальянского производства и в отличие от отечественных «Вихрей», «Нептунов» и «Ветерков» завелся сразу, с первой попытки. Гуров дал полный газ, и плоскодонка, словно норовистая лошадка хороших кровей, буквально прыгнула вперед, сразу же выходя под надрывный рев мотора на крутое глиссирование.

Да, красно-синяя лодочка из стеклопластика удивительно напоминала «Казанку-2м» и обводами, и примитивной, но надежной системой управления. Разве что была раза в полтора меньше и раз в пять легче. На таких мини-катерках руля нет, и управлять ею можно, только меняя горизонтальное положение мотора, который расположен на специальной подвижной шаровой подвеске. Дешево и сердито! Единственное неудобство: тому, кто рулит, приходится сидеть на кормовой банке, рядом с мотором, и если в лодке он один, без достаточного противовеса спереди, то при больших углах глиссирования существует риск перевернуться.

Полковник Гуров знал об этом, но был вынужден идти на риск, выжимая из мотора максимальную мощность – скутер уже почти скрылся из глаз. А выжимать было что: небольшой и довольно легкий итальянский подвесной мотор обладал мощностью табуна в шестьдесят лошадок! На гидроцикле мотор куда слабее, хотя сам гидроцикл несколько легче, и Гуров стал постепенно сокращать расстояние между собой и скутером.

У него не было конкретного плана. Прежде всего – догнать, а там будет видно. Возможно, придется идти на таран, используя преимущество в массе, переворачивать гидроцикл, а затем выуживать противника из воды. Возможны и другие варианты, допустим, прижать его к берегу и заставить высадиться на сушу, а уж там продолжить преследование. Того, что по нему станут стрелять, Гуров не опасался. Если он прав в своих предположениях, то у пилота гидроцикла просто не хватит времени на то, чтобы перезарядить свое оружие. Как раз скажется главный недостаток арбалета любой конструкции – низкая скорострельность.

…Наверное, со стороны эта погоня выглядела очень зрелищно, хоть кино снимай. И обитатели дач по берегам должны были получить немалое эстетическое удовольствие, наблюдая за гонкой двух небольших суденышек, тем более что никто из дачников не догадывался о причинах гонки и о том, чем она может закончиться.

А ведь действительно – красиво! По бирюзовой воде под ярко-синим сентябрьским небом несется бело-голубой скутер, а за ним – красно-синяя итальянская плоскодонка. Обе лодочки оставляют за собой снежно-белый пенный след, похожий на инверсионный след реактивного самолета. Точно мелом по доске провели! Из-под винтов бьют каскады брызг, ярко сверкающих в солнечных лучах. Весело и победно ревут моторы. Праздник, водная феерия, да и только!

Но ни полковнику Гурову, ни тому, кого он преследовал, было не до красот. Расстояние между «итальянкой» и скутером неумолимо сокращалось, сказывалось преимущество в мощности мотора, а значит, и в скорости. Погоня близится к завершению, с веселым азартом подумал Гуров. Сейчас я его, голубчика, возьму! Вот сейчас…

Как бы не так! И водитель гидроцикла, похоже, понял, что по прямой ему от преследователя не уйти, а потому решил сменить тактику. Он стал использовать свое бесспорное преимущество в маневренности, начал галсировать, и теперь в проигрышном положении оказался уже Гуров! Скутер оказался слишком юрким для куда более тяжелой и неповоротливой «итальянки», и Лев понял, что гоняться за лихо уворачивающимся гидроциклом можно до самого вечера и все равно не поймаешь! Будет лавировать, уходить короткими галсами буквально из-под носа. А ведь Гуров не знал, сколько бензина было в бачке подвесного мотора «итальянки», но подозревал, что при таком форсаже горючее может кончиться в любую секунду: подвесные моторы малоэкономичны и пьют на больших оборотах бензин, как вампиры кровь. И что тогда? Уйдет ведь, зараза, а не должен уйти…

Вот когда полковник Гуров очень пожалел, что не внял своим смутным предчувствиям и его «штайр» так и остался лежать в сейфе служебного кабинета! Как бы он сейчас пригодился! Нет, Лев ни за что не стал бы стрелять на поражение по водителю гидроцикла, тот был нужен ему живым и невредимым. Но Гуров был, как уже говорилось, мастером стрельбы, он мог бы выстрелом или двумя разбить моторчик скутера. Можно было бы поступить иначе: всадить несколько пуль в днище гидроцикла, продырявить его. На дуршлаге далеко не уплывешь! В любом случае скутер потерял бы ход и сделался легкой добычей.

Гуров, стиснув зубы, вновь довернул ручку подвесного мотора, разворачивая его на шаровой подвеске, выводя свой катерок в очередной вираж. Но преследуемый гидроцикл уже ушел на другой галс, и все усилия снова пропали даром. А бензин в бачке того и гляди кончится. Что же придумать?!

И здесь события обернулись для полковника Гурова совсем печально, потому что «что-то придумал» не он, а человек, за которым Гуров гнался. Водитель скутера, очевидно, тоже знал про опасность высокой скорости и больших углов глиссирования, подстерегавшую Гурова. Знал он и то, что плоскодонки такого типа, точно так же как и его гидроцикл, очень хороши на спокойной воде, а вот волну переносят плохо. Кстати, именно поэтому такие катерки используют на небольших озерах и речках, но никогда – на море.

Скутер вдруг заложил лихой вираж и помчался прямо на итальянскую плоскодонку. Две лодочки сближались с ошеломляющей скоростью, точно самолеты, идущие в лобовую атаку.

Здесь Гуров на несколько секунд растерялся, ему просто не хватило опыта, чтобы мгновенно разгадать замысел противника. Льву надо было немедленно сбрасывать скорость, выходить из глиссирования, падать «на брюхо». И Гуров понял это, но опоздал буквально на две секунды. Он уже начал поворачивать рукоятку дросселя влево, чтобы уменьшить обороты винта, но в это мгновение скутер, до которого оставалось не более трех метров, подрезал гуровскую плоскодонку под самым носом и, опасно накренившись, вошел в очень крутой вираж, избегая столкновения, до которого оставались какие-то доли секунды. А затем бело-голубой гидроцикл стал быстро удаляться: дело было сделано, и, надо признать, сделано мастерски.

Одноместный скутер-лодочка совсем легкая, крупной волны она не даст даже на очень высокой скорости. Но крупной и не потребовалось! Во-первых, скутер прошел буквально под самым носом красно-синей плоскодонки, так что какая-никакая, но волна все же была. А во-вторых, «итальянка» тоже ведь не торпедный катер, ей и этого вполне хватило.

Если бы скорость и угол глиссирования плоскодонки были чуть меньше, если бы Гуров успел сбросить обороты, то ничего страшного не произошло бы. Волна сыграла бы роль трамплина, «итальянка» просто перепрыгнула бы через нее. Если бы…

Получив «кулаком в брюхо», красно-синяя плоскодонка сначала встала вертикально, задрав остренький носик прямо в безмятежное голубое небо. Гурова спасла быстрота рефлексов, в те доли секунды, когда его несчастная «итальянка» застыла в положении неустойчивого равновесия, Лев мощно, обеими ногами оттолкнулся от палубного настила, словно бы прыгнул с места, параллельно поверхности воды. Только чтобы оказаться подальше от кормы, от бешено вращающихся лопастей винта. Попади он под них, мясной фарш получился бы из полковника, старшего оперуполномоченного Льва Ивановича Гурова!

Этот толчок, придавший дополнительный импульс кормовой части катерка, оказался решающим. С гулким хлопком плоскодонка перевернулась кверху днищем. Мотор дико взревел, затем несколько раз кашлянул и заглох. Над зеркалом воды воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым стрекотанием уходящего гидроцикла.

Впрочем, тут же раздались и другие звуки: плеск, фырканье, а затем длинная и затейливая фраза на хорошем русском матерном. Это вынырнул Лев Иванович Гуров… Он, отплевываясь, в несколько гребков подплыл к сверкающей на солнце мокрым стеклопластиковым «брюхом» плоскодонке, ухватился за выступ борта. Утонуть Гуров не боялся, он отлично плавал, только вот совершать заплывы в костюме и обуви как-то не привык.

Лев чуть подтянулся, приподнялся над водой и бегло осмотрелся. Ну да, вон она, бело-голубая точка гидроцикла! Гуров в бессильной злости стукнул кулаком по днищу своего незадачливого плавсредства и снова выругался, а ругаться Лев Иванович позволял себе очень редко. Допекло, значит…

Положение складывалось действительно глупейшее. Преступник уходит, а он, полковник Гуров, болтается, как это самое в проруби, метрах в ста с небольшим от берега и ровным счетом ничего не может поделать! Давненько Лев Гуров не терпел подобного фиаско, тут заругаешься!… Хорошо, что хоть вода не как в проруби, еще довольно теплая, но удовольствие все равно куда ниже среднего. Что предпринять?

Ясно, что прежде всего нужно заканчивать водные процедуры и выбираться на берег. Да не просто на берег, а к месту старта безумной гонки, к даче Екатерины Давиденко. После того, что произошло, вопросов к ней резко прибавилось. Гуров даже зубами от злости заскрежетал, вспомнив надменную физиономию Катюши. Она ничего, видите ли, не знает и знать не хочет! А ведь чуть не убили дуру.

Как преодолеть эти сто метров до суши? Одежда намокла, отяжелела, тянет вниз. Так ведь и впрямь утонуть недолго, что будет уже верхом идиотизма. Раздеваться до трусов – шут с ним, с костюмом, новый купим! – и вплавь? А служебное удостоверение – благо оно в пластик закатано и не промокло – в зубах зажать? Хорош же он будет среди престижного дачного поселка босиком и в одних трусах, хоть бы и со служебным удостоверением. Попытаться перевернуть опрокинувшуюся «итальянку» и завести мотор? Нереально: в одиночку и без упора ему не справиться, это все равно что самого себя за волосы из болота вытаскивать. Так и плыть в костюме, толкая перевернувшуюся лодку перед собой? Тогда он до берега точно доберется. Правда, не скоро…

Но тут Фортуне надоело играть с полковником Гуровым в злые игры, и она вновь повернулась ко Льву лицом. С берега заметили терпящего бедствие Гурова, тем более вся сцена погони привлекла живейшее внимание обитателей дачного поселка, и решили поспешить на помощь. Раздался мерный рокот мотора, и к перевернувшейся плоскодонке подошел небольшой аккуратный катер, за рулем которого сидела совсем молодая светловолосая девушка.

– С вами все в порядке? – с тревогой спросила она, заглушив мотор. – Как я могу вам помочь?

– В полном порядке, – с горечью ответил Гуров. – Никогда еще не проводил время настолько замечательно! На всю жизнь запомню! Помочь можете, и очень. Я – полковник милиции Лев Гуров, могу удостоверение показать. Только за ним лезть далеко, может, поверите на слово?

– Не надо удостоверения, – несколько испуганно сказала молодая блондинка, – я вам и так верю. А меня Леной зовут, у родителей тут дача неподалеку. Так вы полковник? Настоящий?! Ой, как интересно! Вы бандита ловили?

– Да что-то вроде того, – с еще большей горечью отозвался Лев Иванович. – Ловил. Но не поймал, как видите. Подайте мне руку, пожалуйста, и примите к себе на борт. Беседовать с вами в таком положении несколько затруднительно! Я все же не Ихтиандр и не супермен, а самый обычный мент.

Вода с полковника Гурова текла ручьями, мокрый костюм облепил тело, но, как ни странно, выглядел Лев Иванович отнюдь не смешно. Может быть, потому, что пребывал сейчас он в предельном градусе злости. Лицо Гурова побледнело, челюсти были крепко сжаты, а серые глаза приобрели вовсе свинцовый оттенок. Пришлось срочно напомнить себе, что вытащившая его из воды блондиночка решительно ни в чем не виновата, а как раз напротив, появилась исключительно вовремя, как та кавалерия из-за холмов в голливудских вестернах. Гуров сделал над собой усилие и все же сумел улыбнуться своей спасительнице. Правда, улыбка получилась несколько кривоватой.

– Вот что, Леночка, – сказал он, стараясь, чтобы в голосе не ощущалась переполнявшая его злость и досада, – есть, знаете ли, такая присказка: «Не всегда тащи из воды то, что в ней плавает!» Вытащив меня, вы нажили себе кое-какие хлопоты, потому что придется помогать мне и дальше. Дело, видите ли, обернулось слишком серьезно. Поможете? Поверьте, я ведь даже вправе приказать вам, но делать этого не стану. Я вас просто очень прошу. Понимаете, полковники милиции простыми делами не занимаются, так что от вас многое зависит. И я…

– Да будет вам! – решительно перебила его девушка. – Помогу, само собой! Такое приключение, это ж девчонки от зависти поумирают, когда я им расскажу, кого спасала! Что делать-то?

Лев Иванович невольно улыбнулся, и уже вполне от души. Понравилась ему эта милая девчушка. Хоть здесь повезло.

– Лена, вы своих соседей по дачному поселку хорошо знаете? Всех? – спросил он, очень надеясь на положительный ответ, потому что сам слабо представлял, в какой стороне и как далеко осталась дача Давиденко.

– Н-ну, пожалуй, что всех, – без ложной скромности ответила Леночка, и глаза ее загорелись огнем любопытства. – А кто вас интересует?

– Давиденко, Екатерина Федоровна. Такая… кудрявая, красивая молодая женщина. У нее еще муж, Алексей Борисович, – сказал Гуров и мысленно добавил «был»… – Знаете, где их дача?

– Ну уж и красивая! – Леночка презрительно скривила губки. – Коровища натуральная. А вот он действительно ничего!.. Знаю, конечно. Тут совсем рядом, даже видно отсюда, во-он, посмотрите. А что? Они преступники, да?

«Ох, как бы я хотел знать ответ на этот вопрос! – подумал Гуров. – Как знать, может быть, и преступники. С обычными законопослушными гражданами такие навороты, как с семейством Давиденко, как правило, не случаются!»

– Вот и отлично, что рядом, – с облегчением сказал он. – Заводите мотор и правьте туда. Там я высажусь, скажу вам большое спасибо, после чего вы свободны, как ветер.

– И все? – с явным разочарованием в голосе спросила девушка. – Больше вам никакая помощь не потребуется? Я бы помогла!

«Вот ведь дите! – весело подумал полковник Гуров, которому несколько экстравагантная встреча с очаровательной Леночкой подняла настроение. – До чего ж ей хочется какого-нибудь романтического приключения! Чтобы было потом чем перед подругами похвастаться. Например, из настоящего пистолета пострелять. Которого у меня, растяпы, кстати, нет. Или задержать на пару со мной особо опасного преступника. Нет, право, милейшая девчонка. Рядом с такими чувствуешь себя безнадежно старым…»

– И все, – улыбнулся он. – Вы мне этим знаете как поможете? О-го-го! Я вам письменную благодарность от своего начальства обещаю, от самого генерал-лейтенанта Петра Николаевича Орлова. Только, Леночка, милая, давайте побыстрее. Тут каждая секунда важна, понимаете?

– Все поняла, – кивнула светловолосая любительница приключений, поворачивая ключ зажигания. – А с лодкой вашей что делать?

Она махнула ладошкой в сторону перевернувшейся плоскодонки. Вид у «итальянки» был жалкий, сиротливый какой-то. На дохлую морскую черепаху она походила…

– Дьявол бы с ней, – злобно сказал Гуров. – Она легкая, не потонет. Вот и пусть плавает, пока не подберет кто-нибудь. Мне сейчас не до мелочей.

Он посмотрел на часы, порадовавшись, что они водонепроницаемые, и чуть не присвистнул от изумления. Получалось, что вся погоня заняла никак не более пятнадцати минут! Да, странными свойствами обладает порой время, по чисто субъективным ощущениям Гурову показалось, что он гонялся за скутером целый час. Тем лучше: за такой короткий срок Екатерина Федоровна не могла толком прийти в себя. Значит, разговаривать с ней будет несколько проще. Самое главное: поняла ли она сама, что ей угрожала смертельная опасность, что именно ее хотели убить? Будь у Катюши час для восстановления психологического равновесия, она могла бы подготовиться и замкнуться так, что Гуров опять уперся бы в непробиваемую стену. Но опомниться так быстро? Нет, нереально, сейчас она еще раскрыта, и это нужно использовать. Да и Аслан Резоев должен был испытать что-то вроде психологического шока…

Катерок резво подлетел прямо к причальному пирсу, от которого Гуров начинал свою погоню за скутером. На пляжике никого не было. Лев повернулся к Леночке, улыбнулся ей:

– Огромное вам спасибо за помощь! Вот моя визитка, держите. Хорошо, что ламинированная, не размокла. Созвонитесь со мной, Елена. Я ведь не шутил относительно благодарности от генерала! А сейчас пожелайте мне удачи и прощайте!

Ловкий прыжок, и полковник Гуров уже на дощатом настиле пирса. Он оглянулся, проводив взглядом удаляющийся катерок с Леночкой за рулем, и, не слишком торопясь, направился к двухэтажной даче. Но перед этим Гуров внимательно осмотрел песок пляжика и почти сразу обнаружил то, что искал. Вот он, стальной дротик, торчит хвостовиной из песка! Гуров извлек металлический стержень с заостренным концом, внимательно осмотрел его. Да, все верно! Он уже свел знакомство с двумя такими же. Сходная балансировка, неглубокая спиральная нарезка, характерная выемка для тетивы, заостренный, как шило, конец. И металл похож – точно, кусок сварочного электрода. Гуров только головой покачал: конечно же, самострел, из которого был выпущен этот дротик, уже покоится на дне пруда, если покушавшийся на Екатерину Федоровну не полный дурак.

До чего же противно шагать в мокрых ботинках по песку! Хорошо, хоть костюм стал потихоньку просыхать, но все едино, вид у полковника Гурова сейчас был куда как живописный… Он подошел к даче, резким рывком открыл незапертую дверь и шагнул в холл. Ага! Вот и Екатерина свет Федоровна… Одна. Аслана Резоева не наблюдается. Куда ж он подевался, хотелось бы знать…

Хозяйка дачи, которая четверть часа тому назад чудом не угодила на тот свет, сидела в низком креслице перед небольшим столиком. Перед ней стояла пузатая темная бутылка и наполовину наполненный прозрачной коричневой жидкостью высокий бокал. Бренди. Что ж, неплохое средство от стресса! На вдове Давиденко, чуть было не последовавшей за своим мужем, был длинный махровый халат. Волосы еще не успели просохнуть после вынужденного купания. Лицо Екатерины Федоровны было бледным до синевы, под глазами залегли глубокие тени. Куда только девалась барственная заносчивость, с которой она встретила Гурова! Лев шагнул к ней, она подняла взгляд. Их глаза встретились. На какой-то миг, потому что взгляд Екатерины тут же вильнул в сторону, но этого хватило. Для полковника Гурова стало совершенно очевидно: Екатерина Федоровна прекрасно поняла, что произошло около пирса пятнадцать минут тому назад. И для нее не секрет, кто был объектом покушения. Сейчас женщина потрясена, напугана и очень, очень зла. В довершение всего она уже успела опорожнить не меньше трети бутыли бренди, хотя не похоже, чтобы опьянела. Тоже знакомо. После таких встрясок люди пьют спиртное, как воду, не берет их алкоголь.

– Это опять вы, – сказала Давиденко, и в голосе ее прозвучала нескрываемая ненависть. Она подняла бокал с бренди, поднесла его ко рту и выпила залпом. Рука Екатерины заметно дрожала. – Опять вы… – повторила она со злой тоской. – Какого черта вам от меня надо?!

– Нет, это не я, это мой призрак, – насмешливо ответил Гуров. – Вы что же, надеялись, что я утону или меня застрелят, как хотели застрелить вас, милейшая? Дудки! Или вы думали, что после той забавной сценки, которая разыгралась только что, я оставлю вас в покое? Бросьте, не похожи вы на дуру. Вот, кстати, полюбуйтесь. Вам раньше с подобными предметами сталкиваться не приходилось? Никогда ничего такого не видели?

Гуров положил на столик подобранный им дротик. Екатерина бросила на него короткий взгляд и отрицательно покачала головой. Нет, мол, не видела никогда!..

– А меж тем, если бы не я, – продолжал Лев обманчиво спокойным тоном, – то этот кусочек металла торчал бы в вашей симпатичной груди. Точно так же, как такой же дротик торчал в голове вашего супруга. Шутки в сторону, Екатерина Федоровна, мне не нужен еще один труп в этом проклятом деле. Вас хотели убить. Не надо изображать удивление, изумление, делать большие глаза. Именно вас, и вы об этом знаете. Догадались. Так вот, ответьте мне на вопрос: кто это был? Кто хотел вашей смерти, кто покушался на вас? Хотя бы предположения у вас есть?

– Нет у меня никаких предположений, – угрюмо ответила Давиденко. – Может быть, маньяк какой-то. Хулиган. Откуда мне знать? И я вовсе не уверена, что попасть хотели именно в меня. Почему не в вас? Не в Резоева?

И по тону ее голоса, по легкой, почти незаметной заминке, с которой Екатерина ответила на его вопрос, Гуров безошибочно понял: она снова лжет ему. Она догадывается, кто стрелял в нее четверть часа тому назад. А, может быть, не догадывается, а знает наверняка.

«Хулиган, значит, – подумал Гуров. – Хорошее, однако, хулиганство с возможным смертельным исходом… И вот, кстати, совсем под боком у нас настоящий питомник для потенциальных великовозрастных хулиганов, которых там вроде как наставляют на путь истинный. Пресловутый специнтернат „Палестра“. Все завязано на эту жемчужину коррекционной педагогики. Я ведь почти на сто процентов уверен – стрелявший именно оттуда! Но Катюша опять уперлась. Неужели она не понимает, что ей угрожает смертельная опасность? Если одна попытка отправить ее к праотцам не удалась, то, весьма вероятно, последует еще одна. Которая может оказаться удачной. Не охрану же к ней приставлять, да и не поможет охрана, когда не знаешь, откуда ждать удара и кто может его нанести. Ох как скверно!»

– У «Палестры» есть водно-спортивная база? – резким тоном спросил Гуров. – Только не врите, это ведь проверить недолго.

– Да, есть, – кивнула женщина. – Там же, в двух километрах, на верхнем водохранилище.

– И на базе имеются такие вот скутера? – полувопросительно произнес Гуров. – Что, рассмотреть не успели? Одноместный бело-голубой гидроцикл, предположительно шведского производства.

– Н-не знаю… – Она налила себе еще пальца на три бренди. – По-моему, я видела что-то похожее.

«А угнать такую штучку большого труда не составляет, – невесело подумал Гуров. – Вот ее и угнали. Вряд ли там на базе сверхбдительная охрана».

– Где Аслан Резоев? – столь же резко спросил Гуров, сменив тему. – Зачем он приходил к вам? Когда и где вы с ним познакомились и в каких отношениях состоите?

Она одним глотком выпила бренди, посмотрела на Гурова с нескрываемой злостью, тряхнула головой, отчего влажные волосы упали на лоб. Глаза женщины потемнели.

– Он уехал примерно за пять минут до вашего появления, – сказала она. – Куда? Понятия не имею, он мне не докладывал. Зачем приходил? Ну, допустим, выразить соболезнования, поддержать в трудной жизненной ситуации. На остальные ваши вопросы я отвечать не стану, это мои личные дела, и вам совершенно незачем совать туда нос.

– Вот как? – хмыкнул Гуров. – Поддержать, значит? Так что ж он в таком случае смылся через десять минут после того, как вас чуть было не застрелили? Хороша поддержка, нечего сказать. Как давно Аслан Резоев работает в «Палестре»? Вы не можете не знать этого, и не стоит вилять, я ведь все равно проверю. Или мой вопрос вновь затрагивает вашу личную жизнь?

– Чуть меньше полугода, – нехотя сказала она. – Шли бы вы, господин полковник, восвояси, а? Я ведь, по Конституции, имею полное право просто выпроводить вас с моей дачи. Я у себя дома и пользуюсь правом неприкосновенности жилища. Не настроена я сейчас с кем-либо общаться, тем более с вами. А настроена как следует напиться. Кстати, могу предложить вам выпить на дорожку, а то вы мокрый весь. Еще простудитесь… Желаете?

– Нет уж, благодарствуйте. – Гуров зло усмехнулся ей в лицо. – Напивайтесь, коли есть такая охота, делайте что хотите, но… Но учтите, что над вами висит дамоклов меч. И ниточка, на которой он подвешен, может оборваться в любую секунду. А меня рядом не будет! Значит, вы меня выпроваживаете? До чего же это неумно и некрасиво, Екатерина Федоровна!

– Именно выпроваживаю, – подтвердила она, указав рукой на входную дверь. – Еще раз, разве я не имею права?!

– А то… – с иронией сказал Гуров, понимая, что проиграл еще один раунд. – Если бы только вы! Кто только это несчастное право не имеет!.. Во все, извините, дыры. Что ж, прощайте, а точнее – до очень скорого свидания у нас в Управлении уголовного розыска. Вы все-таки умудрились весьма серьезно разобидеть меня, мадам Давиденко. И мой вам совет: поберегите себя! Помните: кто-то желает вашей смерти.

Он резко повернулся, вышел и зашагал к своему «Пежо». Нужно было ехать в «Палестру».

Глава 8

Но нет, не получилось у полковника Гурова так вот немедленно расстаться с Екатериной Федоровной. Потому что ждал Льва Ивановича крайне неприятный сюрприз… Все четыре шины его «Пежо» были проколоты, причем совсем недавно, воздух еще выходил из правой задней с противным гадючьим шипением. Машина чуть ли не лежала на брюхе, на такой далеко не уедешь…

Лев Гуров – человек бывалый, прошел, как говорится, огонь, воду и медные трубы. У него уже давно выработался рефлекс на всякого рода неприятные неожиданности, поэтому, как ни велико было его изумление, длилось оно всего какую-то секунду, хоть эта новая неожиданность подействовала на него как удар в солнечное сплетение. Тяжело дыша, чуть не задыхаясь от гнева, он вернулся в только что покинутый им холл дачи Екатерины Давиденко.

Та не теряла времени даром. Твердо решив напиться, Екатерина целеустремленно шла к желанному результату. Уровень бренди в бутылке за эту пару минут заметно понизился, а глаза хозяйки дачи начала задергивать легкая, пока еще прозрачная дымка. Еще полчаса в таком темпе, и она упьется в соплю… Бледность уступила место лихорадочному румянцу, зрачки расширились так, что занимали почти всю радужку.

Гуров решительным движением выдернул из руки женщины бокал со спиртным.

– Ну, чего вам еще? – со злобной усталостью спросила она. – Я же прогнала вас. Уматывайте.

– Умотал бы, – криво усмехнулся Лев, – когда было бы на чем. Ваш приятель, Аслан Резоев, не у вас ли, случаем, ножичком одолжился?

– Каким еще ножичком? – Она явно ничего не понимала. Вот в этом полковник Гуров был уверен, так не сыграешь. – Отдайте мой бокал, не будьте хамом.

– Каким? – с горечью переспросил он. – Тем самым, которым он пропорол шины моего «Пежо»! Ладно, вижу, что вы здесь ни при чем, он воспользовался своим ножом, а вас просто забыл поставить в известность о таком своем занятном поступке. Очень торопился исчезнуть отсюда, не так ли? Какая у него машина?

– Вишневая «девятка», номера я не помню, – несколько растерянно, стремительно трезвея, откликнулась Екатерина Федоровна. – Но зачем ему было…

– А вот это я выясню при личной встрече, которую ваш приятель постарался отложить на неопределенный срок, не стесняясь в средствах. Куда он мог отправиться? В «Палестру»? Или домой? Где он живет, вы его домашний адрес знаете? – Гуров колоссальным усилием воли сдерживал себя, старался говорить спокойно. Никаких сомнений относительно того, кто устроил ему этот поганый сюрпризец, у Гурова не было. Некие посторонние хулиганы, проходящие мимо аккурат в эти пятнадцать минут, которые он отсутствовал, гоняясь за скутером? Да нет! Не бывает таких совпадений. И хулиганов в элитном дачном поселке днем с огнем не сыщешь. Только два человека могли пропороть шины «Пежо»: сама Екатерина Давиденко и ее гость, Аслан Резоев. Но Катюша в данном случае явно не виновата. Для начала: чтобы прорезать покрышку и добраться до камеры, нужна солидная, неженская сила. А главное – не было у Екатерины Федоровны никакого смысла лишать Гурова возможности быстрого передвижения. Сама-то она никуда не делась, так и осталась на даче! Так что вывод однозначен.

– Я уже говорила вам, что понятия не имею, куда мог направиться Аслан! – В голосе женщины отчетливо проскальзывали истеричные нотки. Лицо побледнело еще сильнее, а глаза стали бегающими, точно у бродячей собаки, которая отовсюду ждет удара. Похоже, что только сейчас Катюше стало по-настоящему страшно… – Он живет на проспекте Вернадского, но я не помню точного адреса, только зрительно… Это какое-то недоразумение, зачем Аслану было уродовать вашу машину? Позвоните ему на сотовый, правда, он был заблокирован. С самого раннего утра.

«Вот-вот, – довольный тем, что его догадка оказалась верной, подумал полковник Гуров. – Именно поэтому ты не смогла предупредить его о том, что я так настойчиво напросился к тебе в гости! Иначе навряд ли бы мы с ним встретились… Только я очень сомневаюсь, что в сложившейся ситуации Аслан Резоев захочет со мной говорить, даже в том случае, если он разблокировал свой мобильник. Зачем ему нужно было, хотя бы на время, лишить меня мобильности, оставить без колес? Он же не может не понимать, что это, во-первых, ненадолго, а во-вторых, это брошенный мне вызов, по сути – объявление войны… Пока не произошел инцидент со скутером, с покушением на Екатерину, Резоев выглядел довольно спокойно и вел себя естественно. Возможны, по крайней мере, три варианта объяснения его последующих действий. Резоев мог испугаться того, что я все же догоню гидроцикл и возьму человека, стрелявшего в Екатерину. И когда я возьму покушавшегося на Давиденко в разработку, выяснится что-то очень невыгодное, опасное для Аслана Саидовича. Поэтому надо срочно скрываться, предварительно хоть на какой-то срок лишив меня свободы передвижения. Далее: Аслану Резоеву мог потребоваться некоторый временной люфт для того, чтобы предупредить кого-то, известить о случившемся! И третья возможность, неразрывно связанная со второй: ему срочно необходимо получить некие инструкции, программу дальнейших действий в изменившейся обстановке. Эти три варианта, объясняющие действия Резоева, могут комбинироваться друг с другом. Но в любом случае Аслан Резоев не предполагал возможности того, что случилось на пляжике дачи супругов Давиденко. Покушение явилось для него такой же неожиданностью, как и для Екатерины! И до того, как события приняли такой неожиданный для него поворот, он был настроен вполне спокойно, пожалуй, даже доброжелательно. Не отказался же он сопровождать меня в „Палестру“?! Отсюда следует вывод: как и Давиденко, ее гость либо точно знал, кто покушался на жизнь Екатерины, либо догадывался об этом с большой степенью вероятности! Но в то же время Екатерина мне сейчас, против своего обыкновения, не лжет! Она действительно не знала о том, что Резоев проколол шины моего „Пежо“! То есть ни мотивами этого своего дикого поступка, ни своими дальнейшими планами Аслан Резоев с ней не поделился».

– Вот что, Екатерина Федоровна, – сказал Гуров самым резким тоном, а он умел говорить так, что люди, к которым он обращался, понимали: с этим человеком хитрить и вилять не стоит, а его требования лучше бы выполнять беспрекословно, – я не собираюсь лезть в вашу личную жизнь. Беда лишь в том, что после сегодняшних событий она уже не совсем ваша личная. Поэтому убедительно вас прошу: если Резоев появится в ближайшее время у вас, убедите его срочно связаться со мной. И, по крайней мере, дайте мне знать о его визите. Телефон управления и номер моего сотового у вас имеется. Учтите, это в ваших интересах. Послушайте старого, опытного сыщика. Хотите одно сравнение? Человеческая жизнь чем-то похожа на кошку. Ты с ней вроде играешь, играешь… А она мурлычет и ластится, особенно к таким, как вы. Любимцам Фортуны, хозяевам жизни. Но это она до поры мурлычет! А потом ка-ак даст когтистой лапой! До крови. И вопрос: какая тебе кошка достанется? Хорошо, если Мурка или Барсик. Можно царапинами отделаться. А коли настоящий барс? Тигр? Мне кажется, что вам досталась такая вот крупная и сердитая кошка, а вы с ней заигрались. И кошка уже выпустила когти. Вы меня поняли?

Она медленно кивнула, но Гуров так и не смог понять странного выражения лица этой женщины. Словно бы она, не на шутку напуганная, уже готова была сообщить ему что-то важное, но в последний момент передумала. Уже от двери Лев, неожиданно обернувшись, кинул быстрый взгляд на вдову Алексея Борисовича. Она сжимала в руке бокал с бренди, глядя в спину Гурова поверх него. И взгляд этот был совершенно трезвым, внимательным, оценивающим и напряженным.

Гуров подошел к своему покалеченному «Пежо», похлопал машину по нагревшейся крыше салона и сказал, словно бы обращаясь к живому и разумному существу:

– Ничего, лошадка. Бывает и хуже. Подкуем мы тебя на все четыре копытца. А пока – дожидайся меня здесь.

Он открыл дверцу «Пежо», порадовавшись, что во время блистательного выступления в «водной феерии» не утопил-таки ключи, достал из бардачка свой мобильник и набрал номер группы обработки электронной информации управления. Нужно было срочно переговорить с «другом и соратником».

«Да, – невесело подумал Гуров, по привычке становясь на сторону противника, прикидывая, что бы он сам сделал на его месте, – Резоев торопился и не довел, на мое счастье, дело до логического конца! Иначе ему имело смысл подобрать какой-нибудь булыжник, высадить стекло и обшарить машину. Тут же практически никто не ходит, безлюдье… Управился бы только так. И лишил бы меня не только средства передвижения, но и оперативной связи! Хотя нет! Он понимал, что я, при необходимости, воспользуюсь сотовым телефоном Катюши. А утаскивать ее мобильник он, конечно же, не захотел, дабы не светиться лишний раз!»

– Это полковник Гуров, – отрывисто сказал Лев, – Станислав Васильевич у вас? Прекрасно. Передайте ему трубку. Приветствую, Стас!

– И тебе привет, – раздался в трубке знакомый голос Крячко. – Как успехи? Свел знакомство с очаровательной молодой вдовой?

– Ага, свел, – коротко обронил Гуров. – Такое, знаешь ли, интересное знакомство получилось!.. О подробностях я тебе при встрече расскажу. А встреча нужна срочная. Бросай все дела с компьютерным анализом на Димочку, он справится, и срочно выезжай в «Палестру», где расположен интернат – уточни сам. Прихвати из сейфа мой «штайр», да и сам вооружиться не забудь. Мне отсюда пешком идти около двух километров, так что я буду там где-то через полчаса. А через час ожидаю тебя.

– Стой, Лев, – удивленно перебил его Крячко. – Что за странности такие? Только у нас с Лисицыным пошла настоящая работа, как ты меня срываешь! Генерал нажал, где надо, и сейчас нам как раз скачивают кучу данных из спецотдела Минобороны, на офицерье и прапоров этого грешного химзащитного батальона. Дима тут организовал группу поддержки, я тоже подсуетился, так что материалы на почти весь персонал «Палестры» у нас уже есть. Вот с детишками возникли непредвиденные сложности, их личные дела нам предоставлять не желают. Чиновники из Минобразования ссылаются на конституционное право, защищающее тайну личности подростков. Пока эти сукины коты не натворят чего-то, совсем уж выламывающегося из рамок, и не попадут на орбиту наших служб, получить эти материалы можно только с разрешения министерской комиссии по делам несовершеннолетних, которая курирует «Палестру». Да еще Министерство юстиции должно подтвердить такое их решение. На это неделя уйдет, как минимум. Но Димочка сказал, что нечего ждать милостей от министерских бюрократов, что он и без их разрешения что-то там взломает по-умному и заберется, куда надо. Словом, самая работа предстоит, а тебе вдруг позарез потребовался я. Что, сам справиться уже не в состоянии?

– Это хорошо, что есть группа поддержки, – сказал Гуров. – Поднимай ее на крыло в полном составе, и чтобы тоже были в «Палестре», чем раньше, тем лучше. Мне, помимо тебя, нужны там не менее десяти толковых ребят из нашего управления. При необходимости ссылайся на Орлова. А сейчас посмотри: есть у вас с Дмитрием материал на Аслана Саидовича Резоева? Ах, уже есть… И домашний адрес тоже? Превосходно. Распечатай мне весь материал, а на квартиру Резоева пошли пятерку толковых ребят. Пусть берут, если появится. Да, именно на проспекте Вернадского он и живет.

– Я ни-че-го не понимаю! – послышался возмущенный голос Крячко. – Как мы можем его арестовать без ордера, без санкции прокуратуры?! Ты что, шутишь? Что, есть основания для ареста?

– А кто сказал «арестовать»? Мне тебя учить грамотному использованию УПК? Задержать до семидесяти двух часов имеем полное право. Не только же всяким сволочам несчастное право иметь! – Лев Иванович невесело рассмеялся. – Только вот не слишком я надеюсь на его появление, так что это больше для очистки совести. Далее: этот интересующий меня тип, Аслан Резоев, разъезжает на вишневой «девятке». Созвонись с нашими приятелями из ГИБДД, пусть уточнят номер машины. Это, конечно, в том случае, если машина оформлена на него. На то, чтобы запускать «Невод» или «Перехват», они, к сожалению, не пойдут. Даже если мы очень попросим. Нет пока оснований! Но если эта машина попадется на глаза их службе, пусть под любым предлогом задержат водителя хотя бы на полчаса. Гибэдэдэшники это умеют. Скорость превысил, машина грязная, колеса у нее квадратные… И пусть, пока Аслан Резоев будет возмущенно с ними препираться, немедленно дадут знать нам. Теперь про санкции и прочие любопытные процессуальные моменты. Хорошо, что напомнил! Расшибись в лепешку, делай что хочешь, ссылайся на Орлова, на министра, на господа бога, но привези мне ордер на обыск «Палестры».

– Ты сдурел?! – Возмущенный голос Станислава показывал, в каком крайнем изумлении пребывает «друг и соратник». – Даже если Петр поможет… Даже если я смогу так быстро пробить в прокуратуре ордер… Толку-то? Это ведь не двухкомнатную квартиру обыскивать! Нам с тобой недели не хватит!

– А для чего мне нужны толковые ребята из нашего управления? Именно для этого, дружище! Пусть, кстати, прихватят с собой пару проводников-кинологов с песиками посмышленее. Собачкам найдется чего понюхать…

– Да что случилось, холера ясна? – Крячко начал не на шутку заводиться. – Чем ты там занимался, коли даешь мне такие оригинальные распоряжения? Ты всего-то и должен был побеседовать с вдовой Алексея Давиденко…

– Я и побеседовал, – устало сказал Гуров. – Даже дважды. Еще чем занимался? Все больше спортом. Сперва гонками на маломерных судах, затем… гм-м… экстремальным плаванием в одежде и обуви. Сейчас вот спортивной ходьбой заняться собираюсь. Это, Стас, не по телефону. Встретимся – все расскажу. Все, связь заканчиваю. Двигаюсь в «Палестру». Ага, Станислав Васильевич, пешочком. Почему – опять-таки при встрече расскажу. Жду тебя. Все очень и очень серьезно.

– Умеешь ты, Лев Иванович, озадачить подчиненного, – с грустью сказал Крячко. – Навалил на меня столько, что за сутки не управиться, а даешь час времени… Я, само собой, постараюсь, но…

– Никаких «но»! Ты не в детском саду воспитательницей работаешь, так что аллюр – три креста. До встречи, и помни, что больше всего меня сейчас интересует Аслан Резоев.

– Я ведь с самого утра ничего, кроме пары твоих бутребродов, не ел. – Голос Станислава стал вовсе печальным. – Я голодный, и поесть теперь уже не успею, раз ты требуешь такого сумасшедшего темпа. Не заботишься ты о моем здоровье, Лева! Вот вернется Маша, так я ей на тебя пожалуюсь.

– Не хнычь, – рассмеялся Гуров. – Я тебя угощу, когда немного с делами разберемся, я ведь тоже проголодался. Найдем здесь какую-нибудь забегаловку и пообедаем. Даже с пивом. Все, связь заканчиваю. И поторопись.

И полковник Гуров решительно зашагал по пешеходной тропинке по обочине дороги в сторону специнтерната «Палестра». Пора свести более тесное, личное знакомство с его обитателями. Не исключено, кстати, что и Аслан Резоев сейчас находится там, подчищая какие-то опасные хвосты и не ожидая, что оставшийся без машины Гуров появится так быстро.

Солнце уже перевалило точку зенита, но жарило совершенно по-летнему. Теплый ветерок шевелил листву кустов боярышника, бересклета и лещины, росших вдоль дороги. В темной зелени шиповника светились, как фонарики, созревшие ярко-красные плоды. Редкие рябинки тоже радовали глаз наливающимися алым цветом кистями. К запаху нагретого асфальта, над которым струился теплый воздух, примешивался слабый аромат жасмина и жимолости. Слышалось веселое пересвистывание синиц, теньканье коноплянок, жужжали поздние сентябрьские шмели.

"Так ведь и костюм у меня просохнет, пока дойду, – довольно подумал Гуров. – А то неудобно как-то появляться в цитадели коррекционной педагогики мокрым, как мышь. Но хоть бы одна попутная машина, черт возьми!"

Мерный ритм ходьбы, как и всегда, помогал Льву Ивановичу соображать, строить хоть какие-то версии. С версиями, правда, дело обстояло неважно.

Итак, догадка номер один. Убийство Алексея Давиденко – чисто бытовое преступление. С очень высокой степенью вероятности можно предположить, что Аслан Резоев и Екатерина Давиденко – любовники. И вот, в расчете на возможный брак с молодой и богатой вдовой, Аслан Резоев убивает – пусть не своими руками! – Алексея Давиденко. Он уверен, что никто не сможет связать смерть директора «Палестры» с ним. У него наверняка есть стопроцентное алиби. Логично? Да вот не совсем…

Комментарий: в эту схему никак не вписывается вчерашнее убийство Анджея Сарецкого на кладбище! Совсем непонятно в подобном контексте сегодняшнее покушение на Екатерину Федоровну и более чем странное поведение Резоева после этого покушения. Нет, не проходит!

Догадка номер два: это месть! Чья? Допустим, Алексей Борисович чем-то смертельно оскорбил одного из своих питомцев. И тот решил рассчитаться с ним. Дождался удобного момента, и…

Комментарий: опять же, при чем тут Анджей Маркович? Что, в двух убийствах задействованы два разных человека? Маловероятно! Станислав уверял, что «убиеньку» в Сарецкого бросали с левой руки. Но ведь и в Катюшу сегодня стреляли тоже с левой руки, он совершенно уверен – с левой! – и не многовато ли левшей в этом проклятом деле?! Все-таки, скорее всего, один… Снова нестыковка: получается, что некий злоумышленник объявил вендетту супругам Давиденко? Сначала угробил Алексея Борисовича, а сегодня попытался отправить ему вслед потрясенную горем супругу? Ага, как же, потрясенную… Ничем она не была потрясена, покуда по ней самой не вжарили.

"Э, нет! – подумал Лев. – Обе версии никуда не годятся, хоть некоторые детали, что в той, что в другой, весьма любопытны и заслуживают дальнейшей разработки. Но до чего же мне не повезло! Какая глупость, бог ты мой, какая нелепость! Я же почти взял его и сейчас не гадал бы на кофейной гуще, а раскручивал этого типа по полной программе. Вот тогда бы появились реальные шансы раскрутить и Екатерину Федоровну! И роль, которую играет в этом деле Аслан Саидович Резоев, стала бы куда яснее! А самый главный недостаток двух этих версий в том, что в них никак не укладывается смерть солдатика из ОБХЗ, не укладывается исчезновение со склада батальона баллонов с боевыми отравляющими газами. Не укладываются два листочка, случайно обнаруженные мной в диссертационной работе Давиденко. Между «Палестрой» и ОБХЗ должна существовать какая-то связь, и надежда у меня только на Димочку Лисицына с его хитрой программой".

Догадка номер три: головка администрации «Палестры» оказалась как-то замешана в криминальные разборки. Возможно, что и Екатерина Федоровна была частично посвящена в эти опасные дела. Бизнес, которым занимался Алексей Борисович Давиденко – а специнтернат оказался весьма выгодным бизнесом! – не мог не привлечь к себе внимания преступного мира. И если две, а то и поболее группировок пытались взять «Палестру» под контроль, а Давиденко, допустим, активно этому противодействовал… Есть же еще и фонд «Инициатива», в дела которого Алексей Борисович, конечно же, был посвящен! А это лакомый кусок для любой преступной группировки. Тогда попытка одной из них взять фонд под свой контроль, обеспечить «крышу», могла встретить жесткое противодействие конкурентов. И если Алексей Давиденко и Анджей Сарецкий как-то оказались меж этих жерновов…

Комментарий: сейчас такое маловероятно. В наше время криминальная война за сферы влияния, бушевавшая в России в начале и середине девяностых годов прошлого века, в основном закончена. Так, случаются иногда отдельные вспышки, особенно в провинции, но погоду они не делают. Существуют в преступном мире, однако, и другие формы конкуренции, без применения оружия, кровопускания и прочих безобразных эксцессов. В основе же лежит одно: не отдавай своего! Любая сдача позиций обязательно натолкнет конкурентов на опасные идеи, может перейти в губительную привычку.

Вообще говоря, такое отношение к делу характерно не только для криминала, а для любого бизнеса. Тем более что в российских условиях трудно зачастую четко различить, где кончается предпринимательская деятельность и начинается деятельность преступная. И у Гурова имелись серьезные подозрения, что созданная Давиденко «Палестра» была каким-то образом завязана на криминал, что не только педагогикой Алексей Борисович занимался… Но! Даже если это так, его вряд ли бы стали убивать, даже в случае серьезного конфликта: предпочли бы договориться.

Вот так, размышляя на ходу, строя предварительные версии и тут же находя в них слабые места, Гуров прошагал уже полчаса, так никого и не встретив. Не пора ли сворачивать? Где она, пресловутая «Палестра»? От основной асфальтированной дороги, по обочине которой шел Лев, отшнуровывались боковые дорожки и тропинки, ведущие в глубину дачного поселка. Но какая из них ведет к корпусу специнтерната?

Здесь Гурову повезло: на одном из участков он заметил копающего картошку дачника с характерной внешностью отставного военного.

– Уважаемый, – обратился к нему Лев, – подскажите, где здесь поблизости расположен интернат «Палестра»? И еще где-то рядом должна располагаться их водно-спортивная база…

За какие-то пять минут словоохотливый дачник подробно объяснил Гурову, как добраться и до базы, и до главного корпуса интерната.

– А что, – спросил Лев дачника, – соседство с интернатом вас не беспокоит, не напрягает? Он ведь «спец», и контингент там непростой, трудные подростки, то да се… Никаких эксцессов не возникало? Ну, с машины что-нибудь снять не пытались или в дачу забраться, по огороду пошарить, или что-то еще в таком вот духе?

– Нет, – решительно ответил тот, – никаких эксцессов. Вполне приличные ребята, вежливые, обходительные, грех жаловаться. И у моих соседей, насколько мне известно, никаких претензий к ним нет. Хотя, конечно, когда все только начиналось, когда мы узнали, кто тут у нас под боком поселится, некоторые опасения возникали. Была настороженность, да. Но сейчас все успокоились и, слава богу, никаких проблем с «Палестрой» нет.

"Рад я за вас, – подумал Гуров, – но это еще ни о чем не говорит. Лиса тоже вблизи своей норы по курятниками шастать не станет!"

– У них, в "Палестре", – продолжал меж тем словоохотливый дачник, которому явно хотелось с кем-нибудь для отдыха от огородных работ посудачить, – директор – крепкий мужик, держит своих парней в строгости, при таком особо не похулиганишь. Команду хорошую подобрал – преподаватели, воспитатели… Я со многими знаком, очень толковые люди! А вы туда на работу устраиваться собираетесь или из родственников тамошних парней?

– Ни то, ни другое, у меня несколько иная специальность, – коротко ответил Гуров. – Значит, с Алексеем Борисовичем вы тоже были знакомы? А с Анджеем Марковичем Сарецким, его заместителем?

– А как же, – с гордостью ответил отставник, которому, конечно же, было приятно, что он на дружеской ноге с такими интересными, интеллигентными людьми. – Даже выпивали вместе пару раз, бывали тут, знаете, пикнички нехилые. Был бы я помоложе, так устроился бы к ним в «Палестру» военное дело преподавать. Там не то что в обычных школах, там оч-чень неплохо платят. А я с молодежью всю жизнь работал, в армии, замполитом полка, пока в отставку не вышел. Сарецкий меня, кстати, приглашал! Анджей ведь до того, как в свою науку уйти, в педагогику, тоже офицером был. А самые лучшие воспитатели и педагоги как раз из бывших военных получаются, это уж вы мне поверьте, – убежденно закончил он. – Я отказался: силы уже не те, а пенсии хватает. А сейчас думаю: может, зря? Я бы с Алексеем Борисовичем сработался, он из породы настоящих командиров. А уж пареньки эти специнтернатовские у меня вообще по струночке бы ходили!

"Ясно, что этот симпатичный дядька еще ничего не знает о смерти двух своих знакомых, – подумал Гуров. – Сарецкий служил офицером? Вот уж никогда бы не подумал! Сейчас мы уточним один момент… Но когда такой вот отставной вояка шестидесяти лет с несомненным уважением отзывается о тридцатилетнем педагоге-интеллигенте Алексее Борисовиче Давиденко и чуть ли не готов идти под его начало, это о многом говорит. Сильной личностью был покойный директор «Палестры», хоть я в этом и раньше не сомневался".

– И в каких войсках служил Анджей Маркович? – поинтересовался Гуров нейтральным тоном, вроде как лишь для того, чтобы беседу поддержать.

– Не знаю, – пожал плечами отставник. – По-моему, что-то связанное с химией, с радиацией… Ну да, конечно! Он как-то раз, помнится, обмолвился, что был на ликвидации в Чернобыле. Точно, и после этого ушел в запас и занялся педагогикой.

"Надо же, как интересно, – подумал Гуров. – Выходит, что военная специальность Сарецкого была связана с химией. А убили, заметим, солдатика из батальона химической защиты… Еще одно, ничего особенного не значащее совпадение? Ой ли?.."

– А супругу Алексея Борисовича, Екатерину, вы тоже знаете, знакомы с ней? – спросил он огородника. – Вы не подумайте, что я вас из праздного любопытства расспрашиваю. Я из милиции, вот мое служебное удостоверение. Полковник Лев Гуров, старший оперуполномоченный по особо важным делам. Так что извините, если я вам кажусь излишне назойливым, – служба! Не мне вам объяснять, вы же сами всю сознательную жизнь погоны носили.

– Нехорошее что-нибудь случилось? – мрачно поинтересовался дачник, возвращая удостоверение Льву. – Чего ж вы про огороды спрашивали да про то, не забирался ли кто из парней на дачу? Полковники Главного управления огородными и дачными кражами не занимаются! У вашего брата дела именно что особо важные.

– Случилось, – кивнул Гуров. – Убили двух ваших знакомых, Алексея Давиденко и Анджея Сарецкого. В подробности вдаваться не стану, потому что права на это не имею, а еще потому, что нам самим пока ничего не ясно. Так что относительно Екатерины Федоровны? Вы человек опытный, повидали жизнь, людей… Что вы о ней думаете, если, конечно, знакомы с этой женщиной?

Вид у отставного замполита после услышанной от Льва Гурова трагической новости стал такой, точно его только что ошарашили по затылку черенком его собственной лопаты. С минуту он не мог произнести ни слова, только судорожно вздыхал. Да, не каждый день получаешь известие о насильственной смерти своих знакомых, да еще от человека, которого впервые в жизни видишь! Но вот он собрался, пришел в себя.

– Ну и ну, – сказал дачник совершенно убитым голосом. – Это что же творится? Такие люди приятные… Екатерина теперь, получается, вдова? Хм-м… Не думаю, что это сильно ее расстроит. Нет, сколько-нибудь близко я ее не знал, разный у нас круг общения, но разговоры по нашему поселку о Катюше шли, как бы это сказать, всякие. И не самые хорошие. Знаете, людям рты не позатыкаешь, а сплетников и сплетниц в таких вот поселках всегда хватает. Всякие слухи ходили. В смысле, что погуливала Катерина от мужа. Я, конечно, свечку не держал, за стопроцентную достоверность этих слухов не поручусь, но ведь и дыма без огня не бывает, правда? Нет, Алексей Борисович мне ни о чем таком не говорил. А вот отец ее, Федор Андреевич Загребельный, тот мне как-то раз на дочку жаловался, еще до того, как она за Алексея замуж вышла. Я ведь с ним знаком неплохо и довольно давно, на рыбалку несколько раз вместе ходили. Вот это крепкий мужик, крутой, как это нынче принято выражаться, но вот с дочкой справиться не мог.

– И последний вопрос, – сказал полковник Гуров, уже начавший опасаться, что беседа с дачником может слишком затянуться, – вам такая фамилия – Резоев, ничего не говорит? Аслан Саидович Резоев. Он в «Палестре» физкультуру преподает, молодой такой, привлекательный.

И Гуров подробно описал внешность своего сегодняшнего знакомца.

– Нет, – развел руками дачник, – и фамилия незнакомая, и не встречался мне никто с такой характерной внешностью. Я ведь все больше с людьми постарше общаюсь.

– Что ж, спасибо за помощь, – поблагодарил Лев своего собеседника и распрощался с ним.

Гуров решил не предупреждать администрацию специнтерната о своем визите, а свалиться как снег на голову, задействовать фактор неожиданности. Но сперва он зайдет на водно-спортивную базу «Палестры» и сведет знакомство с теми, кто ее охраняет. Может быть, это прояснит вопрос с бело-голубым гидроциклом. Если скутер именно с этой базы, то должен же сторож заметить, кто его взял!

Спустившись по тропинке, указанной дачником, к берегу второго, верхнего пруда, Гуров довольно быстро нашел огороженную невысокой оградой территорию. Над гостеприимно распахнутыми воротами была вывеска: "Водноспортивная база интерната «Палестра». Посторонним вход воспрещен!" Однако Гуров не видел, что могло бы помешать «посторонним» проникнуть сюда: никаких сторожей на первый взгляд не наблюдалось, так что заходи кто хочешь. Видимо, сейчас, средь бела дня, да еще в окружении элитных дач, сторожа не слишком опасались за отданное под их охрану имущество и особой бдительности не проявляли. А раз так, то гидроцикл мог, в принципе, угнать кто угодно. Слишком много времени для этого бы не потребовалось!

Сторож в единственном числе все же обнаружился в небольшом домике у самой воды, к которому спустился Гуров. Дверь домика была распахнута столь же гостеприимно, как и ворота базы. Но ничем он Льву не помог, так как вступить с ним в контакт оказалось затруднительным по очень простой, классической причине: охранничек был мертвецки пьян! Он спал, уронив голову на стол, и по его виду можно было сделать безошибочный вывод: в таком состоянии сторож пребывает уже не первый час. Так что у человека, который угнал гидроцикл, никаких проблем возникнуть не могло. В особенности если угонщик был не «посторонним», а из «Палестры» и знал о привычках этого сторожа!

Неодобрительно покачав головой, полковник Гуров вышел из пропитанной алкогольными парами комнатушки. Будить сторожа не было никакого резона…

Пройдясь по берегу базы, Лев достаточно быстро обнаружил то, что искал. Вот, между водными велосипедами и двумя дюралевыми катерками три бело-голубых корытца, точно такие же, как тот скутер, за которым он безуспешно гонялся полтора часа тому назад. А было гидроциклов на стоянке четыре, это хорошо заметно, потому что осталось пустое место с края, там как раз уместился бы еще один такой же скутерок. Гуров подошел поближе и принялся внимательно разглядывать, как именно гидроциклы крепились к низенькому причалу. А крепились они каждый по отдельности тонкими, но прочными стальными тросиками, в петли которых были вставлены небольшие навесные замочки.

Возиться с замочком угонщик не стал, хоть, при желании, такой можно открыть обычной английской булавкой. Нет, он просто перекусил тросик чем-то наподобие бокорезов.

"Интересно, где сейчас этот инструмент? – подумал Гуров, внимательно разглядывая кусок перекушенного тросика. – Он ведь мог попросту выбросить его в воду, прямо здесь, около причала. Зачем угонщику такая улика в кармане? И если он работал без перчаток, будучи уверенным, что бокорезы не найдут, то мог оставить свои отпечатки. Поэтому найти их крайне желательно, но сейчас я этим заниматься не стану и в воду не полезу. Есть соответствующие специалисты, имеется специальная аппаратура, и если металлический инструмент лежит на дне где-то в радиусе десяти метров, то его обнаружат. Еще вопрос: все ли гидроциклы заправлены? Ага, все. То есть он мог брать любой, если был точно уверен, что в бачках всех моторов есть бензин. А если не был? Тогда ему надо было слегка покачать каждый гидроцикл, чтобы услышать плеск бензина в бачке, как это сейчас сделал я. Опять же, могли остаться пальчики! Не думаю, чтобы преступник оказался настолько опытным, чтобы не позабыть о такой возможности. Надо будет проверить мое предположение. А вот очередной вопрос: где сейчас угнанный гидроцикл? Ясно, что возвращать его сюда, на место, преступник и не собирался. Оторвавшись так лихо от меня, он мог пристать к берегу где угодно, конструкция скутера это позволяет. Но что затем? Бросить ненужный скутер и уходить по берегу на все четыре стороны? Понимая, что скутер начнут искать по берегам Битцы и обоих прудов и вскоре наверняка найдут? Нет, если покушавшийся на Екатерину человек не совсем глуп, он должен был бы, высадившись на бережок, проделать в днище гидроцикла несколько хороших дырок, набросать в него булыжников, а затем оттолкнуть от берега. Тогда скутер в самый короткий срок булькнет на дно, и обнаружить его будет значительно сложнее. Но кто сказал, что сложно – это невозможно? Когда он, петляя, как заяц, удирал от меня на полной скорости, у него вряд ли было время и возможность задуматься о том, что отпечатков на скутере – вагон и вагонетка. Тем более – стереть их. Да и позже, после отрыва, его мысли наверняка были заняты другим. Скажем, вопросом: а кто это за мной гнался, да так настырно, что едва не поймал? Кем бы ни был этот человек, навряд ли он меня знает в лицо, я все же не кинозвезда. Тем более он не мог предвидеть мой сегодняшний визит к Екатерине Давиденко, о нем даже Резоев оказался не предупрежден. Так что скутер необходимо найти, поднять, если он, как я подозреваю, затоплен, и самым внимательным образом осмотреть на предмет отпечатков пальцев и других возможных вещдоков".

Одно вещественное доказательство уже лежало у него в кармане – тот самый заостренный стальной стерженек, арбалетная стрелка, чуть не лишившая жизни Екатерину Федоровну. Гуров достал стрелку из песка пляжа, а затем плотно упаковал в небольшой воздухонепроницаемый полиэтиленовый пакет. Несколько таких специальных пакетов, герметично закрывающихся на особую липучку, всегда лежали в бардачке его «Пежо». Ведь покушавшийся касался стрелки совсем недавно, когда вкладывал ее в желобок своего самострела. До самострела теперь не добраться, это не скутер, на дне его не отыщешь, но стрелка – вот она! И даже если преступник был в перчатках, в чем полковник Гуров сильно сомневался – неудобно в перчатках целиться и стрелять! – все равно микрочастички его пота и других кожных выделений на стерженьке имеются. А они, как известно, определяют особый, только конкретному человеку присущий запах, столь же индивидуальный и неповторимый, как отпечатки пальцев или рисунок радужки глаза! Вот зачем Гурову потребовалась служебно-розыскная собака с проводником-кинологом. Собака может сделать так называемую «выборку», обнюхав предмет, она найдет того, кто держал его в руках, выберет такого человека среди множества других, если, допустим, построить их в шеренгу. Правда, получается такое далеко не всегда, подвиги киношного Мухтара, они кино и есть и строгим юридическим доказательством не являются. Но полковнику Гурову и не нужны были сейчас строгие доказательства, ему был нужен реальный подозреваемый, которого можно взять в разработку. Тогда и доказательства появятся. А в шеренгу для выборки Гуров собирался построить всех, кого встретит на территории специнтерната. Прежде всего воспитанников, но и педагогический персонал тоже. Ничего, встанут как миленькие! Лев вполне допускал, что злоумышленник, связанный каким-то образом с интернатом, может вернуться туда, рассчитывая на то, что здесь его искать не станут: под свечкой, как известно, темнее всего. Ведь нацепил же он зачем-то противогазную маску, которая тоже, конечно же, уже покоится на дне водохранилища! Значит, надеялся на то, что какое-то время останется неузнанным. Но, даже если это не так, если прямая выборка не даст результата, собачка все равно пригодится. Была у Льва одна идея насчет того, как еще можно использовать собачкин нюх. Лишь бы псина толковая попалась, у собак ведь тоже все, как у людей: есть умные, есть – не очень, есть таланты и посредственности, лентяи и труженики.

Первые две стрелки для выборки не годились. Запахи ведь быстро выветриваются, именно поэтому сыщик упаковал свою находку в герметичный пакет. Кроме того, слишком много народа брало те стерженьки в руки. Не годилась, к сожалению, и зловещая «убиенька», извлеченная Станиславом из груди Анджея Сарецкого. Там все перебивал бы запах крови, кстати, это относилось и к двум первым стрелкам. А вот третья стрелка в цель не попала, крови на ней не было, и в руках ее держали только два человека: неизвестный злоумышленник на гидроцикле и сам полковник Гуров, когда доставал стальной стержень из песка. Собака, конечно же, сначала кинется к Гурову – его запах свежее и вот он, рядом стоит. Именно поэтому в разговоре с Крячко Лев подчеркнул, что пес должен быть умным, а кинолог – опытным. Тогда хорошо знающий свое животное проводник может «растолковать» ему, что выборка была ошибочной и требуется повторная, по другому запаху. Толковая собака поймет, перестанет обращать внимание на Гурова и начнет поиск по новой.

Более ничего интересного на водно-спортивной базе полковник Гуров обнаружить не надеялся. Он еще раз заглянул в сторожку, хмыкнул, подивившись богатырскому храпу упившегося охранничка, и зашагал к воротам. На разговор с дачником и посещение базы он затратил чуть ли не полчаса, и теперь следовало поторапливаться. Совершенно незачем, чтобы Крячко во главе отряда помощников, с собаками, пистолетами, своим и Гурова, и грозными бумагами от прокурора появился в «Палестре» раньше, чем там окажется Лев Иванович! Ведь Станислав ничего о последних событиях не знает, он не сможет овладеть ситуацией, пока Гуров не растолкует, что к чему.

Гуров резко увеличил темп ходьбы. Еще минут пять, и вон за тем поворотом должен показаться особняк интерната. Тени удлинялись, было уже около трех часов, но солнце по-прежнему светило ярко, как в июле, согревая воздух, и ветерок оставался теплым. Костюм и ботинки на полковнике Гурове окончательно просохли, и Лев Иванович вновь приобрел свойственный ему элегантный вид. В таком не стыдно появиться где угодно, хотя бы и в цитадели коррекционной педагогики.

"Нет, – подумал Гуров, завернув за поворот и увидев в ста метрах от дороги мощную бетонную ограду, за которой виднелось трехэтажное здание особняка, – не мог Станислав меня опередить. Я на него навалил столько непростых поручений, что он, даже с генеральской поддержкой, за час не управится, даст бог, Крячко будет здесь минут через сорок. Итак, вот она, «Палестра»! Пора приступать к близкому знакомству с ее обитателями".

Глава 9

Здесь охрана оказалась не в пример серьезней, чем сторож-пьяница на водно-спортивной базе. Двое хмурых широкоплечих парней в камуфляжках внимательно изучали его служебное удостоверение. Гуров же в это время не менее внимательно изучал забор и ворота, заметил он и несколько крупных кавказских овчарок на блокпостах, расположенных по периметру забора. Льва интересовал вопрос: насколько легко можно проникнуть на территорию специнтерната и, что еще важнее, насколько легко ее можно незаметно и несанкционированно покинуть, если возникнет вдруг такая необходимость. Гуров пришел к выводу, что покинуть – значительно легче! Достаточно подружиться с собачками на блокпостах, прикормив их, примелькавшись, чтобы считали за своего, не порвали, не подняли тревоги.

И не лезть в ворота, где стоят верзилы в камуфляже, а перебраться через забор немного в сторонке. Да, поверху забора расположена следящая система объемных датчиков, но сразу видно, что сориентирована и настроена она таким образом, чтобы реагировать на попытку перелезть через бетонный забор извне! Тогда она даст тревожный сигнал на пульт, возможно, включит сирену или что-то в этом роде. А внизу незадачливого визитера уже будут поджидать острые собачьи зубы. Но вот если лезть через тот же забор изнутри огороженного участка, то, при известном навыке и ловкости, следящую систему можно обмануть и она не сработает. Это, кстати сказать, коренной и неустранимый недостаток такого рода систем, лазерные следящие датчики подобного порока лишены, они несравненно надежнее, но ведь и «Палестра» не сверхсекретный военный объект! И не тюрьма, об этом Гурову еще покойный Сарецкий говорил, так что психология охраны здесь тоже соответствующая: прежде всего следить за тем, чтобы никто посторонний не проник на территорию интерната, а значит, основное внимание направленно вовне.

– И какова цель вашего визита? – мрачно поинтересовался один из охранников, возвращая Гурову его удостоверение.

– А как вы думаете? – с иронией ответил вопросом на вопрос Лев Иванович. – Что, в заведении, которое вы охраняете, насильственная смерть директора, а затем и его заместителя – это бытовое явление, добрая традиция? Так что ж вы удивляетесь, увидев полковника милиции? Ах, вас никто не предупреждал… Представьте, мне так было удобнее. Но так и быть, сейчас я вас предупреждаю: в течение ближайшего часа здесь появится еще десять-пятнадцать сотрудников нашего управления. Уверяю вас, с самыми широкими полномочиями. Так что не вступайте с ними в дискуссии, а просто немедленно пропустите внутрь. И самое главное: мне нужно, чтобы до того момента, как появятся мои помощники, никто на территорию интерната больше не проходил и, что еще важнее, никто ее не покидал. Это – приказ.

– Мы не ваши подчиненные, чтобы вы нам приказы отдавали, – угрюмо проскрипел второй охранник, в глазах которого легко читалась присущая нашим согражданам неприязнь к милиции. – Мы подчиняемся распоряжениям администрации "Палестры".

– Будет вам сейчас такое распоряжение, – не стал вступать в спор полковник Гуров. – Вот, кстати, кто сейчас в интернате за главного и где его найти? Да поскорее отвечайте, я ведь и обидеться могу. А конфликты со мной обычно плохо заканчиваются. Для конфликтующих.

Охранники переглянулись. Нет, вступать в конфликт с этим непонятным ментом им совершенно не улыбалось. Ишь, говорит-то вроде вежливо, но так, что мороз по коже продирает.

– За главного сегодня, – парень в камуфляжке подчеркнул последнее слово, – Лев Абрамович Харцилевич. Заместитель директора по административно-хозяйственной части. Старше никого не осталось. Найти его можно или в кабинете на втором этаже, или в мехмастерских, это в подвале. Но проще позвонить отсюда по внутреннему. Он вас сам встретит.

– Э-э, не стоит! – Гуров сделал отрицательный жест. – Найду я своего тезку, а потом уже он вам позвонит. Чтобы распоряжения отдать.

Харцилевич обнаружился в своем кабинете, который хоть не отличался роскошью апартаментов Давиденко в Потаповском переулке, но производил впечатление респектабельности и довольно высокого служебного положения. В отличие от хозяина, полного темноволосого мужчины лет сорока, сидевшего за большим письменным столом с крайне унылым и подавленным выражением рыхлого лица.

– Ну, вы – Лев, и я тоже, – сказал Гуров, отрекомендовавшись по всей форме. – Так неужели два таких могучих представителя семейства кошачьих не найдут общего языка?

Не похож был Лев Абрамович на могучего представителя чего бы то ни было! Знал Гуров подобный типаж, приходилось встречаться. Когда все шло по накатанным рельсам, когда не надо было взваливать на свои плечи тяжкий груз ответственности, вид у господина Харцилевича был отнюдь не как у повелителя саванн, а скорее как у жирного, ленивого, объевшегося кота. Которого даже кошки не интересуют – давно кастрирован. Которого вообще ничего в жизни не интересует, кроме миски с едой. Но вот за несколько дней все радикально изменилось! Ленивому домашнему мурлыке прищемили хвост, оставили один на один с проблемами, в которых он совершенно не разбирается! Нет, во всем, что касается снабженческой работы, ремонта, строительства новых подсобных помещений, закупок любого инвентаря, поддержания образцового внешнего вида в интернате, да хоть бы огранизации похорон, – тут он ас! Кому угодно даст сто очков вперед! Но работать с подростками?! Да он же не педагог! Он их попросту боится, а еще больше он боится ответственности за них. Шутка ли сказать – сорок человек воспитанников, и у каждого такие родители, что могут раскатать его, Леву Харцилевича, в тонкий блин почище любого асфальтового катка. А теперь вот еще полковник из Главного управления пожаловал… Это, конечно же, принесет новые неприятности.

Выслушав все эти жалобы, заглянув поглубже в печальные, чуть ли не с собачьей слезой на дне, глаза Льва Абрамовича, полковник Гуров уверился: в его делах тот ему ничем не поможет и ничего важного не расскажет. Не подпускали его к важному. Конечно, рыльце у него в пуху: на такой должности не подворовывать попросту неприлично – коллеги не поймут и уважать перестанут. Но представить себе этого человечка как-то связанным с двумя убийствами или с покушением на третье Лев Иванович категорически не мог. То же самое относилось к боевым ОВ.

– Не могу понять, – сказал Лев самым успокаивающим тоном, – почему вы ко мне так настороженно относитесь? Я же вас ни в чем не обвиняю.

– Это совершенно неважно, – живо возразил Харцилевич, – в чем вас обвинят! Важно, в чем вы сами признаетесь, когда дело дойдет до поисков козла отпущения, а с практикуемыми вашим ведомством методами я знаком.

– Хорошего же вы о них мнения, – покачал головой Гуров. – Однако перейдем к практическим делам. Для начала позвоните на вахту вашей охране и продублируйте мое распоряжение: никого, кроме сотрудников управления, на территорию не пропускать. А не выпускать вообще никого, пока я не разрешу.

Лев Абрамович послушно снял трубку внутреннего телефона, произнес несколько слов и вновь печально поглядел на Гурова:

– А что прикажете делать с намечавшимся сегодня визитом Федора Андреевича Загребельного? Вы в курсе, кто это такой? Ах, в курсе, тем лучше… Его тоже не пропускать? Он собирался подъехать часам к пяти.

– Вот для него мы сделаем исключение, – отозвался сыщик. – Я как раз хотел встретиться с этим человеком. Выходит, на ловца и зверь бежит. Какова же цель его визита в «Палестру»? Встреча с вами?

– Не только со мной, но и с ведущими специалистами, педагогами, воспитателями, техническим персоналом. Загребельный возглавляет фонд «Инициатива», который спонсировал и в чем-то контролировал наш интернат. И ему вовсе не хочется, чтобы со смертью Давиденко и Сарецкого «Палестре» пришел конец. Кстати, не только ему. Это значит, что нужно как-то решать вопрос о новом директоре интерната, потому что я на эту должность категорически не гожусь. Я вообще собираюсь искать другую работу. Да, платят здесь немало, но спокойствие дороже. У меня с понедельника, когда я узнал об убийстве Алексея Борисовича, такой, знаете ли, неприятный холодок в спине, от которого никак не удается избавиться.

"Все верно, – подумал Гуров. – У тебя, милейший, крысиное чутье на пробоину в борту. «Палестра» получила такую пробоину, что навряд ли выплывет. Потонет. Самое время покидать этот корабль…"

– Конечно, сегодня Загребельный хочет посовещаться с нами лишь предварительно, – продолжал Лев Абрамович. – Выдвигать кого-то из своих или приглашать человека со стороны – вот в чем основной вопрос. А окончательное решение будет принимать расширенный педсовет. Пригласят представителей Минобразования, Минюста, вашего министерства, ведущих спонсоров, родителей некоторых наших воспитанников.

– Тех родителей, у кого наиболее тугие кошельки и высокое положение, – понимающе кивнул полковник Гуров. – Чем сейчас занимаются ваши воспитанники?

– Кто чем, – пожал плечами Харцилевич. – Они поделены на шесть групп в зависимости от возраста и уровня подготовки. Сегодня самый обычный учебный день, с группами работают преподаватели.

– Придется учебный процесс прервать, – решительно сказал Гуров, посмотрев на часы. – В ближайшее время сюда подъедет мой заместитель полковник Станислав Крячко с группой помощников, наших сотрудников. Он должен привезти прокурорский ордер на обыск вашего интерната. Да-да, не делайте такие трагически-удивленные глаза. И обыскивать будем все и всех. Ваших воспитанников в том числе, в первую очередь. Где они живут, как у вас в «Палестре» это организовано в чисто бытовом плане? Где и что расположено в интернате, расскажите вкратце, у меня не было времени ознакомиться. Так, по этажам, без особых подробностей.

На несчастного зама по АХЧ было больно смотреть! Глаза его потемнели, а лицо, напротив, стало совсем бледным и покрылось мелкими бисеренками пота. Еще и тотальный обыск?! Боже, какой позор! Когда известие об этом дойдет до родителей, особенно некоторых, разразится громовой скандал. Но противодействовать Гурову он не сможет, это Харцилевич понял сразу же, как только увидел милицейского полковника.

– Организовано? – растерянно переспросил он. – Жилой этаж – второй, тот самый, где мой кабинет и кабинеты других административных работников. Это по центру здания, а в двух боковых крыльях… Там их комнаты, они спланированы, как гостиничные номера, на четырех человек каждая, с отдельными санузлами. На первом этаже – спортивный и актовый залы, столовая, мастерские, видеосалон, компьютерный центр. Там же медпункт, сауна, кабинет психологической разгрузки… На третьем этаже – учебные классы, преподавательские, кабинеты директора и его зама по воспитательной работе. Есть еще подвал, там котельная, склады, подсобные помещения. Но, во имя всего святого, зачем вам нужен обыск?! Что вы хотите найти?!

Гуров промолчал, но поглядел на Льва Абрамовича очень выразительно. Взгляд был такой, что задавать еще какие-то вопросы Харцилевичу резко расхотелось.

– Сейчас вы займетесь тем, что выведете всех, кто находится на данный момент в интернате, во двор, – сказал Гуров. – «Всех» – это значит попросту всех, и воспитанников, и преподавателей, и технический персонал. Что им сказать и как объяснить? То и скажите, что проводятся оперативно-следственные мероприятия, связанные с двумя тяжкими преступлениями, с убийствами. И придется им в этих мероприятиях поучаствовать. У вас сорок человек списочного состава воспитанников? Превосходно. Срочно проверьте, все ли из них на месте, не отсутствует ли кто с утра. Это ваше дело, как. Устройте перекличку, опросите преподавателей, кто пропустил утренние занятия. В первую очередь это касается старшей возрастной группы. Я же пока останусь здесь, в вашем кабинете.

Харцилевич только тяжело вздохнул. Он уже проникся мыслью, что распоряжения Льва Ивановича Гурова придется выполнять беспрекословно.

– Вы, господин полковник, завариваете кашу, расхлебать которую будет весьма тяжело, даже с вашим положением и возможностями, – сказал он сдавленным голосом. – Потому что положение и возможности некоторых людей, связанных с «Палестрой», куда выше ваших! Вы можете мне не верить… Увы, есть вещи, которые нельзя объяснить. Их можно только понять, почувствовать самостоятельно, на своей шкуре.

– Не я заварил эту кашу, – живо возразил Гуров, – а расхлебывать и не такое приходилось. Еще минуту! У вас есть сетка – расписание сегодняшних занятий?

– Конечно. Вот она. Среда, пятнадцатое сентября. Какие занятия вас интересуют?

– Физкультура. Точнее, человек, который у вас ее преподает. Аслан Саидович Резоев. Знаете такого? Был он сегодня с утра в интернате?

– По расписанию он сегодня свободен, – ответил Харцилевич. – Если и был, то по каким-то своим делам. Я его не встречал, но мы ведь можем уточнить этот вопрос на вахте. Сейчас я позвоню.

Нет, смена охраны, так нелюбезно встретившая Льва Гурова, сегодня Резоева не видела. Ни его самого, ни его "девятки".

"Получается, что к Екатерине Давиденко он заявился не отсюда. А откуда? Из дома? – размышлял Гуров. – Лишив меня колес, он направился не сюда, не в «Палестру». Значит, сообщать о произошедшем на даче он никому не собирался. В таком случае об инциденте со скутером, с выстрелом в Екатерину Федоровну здесь пока никто не знает. Кроме покушавшегося, если он вернулся в интернат. Вот и прекрасно. Я тоже помолчу покамест об этом".

– Каково ваше мнение о Резоеве? – спросил Лев Харцилевича. – Что это за человек? Как он попал в интернат? К вам ведь с улицы или по газетному объявлению не попадешь, кто его рекомендовал?

– Я плохо знал Резоева, мы практически не контактировали, – быстро ответил Лев Абрамович. – А рекомендовала его директорская супруга, Екатерина Федоровна. Причем весьма настоятельно. Случилось это около полугода назад, когда она вернулась из Италии. Кажется, там они и познакомились.

– И Алексей Борисович внял этой рекомендации? – Гуров задумчиво покачал головой. – Забавно…

Лев Абрамович как-то очень по-хитрому, по-лисьи улыбнулся. А затем тихо, доверительно эдак, сказал:

– Строго между нами, господин полковник, но и Большой Папа, – он сделал паузу, – Федор Андреевич Загребельный, был с какой-то стороны заинтересован в этом человеке. А против Загребельного… Куда там Алексею Борисовичу! Не та весовая категория. Что ж, делать нечего, пойду выполнять ваши распоряжения. В хорошенькую же историю вляпался наш интернат, нечего сказать! Теперь позора не оберешься…

"Ты еще не представляешь, – подумал Гуров, – насколько в хорошенькую! Но где же Станислав с оперативной группой? Пора бы ему уже подтянуться".

Крячко на своем знаменитом «мерсе» в сопровождении двух милицейских «уазиков» появился еще через сорок минут. Но, надо отдать Станиславу Васильевичу должное, он выполнил все распоряжения Гурова, даже самое сложное – была получена санкция прокуратуры на проведение в «Палестре» тотального обыска. Там тоже понимали, что убийство двух кряду руководящих работников специнтерната – это как-то слишком, а репутация полковника Гурова была настолько высокой, что хоть скрипя зубами, но ордер дали: раз Лев Иванович считает, что обыск необходим, остается только поверить ему на слово. И оперативно-розыскную группу Станислав собрал отличную, все опытные сыскари, на этих парней можно было положиться: если есть что находить, то они найдут. Десять оперативников такого уровня, возглавляемые Гуровым и Крячко, способны найти что угодно. И за достаточно короткое время.

Не позабыл Крячко прихватить и проводника с собакой. Собаку эту Гуров хорошо знал. Старая остроухая сука Герда по праву считалась гордостью управления, она отличалась редкостным чутьем и умом. Генерал Орлов даже сказал как-то раз, что иным сотрудникам не мешало бы поучиться у Герды! Ее братец по кличке Кай служил в МУРе и тоже считался звездой. Герда подошла к Гурову, приветливо вильнула хвостом: она тоже знала полковника, когда ловили убийцу-маньяка из Филевского парка, они работали вместе. Герда тогда очень пригодилась!

Харцилевич оказался неплохим организатором, и к тому моменту, как Гуров кратко изложил Станиславу и другим оперативникам хронику последних событий, двор «Палестры» был уже заполнен народом. Больше всего это напоминало школьную торжественную линейку по случаю начала учебного года. Только вот в голосах собравшихся слышалось не радостное возбуждение, а недоумение и даже возмущение. Никто не мог толком понять, что происходит, но ясно было – что-то экстраординарное и весьма зловещее. Их подозревают, но в чем? Неужели в причастности к тем двум убийствам директора интерната и его зама?!

Да, именно в этом, объяснил собравшимся во дворе людям полковник Гуров. А также в покушении на убийство вдовы Давиденко, Екатерины Федоровны.

Есть к тому некоторые основания. А полномочия у него, Льва Гурова, самые широкие. Поэтому сейчас будет проведено оперативно-следственное мероприятие под названием «выборка». И не только! Получена санкция прокуратуры на обыск интерната и досмотр личных вещей. Жаловаться? Потом можете жаловаться на меня, сколько и кому угодно, хоть в Гаагский трибунал по правам человека. Но сейчас придется подчиниться. Не беспокойтесь, никого собачка не укусит. У нее другая специальность. Владение которой она сейчас продемонстрирует.

Своих помощников Лев поделил на четыре группы и поставил задачу: тщательно обшарить все нежилые помещения интерната, обращая особое внимание на чердак, подвал и подсобки. Что искать? Все, что угодно, выходящее за обычные рамки. Например, оружие любого вида и образца. Противогазы. Баллон с фосгеном. Нарезанные алюминиевые трубки – заготовки для «убиенек». Словом, все, что не будет вязаться с обликом мирного учебного заведения. Потому как интуиция подсказывает: это оно только с виду мирное! Да вот полковник Крячко знает, что приблизительно нужно искать. Он будет за старшего. Выполнять все его распоряжения.

Проводник взял у Льва из рук пакет с упакованным дротиком, осторожно развернул его и дал понюхать Герде. Выборка началась! Правда, результатов она не дала, по крайней мере, немедленных. Как и ожидал Гуров, первым делом собака радостно бросилась к нему и несколько раз отрывисто гавкнула. Наверное, Герду даже удивила простота задачи: вот же! Такой ясный запах, из кого ж тут выбирать?! Но, как было замечено, эта псина отличалась не только превосходным обонянием, но и редкостным для собаки умом. И когда проводник о чем-то пошептался с ней, склонившись к мохнатому собачьему уху, Герда поняла: надо искать источник другого, более слабого запаха. И деловито побежала вдоль ряда выстроившихся обитателей «Палестры», сопровождаемая опасливыми, настороженными взглядами. Раз, еще и еще раз. И снова туда и обратно. Ноздри собачьего носа возбужденно трепетали.

Нет! Здесь так не пахло ни от кого. Герда разочарованно вернулась к проводнику и Гурову. Она была по-своему, по-собачьи, весьма самолюбива и очень переживала, когда у нее не получалось. Она уселась и часто задышала, вывалив из пасти розовый язык.

"Стоп! – сказал себе Гуров. – Я увлекся. Выборка, обыск, досмотр – все это, конечно, хорошо и полезно, но я не задал Харцилевичу очень важный вопрос! Ведь я не особенно и надеялся, что покушавшийся на Екатерину Давиденко вернется в "Палестру".

– Лев Абрамович, – обратился он к Харцилевичу, – я поручал вам узнать, кого из ваших подопечных нет на месте. Вы сделали это?

– Сделал, – ответил Харцилевич совершенно убитым голосом. – Двоих пацанов из младшей возрастной группы, но они на побывке у любящих родителей и вообще вряд ли заинтересуют вас – им по двенадцать лет. Не способны они пока на что-либо серьезное.

– А из старшеньких? – Лев явственно почуял запах жареного, куда там Герде! – Тоже ведь нет кого-то? Я угадал?

– Нет. – Лев Абрамович согласно кивнул. – То есть да. Виталия Красильникова никто сегодня с утра не видел. Он из старшей группы, ему недавно семнадцатый год пошел. И на занятиях он не был. Парни из его комнаты, его соседи и приятели, утверждают, что им ничего не известно. Куратор их группы тоже ничего не знает.

– А давайте-ка до этой самой комнаты дойдем, – Льва охватил сыскной азарт, – и собачку с собой прихватим. Пусть… понюхает, чем в комнате пахнет. Вот вы с нами пойдете, как представитель администрации, а еще прошу прихватить кого-нибудь из тех самых приятелей-соседей. Нет, одного вполне достаточно. Заодно выступите как понятые. Если потребуется.

Харцилевич мигом выдернул из галдящей взбудораженной толпы невысокого круглоголового крепыша. Тот затравленно посмотрел на Гурова:

– Чего вы от меня хотите?

– Пока ничего, – самым ласковым голосом сказал Лев. – Лишь того, чтобы вы, юноша, проводили меня в комнату, где вы живете. По соседству с Виталием. А там – как дело обернется. Возможно, захочу побеседовать с вами о вашем приятеле. Куда он, кстати, мог запропасть, как считаете?

– Не буду я с вами ни о чем говорить! – Его мальчишеский рот напрягся, тонкие губы изогнулись в подобии презрительной усмешки. – Ничего я не считаю!

"Ай-ай-ай! – думал полковник Гуров, глядя на бледное лицо юноши, несчастные глаза, опущенные уголки губ, видя, как он весь страдальчески застыл от боязни навредить своему приятелю. Или и себе тоже? – А парень-то – сплошной комок нервов. Дело тут нечисто, я, похоже, угадал. Будешь ты со мной говорить, как еще будешь! Допустим, он что-то знает. И поначалу, понятно, будет изображать комсомолку на допросе. Только вот практика показывает, что если подобного пацана прижать качественно, грамотно и доказательно, так он расколется, как сухое полено. До пупа треснет!"

Они поднялись на второй этаж корпуса, зашли в небольшую уютную комнату гостиничного типа. Вот тут-то Герда сразу же напружинилась, повела туда-сюда своим чутким носом и с радостным лаем бросилась к одной из четырех кроватей. Наконец-то она с честью выполнила порученное дело, вот он, нужный ее двуногим друзьям запах!

– Его? – спросил Гуров, указывая кивком в сторону кровати и тумбочки, стоящей рядом. Он, впрочем, не сомневался в положительном ответе. – Красильникова? Так, так… Интересные мы имеем дела!

Похоже, что необходимость в поголовном личном досмотре отпала: он нашел то, что искал. Теперь Гуров не сомневался: из арбалета в Екатерину Давиденко стрелял исчезнувший еще утром обитатель этой комнаты, некий Виталий Красильников. Одна беда: намного легче от этого открытия не становилось. Оставались три очень сложных для разрешения вопроса. Каков мотив, почему этот молодой парнишка стрелял в нее? Имеет ли Красильников отношение к смерти самого Алексея Борисовича? И наконец, где сейчас искать Красильникова? Лучше бы всего поскорее решить вопрос номер три, свести с Виталием личное знакомство. Тогда первые два – при хорошей технике дознания! – решатся сами собой. Только вот, если парень ударился в бега, найти его будет весьма непросто: Москва большая, а Россия еще больше. Объявлять Красильникова в розыск, задействовать «Невод»? А основания? Кроме достижения Герды, у Гурова ничего нет, а этого слишком мало. Тут даже генерал Орлов не поможет, полномасштабный розыск, хотя бы только по Москве, не санкционируют нипочем. Слишком дорогое это удовольствие. Ладно, сейчас он лично перетрясет все вещи Красильникова, только вот слабо верится, что обнаружится какая-то решающая улика. Вот если бы Екатерина Федоровна Давиденко подтвердила, кто стрелял в нее, все было бы значительно проще. Под такое заявление можно и в розыск объявлять. Но делать этого она почему-то не желает, хоть, без сомнения, знает, кто мог в нее стрелять. И почему.

Некоторое время Гуров, задумавшись, молчал, а затем повернулся к набычившемуся коренастому парнишке, соседу Виталия Красильникова, и с преувеличенной вежливостью спросил:

– Вас как зовут, молодой человек? Ах, Петр Николаевич… Надо же, полный тезка моего начальника! – Лев взял из рук проводника стальной дротик, покрутил им у парнишки перед носом. – Петр Николаевич, вам известно, что это за предмет? Приходилось раньше с такими штучками сталкиваться?

Тот сделал резкий отталкивающий жест и отрицательно покрутил головой, настолько энергично, что она, казалось, сейчас слетит с шеи:

– Нет! Никогда не приходилось! Первый раз в жизни такую вещь вижу.

"Он врет, – твердо решил для себя полковник Гуров. – Приходилось, и не раз. Может быть, не только видеть, но и в руках держать. А то и использовать. Вон побледнел как! И пальцы рук характерно подрагивают. Но ни доказать это свое убеждение, ни даже подтвердить его я не могу! Что за проклятое дело, право слово… Мне все поголовно врут".

– Странно… Ваш приятель Виталий держал в руках этот предмет не далее как три часа назад и прекрасно знал, для чего он предназначен и как с ним управляться. Но допустим. – Гуров резко сменил тему, используя обычный прием практической психологии. – А вот скажите мне, Петр, с кем был особенно дружен Виталий? Что он за человек? Вы хорошо знали его, не так ли?

– Ничего не знаю, – мрачно ответил Петр. – Я с Красильниковым особой дружбы не водил!

– Да неужто враждовали? Когда люди вашего возраста живут бок о бок, меж ними возможна либо дружба, либо вражда, но только не холодное вежливое равнодушие! Закон природы! Но… Допустим! – Лев хитро улыбнулся. – А двое других ваших соседей в каких с Виталием отношениях?

– Вот у них и спросите, коли вас любопытство замучило!

– Непременно спросим, – с еще более ласковой улыбкой, демонстрирующей воистину ангельское терпение, ответил на эту хамскую реплику Лев Иванович. А затем, резко сменив тон, словно бичом хлестнул: – Про то, как Виталий относился к Екатерине Федоровне Давиденко, ты тоже ничего не знаешь?! Не врать!!

Петра, которого мягкий тон Гурова слегка успокоил, буквально тряхнуло, как на вибростенде. Вот уж действительно, словно шилом в известное место ткнули! В его глазах мелькнула тень самого настоящего ужаса. Этого вопроса он никак не ожидал!

– Да никак он к ней не относился, сплетни все это! – отчаянно выкрикнул парень. И тут же, поняв, что невольно проговорился, злобно сказал: – А вы настоящий провокатор. Мент – он и есть мент. Ничего больше я вам не скажу.

"А ничего больше мне и не требуется, – подумал Гуров. – Сплетни не возникают на пустом месте, дыма без огня не бывает. Еще одно косвенное подтверждение моих предположений".

Гуров подошел к тумбочке, стоявшей около кровати Виталия Красильникова, открыл дверцу. Ничего. Пусто. Хотя нет, не совсем. На верхней полке – толстая тетрадка в ледериновой обложке.

Если он собирался покидать «Палестру» навсегда, то как же он такую тетрадочку оставил?

"Ему было не до того, – подумал Лев, листая тетрадь. – Возбуждение, стрессовое состояние… какие тут тетрадочки? Это ведь даже не дневник, так, черновые записи".

– Лев Абрамович, – обратился он к Харцилевичу, – мне срочно необходимо ознакомиться с личным делом Виталия Красильникова. А вот как хотите, так и сделайте. И поскорее.

Гуров присел за стол у окна комнаты и погрузился в изучение тетрадочки. Петр так и остался стоять посредине комнаты с таким выражением лица, что становилось ясно: была бы у него возможность прикончить этого мента прямо сейчас, немедленно – так ни секунды не сомневался бы!

…Ну что? Обычные подростковые записки. Дурные стихи. Подробное описание распорядка дня. Снова стихи. Еще хуже. Чем кормят в интернате, какая сегодня на улице погода. Начало романа, судя по всему – фантастического. Самое любопытное – посвящения стихов. Все больше "моей царице"… Н-да… Плюс пространные рассуждения относительно того, что жизнь без «царицы» станет немыслима и невозможна.

Гуров только мрачно усмехнулся. Невозможна, значит? Н-да…

Одна из печальных аксиом, к которой жизненный опыт приводит неглупого человека, заключается в том, что без большой, чистой, светлой – дальнейшие эпитеты по вкусу – любви в этом мире вполне можно обойтись. Осознание этого факта горько и неприятно. И, как многое горькое, весьма полезно…

А вот кто ж это у нас царица, а? Для русского человека слово «царица» невольно ассоциируется прежде всего с Екатериной Великой. Мысль об остальных царицах приходит уже потом, во вторую очередь. Что, неужели и впрямь отсюда ветер дует? Екатерина-то на горизонте одна просматривается. А от любви до ненависти, как известно, один шаг! Так вот, не сделал ли этот шаг Виталий Красильников?

Еще один интересный момент. Лев Гуров не был профессиональным экспертом-графологом, но курс общей криминалистики помнил прекрасно. И вполне легко мог различать, какой рукой – левой или правой – сделана та или иная запись. В данном случае сомнений не возникало: тексты в тетрадочке Красильникова написаны левой рукой! Так что Виталий – левша. Еще один камешек в солидную уже пирамидку фактов. Настолько солидную, что пора делать предварительные выводы.

Какие? Ну, выводы как раз напрашивались. Хотя бы часть того, что произошло, можно было бы попытаться объяснить примитивной «бытовухой». Молодой и безумно влюбленный юнец с неуравновешенной психикой, ревность, страсть, аффект и прочий джентльменский набор. Зададимся вопросом: насколько легко может влюбить в себя шестнадцатилетнего парня опытная, красивая и циничная двадцатипятилетняя стерва? Да ведь элементарно это, что называется, делать нечего! А уж затем таким парнем можно крутить как угодно. И заставить его сделать что угодно тоже не великая проблема. Скажем, убить собственного мужа, который почему-то превратился в опасную помеху. Кстати, помеху для кого? Это ведь еще большой вопрос, что для Екатерины! Она тоже могла быть лишь передаточным звеном, шестеренкой.

Самое же главное – слишком многое не вписывалось в эту простую концепцию. Но даже если версия верна, она не объясняет основного: тайных, подспудных пружин преступления. Ведь ясно же как божий день, что даже если Гуров прав и убийца Алексея Давиденко – Виталий Красильников, то этот юноша – просто исполнитель, которому – да! – основательно заморочили голову. А вот кто, каким образом и с какой целью? Словом, личный контакт с Красильниковым остро необходим, парня нужно найти и взять, желательно – в ближайшие сутки. А для этого необходимо хотя бы приблизительно спрогнозировать действия Виталия, после того как он ушел от Гурова на водохранилище. Нужен его психологический портрет, но для того, чтобы детально и вдумчиво побеседовать с его соседями по комнате, с другими пансионерами «Палестры», попросту не хватает времени! Да и рассчитывать на их откровенность вряд ли приходится!

Глава 10

Крячко, появившийся в комнате Красильникова неожиданно, как тот чертик из табакерки, выглядел необыкновенно довольным. Вид у "друга и соратника" был, как у кота, слопавшего золотую рыбку прямо на глазах у хозяина.

– Лева, ты – гений сыска! – воскликнул Станислав Васильевич. – Нашли, и много чего нашли! В подвале оказалось три хорошо замаскированных тайника, причем в один из них кто-то забирался совсем недавно. А в тайниках – полный набор. Пойдем к Харцилевичу в кабинет, я туда всю добычу отволок. Одно могу сказать – он тут ни при чем, как увидел, так чуть его, бедолагу, кондратий не хватил. И с арбалетами ты угадал, нашли целых два. Любопытная конструкция! Заготовки для «убиенек» опять же, но самое главное, баллоны нашли с фосгеном и хлорцианом! Нет, каково?! Хорош специнтернатик, нечего сказать! Натуральное бандитское гнездо! И еще обнаружили в одном из тайников обрывок очень интересного документа. Распечатка, правда, только первый лист. Но крайне любопытный!

– Что ж, пойдем, полюбопытствуем, – кивнул Лев, поднимаясь из-за стола. Он обернулся к Петру, который так и торчал соляным столбом посреди комнаты. – А тебя, дружище, попрошу проследовать за нами. Тоже… полюбуешься на находки Станислава Васильевича. Авось да увидишь что-то знакомое.

Лев сразу же заметил, как побледнел парень, услышав то, что сказал Крячко, хоть вроде бледнеть-то дальше было некуда! И теперь Гурова очень интересовала реакция соседа Виталия Красильникова, когда тот своими глазами посмотрит на то, что "кот в зубах принес".

– Н-но… Я не хочу! С какой стати? – В голосе Петра прорезались отчетливые панические нотки. – Вы не имеете права заставлять меня!

– Ну-ну, – с иронией отозвался Гуров. – Что-то я сегодня только и слышу, что про несчастное право. Ты еще адвоката потребуй! Нетушки, милый мой, придется тебе выполнять мои распоряжения, слушаться меня и полковника Крячко "от и до". Иначе я тебя за шиворот потащу. Кстати, Стас, времени у нас совсем немного. Где-то примерно через часок здесь должен объявиться господин Загребельный. Спасибо тебе и ребятам, теперь мне есть чем его встретить. Но кое-какие вопросы нам желательно за этот часок обсудить! – Он снова обернулся к растерянному и обозленному пареньку. – Так что, Петр Николаевич, сам пойдешь или тащить придется?

Тащить не пришлось. Разговор с Гуровым, а затем новости, услышанные от Крячко, похоже, здорово подломили молодого соседа Виталия Красильникова. Точно какой-то жесткий стержень, наподобие злосчастных дротиков, из паренька вытащили. Обмяк он, и такая тоска во взгляде нарисовалась… Петр только мрачно кивнул и проследовал за Гуровым и Крячко в кабинет Льва Абрамовича Харцилевича.

– Та-ак, – медленно произнес Гуров, разглядывая то, что обнаружила оперативная группа. – Здорово, нечего сказать! Хотя чего-то подобного я и ожидал…

Находки Крячко недвусмысленно свидетельствовали: подозрения Гурова относительно того, что происходило под глянцевой поверхностью специнтерната «Палестра», имели под собой все основания. Да, это правда. И это очень печальная правда.

Вот они, два арбалета. Или что-то, очень на арбалеты похожее. Конструкции разборные, как и предполагал Гуров. Хороший инженер-механик разрабатывал, право слово! Две мощные спусковые пружины, вороток взвода… Больше всего это было похоже на гарпунное ружье для подводной охоты. Только вот конструкция выглядела более портативной и куда более смертоносной. А вот и дротики. И заготовки к ним, нарезанные из сварочных электродов. Несколько уже готовых стрелок, точно таких, как та, которую только что обнюхивала Герда. А это что такое? Ну, понятно, дюралевые трубочки. И три уже готовых «убиеньки». Гуров был стопроцентно уверен, что экспертиза покажет: и спиральную нарезку на арбалетных дротиках, и токарную обработку дюралевых заготовок делали здесь, в мастерских «Палестры». А вот кто делал и с чьего разрешения? Ничего, со временем выясним и это!

Полковник Гуров бросил цепкий, изучающий взгляд на Петра, который при виде того, что было разложено на столе зама по АХЧ, бедолаги Харцилевича, совсем слинял. Он даже стоять не мог, обессиленно опустился на стул, дыхание его участилось, стало неровным. Непроизвольным движением он смахнул со лба крупные капли пота.

– Вот такие дела, Петр Николаевич, – сказал Лев сочувственным вроде бы тоном, но глаза у полковника Гурова оставались не просто холодными – ледяными. – И что, ты хочешь убедить меня, мол, никогда ничего подобного раньше не видел?! Ты бы в зеркало сейчас на себя посмотрел, очень поучительное зрелище. Иллюстрация на тему "врать тоже надо уметь". Тем более мне. Это мало кому удавалось, а уж таким зеленым юнцам, как ты…

Паренек только вяло отмахнулся рукой. Ни сил, ни желания возражать и хорохориться у него не осталось. Видно было, что на соседа и приятеля Виталия Красильникова – в последнем, в том, что они близкие приятели, полковник Гуров изначально ни секунды не сомневался! – накатила волна тяжелого тупого отчаяния: да неужели все пропало?

– Знаешь, что тут самое любопытное и важное, Стас? – Теперь Лев обращался к Крячко, как бы забыв на время о парнишке, давая тому осознать то, как резко и неблагоприятно для него и его приятелей изменилась ситуация. – То, что баллоны с отравой и эти милые самодельные стрелялочки, да и «убиеньки» обнаружились в одном месте! Что снимает последние сомнения: все три убийства тесно взаимосвязаны! Кстати, что за листок ты там нашел? Вот этот?

– Ага, он самый, – подтвердил Станислав. – Это, правда, только обрывок, в него были завернуты уже готовые дротики. Но, значит, есть где-то и полный текст! Очень было бы любопытно с ним ознакомиться…

Это уж точно! Гуров разгладил мятый и грязный обрывок бумаги, внимательно прочел…

"…признаем только насилие и Закон нашей Стаи. Обычные законы и правила дряхлой цивилизации не для нас. Мы – молодые волки, мир должен принадлежать нам, и он будет нам принадлежать! Ради достижения наших целей мы не остановимся ни перед чем. Мы признаем над собой лишь власть нашего Вожака и клянемся ему в верности. И власть нашего Закона. Если нужно для дела – мы не побоимся крови. Мы возьмем то, что наше по праву. Россия должна принадлежать нам и таким, как мы!"

Лев Гуров покосился на Петра, который, казалось, пожирал глазами этот нелепый обрывок бумаги. Лицо его исказилось. Похоже, что текст был соседу Виталия Красильникова отнюдь не внове!

– И как же тебя звали в вашей Стае? – спросил Гуров у паренька самым задушевным голосом, да еще и ободряюще улыбнулся.

Получилось ведь! Потому что Петр никак не ожидал такого вопроса! Гуров еще раз продемонстрировал свое выдающееся мастерство практического психолога.

– Маугли, – растерянно ответил парнишка, – но это я не сам, это меня на совете Стаи так наз…

Еще не докончив фразу, Петр понял, какую чудовищную глупость он сморозил, как вульгарно подставился! Ну, сейчас этот лощеный мент понесет его по буграм и кочкам, начнет кишки на плетень наматывать!.. Глаза паренька сначала побелели от ужаса, а затем из них брызнули злые слезы.

Но Гуров словно и не обратил на это никакого внимания, лишь пристально посмотрел на плачущего паренька, удовлетворенно кивнул, а затем вновь вернулся к короткому тексту на обрывке бумажного листа.

"Бог мой, – с грустью думал он, – как же это все не ново! Закон Стаи, значит… С подведением идеологической базы. Юнцы всегда легко на этакое ловились. Особенно если внушить им мысль об их исключительности. Я ведь приблизительно представляю содержание всего этого манифеста. Читали и слышали нечто подобное, и не раз. Там обязательно патетика должна прорезаться, рассуждения о высокой миссии пресловутой Стаи, что-нибудь р-р-революционное… С уклоном в анархизм. До чего противно!"

Революционеров всех цветов и оттенков полковник Гуров терпеть не мог. Он не без основания предполагал, что природа таких деятелей неизменна. Больше всего на свете они любят обливать друг друга помоями, а дорвавшись до власти, рубить друг другу головы. Или к стеночке ставить, это уж как придется.

"А вот этот самый Вожак – фигура крайне интересная. Похоже, что это талантливый и беспринципный демагог, неплохо знающий особенности юношеской психологии. Вот бы с кем поговорить по душам! Только боюсь, что, если некоторые мои предположения верны, это уже невозможно. Не верю я в спиритизм… Нет, но стиль-то каков! И опять, как всегда, хвала насилию, – продолжал размышлять Лев. – Безотказный манок для сопляков, которые уверены, что прав тот, кто сильнее и круче. И пойди объясни им, что насилие над другим человеком не обеспечивает ни умственного, ни морального превосходства над ним. Аборигены, слопавшие капитана Кука, великими мореплавателями отнюдь не стали…"

Нет, полковник ГУ уголовного розыска Лев Иванович Гуров абстрактным пацифистом не был и сам по роду своей работы к насилию прибегал постоянно. Но тут ведь весь вопрос в том, ради чего ты к нему прибегаешь, какие цели при этом преследуешь и на кого насилие направлено! И получаешь ли ты от своих действий удовольствие… Лев Гуров за время своей службы видел много крови, убийств и самых жутких зверств, чтобы проникнуться к любым апологиям насилия как панацеи от всех зол глубочайшим отвращением. Конечно, оперуполномоченный по особо важным делам – это не профессор консерватории. И Гурову, и Станиславу Крячко приходилось убивать людей. Вот только удовольствия они от этого никогда не испытывали ни малейшего, даже когда имели дело с самыми отъявленными бандитами, и вопрос стоял ребром: или они, или их! А испытывали Лев и Станислав совсем, совсем другое. Но некоторые вещи трудно передать словами, их лишь можно прочувствовать на собственной шкуре.

Тут размышления Гурова были прерваны: появился запыхавшийся хозяин кабинета. Лев Абрамович горестно вздохнул, увидев, во что превратился его письменный стол, заваленный непонятными железками устрашающего вида. Затем скосил глаза на сдавленно всхлипывающего Петра и вздохнул еще горестнее. Ну и денек выдался, злейшему врагу не пожелаешь! Харцилевич шагнул к Гурову и почтительно протянул ему тощую картонную папочку-скоросшиватель.

– Это все, что я смог за такой короткий срок найти по Виталию Красильникову, – с грустью сказал Харцилевич. – Тут немного. Анкетные данные, еще кое-какая информация…

– А что ж в таком допотопном виде? – недовольно поинтересовался Крячко. – На бумажном, пардон, носителе, как во дни нашей комсомольской юности… Это с вашими-то возможностями! Можно подумать, что у администрации «Палестры» нет ни одного приличного компьютера. Не верится как-то в такую бедность и отсталость.

– Все есть, – грустно улыбнулся Лев Абрамович. – Да вот как туда влезть, извините за нечаянный каламбурчик. И компьютеры есть, и базы данных соответствующие с самыми разнообразными сведениями о наших воспитанниках, с результатами тестов, комплексного психофизического мониторинга и прочими новомодными прибамбасами. Все по науке, только вот доступа к этим файлам у меня нет. Пароли защиты знали Алексей Борисович и Сарецкий. Нет, где-то эти пароли, конечно же, продублированы, и мы их отыщем рано или поздно. Но скорее поздно, чем рано! А пока, извините, чем богаты… Все лучше, чем ничего, а электронике этой я, знаете ли, по сей день не слишком доверяю. На бумажном носителе оно как-то привычнее. И надежней.

Харцилевич развел руки в извиняющемся жесте.

"Вот интересно, – подумал Гуров, – врет он или нет? Похоже, что не врет. Ладно, это беда поправимая. При необходимости Димочка Лисицын эти пароли как семечки расщелкает, чай, «Палестра» не Минобороны. Интересно, кстати, как там, у Лисицына, дела с "пересечением множеств" продвигаются? Впрочем, если бы появились обнадеживающие и просто любопытные результаты, он позвонил бы мне на сотовый. Что ж, за неимением лучшего…"

– Вот что… Маугли, – обратился Гуров к Петру, – утри сопли и слезы и возвращайся в свои апартаменты. А там подумай как следует. Можешь и с приятелями своими посоветоваться… из Стаи. Но запомни и передай им: никаких попыток выбраться с территории интерната! Считайте, что вы под домашним арестом. Пока – домашним, это я сегодня в благодушном настроении. Будете бузить, так арест быстренько превратится в настоящий, после того, что мы тут обнаружили, законопатить под стражу хоть всех вас до одного для меня – пара пустяков. Так что сидите тихо, как мышь под веником. Это первое. Есть и второе, главное. Если у кого-нибудь из вас есть способ связаться с Виталием Красильниковым, если он сам вдруг каким-то образом выйдет на связь, срочно сообщите об этом мне. И попытайтесь убедить Виталия немедленно сдаться. Попросту прийти в любое отделение милиции и попросить, чтобы его связали с полковником Гуровым или его заместителем, Станиславом Крячко. Этим вы окажете услугу не столько нам, сколько ему. Попробуй понять или хотя бы поверить мне: шутки кончились. Вы, голубчики, и без того наигрались в весьма опасные игры по самое "не могу", а сейчас в двери вашей окаянной «Палестры» стучится суровая реальность. Пойми еще и то, что Красильникову угрожает смертельная опасность. Его, скорее всего, захотят убрать. Слишком многое знает и в слишком серьезные дела замешан. А защитить его сможем только мы. Да, такой вот любопытный парадокс получается! И если у кого-то из вас вдруг появятся предположения относительно того, где Виталий может скрываться, то очень прошу поделиться ими со мной. Это не предательство, а как раз наоборот. Возможно, вы спасете Красильникова от смерти. Словом, коллективно пошевелите мозгами, если они у вас имеются, и вы поймете, что я прав. Потому что взять-то мы его все равно возьмем, ты уж мне поверь, не таких брали. Но, во-первых, одно дело – возьмем, а другое – явка с повинной. Две оч-чень большие разницы! А во-вторых, мы ведь можем и не успеть. Что, если нас опередят те, в чьих интересах навсегда запечатать вашему приятелю рот?! Вот этот существенный момент ты своей… Стае и проясни! Дошло до тебя, Петя?

– Ага, как же… – Парень порывисто вскочил. – Прямо о Витальке вы заботитесь! Гуманисты в погонах… В чем хоть вы его подозреваете?

Но, несмотря на резкий тон, во взгляде Петра появилась какая-то растерянность и одновременно проблеск мысли. На это и рассчитывал Гуров!

– Да будет тебе дурака-то валять, – лениво отозвался он, но в голосе явственно звякнул лед. – Не похож ты на дурака. Не стоит делать вид, что ты не догадываешься, в чем мы подозреваем Красильникова! Собственно, я, уж скажу тебе по секрету, не подозреваю. Я просто уверен.

Парень пулей выскочил из кабинета Харцилевича, а Гуров, точно сразу же забыв о нем, погрузился в изучение материалов папочки-скоросшивателя, хоть было их там негусто.

Итак, Виталий Анатольевич Красильников. Мало того, что единственный ребенок, так еще и неполная семья. Об отце вообще никаких сведений нет, вот так сюрприз! Это значит, что родила и воспитала, точнее, пыталась воспитывать его мать-одиночка. Явление, по нынешним временам, самое заурядное. Многие женщины настолько разочаровались в российских мужиках, что никаких дел с ними иметь не желают, а хотят только одного: зачать от более или менее здорового и трезвого мужчины ребенка, а затем позабыть про этот вынужденный эпизод навсегда. Вот, правда, сама мать – личность далеко не заурядная и фигура весьма заметная. Все правильно, иначе Виталию в престижный специнтернат нипочем не попасть бы. Елена Федоровна Красильникова. Как же, как же… Одна из самых популярных в России телеведущих: своя программа на РТР, ток-шоу на ТНТ, а с недавних пор она еще и соредактор самого модного «глянцевого» женского журнала. Гонорары выше Эльбруса, плюс еще приработок на рекламных клипах, плюс еще мно-ого чего. Не бедствует и с хлеба на воду не перебивается, это уж точно. Но работы, конечно же, выше крыши. Особо заниматься сыном некогда, сыт, обут и одет по высшему разряду, ну и ладно, чего ж еще надо-то, в конце концов?

"Да ведь очень многое надо, – грустно размышлял полковник Гуров, разглядывая фотографию Виталия Красильникова, сделанную два года тому назад, когда отчаявшаяся Елена Федоровна устроила сыночка в "Палестру". – Слишком занятым и загруженным работой по самые брови женщинам собаку-то заводить не стоит, не то что ребенка. Единственный и, конечно же, очень любимый сын, на простое общение с которым катастрофически не хватает времени, его лишний раз и приласкать-то некогда, не то что по душам с подростком поговорить, в его проблемы вникнуть. Проблем и своих хватает. Проще откупиться, благо доходы позволяют исполнять практически любую прихоть сына. И какой характер в таких вот условиях сформируется? Я уже сейчас, с ходу могу набросать некоторые характерные черты таких подростков. Мать он наверняка любит, но навряд ли сильно уважает и в тяжелой ситуации, попав в какой-то кризис, советоваться к ней не побежит. В то же время инфантильность останется у такого парнишки очень надолго, бывает, что и на всю жизнь. И всегда его будет бессознательно тянуть к женщинам старше себя, словно бы в компенсацию за недополученную в детстве материнскую ласку и материнское внимание. Плюс к тому полное отсутствие материальных и прочих бытовых проблем, все словно бы по щучьему велению исполняется. Значит, характер, скорее всего, сформируется достаточно эгоистичный, да к тому же импульсивный, взрывной, не признающий противодействия и преград на своем пути. Уж если я чего хочу, то должен получить это здесь и сейчас, а не то – держите меня трое! Но есть и оборотная сторона медали. Подростки с таким характером очень легко попадают под влияние крепкого лидера, они буквально ищут его повсюду. Тоже психологически вполне понятно и объяснимо: не было у ребенка в детстве отца, но генетически заложенная от природы подсознательная тяга к отцу, к мужскому авторитету осталась! И тут уж как повезет, кто займет эту нишу в душе подростка. Хорошо, если добрый и умный человек!

Из таких вот парней, кстати, получаются отличные спортсмены, мечта любого тренера. Ну а если умный, но нехороший и недобрый? Тогда жди беды… Поэтому разного рода «ультра», что левые, что правые, из таких ясноглазых мальчиков тоже преотлично получаются, лишь бы нашелся харизматический лидер, который "знает, как надо" и поведет за собой.

Часто такие юноши, обделенные в детстве мужским вниманием и влиянием, оказываются в рядах религиозных фанатиков. Тут ведь снова сказывается подсознательная тяга к патернализму: ну кто подходит на роль грозного, но в то же время любящего отца лучше, чем сам господь бог?! До него далеко, не слишком докричишься? Это ничего, ведь вот же он, полномочный представитель всевышнего на земле! И пополняются ряды тоталитарных сект самого зверского и гнусного пошиба.

Но чаще всего пареньки с такими характерами, чуть истеричными, инфантильными, с завышенной самооценкой и мечтой о "крепкой мужской руке", попадают куда? Правильно, в криминальную среду, в которой на первый взгляд сильных личностей сколько угодно, только выбирай! А чтобы понять, что источник этой силы ох какой мутный, если не кровавый, так для этого не юношеский жизненный опыт нужен. Хотя и здесь у палки два конца! Если такой парень, фанатично преданный своему лидеру, почему-либо разочаруется в нем… Тогда лидеру очень стоит поберечься!"

Нет, никакого серьезного криминала за четырнадцатилетним Виталиком Красильниковым, конечно же, не числилось. Несерьезного тоже, не успел по молодости лет. Просто паренек, что называется, совсем от рук отбился. Практически забросил школу, связался с парнями на три-четыре года старше себя, стал потихоньку попивать, сначала пивко, а там и что покрепче порой. Вляпался в какую-то непонятную, но крайне неприятную историю с фальшивыми билетами ипподромного тотализатора, хоть, казалось бы, ему-то зачем? На карманные расходы мать без звука отстегивала столько, что не всякий работяга тяжелым трудом выколачивает. Дело с ипподромом замяли, да и проходил там юный Красильников с самого краешка. Но когда за полгода единственный сыночек умудрился трижды провести ночь в райотделе милиции – все три раза "за участие в пьяной драке", – тут даже безумно занятая Елена Федоровна поняла: надо что-то предпринимать, а то все это может очень плохо кончиться.

И надо же, как раз в это время у Красильниковой начался очень бурный роман с известным оперным певцом, причем и Елена Федоровна, и ее избранник всерьез подумывали о браке. Вот в такой житейской ситуации Красильникова узнала о существовании элитного специнтерната «Палестра». Конечно, отдавать в такое специфическое заведение родного сына – это как-то… Но, с другой стороны, надо же с Виталиком что-то делать, а «Палестра», похоже, лучшее решение сложной проблемы. Как уже отмечалось, финансовых затруднений Елена Федоровна не испытывала, общественное положение занимала достаточно высокое, и набедокурить сколько-нибудь серьезно ее сынишка не успел. То есть с какой стороны ни посмотри, а получалась популярная телеведущая идеальным клиентом для Алексея Борисовича Давиденко! Здесь все утряслось легко и просто, безо всякой очереди и волокиты. Оставалось получить согласие самого Виталика, потому что мать никогда бы не опустилась до насильственного водворения сына в специнтернат, будь он хоть трижды распрестижный и замечательный.

Но и в этом случае никаких особых трудностей не возникло! Елена Федоровна попросту мастерски применила метод "кнута и пряника", причем кнут выбросила к чертовой матери с самого начала, а пряник припасла послаще. Во-первых, было решено, что для начала Виталик Красильников проведет в «Палестре» лишь полгода. И если ему там категорически не понравится, то на этом весь эксперимент и закончится, Виталик вернется к матери и может начинать шалберничать по новой! Но! Если Виталик сочтет, что условия в «Палестре» терпимы и жить там можно, то за каждые полгода, проведенные в интернате, мать кладет на его личный счет по пять тысяч баксов. Да-да, начиная с пробных шести месяцев. И так – до окончания курса средней школы. Заработки у Красильниковой к тому времени стали такими, что подобную трату она считала вполне посильной. Спокойствие дороже!

Лето они проводят вместе, не реже раза в неделю она будет навещать сына, да и он может в любой день созвониться с матерью, договориться о возвращении домой дня на два, на три, чтобы отдохнуть душой от казенных порядков. Как, сынуля, пойдут такие условия? Никто тебя не неволит, решай сам.

Считать Виталик Красильников умел и быстренько прикинул, какая сумма может оказаться на его лицевом счету к моменту выхода из интерната. Хорошая сумма получалась! К тому же всегда есть выход: ну не понравилось, и все тут! Полгода он по-любому выдержит, это все же не Бухенвальд какой, а пять тысяч долларов тоже на дороге не валяются! Даже интересно: что это за «Палестра»? Так что Виталик, слегка и для виду поломавшись, на предложение матери ответил согласием. Где наша не пропадала, не понравится – "прервем эксперимент", да и вся любовь!

Не пришлось прерывать! Понравилось, да еще как! Красильников вписался в коллектив – поначалу он не знал, что это называется "Стая"! – старших воспитанников Алексея Борисовича Давиденко с точностью патрона, досланного в патронник.

Так что совсем скоро Виталий уже знал некоторые специфические секреты «Палестры», а там, чуть позже, прошел обряд посвящения и дал клятву верности, после чего его статус стал неуклонно повышаться.

Мать Виталия была очень довольна! Через год после того, как сын попал в «Палестру», Елена Федоровна вышла-таки замуж за приглянувшегося ей певца, после чего Виталий стал показываться дома совсем редко. И не потому, что он затаил обиду на мать или не сошелся с отчимом – человеком милым и добродушным, – а просто потому, что все его интересы уже были прочно связаны с «Палестрой», а точнее, со Стаей, в которой он чувствовал себя как рыба в воде. А дома что? Дома – скука смертная, не настоящая, полнокровная жизнь, полная приключений, опасностей, сулящая головокружительные перспективы, а так, существование. Нет, покидать интернат и возвращаться "в семью" Красильников решительно не хотел. Это все равно как, попробовав отличного бифштекса, возвращаться к манной кашке. Словом, все были довольны!

Кроме одного человека, матери Елены Федоровны, бабушки Виталия. Он был ее единственным внуком, и моложавая еще женщина пятидесяти пяти лет души в молодом Красильникове не чаяла, хоть и осуждала в свое время дочку, родившую ребенка вне брака и вообще бог весть от кого. Давно замечено, что любовь бабушек и дедушек к своим внукам и внучкам значительно отличается от родительской любви, она зачастую менее рассудочна и горит на высоком эмоциональном накале. Бабушки не хотят никого воспитывать, они хотят просто любить. И любят. Хотя, спору нет, достается такое не каждому. Вот Виталику Красильникову повезло. Рано овдовев, Маргарита Леонтьевна Красильникова весь свой запас нежности, весь потенциал любви перенесла на внука, который, как ей казалось, с каждым годом становился все больше похож на ее покойного мужа, Федора. Так что теперь она осуждала дочь уже за то, что та "подбросила сына, как щенка какого, незнакомым людям".

За те два с небольшим года, которые Виталий провел в «Палестре», Маргарита Леонтьевна не раз и не два предлагала внуку уйти из специнтерната и жить с ней, в отличной двухкомнатной квартире на Первомайской. В средствах Маргарита Леонтьевна стеснена не была, потому что по праву считалась одним из лучших частных преподавателей немецкого и английского языка в Москве. Виталий "бабушку Риту" по-своему очень любил, но на ее дикие предложения отвечал, естественно, вежливым, но твердым отказом. Что он, сумасшедший, что ли, по своей воле из «Палестры» уходить? Так вот все оно и тянулось. До поры до времени…

…Конечно же, всех этих интересных сведений полковники Лев Гуров и Станислав Крячко из невзрачной серой папочки-скоросшивателя почерпнуть не могли. Но, перечисляя на обороте коротенькой автобиографии ближайших родственников, Виталий Красильников указал всего двух человек: мать и бабушку. И Гуров не преминул отметить, что бабушка у Виталия есть, а узнать ее адрес – дело элементарно простое.

Да, сейчас Льва больше всего занимал именно вопрос: где искать исчезнувшего Виталия Красильникова? Слишком много ниточек сошлось на этом парне! И в мозгах у Гурова постоянно с назойливостью прилипчивого шлягерного мотивчика крутилось: что он предпримет? Попытается скрыться из Москвы? Вряд ли, некуда ему бежать и не к кому. Вернется к матери, чтобы спрятаться от преследователей у нее? Слишком очевидный ход, полным остолопом надо быть. Он же понимает, что к матери явятся в первую очередь! Да и сомнительно, чтобы Красильников полностью ей доверял. В его возрасте редко полностью доверяют родителям, а раз дело два с небольшим года назад дошло до специнтерната, то можно предположить, что отношения с матерью у Красильникова были далеко не идеальные.

Подлинный профессионал, знающий сыскное дело до мельчайших тонкостей и накопивший громадный опыт, полковник Лев Иванович Гуров был порой способен решать возникающие задачи и проблемы на подсознательном, интуитивном уровне, даже не отдавая себе отчета, каким загадочным путем приходит к нему решение.

Так вот сейчас ему никак не давала покоя пресловутая бабушка Виталия Красильникова.

– А что, – сказал Станислав, выслушав довольно путаные гуровские рассуждения, – почему бы, собственно, и нет? Тут все зависит от того, насколько этот парень своей бабуле доверяет. А еще от того, будет ли он пытаться повторить покушение на Екатерину. Если «да» и по первому, и по второму вопросу, то никуда он из Москвы не денется, затаится на время, очень возможно, что и у бабули или кого-нибудь из ее знакомых. Но я не вижу тут никакой проблемы. Звони в управление прямо сейчас, пусть они по-быстрому выяснят бабулин адрес и пошлют туда пару крепких ребятишек для наблюдения. Фотографию фигуранта мы им по электронке перебросим. Всего и дел. Кстати, с матушкой надо точно так же перестраховаться. И если он в одном из этих мест, то возьмут парнишку как миленького.

– Пожалуй, – кивнул Лев, задумчиво барабаня пальцами по столу, – хоть я предпочел бы, чтобы задержал Красильникова – ты не забудь, мы только задержать его пока что можем, ордера на арест у нас нет! – кто-то из нас двоих. Мне он нужен живой, целый и невредимый, а если я в своих предположениях не ошибаюсь, то терять Виталию нечего и сопротивляться он будет отчаянно. Как бы наши орлы не накосорезили чего. Красильникова надо брать деликатно, ювелирно, я бы сказал. Да, кстати, и вооружен он, пусть несколько необычно. Но ведь это значит, что наши парни могут пострадать, если Виталий догадается, что это по его душу пришли.

– Пострадать?! – возмущенно переспросил Станислав. – Это оперативники нашего управления от семнадцатилетнего сопляка пострадают? Ну ты, Лева, загнул. Это нездоровое воображение у тебя разыгралось!

– Гм… Воображение, говоришь? – чуть заметно усмехнулся Гуров. – А паренек-то куда как непрост, смел и решителен. Меня, скажем, он искупал очень грамотно. А вчерашнее убийство Сарецкого на кладбище, чему ты, кстати, был непосредственным свидетелем, ни на какие мысли тебя не наводит? В плане разумной осторожности с некоторыми представителями подрастающего поколения? Я вот на девяносто процентов уверен, что «убиеньку» в Сарецкого швырнул наш Виталик. И очень даже лихо получилось!

– Но зачем ему было убивать Анджея Сарецкого? – недоуменно сказал Крячко. – Ну, какой у Красильникова мог быть мотив? Ума не приложу.

Лев встал из-за стола, подошел к окошку кабинета и стал задумчиво выстукивать пальцами по стеклу какой-то сложный ритм. Солнце уже стояло довольно низко над горизонтом, тени деревьев удлинились, сентябрьское небо начало приобретать насыщенный предзакатный оттенок. Гуров посмотрел на часы. Так, вскорости должен объявиться Федор Андреевич Загребельный, "Большой Папа" – по терминологии Харцилевича. Но минут сорок у них со Станиславом еще есть в запасе.

– И я ума не приложу, – сказал Гуров с прорвавшимся раздражением. – Петр Орлов приложил бы нас сейчас, заметив, что, возможно, нечего прикладывать! Не знаю, Стас. А строить гипотезы при остром дефиците материала для строительства мы с тобой не приучены. Поэтому у меня к тебе такое предложение: давай на полчаса-час отключимся от мыслей о расследовании. Дадим мозгам немного передохнуть. Иногда это помогает. И еще: ты голодный?

Крячко уставился на Гурова с непритворным изумлением.

– Господь милосердный, – усмехнулся он, – надо же, начальство вспомнило, что у подчиненного с раннего утра маковой росинки во рту не было. Что это с тобой случилось, Лева? Острый приступ абстрактного гуманизма?

– Так и начальство тоже не воздухом питается, – ответно улыбнулся Гуров. – Жуть как есть хочется! Тем более после заплывов, пешеходных прогулок и прочих физических упражнений на вольном воздухе. Пока Загребельного дожидаемся, как раз успеем перекусить, я тут с господином Харцилевичем договорился. Разносолов и деликатесов он не обещал, но накормить нас накормят. Заодно попробуем, чем потчуют пансионеров знаменитой «Палестры», у них же тут собственная столовая. Вон, видишь флигелек во дворе? Нам с тобой туда. Обед был три часа тому назад, но для нас разогреют. Пошли! И ни слова о деле, пока не поедим.

– А они нас тут, случаем, не отравят? – подозрительно спросил Станислав Васильевич. – Представляю я, чем в подобных заведениях кормят!

– Не отравят, – весело рассмеялся Гуров, прекрасно знавший о маниакальной подозрительности "друга и соратника" во всем, что касалось еды. Был у Станислава Васильевича такой безобидный бзик. – А еще я тебя прошу: не подвергай кулинарные таланты местных поваров совсем уж разгромной критике, а то ведь знаю я тебя!

– По-настоящему в Москве, кроме меня, умеет готовить только твоя Мария, – мечтательно произнес Крячко. – Знал ты, Лев, на ком жениться!..

Глава 11

…Не только это знал Лев Иванович. О чем попросить Станислава, он тоже хорошо знал! Но шансов на то, что Крячко воздержится от ехидных замечаний по адресу специнтернатовских кулинаров, было немного. Самому Гурову обед в целом понравился. Без лишних изысков, но вполне съедобно и сытно! Всегда и всюду бы в России так кормили воспитанников разного рода интернатов и прочих заведений подобного профиля, так лучшего и желать не стоит. Но Лев Гуров славился в управлении своей неприхотливостью! Когда Мария уезжала на гастроли, Гуров ленился готовить что-нибудь для себя одного и мог неделями обходиться покупными пельменями, хотя при случае умел блеснуть кулинарным шедевром. Например, было у Льва Ивановича такое фирменное блюдо – кальмар по-корейски.

А вот на привередливого Станислава угодить было нелегко! Не угодили и на этот раз, хоть слопал Крячко все, что было в тарелках, до последней крошки. Но физиономия у него при этом оставалась мрачной.

– Ладно, Лев, – пробурчал он, вставая из-за стола. – Раз ты просил, то я послушаюсь и не пойду объясняться с завпроизводством этой столовой. Спасибо и на том! Но тебе скажу, как родному: съеденный мною шницель правильнее было бы называть тошницелем. Любопытно – из чего они это блюдо готовили? Не из подметки ли? Очень похоже, что из нее.

– Будет тебе брюзжать, – рассмеялся Гуров. – Взял бы вот голубцы, как я, остался бы доволен. Это тебе просто не повезло!

– Го-луб-цы? – В голосе Крячко прозвучала убийственная ирония. – Да я как увидел, что в этом заведении именуется голубцами, чуть не бросился тебя от такого выбора отговаривать. Изволь запомнить, Лева: голубцы – это вовсе не завернутая в капустный лист котлета! Кстати, из чего котлета сделана – особый вопрос…

Гуров почувствовал, что ворчание Стаса каким-то необъяснимым образом действует на него успокаивающе, повышает настроение. Дикое напряжение последних часов, когда он ощущал себя как перетянутую струну, которая вот-вот порвется, стало помаленьку спадать. Умел Станислав Васильевич заставить Гурова улыбнуться. Все правильно, затем и даны человеку друзья!

Сыщики вышли во двор интерната. До пяти часов – времени предполагаемого визита Федора Андреевича Загребельного – оставалось еще пятнадцать минут. Совсем уже низкое солнце золотило косыми лучами верхушки лип и тополей, отражалось в стеклах окон «Палестры». С близкой Битцы тянул влажный прохладный ветерок.

– В одном ты прав, – задумчиво сказал Гуров, – разорваться мы не можем! Поэтому придется посылать на возможное задержание Красильникова наших молодых ребят из резерва управления. Не по душе мне это, но… Впрочем, мы поступим проще. У нас два «УАЗа» и десять человек помощников, даже собачка в наличии имеется. Мне они здесь больше не нужны, разве что Герду на Загребельного натравить, чтобы стал посговорчивее. Поэтому поступим так: разговаривать с Загребельным, когда и если он появится, я буду один. Много ему чести, чтобы им сразу два полковника Главного управления занимались! А ты за это время проведи инструктаж с парнями, выясни через наших в управлении адрес бабули и одну группу к матери, благо ее адрес нам уже известен, а другую – к бабушке. И еще: пусть Орлов свяжется с руководством линейщиков. Приказать он им не может, но у него с тамошним начальством хорошие отношения. Надо переслать в линейные отделы фотографию Красильникова. И пусть их посты на вокзалах и в аэропортах перекроют ему возможные пути ухода, хотя не верю я в то, что Красильников попытается покинуть Москву. Но если он вдруг появится в поле их зрения, пусть цапают его под любым предлогом и срочно связываются с нами. Дай-ка мне сигарету, Станислав Васильевич! Хорошо, что во дворе пусто, напугали мы с тобой тутошний народ, сидят сейчас по норам. Вон под рябинкой скамеечка какая симпатичная! Пойдем покурим после обеда. А как появится господин Загребельный – приступай. Задачи ясны, надеюсь?

– Чего ж тут неясного… А ты, выходит, опять без сигарет? – ехидным тоном поинтересовался Крячко, доставая пачку неизменного «Кэмела» и протягивая ее Гурову.

– Веришь ли, – рассмеялся тот, – купил сегодня с утра и даже не забыл положить в карман! Только не забудь, что водные процедуры, устроенные мне Виталиком, я в костюмчике этом принимал. Какие уж тут сигареты!

Они уселись на симпатичную скамеечку, закурили. Легкий ветерок шевелил листву рябины над их головами, раскачивал ярко-алые гроздья.

– Давай исходить из того, что наши предположения о роли Виталия Красильникова во всем запутанном клубке дел, связанных с «Палестрой», верны, – задумчиво сказал Крячко. – Больше нам исходить все равно не из чего. Ты не опасаешься, что он может повторить свою попытку прямо сегодня? Ведь Екатерина Давиденко на даче одна осталась!

– Нет, не опасаюсь, – ответил Гуров, немного помедлив. – Я тоже думал об этом. Позже – может быть… Завтра, послезавтра, через неделю… Но не сегодня, это психологически невозможно. Он сейчас напуган, расстроен, у парня постстрессовое состояние. Это же тебе все-таки не терминатор какой-нибудь, а парень, которому еще и семнадцати не исполнилось! Ему надо где-то отсидеться или драпать сломя голову. И в любом случае я не смогу организовать для Катюши круглосуточную охрану, у меня нет для этого людей, а нам с тобой не разорваться! Во всяком случае, я предупредил ее, что ей может угрожать опасность. С дачи Екатерине, конечно, хорошо бы уехать. Вот сейчас встречусь с ее папочкой, обрисую ему ситуацию. Пусть либо приставляет к дочке своих мордоворотов из охраны, либо уговаривает ее некоторое время пожить у него. Там, насколько я знаю, настоящая крепость. Красильникову, даже если желание ухлопать Катюшу у него не прошло, там до нее не добраться.

И все же слова Станислава обеспокоили Льва. В глубоких внимательных глазах Гурова появилось тревожное выражение. Он хотел было затянуться сигаретой, но рука его медленно опустилась. Что-то не так было с Катюшей, какая-то недоработка получилась! Где-то он ошибся, недоучел какой-то фактор…

Полковник Гуров терпеть не мог, когда в его мыслях начинали в непропорционально большом количестве появляться неопределенные местоимения типа «что-то» и «какой-то». Лев и у других, и у себя ценил точность и конкретность мышления. Поэтому сейчас у него появилось то противное ощущение, какое бывает, когда застрянет между зубов мясное волоконце, и пока не вытащишь его, ни о чем другом думать не получается.

"Постой-ка, – сказал он себе, – а с чего это я решил, что опасность может угрожать Екатерине только со стороны взбесившегося юнца? Точнее, как раз наоборот, с этой стороны я пока опасности не вижу, хотя здесь тот самый случай, когда лучше перебдеть, чем недобдеть… А вот если с другой стороны, а? И не с одной? Ты же сам предполагал, что Екатерина может оказаться лишь передаточным звеном, одной из шестеренок сложного механизма. Убери из такого механизма пару шестеренок, и разобраться в принципе его работы и в его назначении станет очень непросто! А что, если…"

Но окончательно ухватить за скользкий хвостик всплывающую из глубин подсознания мысль, додумать ее до конца Льву Ивановичу не удалось. Не дали. Массивные ворота бесшумно открылись, и во двор «Палестры» въехал изящный темно-синий «БМВ» с тонированными стеклами, за которым следовал громадный и громоздкий, как сарай на колесах, черный джип "Чероки".

– А вот и господин Загребельный пожаловал, – прокомментировал Станислав. – Эх, до чего же автомобильчики хороши! В «бээмвэшке» он сам, в джипе, надо полагать, охрана. Но мой «мерсик» все-таки лучше. Давай, Лева, куй железо, пока горячо, пользуйся фактором внезапности. А я пойду твои руководящие указания исполнять, доля у меня горькая такая… Ты с буржуем особо не забалтывайся, мне, чтобы пресловутые начальственные распоряжения выполнить, часа за глаза хватит. А потом, я так понял, едем в управление?

– Все ты правильно понял, – усмехнулся Гуров. – Только какой, к лешему, фактор внезапности? Загребельному наверняка уже успели доложить, что мы с тобой тут пиратствуем, иначе зачем сотовая связь существует? Очень мне интересно, как он отреагирует на наши действия. И еще важный момент: знает ли он уже о неудавшемся покушении на его дочку? Если нет, то у меня есть серьезный шанс его удивить.

– Ну, удачи тебе, сыщик! – традиционно пожелал Крячко.

Гуров кивнул ему, легким пружинистым движением поднялся со скамейки и шагнул к «БМВ», дверца которого уже открывалась. Эта незапланированная встреча должна была кое-что прояснить.

– Это вы – Лев Гуров? – не здороваясь и весьма неприветливым тоном спросил его вышедший из машины мужчина, в котором Лев сразу же опознал Федора Андреевича Загребельного. Характерная у того была внешность. Шофер «БМВ» остался в своей машине, а из джипа появились двое похожих, как близнецы, мощных парней с квадратными челюстями и холодными спокойными глазами.

– Это вы – Федор Загребельный? – в таком же тоне отозвался Гуров, подходя ближе. – Что, Харцилевич позвонил вам и сообщил о моем присутствии здесь, в «Палестре»? Тем лучше. Мне нужно срочно переговорить с вами.

– Еще вопрос, захочу ли я с вами разговаривать, – надменно сказал Федор Андреевич. – После того, что вы здесь устроили. Это же натуральный половецкий набег!

– Давайте сразу расставим точки над "i", – произнес Гуров и улыбнулся очень нехорошей улыбкой. – Расследованием дел, связанных с "Палестрой", – да-да, именно дел, не только убийства вашего зятя! – я ведь занялся во многом с вашей подачи. Я действовал своими методами, кстати, и в дальнейшем собираюсь действовать так же. Нравится вам это или нет. Я прекрасно представляю ваши возможности, Федор Андреевич. Но и у меня они очень немалые! Вы можете мне помочь, но как минимум не мешайте! А сейчас я предлагаю вам подняться со мной в кабинет Харцилевича и откровенно поговорить о том, что произошло.

Полковник Гуров и политиканствующий бизнесмен Загребельный не понравились друг другу с первого взгляда. Слишком разными были они людьми, слишком противоположным был их взгляд на мир. В таких случаях неприязнь возникает бессознательно.

Но оба они были людьми умными и опытными. Оба прекрасно понимали, что в серьезных делах нельзя позволять себе обращать внимание на собственные симпатии и антипатии. В данном же случае дела представлялись более чем серьезными.

Загребельный бросил на Гурова острый, словно бы прицеливающийся взгляд, криво улыбнулся, коротким жестом указал своим охранникам на джип. Смысл жеста был понятен: вы мне пока не нужны, сидите и не высовывайтесь.

– Что ж, Лев… Иванович, – сказал он, пытаясь изобразить что-то вроде улыбки, – давайте попробуем найти общий язык.

…Но беседа забуксовала, едва начавшись. Лев, естественно, не собирался посвящать Загребельного во все детали расследования, а тому хотелось именно этого! Однако смертоносные железки, разложенные на столе Харцилевича, и баллоны с фосгеном и хлорцианом на Федора Андреевича впечатление все же произвели.

– Так вы хотите сказать, – лоб Загребельного пошел морщинами, глаза засверкали недобрым блеском, – что мой покойный зять, Алексей Борисович Давиденко, был в курсе всего этого безобразия?

– Если бы просто в курсе! – вздохнул Гуров. – Я убежден, что именно Давиденко создал в «Палестре» настоящую преступную группу, используя некоторых воспитанников старшего возраста. Сами они называли себя Стаей. А еще я уверен в том, что вы, Федор Андреевич, прекрасно знали об этом. И каким-то образом использовали в собственных интересах. Правда, доказать я этого не могу. Пока не могу. Мне сейчас немного не до этого. Тем более я не собираюсь копаться в некоторых… э-э… не совсем законных аспектах деятельности вашего фонда «Инициатива». Это не мой кусок пирога, хоть, не скрою, было бы любопытно посмотреть, какая в нем начинка.

Услышав такое, Загребельный резко приподнялся в кресле и злобно уставился прямо в спокойные глаза Гурова. Лицо Федора Андреевича медленно наливалось кровью – от шеи до нахмуренных бровей.

– Да вы, полковник, соображаете, что говорите? – прошипел он. – Вы отдаете себе отчет? Вы что, угрожать мне пытаетесь? Я же вас в бараний рог согну!

– Прекрасно соображаю и отдаю. Что до бараньего рога… Многие пытались проделать со мной подобную операцию и до вас, – пожал плечами Гуров. – Только что-то ни у кого не получилось. Успокойтесь, Федор Андреевич. Я же предельно ясно обрисовал ситуацию: сейчас не вы у меня на прицеле. Я расследую дело о двух убийствах, это если не считать смерти солдатика из ОБХЗ. Я уверен, что вы к этим смертям прямого отношения не имеете. Кстати, вы знаете, что сегодня чуть не убили еще одного человека, вашу дочь? Ага, вижу, что не знаете. Значит, Екатерина звонить вам не стала. Любопытно, почему? В нее сегодня стреляли. Вот из такой же забавной штучки, что лежит на столе. Арбалет называется. Раньше видеть не приходилось? И я уверен, что стрелял тот же самый человек, который убил вашего зятя и его заместителя, Анджея Сарецкого. А еще я уверен в том, что и Екатерина была в курсе темных дел своего супруга. Мало того, принимала в них самое активное участие. И, как мне кажется, играла не последнюю роль в организации убийства собственного мужа.

Когда слова Гурова дошли до сознания Загребельного, он сразу как-то оплыл, сдулся, точно проколотый воздушный шарик, и тяжело опустился в кресло. Вот теперь-то Федор Андреевич почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. В ушах зашумел морской прибой, перед глазами поплыли зеленые пятна. Слишком до многого докопался этот проклятый мент с холодными, проницательными глазами. И надо же, ведь сам Загребельный настаивал, чтобы за расследование убийства Давиденко взялся именно полковник Гуров. Какая ирония судьбы! Ведь он всего лишь хотел выяснить, предал его Алексей или нет! План был прост: Гуров находит убийцу Давиденко, а он, Загребельный, чисто аналитически рассчитывает, с кем этот убийца связан. И все становится понятным. А тут – такой милый сюрприз. Оказывается, убийца имеет какое-то отношение к Екатерине!

– Что, не ожидали подобного оборота событий? – спросил Гуров, как бы даже сочувственно. – Еще раз: ваши дела, связанные с бизнесом и политикой, меня не интересуют. Точнее, интересуют только в той степени, в какой они связаны с убийствами Давиденко и Сарецкого. Исполнителя мы рано или поздно возьмем. Но помогите мне найти истинного вдохновителя этих преступлений! Хотя бы из соображений собственной безопасности, ведь вы тоже можете оказаться под прицелом.

На некоторое время в кабинете Харцилевича воцарилась напряженная тишина. Гуров требовательно глядел на господина Загребельного. Просто глядел, и все, ничего больше не говоря. Но под этим взглядом Федору Андреевичу становилось все сильнее не по себе…

– Для начала, – сказал Гуров, продолжая пристально вглядываться в налитые кровью глаза своего собеседника, – что вы можете сказать об Аслане Саидовиче Резоеве? Кто он такой на самом деле? Почему вы хотели, чтобы этот человек работал в "Палестре"?

Загребельного ощутимо тряхнуло. Вот это да! Милицейский полковник уже и до Аслана Резоева докопался!

– Хорошо, – кивнул Федор Андреевич, – кое-какими своими сведениями и соображениями я с вами поделюсь. Но сперва ответьте мне на один вопрос: где сейчас Резоев? Он арестован?

– Я сам очень хотел бы знать ответ на этот вопрос, – с досадой ответил Гуров. Никаких сообщений от опергруппы, которую Крячко послал на проспект Вернадского, не поступало. Это могло означать только одно: Аслан Резоев у себя дома не появлялся. – Арестован? А что, по-вашему, имеются основания для его ареста?

– Когда такие основания появятся, – мрачно сказал Загребельный, – боюсь, что будет поздно. Ах, как же я просчитался с Резоевым! Вот что, полковник. Для того чтобы вы что-то поняли, мне придется прочесть вам кратенькую лекцию о дорожном строительстве и ремонтных работах на дорогах Москвы и Московской области. Начну с того, что это – сверхдоходный бизнес.

Загребельный оказался неплохим лектором, видимо, потому, что отлично разбирался в предмете. Ему хватило пяти минут. Гуров слушал внимательно, не переспрашивая и не перебивая.

– И мои позиции в этом бизнесе, казалось бы, стопроцентно защищенные, за последние три года значительно пошатнулись, – с нешуточной грустью сказал Федор Андреевич. – Спросите, почему? Вся беда в настоящей интервенции с Северного Кавказа. Оттуда хлещет мощный поток дешевой рабочей силы, причем прекрасно организованный поток. Организаторы, те, кто стоит во главе, мне хорошо известны. Это мои смертельные враги. Они перехватывают самые выгодные подряды, сбивают цены, перекрывают мне кислород. В настоящей, серьезной коммерции существует неписаный, но жесткий закон: не стоит совать нос в чужие дела. Не стоит забираться на чужую территорию. Могут нос ненароком оттяпать. И привлекать к себе излишнее внимание тоже не стоит. Но для этих моих конкурентов никакие законы не существуют! Их наглость просто не имеет границ. И я, чтобы не потерять всего, вынужден был пойти на некоторые ответные шаги.

Гуров кивнул. Нравы и повадки, господствующие в современном российском бизнесе, он знал не понаслышке. Нравы эти были таковы, что куда там джунглям! Вот один из самых основных принципов современного предпринимательства: за право и возможность выжить в наше сумасшедшее время приходится недешево платить. Нужно стать безжалостным. Научиться наносить удар, не дожидаясь, пока его нанесет враг. Успеть увидеть, услышать, шестым чувством уловить тень угрозы. А главное – надо распознать опасность, едва завидев, едва заслышав ее… И опередить противника хотя бы на месяц, неделю, сутки, минуту, полсекунды… Встретить его во всеоружии.

– Тут-то мне и подвернулся Резоев, – продолжал Федор Андреевич. – Хоть теперь, в свете последних событий, я выражусь по-другому: мне его «подвернули»! И сделали это настолько грамотно, что сумели провести за нос такого старого лиса, как я. Все началось с того, что около семи месяцев назад с Асланом Резоевым познакомилась моя дорогая доченька.

Глаза Загребельного недобро блеснули, лицо исказила злобная гримаса. Заметно было, что нежных отцовских чувств к Екатерине он отнюдь не питает.

– Она тогда была в турпоездке в Италии. И во Флоренции, вроде бы случайно, встретилась с соотечественником. Позже уже сам Аслан рассказал мне, что ничего случайного в этой встрече не было. Его целенаправленно выводили на Катюшу, одна подготовка заняла чуть ли не год. Кто? Да те самые мои конкуренты, о которых я вам говорил. Они, точнее, их специалисты по делам такого рода, собрали на Екатерину подробнейшее досье. Ее вкусы, вплоть до гастрономических, ее увлечения, все, что можно, о ее бывших и нынешних любовниках, о ее подругах, словом, всю информацию о моей дочери, которую можно получить тем или иным способом. Купить проще всего. Даже до ее классной руководительницы добрались. Не жалели на это ни сил, ни времени, ни денег. А затем к делу приступили аналитики, у этих людей и таковые имеются, причем весьма неплохие.

– И смысл всего этого? – Гуров подпустил в голос скептических ноток, хотя прорисованная Загребельным схема в основных чертах совпадала с его предположениями. Ничего, пусть Федор Андреевич считает его дураком. Пусть заведется!

– Лев Иванович, не надо со мной в детские игры играть, – раздраженно буркнул Загребельный.

"Ого, – подумал Гуров, – я уже Лев Иванович! Приятно, однако…"

– А то вы не понимаете смысла… Эти люди, мои конкуренты, буду называть их так, без персоналий, могут позволить себе нанимать самых лучших специалистов. Они так и поступили. Переработав весь массив информации, специалисты получили достаточно точный психологический портрет моей дочери. Смысл? – Он рассмеялся дробным, совсем невеселым смехом. – Резоев выходил на Екатерину не вслепую! И ему удалось невозможное, он сумел влюбить в себя Катюшу, да как! Никогда бы не поверил, что Катька может влюбиться. Вы наверняка осведомлены о репутации моей дочери…

– Наслышан, – коротко ответил Гуров. – И что же дальше?

– Видимо, и самцом Аслан оказался редкостным, – Загребельный криво улыбнулся, – словом, с той «случайной» встречи в Италии Резоев стал для Катюши тем, что называется "свет в окошке". Вы сами-то, Лев Иванович, его видели? Ах, видели… Красавец, шут бы его побрал. И очень неглуп! А много ли Катьке надо? Словом, вполне хватило. Теперь я понимаю, что с некоторого момента она стала петь исключительно с его голоса, практически лишилась собственной воли, с женщинами такого типа это случается. Смысл совершенно очевиден. Они, конкуренты, через Екатерину хотели выйти на меня. Сделать ее агентом влияния, а в чем-то и невольным шпионом-информатором. Давно известно: в постельке много о чем проговариваются… Но выйти не только и не столько на меня! Этих людей очень интересовала «Палестра»! Они очень хотели понять, что там творится, им нужен был там свой человек.

Тут он осекся, поняв, что сказал лишнее. Гуров вновь пристально, тяжело посмотрел в глаза Федору Андреевичу. Этот раунд Загребельный проигрывал по очкам. На нокаут полковник Гуров пока и не рассчитывал. Довольно было и того, что с Загребельного начисто слетела спесь и он начал выдавать весьма любопытную информацию.

– А что же там творилось? – вкрадчиво спросил Гуров. – Молчите? Так я вам скажу сам: готовилась некая силовая акция против ваших конкурентов, не так ли? Или тонко продуманная провокация. С вашего ведома и с вашей, естественно, подачи. Силами Стаи. Но пошла протечка, кто-то в вашем окружении или в окружении Алексея Борисовича продался вашим конкурентам. По моим предположениям – Анджей Маркович Сарецкий. Вот тут-то они, конкуренты, и зашевелились.

– А вы умны, полковник, даже слишком, – Федор Андреевич поморщился, – и зачем я с вами связался? Так вот, дальше начинается самое интересное! Аслан Резоев, вернувшись из Италии, связался непосредственно со мной и попросил о конфиденциальной встрече. А когда мы встретились, детально рассказал мне о том, как, для чего и по чьему поручению он забрался в Катюшину постельку. И предложил мне перекупить его! Тогда он согласился бы работать на меня, а не на своих бывших шефов и нанимателей. И я, знаете ли, поверил. Купился, что называется! Резоев приходится дальним родственником одному из самых главных моих противников. Впрочем, они там все в какой-то степени родственники, клановая структура, тейпы, ну, вы об этом наверняка лучше меня осведомлены. Но этот тип, как мне показалось, из новой генерации. Плевать ему трижды на клановые связи, таких, как он, только деньги интересуют, что меня вполне устраивало. Не скрою, он запросил за свое предательство такую сумму, что именно поэтому я ему поверил. И еще откровенная, циничная наглость его предложения! Я люблю циников, потому что понимаю их. Теперь я склонен предполагать, что этот визит ко мне, предложение продаться были частью заранее разработанного плана, его вторым этапом. Но не только! Резоев явно не хотел, чтобы его всего лишь использовали. Нет! Он, как я понял, мечтал о собственной игре. И больше всего его привлекала именно «Палестра». Насколько я понял. Резоев далеко не дурак. А умный человек не будет швырять кирпич в окошко или взламывать дверь фомкой. Нет! Он подберет ключ к замку. Он войдет и выйдет так, чтобы не привлекать излишнего внимания.

– И таким ключом к «Палестре» для Аслана Резоева стала Екатерина, а впоследствии и вы, Федор Андреевич, – не столько вопросительным, сколько утвердительным тоном сказал Гуров. – Но почему на его включение в штат согласился Алексей Борисович? Что, ни о чем не догадывался? Или настолько сильно зависел от вас?

– Э-э нет! – бесцветные тонкие губы Загребельного растянулись в подобии улыбки. – Во-первых, я прекрасно понимал, на что иду, подпуская Резоева к «Палестре». Я вообще не страдаю излишней доверчивостью. Я никогда до конца не доверял ему. Но если люди, стоящие за Асланом, собирались вести свою игру, то почему бы и мне не попытаться слегка поиграть с ними? Агент влияния – это фигура обоюдоострая. И кое-какую дезинформацию через пару Катя – Аслан можно было скачивать. Не удивляйтесь, что я пользуюсь терминологией шпионских романов. В серьезном бизнесе сейчас такие забавные вещи творятся, что всем Джеймсам Бондам только от зависти удавиться! Кроме того, Екатерина расставаться со своим новым любовником категорически не хотела, а в «Палестре» он оказывался хотя бы под присмотром. Теперь относительно моего покойного зятя. Для начала: о Катюшиных гм-м… наклонностях он знал еще до свадьбы и относился к этому с полнейшим равнодушием. Знал, естественно, и о Резоеве, такое долго не утаишь. Но мне не пришлось долго уговаривать Алексея взять Резоева в штат. Кстати, не так уж Давиденко от меня и зависел!

"Правильно! – подумал Гуров. – У вас скорее было что-то вроде симбиоза. В жизни не поверю, чтобы ты, Федор Андреевич, Стаю в своих интересах не использовал. Хорошо бы покопать в этом направлении, но это – позже. Одно ясно – ты мне очень многого недоговариваешь. Самый тонкий и изощренный вид лжи".

– Его мало кто хорошо знал. Тут ведь даже не ослиное упрямство, ни один осел Алексею Борисовичу в подметки не годился. Если Давиденко что-то решал, переубеждать и отговаривать его было бесполезно, он не отступился бы, хоть мир наизнанку вывернись. Этот человек не любил и не умел отступать, – продолжил Загребельный, пожалуй, даже с искренней грустью в голосе. – А теперь уже никогда не научится.

"При всем том, – подумал Гуров, – Алексей Борисович Давиденко был кем угодно, только не дураком. Это мне совершенно ясно. Если он поступил так, как поступил, значит, зачем-то директору «Палестры» и Вожаку Стаи это было нужно. Зачем?"

В том, что Вожаком был именно Алексей Борисович, полковник Гуров уверился окончательно.

– Выходит, что Давиденко не пассивно подчинился вашим с Екатериной пожеланиям, а вполне сознательно взял Аслана Резоева в штат своего специнтерната, – сказал Гуров вслух, как бы подводя черту под своими размышлениями. – Зачем, как вы считаете? Только не лукавьте. Ситуация сложилась таким интересным образом, что мы с вами, пусть на время, становимся союзниками.

– Да ну? – Загребельный издал легкий смешок. – Это с какой стороны посмотреть… Что до вашего вопроса, то я вижу только одно объяснение. Я ведь тоже задумывался об этом! Давиденко хотел вести какую-то свою игру с моими конкурентами. А может быть, и шире, со всей верхушкой Северокавказской диаспоры. Искал к ним подходы. А они, в свою очередь, искали подходы к нему.

"Вот и я так считаю, – подумал Лев. – Только снова, голубчик, ты мне что-то недоговариваешь!"

– А для чего этим людям нужны были такие контакты? – спросил Гуров, снова и снова возвращая разговор к тому, что сейчас волновало его больше всего. Один раз Загребельный хоть слегка, но проговорился. А что он ответит теперь? – Они хотели перекупить Давиденко? Использовать его и его «Палестру» в игре против вас?

– Возможно, что не только против меня, – задумчиво отозвался Загребельный. – Не забывайте, их интересы затрагивают не только сферу дорожного строительства! Я знаю из своих… конфиденциальных источников, что около полугода назад с Алексеем пытался наладить контакт один из боссов этой мафии. А вот что ответил Давиденко, мне неизвестно. Именно поэтому я и хотел, чтобы за дело взялись вы. Мне кажется, что Алексея и его зама убили как раз из-за этого контакта, который, без сомнения, был не единичным.

– Кажется? – с иронией переспросил Гуров. – Или знаете наверняка?

Загребельный промолчал, и Лев понял, что на дальнейшие откровения, затрагивающие эту тему, рассчитывать не приходится. Ладно, попробуем чуть по-другому! Гуров указал Федору Андреевичу на стол, заваленный смертоносными "игрушками".

– Не слишком напоминает наглядные пособия или спортинвентарь, а? – Он глядел на Загребельного пристально и тяжело, но тот никак не проявил своих чувств, то ли впервые видел все это и никогда ни о чем подобном не слышал, то ли превосходно владел собой. – Особенно баллоны с боевыми отравляющими газами. Кстати, для того чтобы заполучить эти баллоны, убили человека. Из такого вот самострельчика. Вы вообще-то представляли себе, что творилось в специнтернате, который, как ни говори, во многом зависит от вашего фонда? Не торопитесь с ответом. Подумайте, выгодна ли вам в сложившейся ситуации ложь. Вот, скажем, эти баллоны. Как по-вашему, зачем могли понадобиться Давиденко и его тимуровской команде отравляющие газы? И еще: в чем смысл и каков должен был быть механизм акции, которую вы с Алексеем Борисовичем спланировали? Я честно признаюсь: мне вы не по зубам. Пока. Вас прикрывает депутатский иммунитет, да и связи ваши в соответствующих сферах и коридорах власти, – Гуров произнес эти слова таким тоном, что они прозвучали как самая отборная площадная брань, – таковы, что шансов как следует прижучить вас у меня практически нет. Хоть, не скрою, желание такое у меня имеется. Но я реалист и не пру на танк с мухобойкой. Но, во-первых, все может измениться, и тогда вы пожалеете, что не захотели быть искренним со мной, а во-вторых, иным вашим противникам и недоброжелателям глубоко плевать на ваш депутатский мандат. А он, замечу, не броня, а всего лишь бумага, которая от пули не защитит. Но я согласен на компромисс: я не стану копаться в некоторых дурнопахнущих деталях вашей деятельности ни сейчас, ни позже. Могу дать вам слово чести, я никогда его не нарушал, моя репутация достаточно хорошо известна, и справки обо мне вы, разумеется, навели. А вы откровенно рассказываете мне, что вы затевали на пару с Алексеем Давиденко. Подумайте хорошенько: у вас есть уникальная возможность свалить все на него. Опровергнуть вас с того света он не в состоянии, а я закрою на это глаза. Но мне жизненно необходимо знать, что же вы такое планировали. Потому что я убежден, на каком-то из этапов вашего планирования произошла очередная протечка, очень может быть, что через Резоева, который, в свете того, что вы мне рассказали, представляется классическим двойным агентом. И две смерти – самого Алексея и Анджея Сарецкого – каким-то образом с этой протечкой связаны.

Довольно долгое время Федор Андреевич молчал, обдумывая слова Гурова. Молчал и Гуров, понимая, что сейчас Загребельный просчитывает варианты: что выгоднее? Быть с милицейским полковником откровенным, хотя бы частично раскрыть ему свои планы, те, которые они разрабатывали с покойным Давиденко, или занять глухую оборону?

Недоверчивость и осторожность взяли верх в этой внутренней борьбе. Загребельный криво улыбнулся, отрицательно покачал головой, поднял глаза на Гурова и, выдержав его встречный взгляд, раздельно произнес:

– Решительно не понимаю, о чем это вы, Лев Иванович! Какие этапы? Какое планирование? Ну а относительно того, что мог напридумывать, нафантазировать Алексей, я ничего конкретного сказать не могу. И о внутренней жизни «Палестры» я был осведомлен очень слабо и поверхностно. Зачем это мне? Я же не педагог, в конце-то концов. Так что все эти самострелы, баллоны с отравой и прочие штучки меня предельно удивили. Ничего подобного я и ожидать не мог!

"Не педагог ты, значит, – угрюмо подумал Гуров. – Зато в «Палестре» под крылышком твоей «Инициативы» оч-чень любопытная педагогика процветала. С явственным бандитским душком. А что ожидать не мог, то я сильно в этом сомневаюсь".

– Я вообще не вмешивался в работу Алексея, никогда не давал ему советов и не давил на него, что бы вам ни надули в уши! Это как ситуация с персональным компьютером. Мало кто из пользователей-"чайников" понимает, как он работает. Но если компьютер работает нормально, без сбоев, то здравомыслящему человеку вряд ли придет в голову что-то в нем исправлять и совершенствовать. Точно так же я относился к "Палестре"!

– Но пользователем-то все-таки были, чайник вы наш драгоценный! – Взгляд Гурова стал очень жестким. – Как же вы «Палестрой» пользовались, любопытно было бы узнать!

Загребельный досадливо крякнул, подумав, что опять дал маху, невольно проговорился. Нет, с этим сыщиком, внешне не очень похожим на сыщика, надо держать ухо востро! И вообще, пора заканчивать разговор, а то ощущение такое, словно по минному полю прогуливаешься, того и гляди рванет. Особенно когда он так вот в глаза смотрит…

– Лев Иванович! – чуть ли не просительно обратился он к Гурову. – У меня сегодня еще две важные встречи, да и с персоналом интерната я хотел бы переговорить, хотя бы кратенько. Давайте на сегодня закончим нашу беседу, мы ведь можем вернуться к ней завтра. Или в пятницу…

– А что ж, пожалуй, так мы и поступим, – сказал Гуров, слегка усмехнувшись. – Желаете выгадать некоторое время на размышление и сбор информации? Бог в помощь!.. Только не медлите слишком и сразу же примите к сведению: я не продаюсь. Ни за какие деньги. И вывести меня из игры вам – даже вам! – уже не под силу.

– Знаю, что не продаетесь, – грустно сказал Федор Андреевич, до которого дошло, что он, словно сказочный персонаж, сам вызвал могучего духа себе на подмогу, а теперь не знает, как от такого помощника избавиться. – Но вы же разумный человек! Вы правы, я не все сказал вам. Далеко не все!

Он, кряхтя, поднялся из кресла, немного помялся, словно никак не мог решить, стоит ли продолжать, а затем добавил:

– И вот то, о чем я умолчал, вкупе с информацией, полученной от вас, заставляет меня обратиться к вам, господин Гуров, с просьбой, предложением, как хотите, так и называйте. Исполнителя, пешку, вы, конечно же, возьмете. И достаточно быстро, ваш высокий профессионализм тому порукой. Остановитесь на этом, Лев Иванович! Не забирайтесь глубже! Это не угроза, это просто совет. Бросили бы вы это дело. Достигли неких реальных результатов, и достаточно. Неужели надеетесь спасти наш прогнивший мир? Или хотя бы его часть?

– Да никоим образом, – холодно рассмеялся Лев. – Мне просто нравится сама схватка. Люблю, грешным делом, подраться со сволочами. Кроме того, ничем другим я заниматься не умею, а переучиваться поздно. До встречи, господин Загребельный. И поберегите себя, а также Екатерину.

Глава 12

Интересная штука – человеческое мышление, связь того, что мы осознаем, с глубинами подсознания. Сказав сейчас эти слова, предупредив Загребельного о возможной опасности, Гуров вдруг ухватил-таки мешавшую ему, словно ноющий зуб, мысль. Да, катализатором тут выступил разговор с Федором Андреевичем, прояснивший роль Аслана Резоева во всем, что творилось в «Палестре» и около нее. По всему получалось, что подлинным организатором убийств был именно Резоев, хотя не совсем понятным оставалось, действовал он по чьему-то поручению или на свой страх и риск, проколовшись где-то и заметая следы. Но теперь и слова Станислава, и собственные неясные мысли относительно шестеренок, которые можно изъять из сложного механизма, приобретали совсем другую окраску! Равно как и диковатый поступок Резоева, то, что он проколол шины гуровского «Пежо». Зачем ему был нужен резерв времени? Да только затем, чтобы получить у своих шефов санкцию на устранение Екатерины Давиденко! Резоев не глуп, он заранее уверен, что юного Виталия Красильникова милиция рано или поздно возьмет. И расколет. Но если руку Красильникова каким-то образом направляла Екатерина, то стоит сделать так, чтобы она уже не смогла сказать что бы то ни было, и никакого толку от показаний Виталия не будет! Просматривается два варианта: Екатерина скрывается вместе с Резоевым или… Или ее отправляют по той же дорожке, по которой она отправила мужа и, возможно, Анджея Сарецкого. Причем второй вариант куда вероятнее! Значит, Екатерине угрожает смертельная опасность, прямо сегодня, сейчас, и надо спешить! Необходимо хоть силой вывезти ее с дачи, где она наверняка поджидает Резоева, не догадываясь, чем может закончиться для нее эта встреча, и поместить в безопасное место, под надежную охрану. И заняться этим придется им вдвоем с Крячко, потому что помощников на милицейских «уазиках» Станислав наверняка уже отправил и ближе сейчас нет никого, кому можно было бы поручить это деликатное дело. Загребельный со своей охраной? Нет, ему Гуров не верил. Дочку-то он, конечно, увезет, да вот только потом спрячет так, что фигушки найдешь. Федору Андреевичу тоже невыгодно, чтобы Екатерина заговорила.

Но прежде чем полковник Гуров распрощался – на время – с «Палестрой», произошли еще два важных события. Загребельный, холодно попрощавшись с Львом, уже открывал дверь кабинета, когда в кармане гуровского пиджака запищал мобильник.

– Лев Иванович? – раздался в трубке голос Лисицына. – Мы нашли связь в пересечении множеств! И совершенно явную! Анджей Маркович Сарецкий до увольнения в запас по состоянию здоровья служил в одной части с Андреем Потаповичем Могильницким, который уже три года как зампотех интересующего вас отдельного батальона! – В голосе Дмитрия слышалось торжество. – Они тогда оба были лейтенантами, кстати, принимали участие в ликвидации последствий Чернобыльской аварии. Через два года после этого Сарецкий был уволен в запас. Но личные контакты вполне могли сохраниться, я так думаю.

– Правильно думаешь, Дима! Спасибо тебе и твоим ребятам огромное, – с чувством поблагодарил Гуров. Он решил, что завтра же переговорит с капитаном Могильницким. Теперь, в свете новых данных, становилось понятно, почему был убит Сарецкий!

В совпадения Лев Иванович Гуров давно разучился верить. По всему выходило, что Анджей Маркович вывел Давиденко на ОБХЗ, на возможность раздобыть боевые ОВ. Сам же он узнал об этой возможности от своего бывшего сослуживца. Как? Вот об этом мы с Андреем Потаповичем и потолкуем, когда разберемся с самыми экстренными проблемами. Но на девяносто процентов Гуров был уверен, что все произошло по классическому сценарию – "болтун – находка для шпиона". Но зачем все же Алексею Борисовичу понадобились отравляющие газы?! Ладно, с этим будем разбираться позже.

Группа, которая поехала к бабушке Красильникова, – вот удача! – еще не успела распрощаться с ней и убраться восвояси, так что бабушка, не дававшая покоя Гурову, а после информации, только что полученной от Петра, – в особенности, – была рядом, в пределах досягаемости, и с ней можно было поговорить.

– Как зовут бабушку? – спросил Гуров. – Так, передайте-ка ей трубу. Маргарита Леонтьевна? С вами полковник милиции Гуров разговаривает, Лев Иванович. Маргарита Леонтьевна, у меня каждая минута на счету, прошу поверить мне сразу и безоговорочно. Ваш внук попал в крайне неприятную историю, боюсь, что ему угрожает смертельная опасность. Есть шанс на то, что сейчас он скрывается на вашей даче, в Загорье. Продиктуйте мне точный адрес или номер вашего участка и объясните, как туда добраться. Это очень важно, поверьте, и мне сейчас не до подробностей.

Видимо, было во взволнованном голосе полковника Гурова нечто настолько убедительное, что Маргарита Леонтьевна Красильникова поверила ему.

– Спасибо вам, Маргарита Леонтьевна, – закончил разговор Лев и повернулся к Крячко: – Все верно, Загорье, дачный кооператив «Калинка», сороковой участок. И расположена дача удобно: третья по счету после въезда на территорию кооператива, найдем без труда. Как только закончим с Екатериной, сразу рванем туда, это близко, не больше четверти часа езды, а брать Красильникова я хочу сам! Теперь лишь бы нам не опоздать с Давиденко, предчувствия у меня нехорошие!

– Ты всегда и все хочешь делать сам, – чуть недовольным тоном отозвался Крячко. – И меня к этому приучил. Хороши два полковника, два оперуполномоченных по особо важным делам!.. Носимся, как угорелые кошки, вместо того чтобы руководящие указания давать! Где сворачивать, здесь?

– Здесь, – отрывисто обронил Лев, в мозгу которого назойливо крутилась одна-единственная мысль: только бы не опоздать!

Они опоздали! И, что самое обидное, на какие-то пять минут.

Уже потом, позже, проведя аналитическую раскладку по времени, буквально по минутам, Гуров пришел к выводу, что если бы не кратенькая задержка во дворе «Палестры», если бы не те несколько минут, которые потребовались, чтобы выслушать Петра, они с Крячко подоспели бы вовремя и Екатерина Давиденко осталась бы в живых!

Кто знает, что за силы распоряжаются человеческими судьбами, да и есть ли они вообще, эти таинственные силы? Лев Гуров не был фаталистом, но, как многие люди опасных профессий – моряки, летчики, пограничники, пожарные, – считал, что слово «судьба» вовсе не звук пустой.

Как бы то ни было, но судьба и удача отвернулись от Екатерины Федоровны. Раз и навсегда отвернулись!

Правда, не повезло и Аслану Резоеву с напарником, худощавым жилистым мужчиной с бритой наголо головой и холодными глазами профессионального убийцы. Задержи что-либо Гурова и Крячко еще на пять минут, и след бы их простыл! Пустую дачу без всяких следов борьбы обнаружили бы сыщики… Но Господину Случаю было угодно столкнуть этих четверых человек, форсируя развязку! И опять же, долго пожившие и много повидавшие люди сходятся в том, что случаем тоже управляют некие таинственные, непостижимые для человека законы. Случай может стать лучшим помощником, а может – злейшим врагом, который ломает и опрокидывает любые планы и расчеты.

Был и пятый человек. Женщина. Хозяйка дачи. Но уже мертвая…

…Станислав еще не успел заглушить мотор своего «Мерседеса», а Гуров уже заметил припаркованную у ворот дачного участка темно-вишневую «девятку». Это что же получается, Резоев сейчас здесь, на даче? Гуров выпрыгнул из дверцы еще не остановившейся машины и бросился к приоткрытым воротам. Через несколько секунд сзади послышался топот догоняющего Станислава, и Гуров успел даже каким-то краешком мозга мимолетно порадоваться тому, что Крячко никогда и ничего не надо объяснять в таких вот критических ситуациях, он сам все прекрасно понимает, действует быстро и точно, угадывая планы Гурова, его мысли и намерения. Словно у них со Станиславом одна нервная система на двоих!

Ворвавшись в ворота, Гуров сразу же наткнулся взглядом на двух мужчин, в одном из которых он узнал Аслана Резоева. Мужчины несли длинный продолговатый предмет, завернутый в мешковину.

"Труп! – сразу же понял Гуров. – И ясно чей. Не с чьим-то же посторонним трупом они сюда пожаловали! Еще несколько минут, и они погрузили бы тело в багажник «девятки», отъехали бы километра на полтора вдоль берега водохранилища, и концы в воду. В самом прямом смысле этих слов, наверняка внутри свертка с трупом имеется что-нибудь тяжелое… Понятно, что здесь, вблизи дачи, они труп топить не собирались. Соображают, гады, что здесь начнут искать прежде всего. А вот поди-ка обшарь все Битцевские пруды! Аккурат до ледостава работенка. Долго бы я потом ломал голову, куда пропала Екатерина. Ну нет! Этот номер не пройдет!" Эти короткие, отрывистые и злые мысли мелькали в голове у Гурова мгновенными вспышками, сам же сыщик со всех ног мчался вперед, к двоим негодяям и их жертве. В руке Гурова мгновенно, как по волшебству, оказался "штайр".

Но эти двое тоже были не лыком шиты! Их замешательство продлилось не более секунды, после чего они разжали руки, позволяя продолговатому свертку мягко шлепнуться на землю, и бросились в разные стороны.

– Стой! Стой, сволочь, не то стреляю! – крикнул Лев, устремляясь в погоню за Резоевым, который, петляя, бежал к открытой двери дачного особняка.

Впоследствии, разбирая по косточкам все свои действия, Лев Иванович был вынужден признать: он ошибся! Надо было стрелять на поражение, стрелять немедленно, естественно, по ногам, целясь так, чтобы пробить Резоеву коленную чашечку. Такая рана не смертельна, а при своевременно оказанной медицинской помощи даже не слишком опасна для здоровья, но необыкновенно болезненна. С дыркой в коленке особо не побегаешь, да и мысли о возможном сопротивлении сразу же бесследно улетучиваются. Но Гуров промедлил те несколько мгновений, которых хватило Резоеву, чтобы нырнуть внутрь двухэтажной дачи.

Второй, неизвестный Гурову, худой и наголо бритый, тоже проявил изрядную прыть. Воспользовавшись тем, что разогнавшийся Гуров уже проскочил мимо него, тем, что внимание Льва в эти мгновения целиком сосредоточилось на Резоеве, он ужом проскользнул мимо Крячко, который еще не успел сориентироваться в обстановке. Бритый бросился не к воротам, а напрямую, к ограждавшему дачный участок Давиденко бетонному забору высотой в полтора человеческих роста. И как-то очень ловко, с разбега, в один прыжок этот забор перескочил, моментально пропав из поля зрения сыщиков! А через несколько секунд раздался фыркающий звук мотора "девятки".

"Уйдет! – молнией метнулось в голове у Гурова. – Ведь уйдет, зар-раза, ищи его потом! Резоев в доме, я его не выпущу, я его и в одиночку возьму…"

– Держи второго, не дай ему смыться, догоняй на своем "мерсе"! – закричал Лев, подскакивая к Стасу. – Нет смысла «Перехват» задействовать, он же не в Москву ехать собрался, ему бы лишь немного оторваться от нас, и он бросит эту «девятку» к чертовой матери! Не позволяй ему выскочить из машины, иначе в этих дачных лабиринтах он точно уйдет. Учти, огнестрельного оружия у него почти наверняка нет. С Резоевым я справлюсь сам, в одиночку. И как схомутаешь этого горного орла, немедленно возвращайся!

Крячко не стал спорить, он молча кивнул и метнулся к «Мерседесу», хоть на душе у него заскребся целый выводок кошек: не хотелось ему оставлять Гурова один на один с противником, боевые качества которого неизвестны, неизвестно, чем он вооружен, зато превосходно известно, что терять Резоеву нечего и он будет сопротивляться с безумным отчаянием загнанной в угол крысы. Но ничего другого не оставалось: их двое, и преступников двое!

– Стас! – в спину Крячко прокричал Гуров. – Возьми мерзавца как угодно, но мне он нужен живой! И в сознании!

"Надо было оставить пару ребят из тех, что я привез в "Палестру", – уже плюхаясь с разбега на привычное водительское сиденье «мерса», подумал Станислав. – И Герда сейчас ой как помогла бы! Да кто ж знал, что так получится… Ну, вот хрен ты у меня уйдешь, гадюка! Дорога прямая, и я тебя пока что вижу. А раз вижу, то догоню и сделаю. Порву, как Тузик грелку!" Давно уже Станислав Васильевич Крячко не испытывал такой ярости!..

Итак, Гуров остался один на один с засевшим в даче Резоевым. И здесь Лев Иванович допустил еще одну ошибку, которая в этот прозрачный сентябрьский вечер чуть было не стала для него роковой! Это лишний раз подтверждает тот факт, что даже самые опытные и грамотные профессионалы отнюдь не роботы, а всего лишь люди, человеку же свойственно ошибаться! Особенно в состоянии предельного эмоционального накала.

Полковника Гурова легко понять: его, как и Станислава Крячко, подхватила и понесла на своем гребне волна удушающей ярости! Стоило ему бросить взгляд на продолговатый, укутанный мешковиной сверток, как все соображения разумной осторожности вылетели у него из головы.

По-хорошему, нужно, конечно, было дождаться помощи. Хотя бы Станислава! Он тоже остался один на один с противником, но Гуров был уверен: Станислав справится, и справится быстро. Сейчас он этому бритоголовому молодчику такое автородео устроит, что тому мало не покажется! Положение Гурова было сложнее: Резоев видел его, а Лев нет, Резоев прекрасно разбирался во внутренней планировке дачного особнячка, а Гуров не имел о ней ни малейшего представления. Аслан Резоев, вообще говоря, сам загнал себя в ловушку. Даже если дача имела еще один выход, проскочить мимо Гурова незаметно он не смог бы. То же самое относилось и к возможному прыжку Резоева из какого-либо окошка особнячка. Так или иначе, но он оказывался бы под прицелом гуровского «штайра» и, несомненно, прекрасно это понимал. То есть полковнику Гурову нужно было просто выжидать, тянуть время.

Правда, имелось тут одно немаловажное «но». Уже вовсю шел седьмой час вечера! Солнце скрылось за горизонтом, и, хоть в середине сентября сумерки в Москве бывают довольно длинными, становилось все темнее. А в темноте Аслан Резоев вполне мог рискнуть пойти на прорыв, надеясь, что Гуров промажет. Правда, минут тридцать-сорок рассеянного сумеречного света у Гурова в запасе все же было, но не хотел, не мог Лев выжидать – слишком был зол. Злость, как неоднократно говаривал сам Лев Иванович, очень плохой советчик…

В том, что ни у Аслана Резоева, ни у бритоголового нет при себе огнестрельного оружия, Гуров был уверен. Во-первых, потому что будь у них такое оружие, так они давно бы его применили! Резоев знал, кто такой Гуров, успели они сегодня свести знакомство. А когда полковник милиции, опер-важняк, застает тебя со свежим трупом в руках, а у тебя есть при себе что-то стреляющее… Вопрос – стрелять или нет – решается однозначно. Во-вторых, не нужно было двум мерзавцам огнестрельное оружие, они ведь выходили на практически беззащитную жертву. Чего уж проще было вульгарно свернуть Екатерине Давиденко шею… К чему брать с собой пистолеты? Тем более что в наши дни раскатывать по Москве со шпалером в кармане – себе дороже. Любая плановая или внеплановая гибэдэдэшная проверка, и обыщут со всем тщанием и по полной программе. Да хоть такой вариант взять: угодишь под поставленный вовсе не на тебя «Невод» или попадешь под плотный гребешок общегородского «Перехвата» – и все, твоя песенка спета. Даже если есть разрешение на ношение оружия. А откуда оно у того же Резоева возьмется?!

Полковник Гуров еще раз взглянул на… – какие уж тут сомнения?! – на труп Екатерины Давиденко, до скрипа сжал зубы и бросился к входной двери особнячка уже не раздумывая, чисто на злости, азарте и охотничьем инстинкте. Да, сыщики – тоже люди, ничто человеческое им не чуждо…

Одна ошибка обычно тянет за собой другую, и Гуров не преминул совершить еще целых две. Прежде всего, он недооценил противника, а это всегда дорого обходится! Не укладывалось в сознании Льва то, что Аслан Резоев, этот рекламно-конфетный красавчик, может быть по-настоящему опасен. В представлении полковника Гурова Аслан Резоев был этаким жиголо, героем-любовником. Сладкой мечтой сексуально озабоченных дам любого возраста. Такой без труда заберется в постель к женщине, да и придушит ее тоже без особого труда, но чтобы оказать серьезное сопротивление?! Да будет вам! А ведь кому, как не Гурову, было превосходно известно: внешность обманчива! Еще одна ошибка, чисто техническая, заключалась в том, что Гуров не спрятал свой «штайр» в кобуру, хотя предстояла явная рукопашка. Пистолет так и остался зажатым в его руке, когда Лев нырнул в темноту небольшого холла первого этажа, скорее всего, Гуров просто забыл о пистолете, во всяком случае, применять его по назначению он сейчас не собирался.

Гуров сам неоднократно говорил своим молодым коллегам по службе в управлении: полагаться в рукопашной схватке на оружие – штука рискованная. Даже когда пистолет еще в кобуре, у человека возникает ощущение силы и превосходства над противником, а это ведет к самоуверенности, к иллюзии, что не потребуется серьезных усилий, чтобы одержать верх. Но едва оружие обнажено, опасность увеличивается десятикратно, потому что действовать теперь можно лишь одной свободной рукой. Кроме того, существует и психологическая опасность: обманчивое чувство, что напуганный до полной беспомощности одним видом пистолета противник теперь не шелохнется. А если враг окажется не из трусливых?

Так вот, Резоев трусом не был! Поднявшись на пол-оборота винтовой лестницы, начинавшейся в холле, он затаился и ждал. Губы Аслана сжались, мышцы брюшного пресса напряглись и затвердели. Надпочечники выбросили в кровь изрядную порцию адреналина, сердце застучало гулко и часто, предметы перед глазами приобрели подчеркнутую, болезненную резкость. Он был готов к бою, он молил Аллаха только об одном: чтобы Гуров не выжидал, а попытался взять его здесь, схватившись один на один.

И Аллах внял-таки его мольбам!

Глава 13

Дождавшись, когда Гуров, ворвавшийся в особнячок точно вихрь, окажется в середине холла, Резоев одним движением перебросил тело через перильца винтовой лестницы и, мягко спружинив, приземлился прямо перед Гуровым, грудь в грудь! Резким движением снизу вверх Аслан рубанул Гурова по запястью. Силой удара Льва даже слегка развернуло, а пистолет подбросило так, что он улетел к дальней стене холла. Тут же Резоев провел заднюю подсечку. Гуров упал первым, успев только с изумлением подумать: "Ничего себе, дамский любимчик!" – и тут навалившийся сверху Аслан попытался схватить его за горло. Гуров резко дернул вверх правое колено, но Резоев, перекатившись, ускользнул. Он оказался исключительно шустрым и прекрасно подготовленным малым: удары посыпались на Льва с такой скоростью, что он уже не мог их отражать и вынужден был пойти на прямой захват рук в расчете сковать действия Резоева, но с первого раза Льву это не удалось, а второго случая не представилось, потому что Аслан уже был начеку и ловко уворачивался.

Гуров наносил боковые туда, куда мог дотянуться: в солнечное сплетение, в пах, в основание шеи, но пока безрезультатно. Резоев действовал с потрясающей энергией, и Лев понимал: стоит ему хоть на долю секунды ослабить защиту, как Аслан покончит с ним. В его атаке была почти животная ярость, Гуров слышал тяжелое сопение и фырканье дикого зверя, и ему даже казалось странным, что его не рвут когтями и он не ощущает под рукой звериную шкуру. Между тем в том, как Резоев наносил удары, чувствовались собранность и самообладание.

Внезапно полковник Гуров осознал, что, если срочно что-то не предпринять, он проиграет этот бой. Опыт опытом, но возраст дает себя знать. Руки Льва все больше слабели, мышцы горели огнем, дыхание сбивалось. Так. Сделать правый поворот, достать его коленом в пах. Нет, Резоев начеку. Попробовать еще раз, чуть по-другому. Опять неудача! А с каждым ударом Резоева вспышки перед глазами становились все ярче… Всей тяжестью Аслан придавил Гурову ноги, Лев никак не мог его сдвинуть, чтобы освободиться. Тогда Гуров расслабился на долгие две-три секунды, стараясь отвлечь внимание врага, подпустил Аслана поближе. Затем, вывернувшись, освободил локоть и с силой бросил его вперед так, чтобы расстроить очередную серию атакующих ударов. Теперь Гуров дернулся влево и, перекатываясь, нащупал опору – первую ступеньку винтовой лестницы. Гуров вскинул колено, и ему удалось уйти из-под прямых ударов противника. Так, чуть расслабиться, восстановить дыхание, иначе конец. Эх, сказывается возраст, никуда от этого не денешься… Внезапно Гуров резко оттолкнулся от ступеньки, не ожидавший этого Аслан ослабил захват, и Гуров заставил его откатиться чуть в сторону, после чего Льву наконец-то удалось вскочить на ноги, разрывая дистанцию…

…А в это время на неширокой грунтовой дороге, пронизывающей дачный поселок, разыгрывалась финальная сцена автородео, поставленная Станиславом Крячко.

Бритоголовый тип в вишневой «девятке» был предельно изумлен, просто ошарашен, когда увидел, какой рыдван догоняет его, да как догоняет! Точно его машина стоит на месте, а меж тем спидометр показывал восемьдесят! Он притопил педаль газа, хоть на такой дороге превышать скорость в сто километров в час было уже опасно, тем более что водителем-асом бритоголовый не был. Но сейчас им владела одна мысль, одно желание: оторваться от этого назойливого преследования, от допотопного автомобильного чудовища, место которому на свалке или в музее, но которое, однако же, не просто висит у него на хвосте, а нагоняет! Но картинка в зеркальце заднего вида не изменилась: черный «Мерседес», выпущенный, вероятно, в первые послевоенные годы, когда бритоголового и в проекте-то не было, неумолимо настигал, а его машина словно прилипла к дороге, хоть мотор «девятки» протестующе ревел на предельных оборотах. Что за чудеса поганые такие?! Хорошо, что дорога пуста и встречных машин пока что не попадалось, иначе…

…Крячко довольно ухмыльнулся и перевел двигатель «мерсика» в форсированный режим. До удирающей «девятки» осталось около двухсот, нет, уже меньше ста пятидесяти метров. Догнать он ее сейчас догонит. Только что делать дальше? Пистолета у водителя «девятки» нет, иначе он уже пустил бы оружие в ход. Так что Гуров снова оказался прав в своем предположении. А вот у Крячко пистолет с собой, табельный «макар». И что от него толку в данной ситуации? Во-первых, «ПМ» – это далеко не «штайр», из «макарки» разве что стреляться хорошо, не промахнешься. Да и Станислав, в отличие от Льва Гурова, снайпером никогда не был, каждому свое. Но, во-вторых, хоть бы и был, – куда стрелять? По задним колесам «девятки»? Если бы стояла задача угробить бритоголового, Крячко так бы и поступил. Выпустил бы пару обойм, глядишь, хоть одна пулька и попала бы в цель. А результат такого попадания стопроцентно предсказуем: на столь высокой скорости ни один водитель в мире, будь он хоть трижды Шумахер, машину с пробитым задним колесом не удержит. Она не просто перевернется, она кубарем покатится, и шансов уцелеть у водителя будет – кот наплакал! Нет, мы по-другому поступим!

Теперь уже Крячко прибавил газу, и «мерс» поравнялся с «девяткой», обходя ее слева, а затем начал медленно, осторожно и ласково прижиматься к лакированному вишневому бочку соседки, как бы флиртуя с ней. Это на скорости сто с лишним километров в час, на грунтовке!

Стасов «мерсик» был тяжелее «девятки», по крайней мере, в два раза, что не замедлило сказаться. Машины шли впритирку, касаясь друг друга боками, и «Мерседес» стал потихоньку спихивать «девятку» на обочину.

Лицо бритоголового перекосилось от ужаса, он понимал, что оказаться на обочине, разогнавшись до такой скорости, – это верная смерть. И куда деваться? Слева «Мерседес», справа – обочина, вперед не вырвешься… Остается только притормаживать, надеясь на то, что «Мерседес» уйдет вперед, даст свободу маневра.

Ну, как бы не так! Самым сложным для Крячко было держаться точнехонько рядом с «девяткой», не вырваться вперед, тормозить синхронно с бритоголовым. И Крячко виртуозно справился с этой задачей! Все, теперь пора!

Станислав прижал тормозную педаль, одновременно резко выворачивая руль вправо, по часовой стрелке. Тяжелый передок «Мерседеса» на мгновение оказался на уровне задних колес «девятки», и «мерс», словно расшалившись, мягко, но сильно толкнул соседку в бок. Вот тут-то она и перевернулась! Только уже не на ста, а на сорока километрах в час, а это существенная разница! Никакого кувыркания, «девяточка» просто встала на крышу, несколько секунд проскользила по инерции и остановилась. Только мотор обиженно взрыкивал да задние колеса вращались вхолостую, производя несколько комичное впечатление. Было сейчас в несчастной «девятке» что-то от жука, которого перевернули на спинку, и вот он дергает лапками и никак не может прийти в нормальное положение…

Крячко не стал глушить мотор, поставил «мерс» на ручник, прихватил из бардачка наручники – эта снасть на всякий случай всегда была у него под рукой – и бросился к «девятке». На бегу он бормотал: "Ну, если ты, голуба, ремешком пристегнулся, то должен быть в полной сохранности. А если даже нет, то до смерти вряд ли покалечился, скорость я тебе сбросил…"

Пристегнулся! Но окружающее воспринимал с трудом, пребывая в состоянии тяжелого психического шока. На Крячко, который не без труда вытащил его из салона перевернувшейся, но целой машины, бритоголовый смотрел с откровенным ужасом, как ребенок на злого колдуна. Ни о каком сопротивлении, ясен пень, не могло быть и речи!

– Ну-ну, – успокаивающе сказал Станислав, защелкивая наручники на запястьях бритоголового, – все уже закончилось. Поехали, голубь сизый, посмотрим, как там Лев Иванович с твоим напарником управился!

…Теперь оба противника были на ногах, но Резоев потерял преимущество внезапности, а тактике рукопашного боя Гурова учили все же не в пример лучше, да и опыт опять же должен был сказаться. Аслан тоже понимал это. У него остался единственный козырь – молодость, и единственная надежда – измотать Гурова, навязать ему ближний бой, взять Льва в клинч, в захват. Там техника уже не настолько важна, на передний план выходит грубая сила и выносливость. И еще Аслан надеялся на один мощный удар, секретное оружие, домашнюю заготовку. Не мог Гуров знать об этом приеме! А ну-ка, попробуем…

Оказалось, что знал!

Гуров сделал вид, что пропустил обманный финт противника. Он шагнул назад и чуть в сторону, сгибая в локте правую руку и поднимая ее – лишь бы защититься от косого удара сложенными щепотью пальцами сверху, точно в яремную вену. А затем последовал мгновенный нырок под опускающуюся руку Резоева, одновременно Лев проделал полувольт, и его согнутый локоть вонзился в солнечное сплетение Аслана. Руки Гурова двигались с быстротой атакующих кобр, но в то же время плавно, не разрывая слитного движения. Правым плечом Лев подбил вверх подбородок Резоева, затем его правая рука охватила шею на мгновение обмякшего врага, а левая ладонь легла на его затылок. Сыщик чуть припал на левое колено, разворачиваясь в бедрах. Толчок левой ладонью вверх и наискось, но лишь вполсилы, хоть видит бог, как бы хотелось Гурову довершить прием до конца, смещая шейные позвонки и разрывая спинной мозг! Раздался бы тихий сухой хруст, и Аслан Саидович Резоев отправился бы догонять Екатерину Давиденко по той самой дорожке, с которой никто еще не возвращался.

А так Резоев всего лишь потерял сознание на пару минут. Но полковнику Гурову этого времени хватило! Лев сноровисто выдернул из брюк Аслана добротный кожаный ремень и, набросив на сведенные за спиной локти Резоева, закрутил особый, самозатягивающийся «крымский» узел. Это надежнее любых наручников: чем сильнее дергаешься, пытаясь освободиться, тем туже становится узел. А затем Гуров одним движением выдрал замочек-"молнию" из спортивных брюк Аслана и спустил их ниже колен, обнажив волосатые ляжки. Вот так, Аслан Саидович, в спущенных штанах далеко не убежите! Теперь остается дождаться Крячко.

Когда Гуров, отыскав свой пистолет, вернулся к Резоеву, тот уже очнулся. Странно, однако в его взгляде совсем не было злости, только тоскливая досада.

– Послушайте, полковник, – негромко заговорил он, – я предлагаю вам взаимовыгодную сделку. Нет, я не собираюсь вас покупать, мне прекрасно известна ваша репутация. Выслушайте меня не перебивая. Начнем с того, что Екатерину убил не я. Шею ей сломал Махмуд. Она, кстати, умерла мгновенно и без мучений, не успев осознать, что умирает. Махмуд подтвердит, что убийца – он. Это я вам гарантирую. В нашей среде, знаете ли, свои законы и правила.

Гуров кивнул. Он был наслышан об этих законах. Если тебе приказали те, кто имеет на это право, то ты выполнишь любой приказ. Иначе не только тебя, но и всех твоих близких ожидает такое… Смерть за счастье покажется!

– На моих руках вообще нет крови, я лично никого не убивал, – продолжал Резоев. – Вы, конечно, не пойдете на то, чтобы скрыть от следствия мое присутствие здесь. Да, как соучастник я пойду под суд, но не как убийца!

– Да вы хуже любого убийцы, – тоже тихо и спокойно сказал Гуров. – Вы спали с этой женщиной, вы говорили ей, что любите ее, и вот, спокойно смотрели, как ей сломали шею? Это подлость, Резоев.

– Не спорю, – согласно кивнул Аслан, – но жизнь вообще очень подлая штука, не находите? Впрочем, все это лирика. Итак, на мне соучастие и вот этот эпизод с вами. Сопротивление при задержании…

– Я бы это по-другому квалифицировал, – задумчиво сказал Лев. – Как попытку убийства сотрудника милиции при исполнении им служебных обязанностей.

– Так не квалифицируйте. И вообще, почему бы не оформить нам с Махмудом явку с повинной? А взамен… – Резоев выжидательно умолк.

– Что же взамен?

– Я расскажу вам все, что знаю об истинном положении вещей в «Палестре», о настоящем лице Алексея Давиденко!

– Лежалый товар, – равнодушно сказал Гуров. – Без вас догадался. Единственно, чего я не пойму до сих пор, так зачем Давиденко и его Стае понадобились отравляющие газы. Нет, ясно, что замышлялась провокация, но против кого? Каков должен был быть ее механизм? Не проясните, Аслан Саидович?

– Проясню! – Резоев явно воспрянул духом. – Да, провокация. И знали о ней очень немногие. Давиденко, его жена, Сарецкий, я, через меня – мои боссы, возможно, в общих чертах Загребельный, в детали его не посвящали. Хоть именно Федор Андреевич был основным заказчиком.

– Поэтому-то первые трое из упомянутых вами людей уже мертвы. – Улыбка Гурова была поистине страшной. – А за Сарецким в вашем же собственном перечислении идете вы сами. Не внушает опасений? А зря… Провокация изначально нацеливалась на северокавказскую диаспору, на тех, кого Федор Загребельный считает своими конкурентами?

– Конечно же! Так вы согласны на мои условия?

– Вы что, белены объелись? – презрительно поинтересовался Лев. – Я ни в какие сделки с такими фантастическими мерзавцами, как вы, не вступаю. Вы и так у меня соловьем запоете, наизнанку вывернетесь, лишь бы я не сделал кое-чего! Так что условия буду ставить я.

– И что же вы можете мне сделать? – презрительно скривил рот Резоев. – Застрелить при попытке к бегству?

– Руки-то марать… – усмехнулся Гуров. – Без меня найдутся желающие с вами разделаться. Вот послушайте. Или вы немедленно начинаете колоться, как гнилой орех, причем максимально полно и совершенно искренне, или я довожу до сведения воспитанников «Палестры», кто на самом деле стоит за убийствами Алексея и Екатерины Давиденко, кто виновен в том, что их друг, Виталий Красильников, долгое время проведет за колючей проволокой. А затем я добиваюсь, чтобы вас выпустили из СИЗО под подписку о невыезде. Это непросто, но я добьюсь такого решения, даю слово чести. Крови-то на вас нет? Так и нечего казенные нары занимать, в СИЗО и без вас дерьма навалом. Теперь вопрос на сообразительность: как долго вы проживете, выйдя за ворота следственного изолятора? Мнится мне, что оч-чень недолго! Думаете, вас прикроет ваша мафия? Но вы же двойник, вы же пытались работать и на тех, и на этих! Да столько лишнего знаете! Не будут вас защищать. Напротив, если Стая не разберется с вами по-быстрому, то ваши же боссы займутся решением этой задачи. Слишком многое вам известно, а человек вы ненадежный. Я склонен поверить вам – сами вы Екатерину не убивали. Значит, вас прислали сюда, чтобы проверить на лояльность, так? Иначе хватило бы одного Махмуда. Но, когда я выпущу вас из СИЗО, уверенность ваших боссов в том, что вы по-прежнему остались лояльны и не распустили язык, сильно пошатнется. И вас уберут. Ликвидируют. Просто на всякий случай.

– Вы… Вы не имеете права так поступить! – воскликнул смертельно побледневший Резоев.

– Да-а? Это почему же? Господь милосердный, и этот подлец о праве заговорил! – Гурова прервал звонок мобильника. – Да, полковник Гуров. Станислав? Молодец, что догадался позвонить, я уже беспокоиться начал. Да, у меня тоже все в порядке. Относительном. Это хорошо, что твой клиент не пострадал. Жду.

Лев вновь повернулся к Резоеву, в глазах которого темной ноябрьской водой стыл страх. Не ожидал Аслан Саидович подобного поворота.

– Можно ведь совсем простенько поступить. – Лучше бы никому и никогда не видеть такой улыбки, какую увидел Аслан на лице полковника Гурова. – Через несколько минут сюда подъедет Станислав Крячко, мой помощник и заместитель. Взял он вашего подельника Махмуда, куда бы тот делся. И повезем мы вас, предварительно хорошенько упаковав, чтобы не дергались, к нам в управление. На заднем сиденье «Мерседеса». Но не сразу! У нас еще одно дело есть. Мы по пути заглянем в Загорье. Там, на одной из дач, с большой степенью вероятности, скрывается Виталий Красильников. Да, тот самый, чьими руками вы и Екатерина убивали. Его тоже придется брать, и мы его, будьте уверены, возьмем. Но машина у нас одна, придется парнишку подсаживать к вам на заднее сиденье третьим. Вот только наручники я на него надеть забуду. А по пути к машине шепну ему на ушко, что Екатерина Давиденко убита, и скажу кем. После чего мы со Станиславом на пять минут выйдем покурить. А вас троих оставим в запертой машине. Смотрите не обмочитесь от страха, джигит! Ну, получу я служебное взыскание, может быть, даже звездочку снимут. Невелика цена за то, чтобы посмотреть, что парнишка с вами за эти пять минут сотворит. Тут, я думаю, Альфред Хичкок на пару со Стивеном Кингом мелко плавали бы, хоть и признанные короли ужасов. А вы что, полагали, я с вами в благородного рыцаря Айвенго играть стану?! Не-ет, милейший, с такими редкостными мерзавцами у меня и методы работы… специфические.

Гуров блефовал. На такое он все же не пошел бы, но Резоев, привыкший судить о людях по себе, принял угрозу Гурова за чистую монету, купился на блеф! Теперь в его глазах стыл настоящий ужас. Аслана колотило мелкой дрожью.

– Только… только не это, – хриплым голосом сказал он. – Чего вы хотите, говорите скорее, но только не это!

– По дороге в Загорье вы кратенько изложите мне все, что знаете. Начнете с отравляющих газов. Кому и для чего они понадобились. И не вздумайте врать, пудрить мне мозги! Если я поймаю вас на лжи… То будет вам «это»! Так, вон и Станислав сигналит. Вставайте, и вперед. Ничего, что штаны мешают, вы мелкими шажками…

Лев Гуров был почему-то уверен: на этот раз им повезет! Хотя бы в компенсацию за дикое невезение с Екатериной судьба должна улыбнуться им, и Виталий Красильников обнаружится на даче. За те пятнадцать минут, которые потребовались, чтобы добраться до «Калинки», Резоев, который безумно боялся, что Гуров приведет свою угрозу в исполнение, кололся именно что до пупа. Теперь Гурову все стало ясно. Почти. Кое-что должен был прояснить разговор с Красильниковым. Лишь бы интуиция и расчет не подвели, лишь бы юноша оказался на даче…

Он там оказался!

Когда «Мерседес» Крячко подъехал к даче Маргариты Леонтьевны Красильниковой, уже совсем стемнело, и Гуров шел к довольно скромному одноэтажному домику по посыпанной песком дорожке в свете мощных фар «Мерседеса». Идеальная мишень! Но Лев был уверен, что Виталий стрелять не станет, по крайней мере, без предупреждения.

– Красильников! Виталий! – громко крикнул он, подойдя к домику на расстояние пяти шагов. – Если ты здесь, откликнись! Я из милиции, мы встречались с тобой сегодня на Битцевском водоеме. Ты меня знатно искупал. Хватит трупов, Виталий! Сдавайся! Мы ведь все равно сейчас войдем в дачу, нас двое, мы профессионалы, и тебе от нас не скрыться.

Гуров замолчал, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Но звуков не было. Стояла тишина, глубокая и зловещая, точно затаившийся перед прыжком ночной хищник.

И вдруг откуда-то сверху, с чердака, раздался ломающийся юношеский голос:

– Уходите. Я вооружен, вы знаете чем. Я отлично стреляю. Вы у меня на прицеле. Но вы мне не враг. Я не хочу вас убивать. Уходите.

Страшновато это прозвучало! Словно не человек говорил, а машина, робот. И тут Гуров поступил откровенно жестоко, потому что ничего другого не оставалось. Но и рисковал Лев смертельно.

– Меня, значит, не хочешь? – с ощутимой издевкой в голосе прокричал Гуров. – Я вынужден огорчить тебя, Виталий. Ту женщину, которую ты хотел бы убить, уже убили. Без тебя управились! Ты опоздал, Красильников!

Прокричав эти страшные слова, Гуров упал ничком, прямо на дорожку. Вовремя. Нежный звук гитарной струны, затем свистящее «в-зз-ык»… Промедли Лев долю секунды, и на счету Виталия появился бы третий труп! И только после выстрела раздался тихий, жалобный, совсем мальчишеский голос:

– Вы врете. Врете вы все. Ну скажите, что это неправда. Скажите, что она жива-а!

И тихие всхлипывающие рыдания, точно бездомный щенок скулит под дверью в лютый декабрьский мороз. Этим морозом Гурова словно бы продрало вдоль спины, Льву стало страшно. Что же получается?! Виталик же сразу, немедленно поверил в смерть своей любимой! Точно ожидал этого…

…Из двери дачного домика своей бабушки Виталий вышел пошатываясь, точно очень сильно перебрал спиртного. Свой арбалет он волочил за рукоятку, но явно позабыв о нем, так что передний конец оружия пропахивал глубокую борозду в песке дорожки. Красильников подошел вплотную к Гурову, который уже успел подняться и отряхнуться. Ростом он был Льву всего лишь по плечо.

Из глаз парня каким-то запредельно жутким, черным светом била такая обжигающая боль!

– Я знал, – Виталий с трудом проглотил комок в горле, – знал, что этим кончится. Я даже не спрашиваю, кто ее убил, какая разница… Лучше бы я… Я любил Катю, она была моей царицей. И останется ею навсегда. Чего вы хотите от меня? Признаний? Да, я признаюсь: я убил двух человек. Она этого хотела. А Вожака я завалил бы и сам, он оскорблял Катю, я знаю… Делайте со мной что угодно, мне теперь все равно… Куда мне, к вашей машине?

– Нет, – сказал Гуров. – Давай-ка вернемся на дачу твоей бабушки. Вдвоем. Ты и я. И немного поговорим. Нам есть о чем.

У Гурова была предварительная договоренность с Крячко: если они берут Виталия на даче, то Лев остается с Красильниковым, а Станислав отвозит Аслана Резоева и Махмуда в КПЗ при управлении, кратко докладывает генералу Орлову о результатах и возвращается сюда, за Гуровым и Виталием. Не стоит, чтобы Аслан и Виталий встречались раньше, чем на скамье подсудимых.

И уже через пару минут они остались вдвоем, в темноте. Лев Иванович Гуров и Виталий Красильников…

Эпилог

– Самым страшным человеком из них был, конечно, Алексей Давиденко, – задумчиво сказал Лев Гуров, стряхивая пепел с сигареты. – А самым подлым – Аслан Резоев, хоть в истории с «Палестрой» подлец на подлеце сидит и подлецом погоняет. Честно скажу, Петр, я даже рад, что Алексея Давиденко убили. Эта его идейка относительно специнтернатов… Ведь он собирался создать подобные структуры в Питере, Нижнем, Самаре… А возглавляли бы их выпускники его первой «Палестры», лучшие волчата Стаи.

Трое сыщиков: Лев Гуров, Станислав Крячко и их шеф, генерал Петр Орлов, сидели в увитой краснеющими листьями дикого винограда беседке, во дворике дома, где жил Петр Николаевич.

Был ранний воскресный вечер, со дня убийства Алексея Давиденко прошло всего лишь десять дней.

Бабье лето покинуло столицу, сдав хозяйство золотой московской осени. Небо налилось совсем уж пронзительной голубизной, с которой контрастировали лимонно-желтые листья берез и словно вырезанные из красного сафьяна листья кленов.

– Давиденко подбирал из своих воспитанников тех, у кого авантюрная жилка и склонность к криминалу были особенно сильны, он был отличным психологом и селекционером, – продолжал делиться своими мыслями Гуров. – И вот из сорока человек набралось десять таких, которые устраивали Алексея Борисовича. Эта десятка и стала Стаей. Потом она пополнялась. Здесь пригодились все таланты Давиденко: он был отличным психологом, редкостным демагогом, человеком умным, сильным и храбрым. Только вот о совести и морали не имел ни малейшего понятия. И я не знаю, до каких криминальных высот он дошел бы со своей тщательно выращиваемой юношеской мафией! Ведь в чем дьявольская хитрость его плана: всех волчат Стаи он собирался повязать кровью. А они не просто волчата, они не с улицы, и даже не из обычных семей в специнтернат попали! Вспомните, чьи это дети! А компромат на этих детишек у кого? У Алексея Борисовича! Дети вырастут, перебесятся, уйдут из Стаи в большую жизнь, стараниями папочек-мамочек вольются в истеблишмент. Но компромат-то никуда не денется! Это та веревочка, за которую всегда можно дернуть: Вожак требует помощи, иначе все узнают, чем ты занимался в таком-то году и в каких кровавых делах принимал участие.

– Это все философия, Лева, – недовольно сказал генерал. – Он практически ничего не успел. Его убили. Я так и не понял почему. Рапорт рапортом, но, может быть, на пальцах объяснишь?

– Беда Давиденко заключалась в том, – ответил Гуров, – что почти все люди, связанные с «Палестрой», пытались работать на двух, а то и на трех хозяев! Год тому назад, когда под натиском кавказцев дела его тестя серьезно пошатнулись, Загребельный обратился к Давиденко с просьбой – именно просьбой, не приказом! – разработать акцию, которая скомпрометировала бы его конкурентов раз и навсегда. И провести эту акцию силами Стаи, о которой Загребельный частично знал, а частично догадывался. Анджей Сарецкий план такой акции разработал. Сейчас вся Россия до судорог боится террористов. Что, если одна из ремонтных бригад Загребельного подвергнется химической атаке боевыми ОВ? А затем рядом с трупами найдут нечто, неопровержимо свидетельствующее: это дело рук кавказских конкурентов. Да им никогда не отмыться, ни одного подряда не получить после такого! Сарецкий начинает шарить по старым армейским связям и выходит на капитана Могильницкого, редкостного дурака и законченного алкоголика. Сарецкий два месяца пьянствует с бывшим сослуживцем, и тот как-то раз в хмельном угаре хвастает: мол, вон чего у нас на складе-то есть! Настоящий фосген! И хлорциан! Это все не мои фантазии, это реконструкция событий на базе допросов Резоева и бесед с Могильницким.

– Так что, Сарецкий сдал своего шефа? – удивленно спросил Орлов. – Сам разработал план операции и сам же выдал его противнику? Не вижу логики.

– Меж тем логика есть, – немедленно возразил Гуров. – Это подстраховка на будущее: а что, если конкуренты Загребельного с Северного Кавказа решительно начнут одерживать верх? Да и сказал он далеко не все, в детали не вдавался. Смысл такой: против вас готовится силовая акция с элементами провокации, вас хотят вывести из игры! Желаете узнать побольше? Платите. Это мне Резоев рассказал о том, как все происходило. Среди северокавказцев начался переполох: на карте стояли даже не деньги – деньжищи! Льготные подряды на ремонт ста с лишним километров МКАД, на строительство двух ответвлений по Новорязанскому и Носовихинскому шоссе, на ремонт и профилактику дорожного покрытия некоторых центральных улиц. И подо все это московские власти готовы давать крупные беспроцентные кредиты! У кого угодно слюнки потекут! И полгода тому назад, в марте, эти люди, причем самого высокого уровня, попытались выйти на Алексея Давиденко. Цель? Перекупить или запугать его! Выходили через Анджея Сарецкого, который с этого момента запутался окончательно и не мог понять, кому же он служит.

– Давиденко ответил отказом? – спросил генерал.

– Да, и в довольно резкой форме. Тем самым подписав себе смертный приговор. Но исполнение приговора отсрочили, конкуренты Загребельного решили выждать, провести более глубокую разведку. Тут-то к игре по полной программе подключился Резоев, который к тому времени целиком подчинил себе Екатерину. Он просто диктовал ей свою волю, а эта женщина, впервые по-настоящему полюбившая, была готова сделать для него все, что угодно. Он ведь даже обещал жениться на ней, когда Алексея Борисовича устранят.

– Лев, – подключился к разговору молчавший до сих пор Крячко, – а кто убил солдатика? И зачем его нужно было убивать, не проще ли было подкупить того же Могильницкого?

– Я же сказал – Давиденко был страшным человеком! Акция с баллонами была первой акцией Стаи. Он взял с собой троих волчат, в их число попал и Красильников, который в ту страшную ночь, когда мы остались с ним вдвоем на даче, все мне подробно рассказал. Словно на исповеди… Алексею Давиденко нужно было, чтобы его волчата убедились: Вожак не боится крови, он не только на словах Вожак! Поэтому стрелял сам Давиденко. Кстати, арбалетики его собственной конструкции, по словам Виталия. А солдатик… Что его жизнь для такого человека, как Давиденко? Убил и не поморщился. Для наглядности, в воспитательных целях, а кроме того, сразу делая троих юнцов своими соучастниками. К счастью, на волчатах пока нет крови, только на Красильникове. Не успел Алексей Борисович их замазать. О Красильникове же разговор особый! По требованию Резоева Екатерина должна была вступить в связь с кем-то из Стаи, влюбить его в себя, подчинить себе волю волчонка, так же, как Резоев подчинил ее собственную волю! Представьте, но, по словам Виталия, она даже обещала ему со временем выйти за него замуж! Если Давиденко не будет в живых…

– Бог мой! – потрясенно сказал Орлов. – Уж меня вроде бы трудно чем-то удивить, но чтобы в одном деле вскрывались такие залежи подлости и цинизма… Не упомню! Мне все ясно, Лев. Только вот не совсем понимаю, зачем Екатерина натравила Виталия на Анджея Сарецкого? Почему его убили? Резоев объяснил тебе мотивы этого убийства? Ведь за ним тоже стоял он, не так ли?

– Не столько он, сколько его боссы. До которых нам пока что, к сожалению, не добраться. А Сарецкого сгубила жадность и самонадеянность, да и зависть! Он ведь смертельно завидовал Алексею, он сам хотел подмять «Палестру» под себя! К тому моменту, когда решили, что тянуть дольше не стоит и Давиденко пора ликвидировать, Сарецкий окончательно переметнулся к конкурентам Федора Андреевича. И плясал под их дудку. Он убеждал Давиденко не торопиться с проведением акции, еще раз встретиться с представителем северокавказцев и, возможно, обстряпать дело так, чтобы подставить Загребельного. Не задаром, естественно. Вы думаете, почему Давиденко задержался в пятницу в офисе? Потому что именно Сарецкий сказал ему, что вечером привезет представителя и они обговорят цену предательства. Это я тоже из беседы с Резоевым узнал. Я думаю, что Давиденко с интересом относился к такой возможности, зависимость от тестя начинала его тяготить. Вот он и ждал, дыша свежим воздухом из раскрытого окошка! И дождался арбалетной стрелы в глаз… Резоев сориентировал Екатерину, та – Красильникова, да еще эмоционально подогрела парня, сказав, что Алексей Борисович ее чуть ли не избивает каждый день. И… конец! Тут-то амбиции взыграли у Сарецкого… Он сдуру решил, что незаменим. Что «Палестра» сама свалилась ему в руки, мало того, что он держит Резоева и Екатерину за глотки: ведь он же прекрасно представлял себе весь механизм убийства. И в субботу, еще суток не прошло, как Алексей Борисович получил стрелу в глаз, и никто, кроме организаторов убийства, об этом не знал, он имел приватный разговор с Резоевым. В ход пошли прозрачные намеки и туманные угрозы. Этого было достаточно, потому что у Аслана были свои виды на специнтернат и Стаю! Со временем он собирался занять место Давиденко. Так что пришлось Сарецкому испытать механизм Аслан Резоев – Екатерина – Виталий Красильников с «убиенькой» в руках на собственной шкуре. Красильников был уже настолько зависим от Екатерины, что по ее требованию убил бы кого угодно, дьяволу бы душу продал! Вот он и убил. Петр, а разреши и я тебе вопрос задам. Что там, в верхах, решили делать с «Палестрой»? Расформируют?

– Как бы не так! – усмехнулся генерал. – Сейчас между тремя министерствами идет яростная борьба за этот лакомый кусок. И если выиграем мы, МВД, то, чем черт не шутит, может, тебе или Стасу директорствовать в «Палестре» доведется!

Гуров поднял на генерала внезапно потемневшие, больные глаза. Трудно досталось Льву это дело! Особенно он жалел о загубленной судьбе юного Виталия Красильникова…

– Черт-то ладно, – тихо и печально сказал Лев. – А вот ты так не шути, Петр Николаевич! Не надо…

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Волчья стая

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог