Шеннон Дрейк

Русалка

Тони и Вивьен, с благодарностью

Пролог

СУДЬБА И КОРАБЛИ, ПЛЫВУЩИЕ В НОЧИ

Вестчестерский дворец Июнь 1678 года

Царствование Карла II

Солнце обжигало палящими лучами людей и лошадей. Вокруг ни тумана, ни малейшего намека на дождь, ничего, что обещало бы облегчение страшного полуденного зноя. Взбираясь на обессиленную лошадь, Уорик Четхэм вполголоса проклинал жару. Вообще-то он не принадлежал к числу любителей помпезных зрелищ и увеселений, но этот рыцарский турнир, затеянный по приказу короля, Карл почтил своим присутствием. Уорик был безмерно ему благодарен за возможность сразиться с лордом Хардгрейвом, виконтом Бедфордским. Вражда между ними началась еще в далеком детстве. Когда-то их семьи одинаково присягнули на верность старому королю Карлу I, но пока Четхэмы боролись против Кромвеля, преданность Хардгрейвов меняла направления, повинуясь переменчивым ветрам фортуны. Кроме того, разумеется, между ними никогда не прекращался спор за границы владений.

— Тише, Дракон, тише, — успокаивал Уорик породистого арабского коня, быстрого и сильного. Дракон, привычный к битвам на поле брани, был неискушен в турнирных тонкостях. Как, впрочем, и сам Уорик. Он возмужал не в показных ристалищах, а в сражениях не на жизнь, а на смерть, которые беспрерывно вел с мародерствующими шотландцами на северных границах наследственных владений.

Уорик бегло осмотрел ряды партера. В центральной ложе восседали король с королевой Екатериной. Несмотря на репутацию не исправимого ловеласа, Карл оставался любезным джентльменом по отношению к королеве, так им опозоренной. Сейчас темноволосая голова Карла склонилась к Екатерине; его внимание было полностью поглощено разговором с ней, из-за которого, собственно, он и устроил турнир.

Ряд за рядом скамьи заполнялись. Ближайшие места к арене занимала самая знатная и благородная публика, подальше — лорды и леди пониже рангом; для простонародья мест не нашлось, и толпа слонялась вокруг со своим «Славься, монарх!». Народ любил Карла и обожал помпезные зрелища. В вышине развевались знамена с эмблемами любимых рыцарей, то и дело раздавались визг и смех. Глядя на зрителей, Уорик улыбался с едва приметным удовольствием; разряженные дамы и господа как будто сливались в одну разноцветную радугу. Шелка и атлас, бархат и, несмотря на испепеляющую жару, меха были представлены в изобилии. Повсюду ощущался праздничный дух и царило приподнятое настроение. После турнира предполагался пир, и множество бедняков надеялись сегодня вечером наполнить желудки. Взмыленный Дракон принялся подпрыгивать мелкими осторожными скачками.

— Спокойно, спокойно, — бормотал Уорик. Он волновался не меньше своего коня в разукрашенной попоне с блестящими голубыми и золотыми эмблемами воинственных лордов из рода Четхэмов; его, знаком было лесное чудовище, мистическое существо, полулев-полудракон. На шлеме Уорика, облаченного в фамильные цвета, красовался такой же герб. От дьявольской жары пот лился с него градом. Уорик шутливо подумал, что их с лордом Хардгрейвом доспехам недолго и заржаветь, если в ближайшее время они не начнут двигаться.

Вскоре Карл поднял монаршую руку, и трубы ожили. Распорядитель турнира встал, чтобы огласить поединок между графом Северной Ламбрии и виконтом Бедфордским. Соперникам было приказано предстать пред королем.

Уорик едва удерживал Дракона, когда рыцари, согласно этикету, медленно приближались к королевской ложе. Уорик и Хардгрейв спешились и преклонили колени перед Карлом, произнеся: «За Бога и нашего короля Карла!» Рыцарей попросили подтвердить, что разрешение спора будет зависеть от исхода турнира; предупредили, что бой ведется не насмерть. Уорик поднял взгляд, чтобы посмотреть в устремленные на него темные и озорные глаза Карла. Затем осклабился, развернул плечи и опустил забрало.

Перед начатом турнира оставалась последняя торжественная церемония. Уорик сел на Дракона и гарцующим шагом направился к трибунам, пока не остановился перед одной из дам. Светловолосая, с удивительно приятным лицом, она была нежна и бледна, как будто ей самой предстояло сражаться на арене. Уорик ободряюще улыбнулся. Дама привстала и сняла с волос легкую накидку, протянув ее рыцарю. Уорик кивнул, снова улыбнулся, отпустил поводья, позволяя Дракону вернуться на исходную позицию. Толпа приветственно загудела, громко одобряя достойный жест рыцаря, украсившего себя цветной лентой дамы сердца.

Джек — оруженосец Уорика, когда того требовали обстоятельства, а обычно паж и кучер — подбежал к нему с зачехленным копьем.

— Господь за вас, мой господин! — закричал он воодушевленно.

— Будем надеяться, что Господь не нуждается в большом кровопролитии, когда речь идет о легкой забаве, — отозвался Уорик. Они улыбнулись друг другу и разошлись.

Распорядитель турнира остановился в полной готовности перед королевской ложей, знамя с гербом Стюартов взмыло высоко вверх.

Дракон понесся стрелой, как вымуштрованный и бесстрашный боец. Уорик ощущал под собой огромную силу животного, и эта сила рождала в нем чувство полета. Он прямо и твердо держал копье, когда выехал на арену. Земля под лошадью гудела. Весь мир — кричащие зрители, цвета, звуки — померк. Возгласы смешались со свистом ветра, а Хардгрейв и Уорик подъезжали все ближе и ближе друг к другу.

Уорик видел только противника. Еще одна секунда…

Звук от копья, ударившего по шлему Хардгрейва, показался оглушительным. Руку Уорика, от запястья до плеча, пронзила острая боль, как будто от укуса тысячи ос. Он покачнулся, готовый упасть, но усилием воли напряг бедра и удержался в седле. В глазах туманилось от боли и соленого пота до тех пор, пока он не отъехал на приличное расстояние и не услышал шум толпы, по которому понял, что сбил Хардгрейва с лошади.

Уорик направлял Дракона то туда, то сюда, и огромный боевой конь становился на дыбы и кружился, повинуясь воле хозяина. Уорик бросил сломанное копье, и подбежавший Джек торопливо вложил ему в руку меч. Он вновь поскакал по арене, пока не достиг Хардгрейва, который уже стоял, высоко подняв меч. Уорик спрыгнул с коня в нескольких шагах от своего врага.

В необычно голубых, почти бесцветных глазах противника Уорик прочел ярость. Эта ярость может обернуться для него гибелью, подумал он. Хардгрейв молниеносно бросился вперед, но Уорик уклонился. Мечи скрестились в смертоносном ударе. Каждый искал слабость в противнике, и каждый — безуспешно.

Мечи вновь соединились, и соперники ходили по кругу лицом к лицу, будто не могли оторваться друг от друга.

— Когда-нибудь я убью тебя, Четхэм! — свирепо пообещал Хардгрейв.

— Неужели? — усмехнулся Уорик. — Того, что ты мне уже показал, маловато, чтобы я испугался!

Они разошлись. Хардгрейв атаковал слишком стремительно, и Уорик сумел воспользоваться преимуществом. Уклоняясь от удара, он скользящим движением своего оружия выбил меч противника, и тот отлетел далеко в грязь. Когда Хардгрейв попытался нащупать его, Уорик захватил лодыжку неприятеля ногой. Хардгрейв растянулся на земле, и Четхэм быстро приставил острие меча к шее противника.

Он видел глаза поверженного, горящие ненавистью. В этот момент король встал, выкрикнув «браво» и благодаря обоих.

Уорик отвел угрожающий меч от горла Хардгрейва. Тот поднялся. Противники напряженно обменялись рукопожатием, затем приблизились к королю и преклонили колени.

— Хорошо сработано, очень хорошо! — восклицал Карл. — Лорд Четхэм, спорная земля — ваша. Лорд Хардгрейв, вы должны обещать повиноваться решению. До встречи на обеде.

Уорик поклонился, поднялся с колен и свистнул Дракону. Вскочив на коня, он развернулся и пустился вскачь вдоль поля.

Ему нужно было бы зайти в палатку и обработать раны; вместо этого по внезапной прихоти всадник поскакал вперед, направляясь к окраине леса, обещавшего прохладу и желанный покой.

Он подъехал к небольшому, но глубокому лесному ручью и остановился. Соскользнув с седла, Уорик поднял забрало, снял шлем и жадно припал к воде. Утолив жажду, рыцарь вздохнул и принялся снимать тяжелое вооружение. Окончательно высвободившись, он присел, наслаждаясь прохладой, идущей от земли и травы.

Запели соловьи, повеял легкий ветерок, и деревья нежно зашелестели. Здесь был покой — такой редкий в его жизни. Здесь было блаженство. Уорик откинулся на спину, радуясь лесу. Солнечный луч поиграл на его прикрытых веках и скрылся за облаком. Спустились сумерки — пора призрачных теней. Никакого волнения, полный покой, и Уорик незаметно дня себя задремал.

Что-то прервало его забытье. Он открыл глаза и в изумлении сел. С той стороны ручья доносился шум борьбы. Он нахмурился, всматриваясь в наступившую темноту, которая скрадывала все очертания. Неужели он заснул?

Послышался женский голос, от яростной ненависти напоминавший шипение змеи:

— Нет! Нет! Никогда! Убийца!

Ей ответил мужской, низкий и угрожающий, с насмешливой издевкой голос:

— Да, но у вас нет другого выхода, моя дорогая. Ваш отец мертв. И вашим официальным опекуном станет мой отец. Он будет распоряжаться вашими поместьями и вами. Пока что он вас защищает и обещает покровительство, несмотря на заговор, который вы замышляли со своим отцом!

— Обманщики, лжецы! — кричала неизвестная женщина.

— Это решение вынес законный суд! Но у вас есть выбор: либо мое… покровительство, либо топор палача.

— Отправляйтесь ко всем чертям! Я вас презираю!

Наступила тишина. Уорик потянулся, встал и большими шагами направился к ручью. Ему стало любопытно, что там происходит. Но прежде чем он переплыл поток, женский голос снова выкрикнул проклятие.

Секунду спустя раздался страшный треск сучьев, и из зарослей, подобно пушечному ядру, вылетела незнакомка.

Уорик не разглядел ее лица, только фигуру, неясный силуэт в сумерках. Женщина увидела его и испугалась, замерев, как и он.

«Она молода», — быстро промелькнуло у него в голове. Ее волосы вились в диком и живописном беспорядке, отсвечивая цветом слегка подрумяненного каштана или, скорее, золота. Кроме этого, немногое удалось рассмотреть, разве что стройную и высокую фигуру и упругую грудь, которая вздымалась от ярости и напряжения. Уорик попытался было помочь ей перебраться на противоположный берег, но незнакомка, заметив его, издала испуганный возглас, побежала и неожиданно бросилась в воду.

— Подождите, черт побери, сударыня, я помогу вам! — выкрикнул Уорик, торопясь к месту, где девушка исчезла под водой. Он нырнул следом и продолжал нырять снова и снова. Растерянный и потерявший всякую надежду спасти незнакомку, он оставил свои попытки. Бедная, глупая девочка! Кажется, она утонула.

Уорик отправился разведать на другой берег, но никого не нашел. Вконец озадаченный, он еще раз переплыл поток, собрал оружие и свистнул Дракону.

Всю дорогу домой он думал о девушке. Или это был сон? Из палатки навстречу ему выбежал Джек. Уорик хотел было рассказать слуге о случившемся, но того самого распирало от новостей:

— Ах мой господин! Вы все пропустили. Кто-то покушался на жизнь короля! Вот так захватывающая история!

— Захватывающая? — переспросил Уорик, нахмурившись.

— Его величество не пострадал! Все произошло так быстро, но я все же кое-что разглядел. Кажется, один старый лорд, который когда-то сидел в парламенте как раз напротив Карла I, задумал покончить с Карлом II. Но верные королю люди заподозрили неладное, и злоумышленник был убит. Кажется, его величество опечалился этой смертью, но настоял на продолжении торжества.

Уорику с трудом верилось, что покушение на жизнь короля могло произойти столь внезапно. Карл Стюарт был достойный человек, мудрый и на редкость проницательный, если не брать в расчет его темперамент и открытые любовные интрижки.

— Что вы на это скажете, мой господин? — спросил Джек.

— Что? Да ничего, в самом деле ничего. Происшествие в лесу теперь представлялось ему окутанным дымкой и походило больше на игру воображения.

— Ничего, одни только сны. Знаешь, я, кажется, видел русалку. Джек уставился на него, озабоченно нахмурившись.

— Вас ранило в голову, милорд?

— Нет-нет, Джек, ничего подобного, спасибо. Уорик беспокоился о Карле и хотел удостовериться, что с ним все в порядке.. Да и Женевьева наверняка уже волнуется, и надо к ней поторопиться.

— Пойдем, Джек. У меня пара царапин, их нужно перевязать, прежде чем я предстану перед своим господином… и моей женой.

Уорик, слегка прихрамывая, не спеша вошел в смежную со спальней комнату, отведенную ему Римсом, королевским распорядителем Вестчестерского дворца. Доковыляв до резного кресла перед камином, он ухмыльнулся, сел и вздохнул с облегчением, вытянув больную ногу.

Если бы Хардгрейв только видел, как он теперь садится! Ноющие ягодицы, поврежденные плечи, а лодыжка! Удивительно, как это он умудрился доползти до своей комнаты без сопровождения!

Но день, слава Богу, близился к концу. Женевьева быстро устала на обеде и ушла пораньше, а он до самого конца стоял в свите печального после случившегося кровопролития Карла и радовался, видя своего короля целым и невредимым.

Вдруг Уорик прислушался. За потрескиванием огня ему послышалось какое-то шуршание. Он не шевельнулся, но мускулы, так жаждавшие расслабления, напряглись. Когда легкое шуршание послышалось снова, он развернулся. Его рука взметнулась, а длинные пальцы, словно кандалы, обвились вокруг запястья таинственной гостьи.

— Уорик! — с укором произнес женский голос. Уорик увидел необыкновенно красивое и надменное лицо леди Анны Фентон и освободил ее руку. Хмурясь от раздражения, он снова расположился в своем кресле и сухо проговорил:

— Анна, что вы здесь делаете? Все еще домогаетесь короля? Анна премиленько надула губки, хлопая черными как смоль ресницами, и опустилась перед ним на колени. Эта опытная соблазнительница со знанием дела прислонилась к креслу так, что ее округлая кремовая грудь уперлась в деревянную ручку и в самом деле выглядела чрезвычайно соблазнительной.

— Уорик, — теперь ее голос стал мягким и чувственно хриплым, — ты же знаешь, что всегда был моим самым желанным любовником!

— В самом деле? — спросил он с широкой усмешкой. — А как поживает ваш муж, миледи?

Анна рассмеялась; чувство юмора, свойственное ей, делало эту женщину еще более неотразимой.

— Мой муж? У него нет ни малейшего желания приезжать ко двору.

— Его можно понять! Если бы моя жена сделалась последней прихотью короля…

— Уорик!

На этот раз в голосе леди Анны послышались шипящие нотки раздражения. Она поднялась, убедившись, что его больше не интересуют ее прелести.

— Я что-то не припомню, чтобы ты так заботился о Жофрее в нашу последнюю встречу!

Уорик приоткрыл глаз и отметил сердитое выражение ее лица.

Он вздохнул:

— Анна, теперь я женат. На Женевьеве!

— Женевьева! — в сердцах воскликнула Анна, расхаживая за его креслом, как тигрица в клетке. — Нежная Женевьева! Любимая Женевьева! Невинная, восхитительная Женевьева! Уорик, я предупреждала тебя, чтобы ты не женился на ней. — Анна с горечью рассмеялась, и ее смех прозвучал как визг гарпии. — Рассказывали, как она трепетала, узнав, что должна выйти за тебя замуж! За тебя — предмет воздыхания всего двора, красавца, неистового и жестокого в битвах. Женщинам ты казался просто демоном! Огромным восхитительным зверем, таким возбуждающим… но и недосягаемым! Многие готовы были умереть ради одного твоего прикосновения, только не Женевьева! Ты дурак! Неизвестно, кого больше боится твоя жена: тебя или твоих привидений — духа твоей матери и прочих предков! Фамильное проклятие в дополнение к чудовищу-мужу…

— Анна! — Теперь он открыл оба глаза. В его тихом голосе прозвучала скрытая угроза. Он резко поднялся и начал медленно наступать на нее, словно желая заставить взять свои слова обратно, но продолжал говорить мягким и предупреждающим тоном: — Пожалуй, ты кое в чем права, Анна. Моя жена и вправду хрупкое существо, и ей нелегко совладать с моим загадочным прошлым! Но по ночам в постели она встречается вовсе не с чудовищем, уверяю тебя. Нежность рождает ответную нежность. Вы же охотились за чудовищем, моя распутная леди, потому его и получили. Но все в прошлом, Анна. Женевьева уже два месяца носит ребенка, и чудовищу, как вы меня называете, совсем не хочется, чтобы нежная леди, которую я называю женой, расплачивалась сердечной болью за мою прежнюю жизнь.

— Ты не любишь ее! — выкрикнула Анна, отступив к двери комнаты. — Ты женился на ней по обязанности, чтобы сдержать данное ее отцу обещание! Ты…

— Анна, умоляю тебя! Прибереги свои чары на вечер для Карла, а я слишком устал. Меня не волнует, какие чувства ты питаешь к Женевьеве. Она моя жена и носит под сердцем моего наследника. Анна, прошу, оставь меня!

Она постояла у двери и откинула прекрасную гриву черных волос за плечи.

— Наследника, говоришь? Сомневаюсь, что ей удастся выжить после родов!

Шага хватило, чтобы Уорик оказался рядом с ней. Железные пальцы вонзились ей в плечи, и он затряс ее так сильно, что се голова откинулась назад, а зубы клацнули. Но Анне было все равно. Она снова в его объятиях, хотя бы на долю минуты!

— Анна, ради Бога! Мне претит даже мысль обращаться так с прекрасной… со слабым полом. Спрячь свои коготки!

— Уорик! — вскричала она и прижалась к его груди. — Я люблю тебя, я не могу без тебя! Я осчастливлю тебя так, как она не сможет!

— Анна! — Голос Уорика смягчился. Он чувствовал, как сильно Анна его любит, хотя ему было давно известно, что она с легкостью порхает от одного любовника к другому. — Анна… я женат. На очень ранимой женщине. И я не причиню ей боли, потому что люблю ее нежное сердце.

Анна отпрянула с сердитым выражением лица.

— Все равно ты вернешься, Уорик Четхэм! Клянусь тебе! Не пройдет и года, как ты снова будешь томиться от страсти в моих объятиях!

Она повернулась и вышла. Уорик тяжело вздохнул, захромал обратно к креслу, но приостановился и взглянул на дверь, ведущую в спальню.

На пороге стояла Женевьева.

Она казалась бесплотной в мягком отблеске пламени. Золотистые пышные волосы, прекрасное легкое, почти полупрозрачное тело. Широко раскрытые удивительные темно-голубые глаза не мигая смотрели на него, изящные пальцы сжимали дверной косяк.

— Ты все слышала? — спросил он, пожалев, что ей пришлось присутствовать при бурной сцене.

Женевьева кивнула, но тут же улыбнулась:

— Мне приснился… кошмар. Уорик, я надеялась… — Ее голос затих. Женевьева подошла к нему, обвила тонкими руками шею, и в ее глазах, поймавших его взгляд, засветилась благодарность. — Я так тебе благодарна, мой дорогой лорд!

Опустив ресницы, она прижалась щекой к его груди, слушая твердое, уверенное биение сердца, ощущая мужественность и силу, исходящие от Уорика. Ни один мужчина на свете не смог бы обходиться с женой мягче, чем это делал он.

— Я… я боюсь, что разочаровала тебя, — прошептала Женевьева, — еще при дворе, когда ты доверчиво попросил моей руки. Как я… горжусь тобой, Уорик!

Уорик погладил белокурые блестящие волосы; затем он взял ее на руки, понес к креслу и посадил к себе на колени.

— Ты не разочаровала меня, любимая, — сказал он, покачивая и прижимая жену к сердцу.

Женевьева, склонив голову, грустно улыбалась. Она знала, что он лжет, но не винила его. Несмотря на всю его нежность, она так и не смогла привыкнуть к пугающей мужской силе. Сколько раз она притворялась спящей, чтобы избежать исполнения супружеских обязанностей, хотя очень сильно любила мужа. Он догадывался о ее состоянии, но только смиренно вздыхал и смотрел в ночное окно, не нарушая ее обманчивого сна.

Сейчас она пришла к нему, спасаясь от ночного кошмара. И, увидев написанный на ее лице ужас, Уорик забыл обо всем на свете. Он такой сильный и терпеливый, а она такая… такая слабая! Всю жизнь она мечтала поступить в монастырь, в котором воспитывалась, но ее отец, лежа на смертном одре, просил Уорика жениться и позаботиться о ней после его смерти. Верный глубокой дружбе, преданный Уорик так и сделал.

В очаге треснуло полено, женщина вздрогнула.

— Женевьева! — ласково позвал ее Уорик.

— Прости меня! — горячо сказала она.

— Нет, нет! Успокойся, моя любовь, только успокойся, — убаюкивал он. Пригревшись в его объятиях, защищенная со всех сторон его силой, она подумала: «Ах, если бы всегда было так, как сейчас!»

Они долго сидели в тишине, наслаждаясь теплом огня. В голове Уорика крутились мрачные мысли, которые к тому же причиняли ему боль. Анна сказала правду. Ему не следовало жениться на Женевьеве. По натуре это небесной красоты создание было боязливым и нежным. «Слишком нежным для чудовища», — с досадой подумал он. И слишком деликатным, чтобы дать отпор сплетням.

— Женевьева! — мягко позвал он.

— Да, мой господин?

— Анна солгала. О моей семье ходят легенды, но на самом деле смерть моего деда была просто случайностью. Мы не оборотни — по крайней мере не больше, чем все остальные англичане! Эти семейные истории тянутся со времен Вильгельма Завоевателя.

— Кроме одной, о твоей бабушке, — тихо произнесла Женевьева.

— Бабушка упала с лестницы, Женевьева. В этом нет никакого проклятия. Виной тому трухлявое дерево.

— Знаю, — прошептала Женевьева. — Но… Но, Уорик, сон, от которого я проснулась… Я видела ее! Уорик, я ее видела!

Она вдруг всхлипнула, напряглась, ее хрупкие руки затрепетали на его груди.

— Уорик! Она приходила ко мне! Зеленая от могильной плесени, вся в трупных пятнах! И сказала, что я скоро приду к ней и что это неизбежно…

— Погоди, Женевьева! Кого ты видела? Мою бабушку? Нет, моя любовь, ты не могла ее видеть. И поверь мне, я никому не дам тебя в обиду.

Она услышала в его голосе страстность и задрожала еще сильнее от исходившей от него всепобеждающей силы.

— Уорик! Я постараюсь не быть такой трусихой.

— Ты вовсе не трусиха.

— Да, я просто слабая, у меня нет сил.

— У тебя есть сила моей любви.

— Ах, Уорик…

Как он добр! Женевьева взглянула мужу в лицо глазами, увлажнившимися от любви, и прижалась к нему еще крепче. Она решила, что будет достойной его любви, и, сделав над собой усилие, чтобы заглушить страх, подумала о цели их приезда в Вестчестер и о поединке.

— Уорик, я так люблю тебя. Я гордилась тобой сегодня. Ты был выше всяких похвал. Ни один рыцарь не сравнится с тобой в доблести!

Он рассмеялся:

— Если ты так считаешь, то мне больше ничего и не надо. А теперь, моя дорогая, обожаемая жена, которая носит моего обожаемого ребенка, иди в постель! А я с удовольствием пропущу стаканчик портвейна, а потом приду и засну рядом с тобой.

Женевьева улыбнулась, ища поддержки.

— Я буду ждать тебя, мой дорогой, — сказала она. Уорик мягко дотронулся до ее щеки костяшкой пальца.

— Это совсем не обязательно, дорогая. Я знаю, ты хочешь отдохнуть.

— Нет, Уорик, я дождусь тебя.

Он нежно улыбнулся в ответ и помог ей подняться на ноги.

— Я очень люблю тебя, Женевьева, и нисколько не разочаровался в тебе.

Она знала, что это еще одна ложь, благородная ложь красивого, мужественного и смелого мужчины, ее. мужа. Она будет храброй! Она не поддастся ужасным фантомам ночи!

— Я жду тебя, — пообещала она и, слегка покраснев, заторопилась в спальню.

Уорик, хромая, направился к буфету, взял стакан и налил из графина крепкого портвейна. Он почувствовал, как сильно Анна задела его, зайдя гораздо дальше, чем он желал бы ей позволить. Она посмеялась над Женевьевой, их ребенком да и над ним самим, припомнив пресловутое «проклятие».

Напряжение сковало все его тело, в то время как воспоминания разогрели кровь до болезненного кипения. Он безумно хотел обладать женщиной вроде Анны: сильной и сладострастной, всегда готовой идти навстречу его желаниям! Он стоял в оцепенении, отчаянно пытаясь заглушить вспыхнувшее вожделение.

Он покачал головой и допил вино. Его жена хороша и нежна, это правда, и ему было бы тяжело ее предать. Но правда и то, что иногда еще тяжелее удерживать страсть.

Неожиданно его мысли вернулись к женщине в лесу. Существовала ли она на самом деле или это был сон?

Сначала мужчина, угрожавший ей… Потом ее исчезновение под водой… Это реальность или воображение? Он даже не рас смотрел ее как следует, но кажется, она была красива. Страстная и воинственная. Мысли о ней разожгли еще сильнее его голод. Он сгорал от желания обнять этот сгусток огня и ярости.

«Я женат на Женевьеве», — спохватившись, одернул он себя. Ей безраздельно принадлежат его жизнь и его преданность… и его мечты. Уорик вздохнул и присел на кресло, чтобы сбросить ботинки. Они упали с глухим стуком, ударившись о каменный пол. И сразу за этим последовал еще один глухой удар.

Уорик с тревогой обернулся и увидел, что дверь в спальню к . закрыта. Он нахмурился: Женевьева никогда, даже будучи невестой, не закрывала перед ним дверь. А сегодня она совсем его не ж боялась и даже пригласила войти.

— Уорик! Она идет! Ах, она идет!

Он с размаху ударился в дверь, подгоняемый душераздирающим криком, в котором слышались ужас и мольба. Дверь оказалась запертой.

— Женевьева! — постучал он, но ответа не последовало.

Уорик бросался на дверь снова и снова, не обращая внимания на жгучую боль, пронзавшую его плечо.

— Женевьева!

Наконец дверь подалась. Он, пошатываясь, ворвался в комнату. Но Женевьевы там не было. Кровать под балдахином была пуста. Ветерок, залетавший с балкона, колыхал бледные легкие занавески.

Крик доносился снизу.

Ужас наполнил Уорика; его ноги как будто налились свинцом, когда он с усилием вышел на балкон. Крик повторился, и он взглянул вниз.

— Женевьева!

Гроб с телом Женевьевы поставили в королевской церкви, где дни и ночи напролет читались молитвы за упокой ее души. Все это время Уорик провел рядом с телом жены, до того самого дня, когда задрапированный в черное катафалк отправился в Северную Ламбрию, где Женевьеву похоронили в фамильном склепе.

В тот день он сидел в еще недавно их общей спальне и глубоко сокрушался о своем безрассудстве, позволившем ему взять в жены столь хрупкое существо. Вдруг где-то совсем рядом ему послышался шорох. Уорик тщательно осмотрел шпалеры, висевшие на стенах по обе стороны камина. Затем он резко отбросил одну из шпалер и увидел, что за ней скрывается выступающий из стены кирпич. От легкого нажима на него стена тихонько подалась назад, открыв узкий проход.

Уорик сделал несколько шагов и чуть не поскользнулся на сырой, темной, круто изогнутой лестнице.

Тогда он вернулся в комнату за факелом и, держа перед собой огонь, спустился по ступенькам. Они привели его в старый пустынный донжон. Распугав крыс, Уорик остановился перед грудой древней рухляди и увидел нечто необычное — монашескую сутану и греческую театральную маску.

Он долго рассматривал в полумраке загадочные вещи и наконец, прихватив их, вернулся в комнату.

При дворе короля все знали о трауре герцога Северной Ламбрии. Уорик удалился в свои владения и порвал все связи с окружающим миром.

Наконец Карл, который сильно скучал по другу, самолично отправился в Северную Ламбрию. Его встретили с подобающими королю почестями; Уорик выказал королю отменное радушие и даже пытался смеяться, слушая прославленные королевские остроты, но в его сердце по-прежнему царил холод.

Мудрый и благородный Карл быстро переменил тон:

— Друг мой, ты не причинил девочке ни малейшего страдания. Ты был прекрасным мужем, лучше, чем многие другие, включая меня! Да простят мне Бог и королева! Тебе нужно жить дальше. Женись снова.

— Нет, — возразил Уорик. — Я не хочу еще одной смерти! Король фыркнул:

— Ты знаешь не хуже меня, Уорик, что никакого небесного проклятия твоей семьи не существует! Привидений не бывает, во всяком случае, они не охотятся на людей…

Уорик пришел в неописуемую ярость и принялся постукивать по столу костяшками пальцев так, что задрожали тарелки и бокалы.

— Она не покончила жизнь самоубийством, Карл! Да, я не верю в привидения и знаю, что ее убили.

— Убили?

— Да, ваше величество, убили. — Уорик поспешил к буфету вытащил оттуда сутану и маску. Король изумился.

— И кто же убийца? — прищурившись, спросил Карл.

— Не знаю, — пробормотал Уорик в замешательстве, опускаясь снова в кресло и потирая висок. — Карл, я точно знаю, что е убили. И пока не найду убийцы, не женюсь на другой.

— Боже праведный! — воскликнул король. — Это похоже на сумасшествие. Кого ты подозреваешь? Юстина, Клинтона? Не мог поверить…

Уорик горько засмеялся:

— Клянусь, что не они!

— Тогда…

— Остается лорд Хардгрейв, — горько сказал Уорик.

— Ох, брось! — нетерпеливо прервал его Карл. — Вы, конечно, враждуете, но это слишком…

— Извини, возможно, я несправедлив. Но кто же тогда, черт побери, кто? Матильда обожала ее, так же как и Юстин. Даже Клинтон находил, что она чересчур хороша для меня! Карл, я холодею при мысли, что ее кто-то убил. Я должен отыскать убийцу, в противном случае мне придется провести остаток жизни в обществе любовниц, но не жены.

Карл вздохнул:

— Уорик, говорю тебе, это плод твоего воображения. Женевьева была… Прости, Уорик, но мне кажется, что она была склонна к самоубийству. — Король помолчал., — Ну что из того, что ты нашел старую маску и сутану? Кто только не носит маски при дворе, чтобы скрыть личину, замышляя очередное любовное похождение! Выкинь все это из головы! Давай лучше поедем ко двору!

Король настоял на своем, и Уорик возвратился во дворец. Но не только чтобы развеять скуку Карла — в королевстве накопились кое-какие дела, требовавшие его участия.

Как и напророчила леди Анна, вскоре Уорик оказался в се объятиях, наслаждаясь неистовой страстью.

Анна, как и прежде, называла его чудовищем, а он менял женщин одну за другой, потакая малейшим их желаниям, но никого не впуская в свое сердце. Лорд Четхэм был горячим любовником и холодным человеком, если не сказать жестоким.

Прошел год. Время залечило его раны, но подозрения Уорика не умерли и решимость найти убийцу жены не поколебалась.

— И все-таки тебе нужно жениться, мой друг, — время от времени поговаривал Карл.

Жениться…

«Нет, сначала поймать на крючок убийцу», — думал Уорик, но ему не хотелось спорить с королем, и каждый раз он с улыбкой отвечал:

— Конечно, ваше величество. Мне нужно жениться… — И про себя добавлял: «…и пожертвовать жизнью еще одной женщины».

Уорик по-прежнему был уверен, что кто-то решил оставить его без наследника.

Тем временем лорд Жофрей, престарелый муж леди Анны, подхватил лихорадку и умер. Однажды, лежа в постели, Анна порывисто обняла Уорика.

— Теперь ничто не мешает нам пожениться, мой обожаемый! Уорик отодвинулся в сторону, сел на кровати, свесив ноги, и запустил пальцы в волосы.

— Я больше никогда не женюсь, — ответил он.

Леди Анна суховато засмеялась, вставая на колени и чувственно проводя ногтями по его спине.

— Я заставлю тебя передумать!

Нет, не в ее силах заставить его передумать, хотя она легко умела воспламенять его чувства. Он повернулся и страстно обнял ее, желая утолить телесный огонь. Насытившись, он отстранился, и его мысли вновь вернулись к Женевьеве.

Ее образ преследовал его. Боже праведный! Он должен восстановить справедливость и вывести убийцу на чистую воду!

В апреле 1679 года Уорик в отличном настроении прогуливался с Карлом по Рыночной улице. Король искал кое-какие безделушки для своей жены, а Уорик — веер из слоновой кости для леди Анны.

Они зашли в таверну выпить по кружечке эля. Карл, стремившийся быть доступным для своих подданных монархом, непринужденно посещал публичные заведения. Он вызвал яркий румянец на щеках задохнувшейся от удовольствия служанки, ущипнув ее за выступающую часть тела, и наградил владельца заведения тяжелой золотой монетой.

Королевская стража маячила далеко позади, пока Уорик с королем весело смеялись в таверне. Наконец они вышли на улицу.

Вдруг над королем как будто нависла темная туча и, как молния, блеснул нож. Уорик протрезвел в одно мгновение и выхватил меч. Стычка окончилась моментально. Через секунду какой-то несчастный валялся в ногах у Уорика и причитал:

— Убейте меня, мой господин! Умоляю вас! Иначе меня ожидает тайбернское дерево…

— Тайбернское дерево — слишком большая роскошь для покусившегося на жизнь самого короля! — прогремел стражник, торопясь к месту событий. — Ты познакомишься со всеми ужасами, когда тебя растянут и четвертуют, мерзавец, а скорее задохнешься в огне, который взовьется до неба!

Преступника оттащили. Карл, глядя на друга темными прекрасными глазами, слегка вздохнул:

— Если бы в моей власти было что-нибудь сделать для несчастного. Этот человек наверняка сумасшедший.

— В таком случае его следует милостиво повесить!

— Повесить? Нет, люди сотнями умирают на виселицах за гораздо меньшие преступления: за украденный хлеб, за долги.

— Но ведь ты король.

— Мной управляет парламент, — сухо ответил Карл. — И я всегда помню, что голову моего отца насильственно разлучили с телом, поэтому я мудро подчиняюсь законам. Я очень люблю свою голову и корону на ней.

Через неделю Уорик трясся по тем же улицам в экипаже, направляясь домой в Северную Ламбрию. Карета остановилась, и он выглянул из нее, окликнув Джека, на этот раз служившего кучером:

— Почему мы стоим?

— Шествие на казнь, — отозвался Джек. — Каких-то трех злополучных колдунов ведут к тайбернскому дереву.

Уорик высунулся в окно. Толпа окружала повозку, двигающуюся вниз по улице. На ней сидели юноша, старик и женщина.

Женщина вдруг обернулась. Она была в грязных лохмотьях, но что-то в ней заставило его присмотреться внимательнее. Может быть, длинные волнистые волосы, покрытые дорожной пылью, но все же поблескивавшие на солнце; их каштановый цвет казался глубже под солнечными лучами. Она была молода, не старше двадцати. Подбородок высоко поднят, в глазах — огонь нескрываемого презрения. Тонка и патетична.

Не вожделение и не любовь приковали к ней взгляд Уорика Четхэма. Прищурив глаза, он попытался представить ее чистой и прилично одетой.

«Все равно ее жизнь оборвется через пару минут. А разве не драгоценен каждый момент жизни?» — размышлял он.

— Джек! — сказал он неожиданно. — Я слышал, что любой человек может быть спасен от виселицы, если кто-нибудь согласится связать себя брачными узами с приговоренным, прежде чем на его шее затянется петля. Это правда?

— Ага, — пробормотал Джек. — Так гласит закон.

— Джек! — решительно скомандовал Уорик. — Следуй за процессией!

Часть первая

РУСАЛКА

ЛЕГЕНДАРНАЯ РЕЧНАЯ НИМФА; ОНА ОБРЕТАЕТ БЕССМЕРТИЕ, ЗАВЛЕКАЯ МУЖЧИН В СМЕРТЕЛЬНЫЕ УЗЫ БРАКА.

Глава 1

Тайбернское дерево

Май 1679 года

Самое страшное — эта петля на шее, которая грубо натирала нежное горло, жалила и оставляла синяки. Девушке хотелось из» всех сил закричать и вырваться на свободу.

Но она дала себе слово не устраивать представления для собравшихся зевак, готовых насладиться зрелищем. Она напомнила себе, что лучше умереть на виселице, как обычная воровка, чем подставить голову под топор в тюремной темнице.

Во всяком случае, девушка сохраняла самообладание. Теперь, когда угасла ее последняя надежда спасти свою жизнь, она твердо решила не бояться… Нет, она не станет развлекать весь этот сброд.

— Как ты, дочка?

Повозка дернулась, и Ондайн[1] обернулась к сидящему рядом с ней старику. Его темные запавшие глаза были исполнены грусти, и она подалась вперед, чтобы приласкать и успокоить его, но мешали связанные руки.

— Думаю, у меня все получится, Джозеф. Мне от них ничего не надо, только бы затянули петлю поскорее…

Она осеклась, заметив пару неряшливо одетых ребятишек, бежавших рядом с повозкой. Дети! Матерь Божья! Какая же мать позволила своим отпрыскам глумиться над страданием и смертью?! Целый час прошел, как их вывезли из тюрьмы. Толпы бежали за ними по улицам от Ньюгейта до Сан-Сепульхра, сгорая от желания хоть краешком глаза увидеть повешение. Люди закидывали ее, Джозефа и испуганного юношу по имени Маленький Пэт крошечными букетиками цветов. Зеваки провожали их весь долгий путь через Холборн, Верхний Холборн, улицу Святого Жиля…

— Мы подъезжаем к углу Эндел и Широкой улицы, — предупредил Джозеф.

Девушка снова посмотрела в ставшее родным лицо, на котором полная лишений жизнь бедняка оставила глубокие морщины.

— Я не впаду в отчаяние на радость этой черни, — сказала она ему мягко, но с достоинством.

Джозеф изнуренно улыбнулся девушке, не в силах справиться с сердечной болью. Нет, не из-за собственной близкой смерти! Он уже стар, довольно повидал на своем веку и успел приготовиться к неизбежному концу. Но девушка! Она так молода и так красива, вот только Ньюгейтская тюрьма изуродовала ее тело и стерла со щек румянец. Но даже сейчас, с запыленным лицом, в платье, изодранном в лохмотья, она невольно притягивала к себе взгляд. Красота сквозила в ее осанке, прямой и гордой, в высоко поднятой голове, голубых глазах, поблескивающих вызовом.

У старика болело сердце за девушку, за се загубленную молодость. В ней била через край жизнь зарождающегося весеннего утра. Под оболочкой высокомерия и изощренного коварства скрывалась честная натура, нежная и чувствительная. Даже в дьявольских недрах Ньюгейта она выказывала добросердечие, с каждым делясь последней коркой заплесневелого хлеба. Девушка осыпала неистовыми проклятиями тюремщиков. Она разработала план побега, который почти удался. Если бы они не замешкались из-за Маленького Пэта, то сейчас были бы на свободе.

Джозеф вздохнул. Эта девушка, Ондайн, наверняка не была простой служанкой, за какую себя выдала, когда прибилась в лесу к шайке нищих бродяг. Для простолюдинки она слишком грациозно двигалась и слишком мелодично говорила. Ни надетое на ней тряпье, ни нарочитая грубость не могли скрыть манеры прирожденной и хорошо воспитанной леди! Но ее приняли без единого вопроса и никогда не пытались разгадать ее тайны.

Однако сегодня, похоже, тайне придется умереть. Джозеф вдруг пришел в ярость. Умереть за то, что они хотели жить! Мэдди, Старый Том и калека Симкинс на прошлой неделе, сегодня — они трое. Никто из них не совершал преступления, они всего лишь пытались добыть себе пропитание.

— Когда предложат, выпей эля, дитя мое, — посоветовал Джозеф. Он сглотнул и через силу добавил, стараясь смягчить страшную правду: — Иногда повешение… Все происходит не так быстро… Не обращай внимания на всех этих ротозеев… Эль поможет тебе. Глотни.

Вся процессия — они двое и Маленький Пэт в повозке, святой отец, при ходьбе переваливающийся, как утка, двое стражников, палач в черном капюшоне и судья — остановилась у Бауэла, где, согласно обычаю, содержатель харчевни вышел навстречу осужденным и предложил им эля.

Ондайн с трудом вытянула вперед руку в кандалах, принимая кружку.

«Я не боюсь, — уговаривала она себя. — Не боюсь. Господь знает, что я не виновна ни в одном грехе против Него. Я жила с любовью и ради любви. Жаль только, что мне не удалось ничего изменить. Теперь нужно успокоиться и не трусить».

Но она все равно боялась и против воли смирялась с судьбой. Боже! Как же ей хотелось вернуть доброе имя отца, павшего жертвой лживого навета. Она мечтала вернуться домой, чтобы отомстить за его смерть и разрушить дьявольские козни, построенные за се спиной. Но ей так и не представилось для этого возможности. И теперь ей придется умереть. Ондайн взяла кружку с элем, молясь, чтобы крепкий напиток придал ей смелости и презрения к тем, кто несправедливо собирался отнять ее жизнь и обратить ее смерть в посмешище.

Отпив большой глоток, девушка почувствовала, что горький эль лишь усиливает ее несчастье. С каждым движением гортани петля на шее давила все сильнее, жидкость не давала ни теплоты, ни мужества.

Спектакль у Бауэла подходил к концу, повозка тронулась, сопровождаемая гвалтом, гиканьем и насмешками мужчин, которые советовали палачу подольше помучить Ондайн на потеху публике. Они приближались к тайбернскому дереву — трехступенчатому сооружению, где очень скоро им на шеи накинут петли. На спину лошадей градом посыплются удары хлыста, повозка рванется, и они с Джозефом и Маленьким Пэтом повиснут на перекладине.

«Господи, поскорее бы», — тихо молила Ондайн. Она чувствовала пронизывающую дрожь и думала только о том, чтобы не споткнуться и не упасть. Перед ней высились открытые галереи, окружавшие виселицу со всех сторон. Зрители выкладывали по два шиллинга за место, чтобы насладиться зрелищем казни с высоты в три человеческих роста.

Галереи были полны.

Ондайн закрыла глаза. Солнце мягко пригревало ее лицо, а легкий влажный ветерок, обещавший в скором времени дождь, ласково овевал щеки. Она смотрела поверх толпы. Никогда ей больше не увидеть солнца. Никогда не пробежаться по лугу, не сорвать диких цветов с влажной от свежей росы земли…

— Иди с Богом, девочка! — ласково сказал Джозеф. — Ибо Он знает всю твою доброту и примет тебя в Свои объятия.

Умереть… Нет! Она ненавидит смерть! Она будет бороться до последнего, брыкаться, кричать и кусаться… и ничего не добьется, подумала она с горечью. Спасения нет. Но по крайней мере она не даст толпе развлечься и оправдать денежки!

Все трое стояли под виселицей. Девушка хотела наклониться, но ее стесняла петля, которую уже набросили ей на шею.

Раздобревший святой отец невнятно бормотал слова молитвы, палач дал им последнее слово.

Маленький Пэт закричал, умоляя даровать ему жизнь и плача от страха. Ондайн кусала губы. Четырнадцатилетнего мальчишку приговорили к смерти за срубленное в герцогском лесу дерево. Да! Это «преступление» совсем не походило на ее собственное.

Зрители смаковали каждую минуту, с восторгом ловили каждое слово. Ондайн шагнула вперед. У нее было что сказать напоследок.

— Что здесь происходит? — Ее голос окреп, сделался громким, сильным и чистым. По толпе пробежал и стих ропот. — Вы радуетесь судьбе этого мальчика? Если так, то да пошлет Бог день, когда вам не хватит на хлеб тех двух шиллингов, которые вы заплатили сегодня за ваши места! И пусть голод пригонит вас на берег реки и вынудит ловить рыбу и думать только о том, как бы наполнить ваши пустые утробы, а вовсе не о том, кому принадлежат эта река и рыба в ней! Пожалейте этого мальчика! И поймите, что его судьба может стать вашей…

— Повесить ее! — взревела разъяренная толпа, жаждущая зрелищ, а не проповеди, и пламенная речь оборвалась.

— С Богом! — выкрикнул судья сэр Вилтон.

Он выдержал паузу, ожидая, когда люди успокоятся, и в воцарившейся тишине Ондайн с отчаянием взглянула на Джозефа.

— Чего же они тянут? — взмолилась она, изнемогая от желания покончить с этим как можно скорее.

— Предлагается брак, — тихо ответил старик.

— Предлагается брак! — во весь голос повторил следом за ним судья, обращаясь к зрителям. Джозеф пожал плечами:

— Таков обычай, детка. Как и эта шутовская процессия, как кружка эля. Если найдется парень, который захочет на тебе жениться, девочка, тебя освободят.

Ондайн напряженно вглядывалась в толпившихся внизу мужчин, но не увидела никого, чье прикосновение не вызвало бы в ней омерзения. Вокруг стояли одни только развратные и грязные мужланы. Сердце ее забилось, ибо она в считанные секунды поняла, как дорога ей жизнь. Она согласится на что угодно, лишь бы выжить!

— Мне чертовски нравится эта девчонка! — выкрикнул плешивый торговец с брюхом как бочка. — Но боюсь, моя женушка переломает нам ребра, прежде чем мы успеем добраться до постели!

Взрыв смеха разнесся по ветру. «Подлый мерзавец! — подумала Ондайн. — Лучше умереть, чем позволить такому, как он, дотронуться до себя». Она прищурила глаза. Но ведь брак давал ей возможность побега! Похотливые подонки! Если кто-нибудь из них захочет на ней жениться, рано или поздно она покажет своему «муженьку», что он за дрянь, прежде чем навсегда исчезнуть из его жизни!

Но девушка вдруг подумала о том, как выглядит сама и какой источает запах! Боже, в какое чудовище могут превратить любого две недели, проведенные в Ньюгейте! В ее растрепанные и спутанные волосы набились солома и комья грязи, заляпанные щеки ввалились, а изодранное платье висело, как мешок. Кто же польстится на нее!

— Ну хорошо, — заговорил снова судья. — Что-то не видно ни невесты для старика или мальчика, ни жениха для девушки. Приступаем к казни…

— Подождите, господин судья!

Ондайн увидела подвижного человечка, торопившегося припрыгивающей походкой к деревянным ступенькам тайбернского дерева, этому орудию пыток и смерти. Ее глаза заволокли слезы. Человечек на первый взгляд показался ей отвратительным — коротышка с желтого цвета лицом и клювом вместо носа, но его темные блестящие глаза лучились теплом, а в голосе слышались командные нотки. Он сильно отличался от толпы похотливых олухов. По одежде его можно было принять за кучера или слугу богатого господина: короткие штаны и куртка благородного черного цвета и белая рубашка. Кроме того, он выглядел как человек, привыкший иметь собственное мнение.

— Хорошо, подожду минуту, обещаю. Что дальше? Ты хочешь жениться на девушке? Для выскочки с твоей внешностью это, пожалуй, единственный шанс добыть молодую и красивую невесту, пусть даже и замарашку! — во весь голос грубо захохотал судья.

— Мне нужно перемолвиться с девушкой, — сказал некрасивый человечек. Он приблизился к Ондайн и тихо, не желая привлекать внимания окружающих, спросил: — Ты осуждена за убийство?

Ондайн отрицательно покачала головой, с трудом сдерживая слезы, пеленой застилавшие ей глаза и готовые покатиться по щекам. Да, когда-то ее обвиняли в убийстве, не здесь и не сейчас, но и тогда она была невиновна.

— В чем твое преступление?

— Браконьерство.

Некрасивый маленький выскочка с ясными глазами и носом-клювом кивнул, одобрительно улыбнувшись.

— Хочешь выйти замуж, чтобы избежать петли висельника?

Палач громко загоготал, отчеканивая каждый звук, вырывавшийся из-под черной маски. Он стоял довольно близко и слышал каждое слово желтолицего человечка.

— Ха-ха-ха! Похоже, гном, девица предпочтет смерть замужеству! Человечек кинул на палача презрительный взгляд, от которого скрытый под капюшоном гигант тут же смолк.

Ондайн не допускала и мысли об отказе. В последние секунды между жизнью и смертью она с отчаянием ловила солнечное тепло и ветерок и представляла, как в следующий момент туго затянется веревка. Может быть, смерть наступит мгновенно и она без боли уйдет в неведомую бездну. Но вдруг ей предстоит медленно задыхаться, познать чудовищную агонию, увидеть, как солнечный свет постепенно блекнет в паутине серых теней?!

И вот этот человечек, этот некрасивый маленький гном явился спасти ее. Она видела, какой он хороший и добрый, и почувствовала укор совести, наперед зная, что сбежит от него, несмотря на всю его доброту. Но неужели он не шутит, неужели ей посчастливится выжить?!

— Сэр, — сказала она громко, желая показать посмеивающейся толпе, что она ценит великодушие своего избавителя. — Сейчас я с радостью готова выйти замуж за лесного зверя, за дракона или отвратительную жабу, так дорога мне моя жизнь. Но провидение было ко мне благосклонно, послав вас, и я буду вечно благодарить Бога, называя вас своим мужем. Вы не такой, как все, вы истинно добры и гораздо больше похожи на джентльмена, чем те, кто так себя называет.

Выскочка улыбнулся ее реплике и тихо рассмеялся.

— Уверяю, что твой будущий муж не похож на отвратительную жабу, хотя кто-то, возможно, сравнит его с лесным чудовищем или с драконом. Это не я собираюсь жениться на тебе, девушка.

— Нет! Нет! — запротестовал судья. — Действовать через второе лицо не разрешается! Согласно закону, либо ты женишься на ней здесь и сейчас, либо она закачается…

— Тихо! — вдруг прогремело откуда-то сзади. — Вы обязаны действовать в согласии с законом, и я приказываю вам исполнить его!

Глубокий и уверенный голос, доносившийся из толпы, явно принадлежал человеку, привыкшему повелевать и не терпящему возражений. Ондайн нахмурилась, всматриваясь в плотные ряды людей и пытаясь отыскать говорившего.

Толпа слегка подалась, давая дорогу мужчине. Ондайн слегка вскрикнула, когда наконец увидела его.

Этот человек не был простолюдином, а, по всей вероятности, принадлежал к аристократии. Одет он был элегантно, с легким оттенком небрежности. Хорошо сшитые облегающие штаны, изящная кружевная белая рубашка и сюртук обрисовывали красивые )Ц мужественные пропорции мускулистого тела, благодаря которыми этот высокий человек казался еще выше.

Его рыжевато-коричневые гладкие волосы были просто собраны на затылке. Незнакомец не носил ни бороды, ни усов. Лицо его было прекрасно: высокие скулы, длинный, прямой нос, большие глаза, широко посаженные под изогнутыми каштановыми бровями. Однако оно внушало необъяснимое беспокойство. Его выражение казалось жестоким. Как И выражение глаз, блестящих, пронзительных, настороженных, густо обрамленных ресницами. Лишь изредка их согревал мягкий свет.

Очевидно, на судью незнакомец произвел не меньшее впечатление, чем на девушку, поскольку тот вышел из повозки и пошел навстречу, как только мужчина отделился от толпы. Судью влекла вперед не только явная принадлежность незнакомого господина к знати, но и исходившая от него угроза. Было очевидно, что всякий, кто осмелится его рассердить, вместо пленительной наружности в любую минуту мог встретиться с гримасой ненависти.

Ондайн заметила, что незнакомец, поведя бровью, коротко кивнул человечку, обменявшись с ним многозначительным взглядом, который, несомненно, относился к презренной личности судьи. Легкая улыбка появилась на его губах, но исчезла так быстро, что девушка приняла ее за игру собственного воображения.

— Это я собираюсь жениться — здесь и сейчас, согласно закону, но сначала я хотел бы сам поговорить с девушкой, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, обратился к Ондайн, заметно поморщившись от исходившего от нее запаха: — В чем твоя вина, девушка?

Она колебалась лишь мгновение.

— Я убила оленя.

Его брови недоверчиво приподнялись.

— И тебя решили повесить только за то, что ты убила оленя?

— Да, мой господин, это неудивительно, — ответила она с горечью в голосе. — Олень принадлежал некоему лорду Ловелетту, по крайней мере он гулял в его владениях. Так что по вашей господской милости мы оказались здесь.

«По нашей милости», — мысленно поправила себя Ондайн. Она и не заметила, как, проведя с Джозефом и его друзьями много долгих дней и ночей в Ньюгейте, стала считать себя одной из них.

Незнакомец приподнял бровь, и она тут же опомнилась: глупо обличать своего возможного спасителя. Хотя почему бы и нет? Некрасивый маленький слуга еще мог бы на ней жениться, но вряд ли этот человек, аристократ… Он наверняка просто удовлетворял праздное любопытство. Так что, стоя на краю могилы, она имела право сказать ему сколь угодно горькую правду. Надежда превратилась в мучительную пытку, жестокую насмешку.

Он ничего не ответил на ее слова и только смерил взглядом с , головы до ног. Ондайн возненавидела себя, чувствуя, как пламенный острый взгляд пронзает ее насквозь.

— Ты говоришь довольно правильно, — с некоторым удивлением заметил незнакомец.

Ондайн чуть не рассмеялась, а потом вздохнула. В свое время ей не раз приходилось встречать лордов и дам, которые не могли и двух слов связать на хорошем английском. Если она умрет, то унесет с собой в могилу тайну своего происхождения, если же нет, то ей следует быть предельно осторожной. Она на короткое время закрыла глаза. Нет, она умрет! Все происходящее — безжалостная шутка! А вдруг… И она выпалила наскоро придуманную ложь:

— Мой отец был поэтом. Я путешествовала с ним и бывала при королевских дворах.

Незнакомец кивнул, продолжая ее разглядывать, и, к изумлению Ондайн, нетерпеливо обратился к судье:

— Освободите ее побыстрее, я женюсь на ней.

— Что? — взвизгнул судья, надув пухлые щеки. — Но, мой господин… Эта девушка — воровка. Конечно, лакомый кусочек, ручаюсь, но…

— Сэр, если я не ошибаюсь, по закону девушка считается свободной, если кто-нибудь возьмет ее в жены. Так вот, на ней женюсь я. А теперь снимите веревку с ее шеи и спустите се с повозки.

Онемевшая от потрясения, Ондайн молча смотрела на нежданного избавителя. Он наверняка шутит! Это всего лишь безжалостная комедия!

— Не будьте таким жестоким, господин! Перестаньте измываться надо мной! — взмолилась она.

Незнакомец нетерпеливо выругался и сам полез на тележку. Он сдернул с нее веревку, с удивительной легкостью поднял девушку на руки и поставил на землю так быстро, что она чуть не упала.

— Святой отец! — прорычал он с угрозой. — Вы слуга Господа или нет? Наверняка вас не затруднит провести короткую брачную церемонию.

— Но, мой господин… — снова залепетал судья. Терпение незнакомца лопнуло, и резкая властность изменила тон его голоса:

— Давайте бумагу, сэр.

— Но, мой господин! На чье имя…

— На имя, данное мне при крещении, сэр, Уорик Четхэм. Нельзя ли побыстрее? Я человек влиятельный, и мне бы не хотелось доводить до сведения короля, что его подданные так нерасторопны…

Больше ничего говорить не потребовалось. Толпа возбужденно гудела. Судья засуетился. Толстый священник забормотал обрывки молитвы. Ондайн почувствовала, что вместо исчезнувших кандалов ее руку сжимает твердая ладонь незнакомца.

Не надо было пить эль, подумала она. Наверное, это напиток вызвал столь странный бредовый сон. Или все-таки не сон? Ведь, больше она не ощущает грубой удавки на шее.

Она очнулась, когда чьи-то жесткие пальцы впились ей в ладонь, и, открыв глаза, встретила взгляд карих глаз незнакомца.

— Говори! — сказал он отрывисто. — Если не хочешь, чтобы тебя повесили…

Ондайн произнесла, спотыкаясь и запинаясь на каждом слове, положенный церковным уставом обет. Священник еще что-то мямлил, но незнакомец прервал его:

— Ну что, церемония окончена?

— Да, мой господин. Вы законно обвенчаны…

— Хорошо. — Он втиснул в руку служителя церкви монету. Перед ним лег свиток, в который незнакомец вписал свое имя, украсив его завитушкой, — Уорик Четхэм. Его глаза, жесткие и пронзительные, горели от нетерпения.

— Твое имя! — прошипел он. — Поставь крестик, если не умеешь писать…

Задетое самолюбие вернуло Ондайн к жизни, но она так нервничала, что не могла по обыкновению красиво и четко вывести буквы; перо дрожало, и подпись получилась едва разборчивой. «И так сойдет, — подумала она, когда вновь обрела способность соображать. — Главное — подпись можно прочитать».

Святой отец со вздохом подул на чернила, давая им просохнуть. Документ свернули, завязали, и он перекочевал от священника к Уорику, изрыгавшему нетерпеливые проклятия. Не удостоив присутствующих ни единым словом, он повернулся и направился прочь от тайбернского дерева, подталкивая перед собой Ондайн. Она рванулась назад, слезы брызнули у нее из глаз при виде двух веревок, перекинутых через перекладину.

— Джозеф! — закричала она. Он улыбнулся:

— Иди, девочка! Долгой тебе жизни и счастливого брака. Нашими молитвами Иисус сотворил чудо!

Щелкнул хлыст, лошади заржали и дернулись. Раздался тяжелый, страшный звук — это тела приговоренных повисли на веревках. Ондайн закричала.

— Не смотри туда! — скомандовал незнакомец. В его голосе прозвучало сочувствие. Не обращая внимания на исходивший от нее чудовищный запах, он дружески обнял Ондайн и повел прочь.

От слез она не видела дороги. Через некоторое время девушка высвободилась из объятий своего спасителя и заметила, что стоит перед каретой с изысканно отделанной ручкой на двери. Рядом маленький человечек в ожидании переминался с ноги на ногу.

— Все закончилось, милорд?

— Да, — отозвался Уорик Четхэм.

— Что же мы теперь будем с ней делать, сэр?

— Гм…

Уорик внимательно осмотрел ее, »и она почувствовала пронзающий тело огонь от его холодного оценивающего взгляда, который как будто осквернял ее. С едва заметной улыбкой он склонил голову в сторону кучера и приподнял красиво изогнутую бровь:

— Кажется, она несколько неопрятна, не правда ли, Джек? Гнев охватил ее. Что за бестактность! Неужели он думал, что люди, выпущенные из Ньюгейта, благоухают, как розы? Сам бы провел ночку в тюремной камере, хватило бы и пары часов в сырой кромешной тьме, чтобы остудить его гордость, и глотка вонючей воды, чтобы его холеная красота поблекла.

И все-таки радость переполняла ее. Кроме того, этот мужчина, спасший ей жизнь, даже не воротил от нее свой аристократический нос. Напротив, он смеялся, время от времени убеждаясь, что его пристальный взгляд вызывает в ней негодование и она показывает характер, несмотря ни на какие обстоятельства.

— Послушайте, милорд! — огрызнулась она. — Я не собираюсь до скончания века рассыпаться в благодарностях. Я не животное, чтобы обсуждать меня. И я еще в состоянии, слава Богу, понимать свой родной язык.

Его бровь так и осталась приподнятой, когда он обернулся к ней с легким наклоном головы, выказывая одновременно удивление и некоторое удовольствие.

— Нет, мадам, вы совсем не животное. Но ваш вид в самом деле несколько… неряшлив, так что нам придется что-то с этим сделать.

Ондайн опустила ресницы. Да, она более чем неряшлива — она отвратительна. Ее гнев погас так же быстро, как и вспыхнул. На секунду закрыв глаза, она увидела Джозефа, болтающегося в петле.

— Я виновата, — тихо сказала она. — Простите.

— Не нужно просить прощения. Глупо ожидать, что невеста из тюрьмы появится в полном великолепии. Да и грязь — это болезнь, поддающаяся быстрому излечению. Что скажешь, Джек?

Джек поскреб щеку:

— Скажу, что тогда лучше ехать домой через крепость Свалоу. Там мы что-нибудь найдем подходящее!

— Да, например, горячую воду и мыло! — рассмеялся Уорик Четхэм. — Отличная идея! Поехали!

Дверца распахнулась, и незнакомец подхватил Ондайн, приподнял и усадил в изысканную карету с бархатными сиденьями и шелковыми занавесками.

— Вам удобно? — спросил он, поставив одну ногу на ступеньку лесенки.

— Удобно? Да… вполне.

Что происходит? Она должна была висеть вместе с бедным Джозефом, но вместо этого вышла замуж. Замуж! За человека с внешностью рыцаря и жестоким выражением глаз, человека, которому по карману одеваться в прекрасную одежду и ездить в роскошной карете. Пугающее чудовище. Малышка Джек, помнится, усмехнулся, когда так назвал его. Девушка задрожала. Она сбежит. Решено. Но сейчас нужно немедленно избавиться от страха.

Хозяин кареты все еще смотрел на нее в ожидании. Чего он ждал? Ондайн прокашлялась и заговорила, на этот раз вежливо. Может ли быть, что он спас ее просто из милосердия?

— Сэр, приношу искренние извинения за мою вспышку и самую сердечную благодарность! Вам не нужно больше заботиться обо мне. Если вы отпустите меня, я найду в Лондоне своих друзей…

— Это исключено, — сказал он.

— Но вы, наверное…

— Мадам, даю честное слово дворянина, что минуту назад своими ушами слышал, как вы поклялись любить и уважать меня, а также подчиняться до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

— Так все было на самом деле? — спросила Ондайн сдавленным шепотом.

— Ну разумеется.

— Но зачем? — удивилась она.

— Мне нужна жена, — резко ответил он, захлопнул дверцу кареты и крикнул Джеку: — К Свалоу!

Карета покатилась по дороге.

Глава 2

Ондайн довольно быстро поняла, почему они выбрали дорогу через крепость Свалоу. В этом маленьком местечке находилась таверна с постоялым двором, а ее хозяйка, прелестная, пышущая здоровьем и добродушием молодуха, просто обожала Уорика Четхэма. Она затрепетала, увидев Ондайн, и ручалась сохранить в тайне обстоятельства его нового брака.

Джек провел девушку в дом через черный ход. Ондайн, стараясь скрыть радостное возбуждение, украдкой осмотрела прилегающее к дому гумно и прикинула план побега, когда, улучив момент, она сможет вырваться на свободу. Голова у нее все еще шла кругом. Ондайн была преисполнена благодарности за спасенную жизнь, но побаивалась Четхэма. Чего он хочет от нее? Ее зубы начинали выбивать дробь при мысли об этом.

Новоявленный муж выглядел таким прекрасным и благородным. Он не просто красавец, размышляла она, но к тому же пэр! Джек называл ее графиней и сообщил, что Уорик Четхэм имеет владения в Северной Ламбрии. Это обстоятельство чрезвычайно ее напугало: а что, если ему знакома ее фамилия, которую он может прочесть на брачном контракте? Хотя скорее всего он ничего о ней не слышал, поскольку суровая, но прекрасная, по словам Джека, Северная Ламбрия лежала далеко в стороне от Лондона и, слава Богу, от замка самой Ондайн.

Дом Мэгги не ломился от роскоши, но везде было чисто. Обстановка комнаты, которую отвели Ондайн, состояла из кровати, умывальника и ширмы. В открытые ставни залетал летний ветерок, а постельное белье пахло чистотой и свежестью.

— Зайдите за ширму, моя госпожа, и сбросьте эти тряпки, — сказала Мэгги. — Лучше всего их сжечь. И не бойтесь чьего-либо вторжения, я сама позабочусь о ванне и воде для вас. Постойте здесь. Я позову вас попозже.

И, не дожидаясь согласия Ондайн, она скрылась за дверью.

Ондайн повиновалась, зашла за ширму и нервно сорвала с себя одежду. О, да она вся изодрана в клочья! Девушка с удовольствием избавилась от опротивевшего платья и юбок. Оставшись нагой, она вновь задрожала, мысленно вернувшись к человеку, который так неожиданно стал ее мужем. Он был образцом мужественности: высокий, широкоплечий и стройный, обладающий невероятной силой, которую она в полной мере ощутила, когда его пальцы сдавили ей ладонь, и позже, когда он напряг мускулы, подсаживая ее в карету.

Ах, его манеры казались столь же неотразимыми, сколь и его облик — тон голоса, повелительный наклон головы. Врожденной или воспитанной была эта властность, эта не допускающая возражений уверенность в том, что никто не смеет противиться его воле?

Девушка обняла себя за плечи. Он одновременно отпугивал и притягивал ее. Она без труда представляла себе женщин, поверженных его гордостью и непреклонным характером, умирающих от страсти при одном лишь звуке его голоса, готовых отдать жизнь только за прикосновение его сильных рук. Но существует ли хоть одна, которой он предложил больше, чем просто короткую отсрочку перед похотливыми развлечениями?

В это она не верила. Лед царил в его сердце так же полновластно, как и в его глазах.

Ондайн замерла, услышав голос Мэгги из-за отворившейся в комнату двери:

— Эй, парни, поторапливайтесь: корыто — на середину и наполните его поскорее. Внизу по горло работы. Если хотите сегодня ужинать, пошевеливайтесь!

Послышались почтительное «да, Мэгги!», звук шаркающих ног и плеск воды. Затем двери закрылась, наступила тишина.

— Моя госпожа, я одна. Идите, пока вода горяча и дает пар! Ондайн не хотелось Показываться перед Мэгги обнаженной.

Она чувствовала себя такой хрупкой и уязвимой.

— Я бы предпочла побыть одна, — пробормотала она. «Жена лорда Четхэма могла бы приказать и потверже, — с досадой подумала девушка, — и приказ наверняка был бы немедленно исполнен».

Но она старалась казаться обыкновенной женщиной, не привыкшей командовать, и к тому же не хотела огорчать Мэгги, которая отличалась редкостной добротой.

Мэгги заботливо кудахтала:

— Ах, моя девочка, идите скорее! Здесь никого нет, кроме меня. Я росла в доме с благородными девушками, да-да, и знаю все тонкости обращения. Я с удовольствием распутаю ваши колтуны и уйду спокойная, что в вашей голове не осталось ни одного паразита!

Ондайн секунду помедлила, решив, что в самом деле будет чудесно, если женщина как следует промоет ее волосы. Она быстренько прошмыгнула из-за ширмы и залезла в корыто, слегка вскрикнув, когда горячая вода обожгла нежную кожу.

— Неужели так горячо?! — весело посочувствовала Мэгги. — А вот тряпочка и два куска мыла: одно хорошенько отмоет кожу, так что она сделается нежной, как у младенца… А вот второе… Ах, его купил мой муж, когда ездил в Париж! — Женщина поднесла кусок к носу. — Оно пахнет розами! да так сладко! И запах держится долго-долго — как раз то, что, смею предположить, вам сейчас очень пригодится!

— Спасибо, — поблагодарила Ондайн и приняла мыло, любуясь заботливой и по-домашнему милой Мэгги. — Вы очень добры.

— Добра! Ах, вовсе нет, дорогая, — вздохнула она тихо. — Просто я очень тоскую по молодежи, вот и все! Мои девочки теперь замужем, у них свой выводок. Как бы я сама хотела снова иметь детей…

Мэгги продолжала болтать, а Ондайн принялась яростно тереть кожу. Мэгги не преувеличивала: мыло действительно сначала как будто прилипло к телу, и девушке казалось, что с нее сходит верхний слой кожи. Но это было чудесное ощущение.

— А теперь дайте только моим рукам добраться до этого колтуна… Мэгги вылила на голову Ондайн ведро воды и энергично заработала пальцами.

— Слава Богу, мыло чудесное! Без него пришлось бы отрезать такие прекрасные длинные волосы. А ведь это самая настоящая роскошь, мое дорогое дитя! Ну-ка, теперь промоем!

Она пригнула голову Ондайн и снова неистово заскребла пальцами. Наконец Мэгги сделала шаг назад и, скрестив на груди руки, с удовлетворением обозрела плоды своих усилий.

— Ах, так вы, оказывается, прелестное дитя! Такая стройная, просто нет слов! И грудки полненькие, хотя на ребрышки и бедрышки не помешает прибавить фунт или парочку.

От смущения Ондайн вспыхнула, но в словах Мэгги слышалось такое добросердечное простодушие, что на нее невозможно было сердиться. Девушка улыбнулась, откинулась на край корыта и целиком отдалась ощущению чистоты собственного тела, с наслаждением вдыхая легкий аромат роз. Только с одним высказыванием Мэгги ей хотелось поспорить, и она задумчиво возразила:

— Я не ребенок.

Ах, как она мечтала остаться одна! Полуприкрыв глаза, в клубах пара она вдруг отчетливо увидела свое прошлое! Время, когда она верила в доброту людей, когда предательство и смерть, бедность и унижение не существовали даже в ее воображении. Улыбка тронула ее губы.

Ее мать умерла в родах, но она хорошо помнила отца, особенно день своего шестнадцатилетия.

Отец тогда дал ей шпагу с эфесом, расписанным фамильными гербами, самую легкую и удобную. Любуясь оружием, она шутливо вызвала отца на дуэль и встала в позицию посреди двора, приподняв развевающиеся юбки. Он был явно доволен отвагой дочери, хотя, когда они расходились в разные стороны, смеялся и поддразнивал ее. Ах, если бы она научилась тогда фехтовать!

— Эх, дочка! Никто из нас не знает, куда подует ветер. Может быть, наступит день, когда я уже не смогу, словно старый канюк, охранять тебя в этом замке и тебе придется в одиночку отбиваться от бесчисленных кредиторов!

Он шутил, но что-то в его голосе настораживало. Она не придала значения его словам, так как точно знала, что они очень богаты, да ничто и не предвещало близких несчастий.

Ее воспоминания прервал низкий приятный мужской голос, в котором слышалась, однако, язвительная насмешка:

— Ну, Мэгги, как ты справилась с этой непосильной задачей?

Ондайн в ужасе вытаращила глаза, услышав легкое поскрипывание двери, закрывшейся за Уориком Четхэмом. От неожиданности она даже не возмутилась, а просто подтянула колени к груди и обвила их руками. Она молчала, но все в ней клокотало от возмущения. Конечно, для всех окружающих он — ее муж, но для нее не более чем дерзкий незнакомец, бесцеремонно вторгающийся в ее жизненное пространство. Сидя к нему спиной, она наклонила голову, с грехом пополам прикрыв наготу плащом мокрых волос.

— Ах, мой лорд Четхэм! — радостно сказала Мэгги, даже прихлопнув в ладони от удовольствия, которое он явно доставлял ей своим присутствием. Ондайн с горечью подумала, что Мэгги, как и все прочие, считала прославленного лорда Четхэма ее мужем, который оказал беспризорнице великую честь, сделав ее своей женой.

Ондайн зажмурилась.

Да, он спас ее от смерти и тем не менее оставался подозрительным незнакомцем. Если бы они встретились хотя бы годом раньше, она, возможно, даже заинтересовалась бы им. Защищенная преимуществами своего положения, она, наверное, затеяла бы благородную, романтическую игру в духе принятых при дворе Карла.

Но год назад встречи не произошло. Теперь же она была уязвима, целиком в его власти, и именно это обстоятельство наполняло ее душу ужасом. Он с поразительным мастерством играл на чувствительных струнах ее гордости, и больше всего она хотела достойно ему ответить, а потому убежать куда глаза глядят.

Что-то тяжелое упало на пол. Послышался шум шагов, на удивление легких для такого высокого и мощного человека. Она услышала его голос, от которого душа ее затрепетала, а тело обдало жаром:

— Посмотрим, на что это похоже теперь…

Он коснулся ее подбородка, принуждая поднять голову. Ондайн невольно повиновалась. Ее тело горело как в огне, а душа изнывала от унижения.

— Ну как, вы удовлетворены осмотром? — огрызнулась она. Темная бровь слегка приподнялась, усмешка покривила его губы, а глаза, подобные золотому лезвию, продолжали блуждать по ее фигуре. Он нравился ей и раздражал одновременно. Наверное, ей даже и польстил бы его взгляд, но присутствие Мэгги, стоящей рядом, делало всю сцену просто невыносимой.

Уорик не ответил. Он пощекотал ее под подбородком и принялся изучать лицо, как мог бы изучать колесо кареты. Ондайн бросила на него презрительный взгляд и стиснула зубы.

Он снова прошелся рукой по ее подбородку. И хотя ее скрюченное тело было закрыто волосами, она остро переживала свою наготу под холодным испытующим взглядом.

Больше всего ей хотелось встать и ударить его, расцарапать вдоль и поперек высокие бронзовые скулы. Но она оставалась неподвижной, как изваяние, борясь с противоречивыми чувствами, которые вызывали в ней прикосновения длинных сильных пальцев, его горделивая осанка, его близость.

Уорик повернулся, обращаясь к Мэгги:

— Надеюсь, я все предусмотрел, хотя мне редко приходилось покупать женскую одежду. Боюсь, этот мой недостаток уже невозможно исправить.

— Любое новое платье будет лучше, чем эти тряпки, мой господин! — заверила его Мэгги и, немного помолчав, спросила: — Вы будете обедать в зале для гостей или подать еду сюда?

— Пожалуй, в зале, — подумав, сказал Уорик. Он взглянул на Ондайн с непроницаемым выражением лица и поклонился с насмешливой любезностью: — К вашим услугам, моя госпожа.

Более не задерживаясь, он быстро вышел из комнаты.

— Ах! Как же я его ненавижу! — неосторожно выкрикнула Ондайн, думая только о том, что минуту назад ее оценили, как скотину на рынке, и признали не то чтобы совсем негодно!!, но подходящей.

— Что? — издала Мэгги удивленный возглас, и Ондайн пожалела о своей несдержанности. Господи, ну конечно, все это неправда! Как она может ненавидеть человека, который спас ее от неминуемой смерти? Просто она…

Девушка взглянула на Мэгги, униженно вобрала голову в плечи и закрыла лицо руками.

— Простите меня, я вовсе не это хотела сказать… — почти прошептала она.

Мэгги была счастлива выплеснуть нерастраченный материнский инстинкт на Ондайн и хлопотала без устали. Она принесла огромное белое полотенце и укутала девушку, тихонько что-то напевая.

— Все так и должно быть, моя дорогая! Молоденькие девушки частенько боятся мужчин перед… первой брачной ночью! Но тебе, золотце, бояться нечего. Граф, правда, иногда кажется бессердечным и твердым как кремень, — Мэгги улыбнулась, — но на самом деле он прекрасный человек, дорогая, думаю, самый лучший из мужчин.

Ондайн закрыла глаза и ощутила слабость в коленях. Пухлые руки Мэгги подхватили ее, окружили мягким кольцом и повлекли — к кровати.

— Вы… хорошо его знаете? — робко спросила Ондайн.

— Насколько это возможно. Он частенько здесь проезжает. Его величество просто обожает лорда Четхэма и посылает за ним, чуть только случается какая-нибудь заварушка. Поговаривают, что при дворе с нетерпением ожидали его женитьбы… Больно уж он приударял за женщинами… — Мэгги осеклась, почувствовав, что наболтала лишнего. — Да что там, все мужчины волокиты… — пробормотала она и, сердито фыркнув, добавила: — И хотя я всем сердцем люблю и почитаю нашего доброго короля Карла, но женщин он тоже порядочно распустил! Сплошные любовные приключения! Но забудьте об этом, моя дорогая! Уверяю, что граф Четхэм окружит вас почетом и будет носить на руках! Иначе зачем бы он Женился на вас, когда самые богатые и знатные леди королевства были к его услугам?

«Носить на руках!» — повторила про себя Ондайн, чувствуя дрожь в пальцах и трепеща всем телом. Неужели Мэгги не видит, что граф не испытывает к ней ни малейшего интереса? Неужели этот человек настолько ослепил ее?

Она выдавила покорную улыбку и поднялась, обернувшись полотенцем.

— Мэгги, а вам, случайно, не доводилось слышать ничего странного про моего господина?

— Странного?

Ондайн покраснела до корней волос.

— Ну, скажем… о каких-нибудь его не совсем обычных привычках?

Озадаченная вопросом, Мэгги некоторое время стояла как вкопанная. Наконец ее взлетевшие от удивления черные брови вернулись на прежнее место, и она с облегчением рассмеялась:

— Нет, голубка, ничего странного я не слышала. Известно, что граф довольно суров… Слава его оружия гремит повсюду. Он побывал во многих сражениях. Кроме того, он человек, имеющий собственное мнение. А что до отношений с прекрасным полом… Нет, никаких странностей за ним не замечали. — Она погрузилась на мгновение в какие-то свои мысли, а затем пожала плечами. — Он очень скрытный. Возможно, поэтому ни одна женщина и не может перед ним устоять. Но что бы ни говорили, доверься мне. Я многих повидала на своем веку: господа приходят и уходят; лорды и леди, короли и королевы — всем приходится путешествовать. И скажу, что редко встречала человека любезнее лорда Четхэма. Я никогда не видела, чтобы он срывал гнев на слугах или был жесток с животными. Он суров, но справедлив. Как посмотришь, с какой охотой и даже радостью работают на него слуги, сразу ясно, что их хозяин хоть и слывет строгим, но обходится со своими людьми хорошо! — Мэгги живо встала с постели: — А теперь давай посмотрим, что он для тебя купил?

Она принялась распаковывать огромный тюк, глухой удар которого, по всей видимости, и слышала Ондайн, когда в ее комнату вошел лорд Четхэм.

— Ах! Какая красота! — восхитилась Мэгги.

Ондайн натянуто улыбалась, наблюдая, как Мэгги достает шелковый шарф, затем нижнюю юбку из тонкого голубого льна.

Мэгги, продолжая восхищенно охать, вытащила лиф и верхнюю юбку из богатого венецианского бархата, за ней последовал узкий верхний жакет, обшитый галунами.

— Здесь даже пара прекрасных башмачков, — пробормотала Мэгги. — Трудно поверить, чтобы у мужчины достало вкуса подыскать такой модный наряд!

— Наверное, он часто делает покупки для своих любовниц, — горько заметила Ондайн, удивившись, что ее это так задевает. Разве у нее уже не было многочисленных тому доказательств? Лорд Четхэм никак не походил на человека, принявшего целибат. Но что-то внушало ей надежду, что-то скрывалось за его физической силой, за властным выражением глаз, за мужественностью черт. Она вспоминала особенность его движений, неожиданный юмор, чувственный изгиб губ, на которых играла улыбка в то время, как глаза вспыхивали золотым огнем.

— Поймите, дорогая, — сказала Мэгги озабоченно. — Мне бы не хотелось заставлять графа слишком долго дожидаться обеда. Он наверняка голоден.

Конечно, голоден! Ондайн снова захотелось закричать, но она лишь скромно потупила глаза. Она ведь и сама умирает от голода, так что нет смысла испытывать его терпение, если он собирается предложить ей поесть!

Ондайн заторопилась, роняя полотенце и на ходу бормоча благодарности, пока Мэгги помогала ей одеваться. Одежда, подобранная с превосходным вкусом, удивительно точно подошла по размеру. В эту минуту девушке было безразлично, чем придется отблагодарить лорда Четхэма, — она блаженствовала от безграничного счастья жить! Пусть даже это счастье досталось ей по непонятной прихоти графа.

— Ах голубка! Какая же ты красавица… Сказочная красавица! — заахала Мэгги, и ее яркие голубые глаза засветились от удовольствия. — Теперь я понимаю, почему лорд Четхэм забыл обо всем на свете! Нам осталось лишь причесаться. Я не стану закалывать твои волосы — ведь ты сегодня невеста, — только расчешу их получше. Ну вот, наконец я могу похвастаться своей работой!

Ондайн улыбалась, глядя на излучавшую доброжелательность Мэгги, и покусывала нижнюю губу. Нет, сегодня она не станет невестой. Когда-нибудь после она отблагодарит лорда Уорика Четхэма за великодушие, с которым он подарил ей жизнь. Конечно, он своими насмешками, как острым лезвием, ранил ее гордость и самолюбие, но она знала, что по гроб жизни обязана ему. Да, когда-нибудь…

Но не сегодня. Вечером она убежит в лес, где однажды в трудную минуту уже нашла пристанище. Она еще раз попытается испытать судьбу и сразиться с предателем, который стал причиной ее головокружительного падения. И кажется, ничто не сможет ей помешать. Кому придет в голову, что нищая бродяжка вздумает сбежать от благородного красавца, богатого, с блестящим положением при дворе?

Да, она сбежит, но только не перед обедом: Даже если бы все демоны ада собрались в зале таверны, и тогда она заторопилась бы вниз, чтобы утолить голод.

— Ах… золотко, моя дорогая! — Мэгги больше не обращалась к ней «моя госпожа», поскольку между женщинами установилась такая близость, что подобные слова показались бы смешными. Мэгги относилась к Ондайн как к дочери, как к маленькой девочке, нуждавшейся в заботах и ободрении.

Если бы она была и в самом деле простой голодной бродяжкой, которую Джек подобрал на улицах Лондона, то, ни минуты не сомневаясь, осталась бы у Мэгги, подумала Ондайн. Она бы работала не покладая рук, и добрая женщина никогда бы не усомнилась в ценности своего приобретения.

Но Ондайн не обыкновенная бродяжка; она преступница, чудом избежавшая тайбернского дерева, и у нее только одна цель — побег.

— Как жаль, что у меня нет для тебя зеркала! Но ты наверняка увидишь отражение своей красоты в глазах мужа, когда их взгляд коснется тебя. Иди… Теперь ты готова к встрече!

Однако Ондайн вовсе не чувствовала готовности. Ее пальцы дрожали, и она сжала их в кулаки, в отчаянии пытаясь отыскать причину своего страха. Ей не хотелось вновь встречать этот взгляд, от которого странный жар охватывал все ее тело.

— Сегодня жаркое выдалось на славу! — весело сообщила Мэгги. — Да еще молодая картошка с морковной подливкой…

От слов Мэгги у Ондайн слюнки потекли.

Хозяйка таверны толкнула дверь и заторопилась вниз, ведя девушку по длинному коридору. Они миновали общую комнату, где на полу валялось не меньше двух дюжин соломенных тюфяков, потом апартаменты для тех, кто побогаче.

Снова лестница. Стоя на верхней площадке, Ондайн услышала доносившиеся снизу голоса, в основном мужские. Мужчины смеялись, попивали эль и отдыхали после тяжелого трудового дня или длинного путешествия В тряской карете. Время от времени среди них раздавались более мягкий смех и женский голос.

— Тебе все равно придется спуститься, дорогая, если ты хочешь поесть! — подбодрила ее Мэгги.

Будто очнувшись ото сна, Ондайн кивнула и пошла вниз по лестнице, но замедлила шаг, увидев Уорика, который нетерпеливой походкой прохаживался туда и обратно по комнате. Он остановился спиной к ней, затем медленно обернулся, как будто шестым ЧУВСТВОМ почуял ее присутствие.

Она замерла, а ее сердце бешено застучало. Даже издали он казался очень высоким. На нем была темно-фиолетовая шляпа, которая делала его еще выше, а низко спускавшиеся на лоб поля придавали ему сходство с пиратом. Ондайн заметила, как обманчивы его стройность и тонкость: на редкость широкие плечи, мощная спина, сужавшаяся книзу, ноги с напружиненными мускулами под толстой материей штанов, модно стянутых под коленями. Он распахнул сюртук, и белая рубашка казалась ослепительной по контрасту с темной бронзой его лица.

Граф повелительно махнул рукой в ее сторону, и Ондайн сошла вниз. Он сжал ее руку, и оробевшая девушка не в силах была отвести от него глаз.

Граф долго и внимательно смотрел на нее. Хитрая улыбка появилась в уголке его губ, а в глазах — легкая насмешливость. Его взгляд, проникновенный и горячий, как солнечный луч, неторопливо и бесстыдно скользил от ее лица к груди, слегка прикрытой бутонами роз над открытым вырезом лифа, по губам, по выступающим соскам.

И снова под взглядом этих золотых иссушающих глаз ей почудилось, что ее кровь закипает и рвется наружу, а тело слабеет.

— Ну что ж, ты годишься, — прошептал он. Его дыхание коснулось ее шеи и уха, и ее бросило в дрожь.

Она нервно сглотнула и, взяв себя в руки, холодно спросила:

— Гожусь для чего, мой господин? Уорик рассмеялся:

— Чтобы быть моей женой. Для чего же еще?

Глава 3

Их стол стоял около самой стены. Он сел напротив. Теперь даже его присутствие вызывало у нее сердцебиение. Сбежать из-за стола не удастся. Стоит ей подняться, и он просто перекроет дорогу.

Увидев еду, Ондайн почувствовала страшный голод. Нет, сейчас она никуда не побежит. Она потянулась за хлебом и в изумлении подняла глаза, когда Уорик остановил ее руку.

— Никто у тебя ничего не отнимет, — пообещал он мягким голосом. — Не ешь слишком быстро, иначе заболеешь.

Уорик наполнил элем бокалы, надломил хлеб и протянул ей кусок. Ондайн смотрела на него в упор. Граф улыбнулся и откинулся на спинку стула, небрежно закинув одну ногу на скамью и поигрывая рукой, переброшенной через колено.

— Я же не запрещаю тебе есть, — сказал он, по-видимому, развлекаясь.

Девушка настороженно следила за ним глазами, вцепившись зубами в хлеб. Похоже, он догадывался, какое возбуждающее действие оказывал на нее, и ему это явно нравилось. Его почти дружелюбная улыбка открывала белые зубы, поблескивавшие в пламени свечей. На какое-то мгновение он показался демоном-искусителем, знающим наверняка, как обольстить женщину, и ее в том числе, и получающим величайшее наслаждение от своего знания.

— А где же Джек? — спросила Ондайн, откусывая хлеб.

— Он мой слуга, а не собственность. Его свободное время — это его время.

Ондайн хотела проявить деликатность и лишь пригубить эль, но, истомленная жаждой, в несколько глотков наполовину осушила бокал. Слегка удивившись, лорд Четхэм наполнил его снова.

Расслабляющая теплота эля разлилась в ней, но она вздохнула и решила платить презрением за презрение.

— Значит, вы считаете, что слуга не принадлежит вам, сэр?

— Человек не может быть собственностью. Только глупцы думают иначе.

— В таком случае и жена не является собственностью мужа?!

— Это совсем другое дело!

— Неужели?

— Смею надеяться, — неторопливо отозвался он, поигрывая оборкой рубашки. Свечи разгорелись, и в комнате сделалось довольно жарко. — Да позволено будет мне так считать. Жена, как вы и сами знаете, дает обет верности.

— Но ведь и слуги хороши только тогда, когда верны.

— Разумеется, но слуга, сделавший свою работу, более ничем не связан.

— А жена?

— Жена никогда не бывает свободна от… обязанностей, не правда ли?

— Смотря какие это обязанности, — холодно парировала Ондайн.

— Я бы сказал, необременительные. То, что одни выполняют из чувства долга, настолько воодушевляет других, что они называют это наслаждением.

«Куда он клонит?» — подумала она и пожалела, что поторопилась с элем. По спине у нее забегали мурашки. Ведь это она его жена, но он говорит так, будто подразумевает кого-то другого. Дрожащими пальцами девушка взяла еще кусок хлеба, пытаясь выглядеть равнодушной, но хлеб потерял вкус и застревал в горле.

— То, что принадлежит одному, может принадлежать любому другому, вы согласны? — простодушно спросила она. Какой тайный смысл заключался в их словесной игре? Все равно ей не хватит времени, чтобы до него докопаться!

Лорд Четхэм вдруг утомленно вздохнул, выпрямился и допил эль.

— Наверное, нужно рассказать тебе кое-что о поместье. Впереди целая ночь пути, и если мы поторопимся, то доберемся до Северной Ламбрии к рассвету следующего дня.

Подошел мальчик с подносами, доверху наполненными мясом и молодой картошкой. Уорик отпустил его, решив сам проследить за тем, чтобы оловянная тарелка Ондайн не пустовала, но при этом соблюсти осторожность. Он засмеялся, глядя на выражение ее лица, и напомнил:

. — Я не стану морить тебя голодом, девочка. Просто ты слишком долго не наедалась досыта, и мне не хочется возиться с возможными последствиями!

С какими еще последствиями?!

Сам-то он, кажется, и вовсе не собирался есть, а снова откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, продолжал:

— Управляет хозяйством Матильда — с этим сложностей не возникнет. Если что — спрашивай меня. Со слугами познакомишься, а Джека ты уже знаешь. За аренду земли и конюшню отвечает Клинтон. Кроме того, в поместье живет мой брат Юстин. Время от времени вы будете встречаться. .

Какой чудесный ростбиф! Настоящий праздник! Ондайн так Увлеклась обедом, что не слишком обращала внимание на его слова.

— Да в конце концов они и не имели для нее никакого значения.

Занятая едой, она совсем не слушала Уорика, пока он, взбешенный полным отсутствием интереса, не выхватил тарелку у нее из-под носа.

Девушка посмотрела ему в глаза. Ее радость померкла перед читавшейся в них издевкой. Она замерла в испуге, ощущая, как кипит в нем яростная злоба. У нее пересохло во рту. Бежать некуда. Он поймает ее, прежде чем она выйдет из-за стола.

— Слушай меня! — зарычал Уорик. — Тебе нужно выучить роль, моя дорогая «висельная» невеста, и я был бы очень благодарен за минимальное усилие с твоей стороны.

Ондайн увидела, как над белым воротничком рубашки на его шее запульсировала вена. Девушка заморгала и энергично закивала головой, а про себя удивилась, каким разным мог быть этот мужчина. Очаровательный соблазнитель, непреклонный повелитель, чувствительный джентльмен, который понимающе пожал ей руку, уводя от тайбернского дерева… Каково истинное лицо, скрывающееся за этими масками?

Уорик раздраженно повторил:

— Юстин — мой брат. Клинтон — управляющий поместьем. Матильда — экономка. Она хорошо знает свое дело, и если ты будешь ее слушаться и следовать ее указаниям, то без труда сумеешь вести себя как настоящая титулованная особа. Все они давно живут с Четхэмами; и Четхэм — их родной дом так же, как и мой. На первый взгляд может показаться, что я управляю землей и поместьем единолично, но на самом деле мы живем в полном согласии. И я не выношу жестокости. Тебе ясно?

Ондайн не терпелось заполучить обратно свою тарелку. Вот бы взглянуть на выражение его лица, если бы он узнал, что она владела имением куда более высокого ранга, чем его поместье где-то в глухом краю. Интересно, за кого он ее принимает?

Ондайн изобразила невинность во взгляде.

— Дорогой лорд Четхэм! Я постараюсь сделать все возможное, чтобы удержаться от применения общераспространенных мер наказания и не пороть ваших слуг. Я правильно поняла ваши пожелания?

Он с недовольным видом отодвинулся от нее.

— Да, правильно, мадам, и еще: научитесь придерживать язык!

Они долго испытывали друг друга взглядами. Ондайн потупилась первой. Она оправила оборки на платье и признала правоту графа хотя бы в одном: ей хватило совсем немного еды, чтобы насытиться. Теперь надо показаться робкой и уступчивой и не вызывать подозрений.

— Искренне прошу простить меня, — сказала она застенчиво.

— Ну что ж, ничто не мешает мне поверить в вашу искренность, — ответил граф непривычно мягким голосом.

Девушка испытующе посмотрела на него и перевела разговор на другую тему:

— Когда я стояла под тайбернским деревом, Джек обмолвился, что, может быть, я выхожу замуж за чудовище. Неужели вы чудовище, милорд Четхэм?

Он скрипнул зубами и глотнул эля.

— Чудовище нарисовано на моем оружии, вот и все.

— Умоляю, расскажите, какое оно?

Он без интереса посмотрел на нее и сухо пояснил:

— Что-то вроде дракона. Мифическое животное. Говорят, однажды один из таких зверей прибрел из лесов, чтобы защитить саксов от норманнов… и роялистов — от своры Кромвеля. Живьем я пока видел только одного — самого себя, остальные — на картинах и в сказках.

Ондайн грустно улыбнулась, оценив очарование его усмешки. Сытая, умытая, в новом платье, с мыслями о предстоящей свободе, теперь она с удовольствием болтала, стараясь вызвать доверие и усыпить бдительность лорда Четхэма.

— Значит, вы становитесь чудовищем, когда беретесь за оружие? Он слегка наклонил голову и приподнял бровь.

— Мы становимся теми, за кого нас принимают, не правда ли?

— Да, вроде того. Значит, все вас принимают за чудовище?

— Как я могу судить за всех?

Она допила бокал и, лениво поигрывая им, принялась внимательно изучать Уорика, будто нашла новый повод для раздумья.

— Ах, мой лорд Четхэм, мне кажется, я знаю, когда вы становитесь чудовищем.

— Неужели? Но тогда вам должно быть известно, что в этих случаях чудовище легко приручить. И кстати, моя дорогая госпожа, меня нарекли при рождении Уориком. Так что по возможности зовите меня по имени.

Вдруг он потянулся через стол, как будто случайно задел ее грудь и поймал пальцами ее локон. Ондайн вспыхнула. У нее перехватило дыхание от негодования и одновременно чувства беспомощности. Он, казалось, не замечал ее состояния.

— Ты и в самом деле очень красива, — задумчиво произнес Уорик, как будто смакуя эту мысль, — для простолюдинки.

Рассердившись, она вырвала из его руки прядь и отодвинулась подальше к стене.

— Значит, простые люди, по-вашему, отвратительны, лорд Четхэм?

Уорик вздохнул, почувствовав усталость от ее беспокойного поведения.

— Да нет, я не хотел тебя обидеть. Просто ты очень хороша собой, гораздо красивее многих общепризнанных красавиц.

В другое время он мог бы не торопясь развлекаться ее присутствием, но сейчас ее общество стало утомлять Уорика.

— Ты поела?

— Да…

— Мы должны показаться на людях идеальной парой. Молва летит быстро, и ты появилась за этим столом уже как моя невеста, дама, которая должна убедить всех, что идеально подходит на роль хозяйки поместья. Пойдем, нет нужды оставаться здесь дольше. Я устал. Да и ты, наверное, предпочтешь удобную и чистую постель этому шуму.

Постель!..

Новый приступ тревоги вызвал у нее головокружение и слабую дрожь в ногах. Кто он — зверь, насильник или благородный человек? У нее не осталось времени разбираться в этом. Пришел час пустить в ход все свое очарование, чтобы снова стать свободной и… мстительной.

— Так ли необходимо соблюдать видимость? — пробормотала она запинаясь.

— Да, особенно это касается вас, миледи.

— Зачем же вы тогда женились на мне, нищей браконьерше? Только, пожалуйста, не говорите, что у вас не было выбора! Наверняка дюжина невест, гораздо лучше меня, ждали вашего предложения!

— Дюжина? Но мужчине позволительно иметь всего только одну, миледи, — наигранно удивился Уорик. — Я просто устал от того, что все хотели меня женить. И чтобы не вешать себе на шею капризную княгиню, я выбрал вас. Невеста-висельница, мадам, больше отвечает моим вкусам. Да и вы остались живы! Теперь я спокоен и намерен вести тот образ жизни, который мне по душе. Такой ответ вас удовлетворяет? — холодно спросил он.

— Вполне, если он искренен.

Ондайн взмахнула ресницами и опустила глаза, почувствовав укор совести. Ведь этот мужчина спас ей жизнь, вернул человеческий облик, досыта накормил! И когда-нибудь она отблагодарит его за доброту!

— Моя госпожа, мы можем идти?

Ее губы дрожали, когда она подняла на него взгляд.

— Дорогой лорд Четхэм, я прошу вас предоставить меня самой себе на несколько минут.

— Что такое? — Он скрестил на груди руки и посмотрел на нее с нетерпением.

Ее щеки покраснели как маков цвет, и она с усилием повторила просьбу:

— Нельзя ли немножко повременить? Я… мне нужно прийти в себя…

— В этом нет надобности, особенно если учесть… — резко перебил Уорик, но она не позволила ему закончить фразу. Перегнувшись через стол, она нежно дотронулась пальчиками до его руки с выражением полнейшей покорности и невинности, на какую только была способна.

— Умоляю вас!

Он стряхнул ее руку чуть ли не с отвращением.

— Поступайте как знаете. Мне все равно.

Ондайн любезно улыбнулась, грациозно поклонилась и выждала, пока успокоится дрожь в коленях; затем поспешно встала со скамьи и, чуть дыша, прошла мимо него, направившись через зал к лестнице. В зале по-прежнему раздавались голоса и смех. Все звуки слились для Ондайн в единый гул. Она взбежала по лестнице, думая только о том, следит ли Уорик за ее передвижениями.

Он сидел за столом нахмурившись и смотрел ей вслед. Эта девушка поражала его, разрушая все его представления об идеальной женщине: она была ошеломляюще красива. Ни у кого не возникнет сомнений в причине его выбора; никому не придет в голову интересоваться ее прошлым.

Все еще хмурясь, он подлил себе в стакан эля. Но характер! Огонь! Он-то ожидал униженности и признательности, надеялся, что она будет ловить каждое его слово и примет образ жизни, который он ей предложил, не просто с охотой, но с величайшей благодарностью.

Уорик откинулся назад, сделал большой глоток и слегка ухмыльнулся. Она явно ждала, что он потребует исполнения супружеских обязанностей; и он не мог побороть искушения посмеяться над ней.

Его улыбка потускнела. Было бы милосерднее открыто сказать, что он и пальцем к ней не притронется. Никогда! Во-первых, ему не хотелось пользоваться преимуществами своего положения, а во-вторых, он считал ее свободной от каких бы то ни было обязательств и уважал ее право жить так, как она привыкла.

Уорик сжал стакан и поставил его на стол с такой силой, что чуть не разбил. Нет, он ничего этого ей не скажет пока. Он беспокойно обвел глазами комнату.

Й кроме того…

Воспоминание о ее пленительных глазах, голубых и глубоких, будоражило его. А ее запах, напоминавший сладкое благоухание цветущих роз! А бархатное прикосновение ее локона, который он зажал в руке! А прекрасные волосы, темно-каштановые, когда она находилась в тени, и светлые, с блестящими прядями, когда на них падал луч света!

Он слегка улыбнулся. Ему пришлась по сердцу даже ее строптивость, которой она прикрывалась наподобие щита.

Да, она как будто была рождена управлять поместьем. И, видит Бог, она достойна свободы.

Уорик неожиданно напрягся, как будто ему грозила опасность. Его мысли о девушке потекли в другом направлении. Он припомнил, каким вызывающим высокомерием были исполнены черты прекрасного лица, когда он пристально осматривал ее после купания. Какой безудержный темперамент! Какая безмерная гордость! Нет, ее нельзя упрекнуть в неблагодарности за спасенную жизнь. Просто она не желала расплачиваться любой ценой.

Она совсем не боялась его, но казалась настороженной и подозрительной. В зависимости от настроения она могла не мигая уставиться на него или взмахивать ресницами с очаровательной легкостью прирожденной кокетки.

— Черт побери! — вдруг выругался он и в ярости стиснул зубы. Она же сделала из него идиота, разыграла самым откровенным образом.

Красавице удалось сбежать от чудовища.

Продолжая чертыхаться, лорд Четхэм взлетел по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

Ондайн степенно вышла из обеденного зала, поднялась наверх и под покровом наступившей темноты пробежала через общие комнаты и дорогие апартаменты, дальше, мимо двери спальни, где совсем недавно принимала ванну и поменяла разорванные тряпки на дорогие одежды.

На лестнице она замедлила шаг и глубоко вздохнула. Она припомнила, что дверь из кухни ведет на задний двор. Теперь ей пригодилась хитрость, которой она научилась, странствуя в лесу: в нужный момент не нестись стрелой, а затаиться и внимательно слушать.

У двери никого не было. Убедившись в этом еще раз, девушка ринулась вниз по черной лестнице. В переполненной таверне шумел народ, все столы были заняты, слуги едва успевали поворачиваться, больше всех хлопотала сама Мэгги. Никто не заметил проскользнувшей мимо Ондайн, а если и заметил, то кому придет в голову, что «висельная» невеста знатного лорда задумала побег?

Дверь не поддавалась. Ондайн прикусила губу, борясь с паникой, волнами накатывавшей на нее. В безумном отчаянии она всем телом навалилась на дверь и едва удержалась от крика, когда та неожиданно распахнулась.

Собираясь с силами, Ондайн привалилась к косяку и перевела дыхание. Девушка всмотрелась в темноту. За грязным двором, за загончиками для скота и птицы, за вспаханным полем темнел лес, холодно шумевший в ночи. Ее сердце сжалось, когда, оценив расстояние, она осознала, что до него гораздо дальше, чем казалось днем. Пешком, в изящных туфельках, подаренных ее странным мужем, ей понадобится целая вечность, чтобы добраться до лесного убежища, которое природа давала всем страждущим.

«Думай! Скорее! — подгоняла она себя. — Не для того ты сбежала от дюжины королевских стражников и шерифов, чтобы один-единственный человек поверг тебя в отчаяние и безумие».

Повинуясь безошибочному инстинкту, Ондайн поняла, что нет иного способа бежать, кроме как украв одну из упряжных лошадей лорда Четхэма. На муки совести у нее не осталось времени. Сначала она отомстит своим обидчикам и предателям ее бедного отца, а потом уже воздаст должное графу Северной Ламбрии за дарованную ей жизнь и расплатится за украденную лошадь.

Решив так, Ондайн побежала к конюшне, молясь, чтобы никого не оказалось поблизости. Ворота были открыты, высоко под потолком слабо мерцал фонарик. Переступив порог, девушка прижалась к деревянной стене и подождала, пока глаза привыкнут к полутьме. В конюшне было чисто; на земле щедро разбросана солома, на крюках развешаны сбруя, удила, уздечки и седла. Лошади били копытами в стойлах за низкими перегородками.

Теперь нужно найти одну из лошадей ее мужа… Любой другой счел бы ее воровкой, но не этот странный человек, женившийся на ней.

Дважды приговоренная к смерти, она не имеет права на ошибку. Конечно, схватить ее им все равно не удастся, но Ондайн жгло позорное клеймо предательницы, леденил ужас при мысли о неотвратимом топоре палача и подавляло воспоминание о шершавой веревке на шее.

Она вдруг вспомнила убийственный взгляд Уорика, когда он за что-то рассердился на нее, и подумала, что скорее согласится предстать перед законом, чем снова встретиться с этим человеком. От этой мысли ее опять бросило в дрожь, и она перешла к решительным действиям: сначала внимательно осмотрела вход и убедилась, что поблизости никого нет, затем осторожно направилась к стойлам в поисках подходящего жеребца. Наконец она остановилась перед одной из лошадей. Кажется, это то, что нужно! Массивное животное с широкой и сильной грудной клеткой, гладкими мускулами и стройными ногами.

— Ну вот! Ты замечательный парень! Все хорошо! — приговаривала Ондайн, приближаясь к коню сбоку, чтобы тот ненароком не лягнул ее, осторожно протянула руку и похлопала по мягкой попоне. Животное зафыркало, недоверчиво скосив большие темные глаза. Ондайн дотронулась до теплой бархатной ноздри и ласково потерла ее. — Ты просто замечательный, ведь так? — осмелела она, не встретив явного отпора. — Сейчас мы с тобой поедем покататься. Не возражаешь?

Ондайн сдернула недоуздок с крюка, торчавшего из стены, и вывела лошадь на середину конюшни. Затем перекинула поводья через голову животного, шепотом выругавшись, подобрала широкие, путающиеся в ногах юбки и подтянулась на стременах. Лошадь не противилась и стояла смирно.

— А теперь, парень, — прошептала она, — нам нужно выехать отсюда как можно тише, а потом лететь быстрее ветра.

Лошадь послушно зацокала к двери, как вдруг впереди промелькнула чья-то тень. В тусклом свете фонаря Ондайн разглядела у выхода фигуру высокого и дюжего мужчины, который стоял, расставив ноги и уперев руки в бока.

— И куда же это, мадам, вы собрались «лететь быстрее ветра»? Сквозь сердечный тон вопроса пробивался леденящий душу гнев, сдерживаемый колоссальным усилием воли. Мужчина шагнул вперед. Пламя высветило его лицо: сжатые скулы, поигрывающие желваки, насмешливое выражение. Его потемневшие глаза, казалось, поглощали отблеск фонаря и светились сами по себе слабым золотым светом. Он улыбался и с любопытством поглядывал на девушку, приближаясь к ней небрежной походкой, словно и в самом деле пришел только затем, чтобы осведомиться о ее дальнейших планах. Он покачивал головой, рыжевато-коричневая дуга брови приподнялась в насмешливом изумлении. Но она видела, как под добротным белым полотном его рубашки перекатываются напряженные мускулы. Сжатые в кулаки руки подрагивали от сдерживаемого желания нанести внезапный удар.

На раздумья времени не оставалось! При виде Уорика у Ондайн оборвалось сердце. Обезумев от охватившей ее паники, она изо всех сил ударила пятками по бокам лошади, мечтая только об одном — умчаться прочь. Она истошно закричала, пытаясь управиться с лошадью, когда Уорик молниеносно выбросил вперед руку и схватил узду. Лошадь с громким ржанием поднялась на дыбы. Ондайн не удержалась в седле и рухнула на солому, молясь, чтобы тяжелые копыта не придавили ее.

Все обошлось. Девушка открыла глаза. Лошадь стояла рядом с хозяином, подрагивая боками, а Уорик шепотом успокаивал ее. Ондайн с трудом поднялась на ноги, нервное возбуждение подталкивало ее бежать.

Он по-прежнему загораживал путь — путь к долгожданной свободе — и, не двигаясь, не произнося ни слова, смотрел на нее так долго, что продлись эта пытка еще минуту, и она закричала и забилась бы в судорогах. Но Уорик заговорил спокойно и доброжелательно:

— Не будете ли вы так любезны вернуть Вика в стойло? — Он похлопал по лоснящейся шее животного, глядя на него с обожанием. — Отличная ездовая лошадь теперь редкость, моя леди. А я сегодня чуть было ее не лишился.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Ондайн, уверенная, что не сможет даже пошевельнуться под прицелом сверкающих глаз Уорика, опасливо взяла поводья, стараясь не задеть его случайным движением. С трудом передвигая будто налитые свинцом ноги, она отвела лошадь в стойло и привязала ее трясущимися руками. Затаив дыхание, она почувствовала, как Уорик неслышно прошел мимо нее и встал позади лошади. Туловище животного скрывало его, так что девушка видела только широко расставленные, как будто вросшие в землю ноги.

Ее сознание лихорадочно заработало. Уорик теперь стоял слева, и путь к двери оказался свободным. Снаружи доносился сладостный аромат ночи. Ондайн сделала вид, что возится с веревкой, и вдруг бросилась бежать, вложив всю свою волю к жизни и остаток сил в безумный рывок. Она с таким отчаянием рванулась вперед, будто хотела птицей взмыть в облака. На долю секунды ей в самом деле показалось, что она оторвалась от земли и под ней — воздух, но в следующий момент она упала вниз и, ударившись о землю, потеряла сознание.

Падение было ужасным. Ондайн очнулась на земляном полу конюшни. Голова гудела. Девушка закрыла глаза, борясь с болью и превозмогая головокружение. Итак, побег не. удался!

Почувствовав, что зажата в крепкие, жаркие тиски и придавлена страшной тяжестью, она вскрикнула и попыталась высвободиться. Но ее рот грубо закрыла рука Уорика, а сам он, навалившись всем телом, прижимал ее к полу.

— Вы что, мадам, действительно решили сделать из меня чудовище? — спросил он хриплым разгневанным шепотом и с отвращением отнял руку от ее лица, уверенный, что девушка не посмеет больше кричать и сопротивляться.

И не ошибся. Ошеломленная, Ондайн в ответ только молча поводила глазами, слишком хорошо осознавая свою беспомощность. Она чувствовала под собой твердый холодный пол, горячие бедра, стискивавшие ее, и легкий запах его тела, чистый, как ночной воздух, но с угрожающим мужским оттенком, от которого ее тело безнадежно слабело. «Что он теперь со мной сделает?» — подумала она в отчаянии.

Уорик снова склонился над ней и вдруг выкрикнул:

— Неблагодарная!

Сжав кулак, он занес руку. Девушка инстинктивно закрыла глаза, ожидая удара. Но удара не последовало. Лорд Четхэм изо всех сил ударил рукой о землю слева от ее головы и вскочил на ноги.

— Вставай, — холодно сказал он, но Ондайн не могла пошевелиться. Тогда он, проклиная все на свете, подошел к ней, схватил за плечо и приподнял, пытаясь поставить на ноги.

— Оказывается, я спас не только браконьершу, но и воровку, и один Бог знает кого еще! Пожалуйста, скажите, моя дорогая, — съязвил он, с силой впившись пальцами ей в предплечье, — в чем же я так провинился перед вами, что вы решили променять мое общество на общество голодных и грязных голодранцев?

Ондайн боялась поднять глаза. Упираясь изо всех сил, она смотрела на руку, цепко державшую ее, и гадала, останутся ли целы ее кости да и она сама.

Неожиданно он разжал пальцы, и, потеряв равновесие, Ондайн отлетела назад к стене.

— Господи, что же мне с тобой делать? — пробормотал Уорик. Ей хватило и доли секунды, чтобы прийти в себя. Теперь она стояла, упершись руками в деревянную стену, снова готовая к борьбе.

— Мне ровным счетом наплевать, что вы собираетесь со мной делать! — страстно выкрикнула она. — Я уже испытала слишком многое, и выбор у вас небогатый! — Ондайн захлебнулась от негодования. — Что может сравниться с Ньюгейтом, с побегом, с голодом, с убийством…

Голос ее оборвался, и она зарыдала. Но гордость — единственный источник, поддерживавший ее силы, — взяла свое: девушка подняла голову и встретила полный любопытства взгляд прищуренных глаз. С отчаянием, придававшим ее голосу какое-то запредельное равнодушие, она добавила:

— Вы можете меня избить, высечь, повесить… Мне все равно.

Он шагнул вперед, и Ондайн тут же пожалела о своей опрометчивости, подумав, что он готов привести в исполнение одно или сразу все ее предложения.

Уорик сжал ее локоть, но на этот раз прикосновение его пальцев не напоминало стальной зажим.

— Если вы находите голод столь привлекательным, моя госпожа, — произнес он с сарказмом, — я приношу извинения за то, что предложил вам пообедать. И коль скоро вам не удалось сбежать, умоляю вас навсегда расстаться с этой мыслью. А теперь я устал, и давайте на этом закончим.

Чувствуя, как бешено колотится ее сердце, Ондайн последовала за ним. Они пересекли двор и подошли к черному ходу. Уорик открыл дверь и наклоном головы предложил девушке войти. Ондайн повиновалась, но замерла от ужаса, когда он обнял ее за талию, подталкивая вверх по лестнице. Не оборачиваясь, она попыталась возразить:

— Но, мой господин…

— Идите, моя госпожа.

Превозмогая слабость, она закрыла глаза и вспомнила, как стояла перед виселицей и страстно желала выйти замуж за первого встречного, прекрасно осознавая, что мужчины, как правило, спят в одной постели со своими женами. Ее мужем мог оказаться старик, урод, толстяк — кто угодно, но в тот момент она рассчитывала на побег.

Теперь она спасена. Ее муж не стар, не безобразен, не толст, а восхитительный запах его тела напоминает свежий ночной ветер… И сбежать ей не удалось.

Она представила его обнаженным и закусила губу, обещая себе не кричать, как бы неистова ни была его страсть и какую бы боль он ей ни причинил. Но сможет ли она, не сопротивляясь, выдержать все это? Не захочет ли выцарапать ему глаза? А если он окажется холодным и грубым, беспощадным и отталкивающим? Будет ли он целовать ее? Не оставит ли на теле синяков?

— Идите вперед, моя госпожа!

На подкашивающихся ногах она поднималась по лестнице. Дойдя до порога своей комнаты, Ондайн остановилась — силы оставили ее.

Уорик втолкнул девушку внутрь и крепко запер за собой дверь на задвижку. Ондайн в волнении бросилась к окну, с ужасом наблюдая за передвижениями Четхэма, готовая в любой момент закричать.

Тем временем Уорик присел на кровать и сбросил ботинки, не обращая на нее ни малейшего внимания. Затем он поднялся, снял белую рубашку и бросил на край постели. Сердце Ондайн подпрыгнуло и провалилось куда-то в бездну, когда она увидела его обнаженный торс. Впечатление изящности, которое Уорик производил в своей щегольской одежде, оказалось совершенно обманчивым. На самом деле он обладал фигурой воина, человека, привыкшего носить тяжелое вооружение. Великолепные мощные мускулы перекатывались под кожей. Тонкой была лишь талия.

Ондайн неотрывно смотрела на гладкую и сильную спину, освещенную лунным светом. Он неожиданно обернулся и, должно быть, заметил выражение ее лица, потому что хитро улыбнулся, встал и подошел к ней. Она отпрянула, но отступать было некуда. Он остановился и нащупал ленты на платье, проведя пальцем по ложбинке между грудями.

— Ты, наверное, совсем измучилась, — произнес он хрипловатым и соблазнительным голосом, затем с улыбкой приподнял края юбки.

Ондайн протестующе вскрикнула и прижала руки к груди, пытаясь защититься. Не обращая внимания на ее протесты, он быстрыми и ловкими движениями снял с нее юбку и лиф. Девушка пыталась увернуться от рук, прикасавшихся к ней. От его прикосновений исходила неистовая, грубая мужская сила, пугающая и волнующая одновременно…

Оставшись в одной нижней рубашке, она смиренно приготовилась покориться неизбежности и молилась лишь о том, чтобы смягчить его холодность, безжалостность и злость.

— Пожалуйста… я…

Она стыдилась своей наготы и казалась самой себе несчастной и беззащитной. Уорик насмешливо посмотрел на нее, отступил назад» и поклонился, криво улыбнувшись:

— Мадам, ваша девственность мне не нужна. Распоряжайтесь ею, как сочтете нужным. Я хочу от вас только одного: вы должны исправно играть роль графини — роль, для которой вы на удивление хорошо подходите. Разумеется, вам придется немного потрудиться. Спокойной ночи.

Он отвернулся, подошел к кровати и устало бросился на нее. Ондайн ничего не понимала. С ее губ сорвался безумный вопрос:

— И это… все? Вы больше ничего от меня не хотите?

— Ничего, мадам. Вы — женщина, которую я хотел бы потревожить в самую последнюю очередь, — ответил он равнодушно.

Она не верила собственным ушам и не двигаясь стояла у окна. Уорик беспокойно заворочался:

— Ради Бога, нельзя ли мне хоть теперь немножко поспать? Ондайн шагнула вперед и, растерявшись, задала совсем уж глупый вопрос:

— Вы хотите, чтобы я… спала в постели?

— В постели, на полу!.. На потолке, если угодно. Только оставьте меня в покое.

«Что он задумал?» — спрашивала себя девушка, не в состоянии объяснить такой поворот событий. Она робко подошла к постели и села на краешек. Уорик лежал к ней спиной. Ондайн настороженно прилегла, готовая вскочить при его малейшем движении.

Он не двигался. Дыхание его стало глубоким и ровным.

Лежа в темноте с открытыми глазами, она не решалась устроиться поудобнее на широкой постели и напряженно прислушивалась к каждому звуку.

Вдруг кровать заскрипела. Ондайн похолодела. Прошла минута, прежде чем она отважилась повернуть голову. Уорик по-прежнему лежал на своей половине, спиной к ней. Она поневоле задумалась над странностями этого необыкновенного человека, редкостной красоты и силы… Он поражал воображение не только манерами, но и загадочными поступками.

Ондайн закрыла глаза. Женившись на ней, он спас ее от смерти… и при этом ничего не желал взамен. Конечно, она сыграет роль его жены, графини, и так хорошо, что наверняка его удивит. Да, она сыграет эту роль и со временем отыщет способ отблагодарить его за покровительство. Она улыбнулась. Он поможет ей, сам того не подозревая…

Глава 4

Уорик проснулся от падавших ему на лицо солнечных лучей и пожалел, что вечером позабыл закрыть ставни. Он, зевнув, загородил ладонью глаза и попытался припомнить, кто эта женщина, лежавшая рядом.

Он повернулся на бок, к ней лицом. Ондайн свернулась клубочком на самом дальнем краю. Уорик свесил ноги с постели, пробежал пальцами по волосам, встал и осторожно обошел кровать. Она спала.

Уорик хотел отойти, но понял, что не может оторвать от нее глаз. Солнечные лучи танцевали огненный танец на волосах, благоухавших, как розовый куст, бросали замысловатые пятна на белоснежное постельное белье, играли на ее лице глубокими и богатыми цветами, подчеркивая его несравненную красоту. Она дышала ровно и почти неслышно, слегка приоткрыв губы. Он залюбовался их изысканным рисунком, полной нижней губой, выдававшей глубокую скрытую чувственность. Высокие и прекрасные скулы покрывал нежный розовый румянец; изящная линия бровей будила воображение. Он покачал головой и что-то пробормотал. Конечно, он не случайно обратил на нее внимание, когда ее везли в повозке, но тогда он не заметил эту совершенную красоту. Пожалуй, она была немного высоковата, но прекрасно сложена, с длинным и гибким телом. Твердые и высокие груди торчали под облегающей рубашкой, полные и круглые, они возбуждали страсть, а бордовые соски в темно-коричневом обрамлении как будто молили о мужской ласке…

Уорик нахмурился. Он вовсе не собирался влюбляться в ершистую маленькую воровку.

Он посмотрел в окно, решил, что еще довольно рано, и в одних чулках вышел за дверь. Потоптавшись на лестничной площадке, граф крикнул вниз Мэгги, чтобы принесли горячую воду для мытья и завтрак.

Через несколько минут в комнату вошел слуга с корытом и водой, а веселая Мэгги принесла поднос с едой. Ондайн спала. Уорик пожалел будить ее, хотя твердо решил больше не думать о ней, не восхищаться ею и тем более не желать ее.

Он снял чулки и панталоны и забрался в корыто, морщась от пара. Откинувшись назад, он закрыл глаза и принялся размышлять над тем, поможет ли его брак вывести на свет Божий убийцу Женевьевы.

Его раздумья прервал стон, донесшийся с кровати. Конечно, это Ондайн. Ее сон больше не казался мирным. Она крутилась волчком, путаясь в простынях, и как будто с кем-то боролась. До него донеслось ее сбивчивое бормотание:

— Господи, ты убил его! Ох Боже правый! Нет! Нет! Я никогда не прощу тебя! Предатель! Чудовище! Лучше мне умереть!

Озабоченный и смущенный, Уорик вылез из воды, подхватил с пола полотенце и, обмотав им бедра, заторопился к девушке. Он присел на постель и слегка потряс ее за плечо. От его прикосновения она впала в ярость.

— Нет! Нет! Убийца! Твои руки в крови! Нет! Я отомщу тебе…

— Девочка! — Он потряс ее настойчивее и не успел увернуться, когда она, взмахнув рукой, угодила ему в челюсть.

От удивления он выпустил ее, потирая пострадавшую щеку, затем обнял обеими руками и прижал к груди.

— Девочка! Ради Бога, скажи, с кем ты дерешься? Это я, твой… муж! Голова Ондайн запрокинулась, и она открыла глаза, огромные, лучезарно-голубые, как море в летний солнечный день.

— Ах! — вздохнула девушка. Он улыбнулся и мягко сказал:

— Тебе что-то приснилось.

— Да? Извините… — Она замолчала, заметив необычные обстоятельства своего пробуждения. Он — со стекающими по телу струйками воды и облаченный в одно только полотенце и она — в его объятиях, мокрая, с полуобнаженной грудью. Тревога промелькнула в ее глазах, прежде чем она успела ее скрыть, а Уорик невольно расхохотался:

— Прошу прощения, если мой вид выводит вас из равновесия. Хотя, моя госпожа, именно вы вытащили меня из воды.

Ондайн окинула взглядом стоявшее в отдалении корыто, лежавшие рядом панталоны и опустила ресницы. Уорик, проследив за взглядом девушки, как будто прочитал ее мысли. Слепое и безжалостное пламя опалило его; все в нем заныло от желания дотронуться до ее округлых, налитых грудей, провести большим пальцем по припухшим соскам, познать это юное и прекрасное тело…

Уорик резко поднялся и повернулся к ней спиной, проклиная свою наготу и полотенце, едва прикрывавшее вопиющий ответ его тела на чувственную красоту девушки.

— Спи дальше, если хочешь! — грубо огрызнулся он и, не заботясь более о производимом впечатлении, сбросил полотенце и вновь залез в корыто. Его раздражало ее молчание. В довершение всех бед у него из рук выскользнуло мыло. — Там, на подносе, еда, — бросил он через плечо, неуклюже развернувшись.

— Спасибо, — пробормотала девушка.

— Не стоит благодарности, — отозвался Уорик. — С моей стороны, леди, это не любезность, а своего рода забота о собственном спокойствии — на сытый желудок тяжелее бежать.

Он слышал, как она поднялась с постели, поспешно набросила одежду, но направилась не к подносу с едой, а к окну. Опершись локтями о подоконник, Ондайн выглянула наружу.

— Вам больше нет нужды за меня беспокоиться, — сказала она.

— Ох… Это почему же?

— Я… м-м-м… по достоинству оценила свое положение. Вы совершенно правы. Если вам нужна молодая женщина… годная, как вы удачно выразились, на роль вашей жены, я с удовольствием ее сыграю. Что может быть лучше для меня?

— Гм, — промычал он, любуясь ее грациозной осанкой, тонкими руками, упершимися в подоконник, и изящным профилем, и неожиданно спросил: — Интересно, за кого вы меня приняли?

— Что? — Озадаченная, она повернулась к нему, но тут же, вспыхнув, закрыла лицо руками. — Что… вы имеете в виду?

— Когда спали, в вашем сне. Вы с кем-то дрались. И дрались отчаянно. С кем?

— Я… — Ее голос сделался невероятно вкрадчивым. — Я что-нибудь говорила?

— Госпожа, я первый задал вопрос.

Ондайн пожала плечами, как будто хотела исчерпать вопрос этим движением.

— Наверное, с палачом. Или ньюгейтским стражником.

— И обвиняли их в предательстве и убийстве? Она подняла голову и сверкнула глазами.

— А почему бы и нет? Посидите немного в Ньюгейте, дорогой сэр, вместе с вашим драгоценным королем, и тогда вы, может быть, лучше меня поймете!

Его терпению, кажется, пришел конец.

— Изволите шутить, моя леди! Учтите, вы ищете неприятностей на свою голову! Если вы еще хоть раз позволите себе насмехаться над королем, я за себя не ручаюсь. Вы, мадам, не знаете короля.

Она поспешила скрыть неожиданно выступившие на глазах слезы. Это она-то не знает короля?!

Искреннее участие, которое Карл проявлял к своим подданным, остроумие и галантное обращение с женщинами придавали ему невыразимое обаяние. Но Ондайн знала, что тяжелые годы, проведенные им в изгнании, кровопролитная многолетняя борьба за корону наложили на монарха неизгладимый отпечаток. Король доверял только себе; никто не догадывался, какие планы зреют в его голове. Он ненавидел жестокость, хотя не было на свете воина храбрее его. Он не выносил дуэлей и питал отвращение к казням, хотя и посылал изменников на эшафот, потому что как король был вынужден подписывать смертные приговоры, когда это требовалось. И в глазах Карла — как и всех тех, кто пришел насладиться казнью в тот незабываемый для нее страшный день, — она была преступницей.

— Я не имею ничего против моего короля, — сказала она громко, убедившись, что терпение мужа лучше не испытывать.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Принесите мне мыло, если не сочтете мою просьбу оскорбительной, — наконец процедил Уорик сквозь зубы. — Я уронил его из-за вашего крика. Оно где-то около ваших ног.

Ондайн посмотрела на мыло и смутилась оттого, что ей придется приблизиться к Уорику, особенно принимая во внимание его настроение и отсутствие одежды.

— Ничего не видно, леди. Ваша исключительная щепетильность не пострадает.

Ондайн стерпела насмешку, потому что решила никогда больше не позволять ему вывести себя из равновесия. Она подобрала мыло, подошла к корыту и, сладко улыбаясь, уронила его в воду.

— Ошибаетесь, сэр. Я не так щепетильна, как кажется на первый взгляд. Если вы помните, я побывала в Ньюгейте.

Уорик подхватил кусок мыла и с царственным видом наклонил голову, подавляя страстное желание обнять ее и проверить на практике справедливость этого высказывания. Разозлившись, он напомнил себе обещание держаться от нее подальше. Но как же трудно его исполнить, когда она стоит рядом, чертовски уверенная в собственной неприкосновенности только потому, что он ночью дал ей слово! Ах, женщины… В этот момент ему показалось, что нет на свете большего удовольствия, чем выпрыгнуть из корыта и, предоставив ей полный обзор произведенного ею эффекта, забраться с ней в мягкую постель. Но он ограничился тем, что сильно сжал ее запястье и предостерегающе сверкнул глазами.

— Ондайн, разве никто не говорил тебе, что играть с чудовищами опасно?

Она даже не пыталась высвободить руку и не отрываясь смотрела на него. Но вдруг ее ресницы опустились, а на щеках показался румянец, поскольку в поле ее зрения попало несколько больше, чем она ожидала.

— Я… хочу есть, — пробормотала она в смущении. Уорик разжал пальцы.

— Иди ешь.

Ондайн направилась в другой конец комнаты, к подносу. Он закрыл глаза и неожиданно почувствовал грусть. Никогда раньше с ним не случалось ничего подобного. Он был очарован этой девушкой почти против своей воли.

«Значит, война! Война между рассудком и сердцем!» — решил он и с яростью принялся тереть ногу.

— Из-извините меня, лорд Четхэм, — позвала Ондайн.

— Что еще?

— Я только хотела спросить… В вашем доме мы тоже будем жить в одной комнате? — Голос ее звучал слабо и немного дрожал.

Уорик с облегчением выдохнул:

— Нет. У тебя будет своя комната, сразу за моей. — Он немного помолчал. — Комната, которую ты будешь держать все время запертой. Поняла?

Последние слова он произнес резким, подчеркнуто командным тоном, не предполагающим возражений. Команда прозвучала сурово и была повторена, когда не последовало немедленного ответа.

— Ты поняла?

— Да!

— Правил, которые тебе придется соблюдать, немного, но соблюдать неукоснительно. Обещаю никогда не напоминать тебе о Ньюгейте, хотя после дурацкой ночной выходки тебе там самое место.

— Я просто хотела…

— Меня это не касается. Отныне и впредь у тебя нет прошлого. Ты сказала, что твой отец был поэтом. Мы слегка подправим твою родословную. Пусть он будет обедневшим французским дворянином. Впрочем, нет, постой… — Он со вздохом потер подбородок. — Не годится. Тогда ты должна говорить по-французски.

Ондайн немного подумала и сказала:

— Я говорю по-французски.

Она скорее почувствовала, чем увидела удивленный взмах его бровей.

— Моя… мать была француженкой. Обедневшей французской дворянкой. — Девушка поморщилась от того, с какой изумительной легкостью родилась у нее эта ложь. Оставалось только молиться, чтобы не забыть свои собственные выдумки.

— Ну что ж, это гораздо лучше объясняет твою правильную речь, — пробормотал Уорик, вдруг снова раздражаясь непонятно отчего.

Ондайн взглянула на поднос, где минуту назад был завтрак, и обнаружила, что съела все до последней крошки. Краска стыда и страха залила ее лицо. Ей не хотелось показаться откровенно вульгарной, и она сказала виновато:

— Извините, на самом деле я…

— Что там еще?

— Завтрак…

— Завтрак на подносе, ешь! — нетерпеливо отозвался он.

— Но я ничего вам не оставила…

— Госпожа, если я захочу есть, то закажу еще.

— Тогда…

— А теперь я спущусь вниз и посмотрю, что этот мошенник Джек делает в общем зале. Я хочу уехать отсюда. Немедленно.

Последние слова прозвучали почти как рычание. Ондайн, обрадовавшись поводу, быстро вскочила на ноги.

— Я сама позову его! — пообещала она и в ту же секунду скрылась за дверью.

Уорик с облегчением вздохнул, вылез из воды и, проклиная все на свете, принялся натягивать одежду.

Мэгги провожала их, стоя на пороге. В то время как настроение молодоженов оставляло желать много лучшего, Мэгги и Джек казались совершенно довольными и счастливыми.

Перед тем как Уорик подсадил Ондайн в карсту, Мэгги теплой м мягкой рукой обняла девушку за талию:

— Не забудь, деточка, он сделал тебя графиней!

Ондайн попыталась улыбнуться, но ее усилия оказались тщетными. Она хотела крикнуть, что когда-то сама была полноправной герцогиней и в лучшие времена дала бы графу от ворот поворот, но смолчала. По герцогине, соучастнице заговора против короля, плакала тюрьма. Лучше все-таки играть роль графини, пока невиновность герцогини не доказана.

В карете Ондайн ехала одна. Уорик, крепко захлопнув дверцу, сел с Джеком на козлы.

Впереди были долгие часы пути, чтобы поразмышлять над прошлым и будущим. Будущее представлялось безрадостным. Ей не удастся выпутаться, если она не придумает что-нибудь необыкновенное. В каком-то смысле во время отчаянной борьбы за выживание в лесу и даже в дни, проведенные в Ньюгейте, она была более счастливой, чем в своем нынешнем положении. Тогда по крайней мере она утешалась тем, что неодинока в своем несчастье. Теперь же у нее осталась единственная подруга — собственная грусть.

Начало смеркаться. Коляска остановилась. Уорик спустился с козел и сказал, что у них есть немного времени, чтобы размять ноги и подкрепиться холодной дичью, вином и сыром, которые Мэгги дала в дорогу.

Растрепанная и усталая, Ондайн согласно кивнула. Она не возражала, когда Уорик вынес ее из кареты, и поспешила к видневшейся неподалеку роще. Отыскав ручей, девушка умыла лицо прохладной водой и почувствовала себя намного лучше.

На обратном пути Ондайн замешкалась. Уорик и Джек расположились на придорожной траве и, постелив скатерть, опустошали корзину с едой. Джек сидел, скрестив ноги, и, весело поблескивая глазами, вгрызался в огромный кусок мяса; Уорик полулежал, опершись на локоть и вытянув перед собой длинные ноги. На нем была широкополая шляпа, украшенная по роялистской традиции красным броским плюмажем. Вообще он производил вызывающее впечатление, но ее заставил остановиться его смех, добродушный и непринужденный, от которого лицо Уорика делалось еще привлекательнее. Чувственная полнота губ, блеск глаз возбуждали невольный интерес. Он лежал, как праздный шевалье, и ел яблоко.

— Как, вы никогда об этом не слышали? — усмехнулся Джек. — Как же вы пропустили такую историю, а еще считаетесь приближенным к его величеству!

— Я тебе не верю!

— Святая правда! Нелли Гвин, которую поймали вместе с шайкой разбойников, а потом отпустили, так и сказала: «Я никогда не стану подстилкой для католиков! Я — протестантская шлюха!»

— Насколько я знаю Карла, ему бы понравилась эта история. — Уорик откусил яблоко и помахал десертным ножом. — У меня тоже есть кое-что для тебя. Нелли однажды сказала Карлу, что знает, как очистить его королевство. Во-первых, выслать всех французов во Францию, во-вторых, вернуть ее на сцену и, в-третьих, запереть свой стручок!

Джек засмеялся, но потом вдруг вздохнул:

— Что-то скажет его величество о вашей женитьбе? Уорик пожал плечами:

— Я же ни у кого не украл невесту.

— А если он кого-нибудь уже подыскал для вас? Уорик отрицательно покачал головой:

— Карл не стал бы распоряжаться моей судьбой без моего ведома. Я слишком долго сражался за него, так же как делал до меня мой отец. Карл умеет ценить преданность. Думаю, король останется доволен. Он ни разу не препятствовал мне с тех пор, как Женевьева…

— Да, Женевьева! — пробормотал Джек, когда Уорик замолчал. — Вот в чем загвоздка, милорд, именно в этом! Мне очень нравится эта девушка, и я бы не хотел, чтобы ей навредили. Если бы вы только видели, как она шла на виселицу! Прямо как безгрешный ангел! И разрази меня гром, если она не самая писаная красавица, какую только можно себе вообразить. Кроме того, она смелая, сэр, по-настоящему смелая и решительная. Она не… слабая, не из тех, кого легко взять на испуг…

— Да, Джек, она ничего не боится. Я вижу.

— Дай-то Бог. Но, сэр, не считая грозящей ей опасности, думаю, ваш вчерашний свадебный трюк удался на славу! Она отменно хороша собой, сладкая, как…

— Сладкая… Черт побери! — чертыхнулся Уорик. — Не доверяй прелестным личикам, Джек! — добавил он и задумался.

— Да я и не видел их столько, сколько вы, сэр! — парировал Джек. — Возьмите хотя бы леди Анну! Бьюсь об заклад, что у нее ангельское личико, но сердце каменное. Конечно, фигура у нее великолепна, но больше всего на свете она хочет вонзить в вас свои коготки. Я готов отдать все мои сбережения, только бы посмотреть, с каким лицом она примет новость. Уорик снова пожал плечами и отрезал яблоко.

— Я никогда не собирался жениться на Анне, и она об этом знала.

— Нет… это вы знали. Но не…

— Тсс!

Уорик резко поднял голову и прищурил глаза, вглядываясь в заросли. Затем он рывком поднялся и широкими шагами двинулся сквозь кустарник. Он схватил Ондайн прежде, чем она успела убежать, и, еле сдерживая гнев, потащил за собой.

— И долго вы здесь стоите?

— Я только что пришла…

— Ложь. Леди, я однажды уже предупреждал вас, что не потерплю, чтобы за мной шпионили! Ни вы, ни кто-либо другой.

— Да вы и не стоите того, чтобы за вами шпионить! — высокомерно ответила Ондайн, но тут же вспыхнула, увидев Джека. Ей нравился слуга Уорика, и она смутилась, что он оказался свидетелем некрасивой сцены.

Джек вскочил, в замешательстве переминаясь с ноги на ногу. Заметив по глазам хозяина, что вот-вот разразится буря, он прокашлялся и сказал:

— Милорд! Нам не стоит задерживаться, если вы хотите к ночи добраться до перекрестка!

Уорик бросил взгляд на Джека, затем еще раз — на Ондайн. Кажется, он немного остыл и, взяв ее за подбородок, произнес:

— Больше предупреждений не будет. Я не намерен повторять одно и то же лживой воровке!

— И не говорите, милорд! — выкрикнула она, взбешенная грубым прикосновением. — А я не буду говорить вам!

Он с отвращением отвел руку и сделал знак Джеку:

— Ей потребуется твоя помощь, дуралей, если она не раскается в своих словах. И не научится вести себя как следует! Смелая леди, говоришь? Теперь она будет бояться меня!

Он зашагал через кустарник к ручью. Джек посмотрел на Ондайн и пожал плечами.

— На самом деле он вовсе не такой плохой, миледи. Ондайн сухо засмеялась, но не хотела спорить с Джеком. Она села на траву на место Уорика и заглянула в корзину с едой.

— Ты единственный, кто предупредил меня, что он чудовище, Джек. И теперь я не позволю тебе отказаться от своих слов!

— Я имел в виду совсем другое!

— Ничего, Джек. Я здесь потому, что гожусь для его целей. Но теперь я поняла, что и он годится для моих.

Улыбнувшись, она откусила яблоко. Джек неуверенно улыбнулся в ответ.

Они ехали до глубокой ночи. Ондайн уже давно спала и даже не проснулась, когда карета остановилась. Сквозь сон она поняла, что открылась дверь и вокруг разлился яркий свет.

— Приехали, — сказал Уорик.

— Куда? — промямлила она.

— На постоялый двор. Выходи… Впрочем, не беспокойся, я сам донесу тебя, — пробормотал он.

Ондайн окончательно проснулась, когда он обхватил ее и вытащил из кареты.

— Я пойду сама, — сказала она, заглядывая в его глаза, поблескивавшие золотом из-под полей шляпы. Ее мысли путались, пробиваясь сквозь туман сновидений, и у нее не было сил сопротивляться.

Он пожал плечами:

— Здесь, конечно, не как у Мэгги, гораздо хуже. Но кажется, это самый лучший постоялый двор на нашем пути. — С этими словами он внес ее в комнату.

Чистая постель. В комнате пахло свежестью. В мерцающем свете лампы Уорик с Ондайн на руках тщательно обследовал все углы, потом положил ее на кровать и задул огонь.

Комната погрузилась в кромешную тьму. Ондайн слышала, как в темноте он сбрасывает с себя одежду. Под тяжестью его тела прогнулась и заскрипела кровать. Наступила гнетущая тишина.

Нервничая, она развязала ленты накидки и подумала, что всю ночь не сомкнет глаз, но, когда открыла их в следующий раз, за окном уже наступило утро.

Уорика рядом не было, не было видно и его одежды. На огромном подносе ее поджидали свежеиспеченные пироги с мясом и высокая оловянная кружка молока. Не теряя времени, Ондайн оделась и по привычке наедаться впрок в один момент опустошила целый поднос.

Она едва успела умыться, когда раздался отчетливый стук в дверь. Девушка вытерла лицо и бросилась открывать. На пороге стоял Уорик, очаровательный, одетый по-королевски, в черный плащ и темно-фиолетовую шляпу.

— Ты готова?

— Да.

Он взял ее за руку и свел вниз по лестнице. В этот ранний час в таверне было тихо; какой-то пьяный дремал после ночных увеселений, положив голову на край стола.

Они вышли на солнечный свет. Перед дверью стояла карета, но Уорик предпочел пешком прогуляться по магазинам, стоявшим в ряд на улице.

— Куда мы идем?

— За покупками, — сказал он отрывисто.

Щедрость Уорика не вызывала сомнений, но он не разрешил Ондайн самой выбирать себе одежду. Целый день она кипела от ярости, потому что он стоял рядом и осматривал ее самым пристальным образом, пока портной хлопотал вокруг нее, примеряя рубашки, накидки, платья из шелка и бархата. Вскоре экзекуция закончилась. Часть платьев была готова, остальные должны были доставить позже в Северную Ламбрию.

Ночь они провели без приключений и на другой день отправились в дорогу. В конце путешествия Уорик сел в карету.

— Мы подъезжаем к поместью, — пояснил он. — Помни: мы встретились и обвенчались в Лондоне, твой отец — француз. У тебя нет приданого, так что, пожалуйста, постарайся быть любезной со слугами. Все должны поверить, что я женился по великой любви и потому не позаботился о приумножений собственного состояния. И если мои люди познакомятся с твоим язычком, обещаю, ты узнаешь, каким неуравновешенным я могу быть.

— Я уже давно это знаю! — выпалила Ондайн и покраснела. Он наградил ее одним из своих самых холодных предупреждающих взглядов.

— Графиня, я должен дать вам еще одно наставление. Мой сосед — лорд Хардгрейв. Мы всегда враждовали, и я прошу вас соблюдать осторожность при встрече с ним. Пожалуй, лучше совсем избегать этих встреч, если только вы не хотите, чтобы я избегал вас. Я не доверяю этому человеку.

Ондайн повернулась к Уорику; его руки были скрещены на груди, а глаза, напряженные от раздумий, устремлены куда-то вдаль.

— Не думаю, что мне понравится с ним встречаться.

— Никогда, никогда не оставайтесь с ним наедине. Вы поняли? Ондайн тихо вздохнула.

— Да.

Уорик приподнял штору.

— А вот и Четхэм. Мы подъезжаем. Девушка с любопытством посмотрела в окно.

Вдали показался огромный замок. К нему вели две дороги, вдоль которых раскинулись ухоженные сады. Каменное сооружение, украшенное арками и резными окнами, башенками и контрфорсами, казалось, касалось небес. Вокруг замка на склонах холмов и далеко на запад тянулись поля с травой, зеленой, как изумруд; на востоке темнел лес. Горы в пурпурном великолепии возвышались на севере. Поместье, больше похожее на королевский дворец, ошеломляло роскошью.

Заходящее солнце отражалось в окнах, которые то вспыхивали, то погружались во мрак. Ондайн вдруг испытала необъяснимый ужас, подумав, что скрывается за этим мраком.

Пустяки, успокоила она себя. Это — прекрасное поместье, почти дворец. Здесь, на севере, она беззаботно поживет и как следует обдумает план мести.

Муж крепко взял ее за руку. Он улыбался, поблескивая белыми зубами. В его дерзких глазах вспыхивали золотые искорки.

— Графиня, мы дома. И я надеюсь, моя любовь, вы покажете себя очаровательной хозяйкой дома.

Глава 5

Огромные каменные геральдические чудовища, такие же, как на карете Уорика, «сторожили» по обе стороны от мраморной лестницы, ведущей к дверям. Ондайн с удивлением рассматривала их, пока Уорик отдавал Джеку распоряжения относительно багажа. Джек весело поклонился Ондайн, приподняв шляпу, и исчез за коляской.

На верху парадной лестницы бесшумно отворилась двойная дубовая дверь. На пороге стояла женщина, тонкая, высокая и чопорная. На ней было серое скромное платье, глухое и без украшений, такое же чопорное, как она сама. Ондайн затрепетала, осознав, что маскарад начался. И начался с этой суровой, непреклонного вида женщины.

— Мой господин Четхэм! — Женщина шагнула навстречу прибывшим и тепло улыбнулась. Ее милая улыбка несколько оживила общее впечатление строгости, исходившей от ее одежды и всего облика. Ей было около шестидесяти. Серебряная полоска, как будто прочерченная в черных как смоль волосах, притягивала взгляд. Сухие черты некогда прекрасного лица оживляли глаза, становившиеся блестящими и лучисто-зелеными, когда она улыбалась.

— Матильда! — воскликнул Уорик, быстрыми шагами взбегая вместе с Ондайн вверх по лестнице. Она почувствовала крепкое пожатие его руки, напоминавшее о важности момента.

Экономка смотрела на незнакомую девушку выжидательно и с любопытством, затем, словно спохватившись, присела перед Уориком в легком реверансе.

— Я не ожидала вас, милорд. Также меня не предупредили о приезде гостьи…

— Это не гостья, Матильда, а моя жена, леди Ондайн.

Вряд ли Матильда удивилась бы сильнее, если бы увидела, что каменные чудовища вдруг ожили и прогуливаются по парку. Она открыла рот и дрожащими губами чуть слышно переспросила:

— Ваша жена?

— Да, именно, — ответил задумчиво Уорик. — Дорога была довольно утомительной…

— Ах, ну конечно! — Матильда быстро справилась с изумлением и склонилась в глубоком поклоне перед Ондайн. — Графиня, пожалуйста, сюда…

Она отправилась в глубь замка через большой холл, скользя по мраморному полу. Похоже, сюда выходили двери с запада и востока, но Ондайн не успела хорошенько осмотреться, потому что Матильда торопила их по широкой и витой лестнице в верхние покои. Уорик более не держал девушку за руку, и она шла позади. Матильда на ходу через плечо сообщала скороговоркой:

— Там, за лестницей, обеденный зал, моя госпожа, и старая контора. Жилые комнаты вот здесь, как вы сами видите. Семья обедает в западном крыле. Там же располагаются и комнаты Юстина. Комнаты графа — в восточном, а слуги и горничные живут на третьем этаже. Конечно, вы можете все изменить, если захотите…

— Матильда, мне кажется, что поместьем управляет умелая рука, — сказала Ондайн сладким голосом. Легкая и приятная дрожь возбуждения пронизывала ее; все представлялось просто чудесным. После года скитаний, голода и холода судьба преподнесла ей роскошный подарок: теперь она прекрасно одета, в превосходном окружении… В порыве чувств Ондайн решила полностью оправдать ожидания Уорика Четхэма.

Длинный, устланный коврами коридор вел к фамильной портретной галерее. Ондайн приостановилась.

— Как это восхитительно! — Она всплеснула руками, встала на цыпочки и поцеловала Уорика в щеку, приведя его в полное замешательство. — Моя любовь, вы ничего не рассказывали мне о своих великих предках…

Ондайн потупилась, пытаясь скрыть полученное от его замешательства удовольствие, и кокетливо увернулась, как бы желая получше рассмотреть портрет красивого пожилого мужчины в пышном парике, удивительно похожего на Уорика, но гораздо более чопорного.

— Это ваш отец, любимый? А этот портрет в самом деле принадлежит кисти Ван Дейка?

— Да, — ответил Уорик, настороженно вышагивая рядом с ней и пытаясь скрыть удивление ее образованностью. — Я же говорил вам, моя дорогая, — продолжал он, — что мой отец до самого последнего момента был верен Карлу Первому, а затем удалился в изгнание и сражался за его сына. Сам Карл заказал этот портрет.

Ондайн прошлась по галерее.

Со стен на нее смотрели старомодные леди и лорды с разными выражениями лиц: и веселыми, и меланхолическими, но почти все с золотой искоркой в глазах и пленительными чертами лица, как у Уорика. Она остановилась перед самым поздним портретом, отыскивая черты сходства с мужем, но на нем был изображен явно кто-то другой. Уорик воздерживался от модной завивки; он не уделял внимания прическе и просто завязывал волосы в узел на затылке. У мужчины на портрете по плечам рассыпались роскошные золотые кудри, а глаза были темно-зелеными. Он казался таким же красивым, как Уорик, но моложе и… беспечнее. Черты характера еще не запечатлелись отчетливо на его лице.

Уорик обнял Ондайн за плечи.

— Это — Юстин, моя любовь, — напомнил он.

— Ах да, конечно, — весело отозвалась она, озорно прижимаясь к мужу и слегка постукивая пальцами по его груди. — Когда я увижу этого молодого негодника, моего деверя?

— Уверен, что Матильда его поторопит, — ответил Уорик, озабоченный и взволнованный ее лаской и нежностью, хотя прекрасно понимал, что все это только игра.

Матильда покашляла.

— Надеюсь, Юстин где-то поблизости? — спросил Уорик с легким раздражением.

— Да, милорд. В ваше отсутствие он был образцом послушания, если можно так выразиться.

— Сомневаюсь! — Уорик взял Ондайн за руку и направился обратно в обеденный зал. — Если в зале разведут огонь, мы подождем его там. Матильда, поторопите Ирен с обедом, если можно.

Уорик следовал по начищенным до блеска деревянным полам за Матильдой, открывавшей двери, и подталкивал перед собой Ондайн. Она шла, потупив глаза, пока не оказалась в большом зале с массивным камином. Около камина — обитые парчой кресла и пуфики, еще дальше — стол на шесть персон, окруженный стульями с прямыми спинками и ножками в форме когтистых лап. Вся мебель была украшена резным орнаментом в виде чудовищ. На стенах, по обе стороны от сводчатых окон, висели богатые шпалеры. Перед каждым окном стояли деревянная полированная скамья и двойной серебряный канделябр. Огромная комната производила впечатление уюта и роскоши одновременно. Ондайн была немало удивлена богатому убранству замка лорда Четхэма.

Уорик плотно закрыл дверь, а Ондайн плавной походкой направилась к огню, чувствуя на себе взгляд мужа.

— А я не предполагал, — пробормотал он, — что встречу актрису такого ранга.

Девушка с достоинством села в роскошное, обитое парчой кресло.

— Я же говорила, мой господин, что много путешествовала и бывала при дворах.

Уорик подошел к ней, оперся о спинку кресла и пристально заглянул ей в лицо.

— Вы удивляете даже меня, моя дорогая, — усмехнулся он. Ондайн широко открыла глаза, осчастливленная непринужденностью его обращения.

— Неужели я неправильно вас поняла, лорд Четхэм? Я думала, , что должна предстать перед домочадцами любезной, грациозной, хорошо воспитанной леди и, кроме того… обожающей своего мужа.

— В следующий раз, пожалуйста, предупреждайте заранее, когда соберетесь меня «обожать», — с досадой пробормотал Уорик, испытующе глядя на нее, в то время как она делала вид, что сосредоточенно смотрит в окно.

— Что там внизу? — спросила она, высовываясь наружу.

— Конюшни, — ответил он коротко и приблизился к ней, показывая через плечо на дворцовые постройки. — Там подальше, за холмом, — деревня и фермы. По воскресеньям после обедни а деревне устраивают ярмарку. Хотя у нас есть домовая церковь, внизу, в восточном крыле, Четхэмы последнее время пристрастились к народным гуляньям. Но не волнуйтесь, моя дорогая, я уверен, что вы справитесь со своей ролью… в любой обстановке.

Она хотела ответить на издевку, скрытую в его словах, но дверь отворилась, и комнату наполнил приятный негромкий смех:

— Женился! Уорик, да ты просто плут! Даже словом не обмолвился. Где же та несравненная красавица, которая завоевала твое сердце?

Ондайн обернулась и увидела молодого человека, которого чуть раньше рассматривала на портрете, на этот раз во плоти.

Юстин был на пять-шесть лет моложе брата — хотя возраст Уорика с трудом поддавался определению — и так же очарователен. Его глаза горели восхищением; он снял с головы украшенную пером шляпу и отвесил изящный, почти благоговейный низкий поклон.

— Моя госпожа!

— Ондайн, познакомься с моим братом, Юстином Четхэмом, — сказал Уорик сухо, но все-таки довольно тепло ответил на приветствие брата, прежде чем подвести к нему девушку. — Юстин, Ондайн.

— Я так и знал! Имя женщины волшебной красоты должно напоминать о таинственных существах — русалках! — вскричал Юстин.

Ондайн ответила изысканным реверансом, довольная прекрасным настроением Юстина и польщенная необычным комплиментом. По крайней мере хотя бы Юстин отнесся к ней не как к предмету собственности.

— Благодарю вас, Юстин Четхэм. — Она протянула руку для поцелуя. Он не спеша поцеловал ее и, подняв голову, блеснул глазами.

Уорик выдернул руку жены из ладоней брата, обнял ее за плечи и притянул к груди.

— Любезный брат, это моя жена! Найди себе собственную, вместо того чтобы болтаться без дела и проказничать! — сказал он беззлобно, и Ондайн удивилась дружескому тону, поскольку казалось, что поведение Юстина вот-вот переполнит чашу терпения старшего брата.

Юстин рассмеялся:

— Скажи, Уорик, где ты нашел такую красавицу? Я бы там же поохотился.

— На улицах Лондона! — быстро ответила Ондайн, высвобождаясь из объятий мужа, и обогнула стол, чтобы держаться от него на почтительном расстоянии. Даже под страхом смерти она не смогла бы сказать, зачем подстрекает Уорика, но ей казалось, что если она не воспользуется дарованным судьбой случаем, чтобы отомстить за все его насмешки, то демон очарования овладеет ее душой. Ондайн сладко улыбнулась Юстину: — Да, это истинная правда! Мы встречались на улицах то здесь, то там и наконец решили, что лучше пожениться.

— Похищение невесты и тайное венчание? — предположил Юстин, предвкушая пикантные подробности. — Как романтично!

— Гм, — пробормотал Уорик, направляясь к столу. Ондайн быстро перешла на другую сторону.

— Да, действительно невероятно! — воскликнула она, источая тонкий яд иронии. — Так и не пойму, что это на самом деле… взбрело мне в голову той ночью. Но ваш брат — настойчивый поклонник, и мне едва ли удалось бы от него отделаться.

Юстин перевел взгляд с Ондайн на брата и рассмеялся:

— Да простит меня моя дорогая невестка, но я вынужден это сказать. Видите ли, моего брата всю жизнь окружали прекрасные женщины… неизвестно почему; он холодный и равнодушный развратник, по крайней мере был таким раньше… и бегал от всех невест из добропорядочных семей нашего славного, королевства. Даже если они были необыкновенно хороши собой. Следовательно, вы должны быть невероятно богаты?

— Юстин! — рыкнул Уорик.

— Вовсе нет, — защебетала Ондайн.

— Все равно нужно отпраздновать событие! — воскликнул Юстин. Он зашагал через комнату и отодвинул под одним из окон деревянную панель, за которой скрывались хрустальные бокалы и разнообразные бутыли.

— Нет ничего скучнее родного эля! — пробормотал он и вынул красивую бутылку на свой выбор и бокалы. — Пожалуй, попробуем аквитанского! Нежное и ароматное, красное, как кровь или любовная страсть!

— Неужели между любовью и страстью есть что-то общее? — простодушно спросила Ондайн. Пожалуй, слишком простодушно. Юстин целиком завладел ее вниманием, так что она даже не заметила, как сзади подошел Уорик.

Он обнял ее за талию, прижал к горячему и напряженному телу, наклонился и с угрозой прошептал ей на ухо:

— И очень много… Не забывайте об этом, миледи…

— Уорик, перестань! — вмешался Юстин. — Ты мешаешь графине распробовать вино!

Но Уорик не выпускал Ондайн из железных объятий, и она начала раскаиваться в своей дерзости. Она не могла ни убежать, ни побороть смешанного чувства ненависти к Уорику и восхищения им.

Юстин спас положение, держа на вытянутых ладонях бокалы и смешно балансируя ими при этом. Уорик освободил девушку и взял один из предложенных бокалов, бросив в сторону Ондайн пронзительный взгляд, как бы предупреждая, что следит за ее игрой.

Она снова обернулась к Юстину:

— Почему же, сэр, вы — такой обольстительный и впечатлительный — сами до сих пор не пали жертвой одной из этих знатных и достойных невест?

Юстин усмехнулся и поднял бокал за здоровье Уорика.

— Я не граф. И кроме того, несмотря на все мое очарование — а надо признаться, я очень забочусь о своих манерах! — кажется, женщины, увы, падки именно на это самое пресловутое равнодушие. А его… увы, нельзя приобрести! Так-то, сестричка! Даже вы поддались ему! И чудная красавица досталась… чудовищу!

Уорик сдержанно улыбнулся в ответ:

— Это у нас у всех в крови, братец.

— Возможно, — дружелюбно согласился Юстин и внимательно посмотрел на Ондайн. — Мне кажется, наша новая графиня не будет бояться чудовищ… или чего-нибудь еще в этом роде.

Ондайн показалось, что по комнате пробежал холодный ветер, когда братья обменялись взглядами. В них не чувствовалось ненависти или гнева, но угадывалась мысль, которую они оба разделяли и которая была совершенно ей недоступна.

Не успела она это обдумать, как в дверь постучали. Уорик крикнул: «Войдите!» — и появилась Матильда в сопровождении двух девушек и мальчика. Они несли столовые приборы и огромные подносы с источавшими аппетитные запахи яствами.

— Обед, милорд, как вы просили, — просто сказала Матильда. Послушные плавным движениям ее руки, слуги бесшумно задвигались, расстилая льняную скатерть, расставляя фарфоровые тарелки и раскладывая серебряные приборы.

Уорик наклонился к Ондайн.

— Моя госпожа! — Он отодвинул стул и помог ей сесть. Когда плоские блюда с угрем и копченым лососем, вареной молодой картошкой и садовой зеленью опустели, Уорик представил девушек, Нэн и Лотти, дочерей повара, и мальчика Джозефа, который иногда помогал на конюшне. Все трое умильно улыбались и изо всех сил старались услужить.

Ондайн вспомнила предупреждение Уорика о мягком обращении с людьми. Ей нравилось думать о нем не только как о холодном, злом и жестоком человеке, но и как о прекрасном, достойном хозяине, который мог вызывать в слугах не просто уважение, а любовь.

Когда накрыли на стол, Матильда выслала слуг и сама вышла следом, прикрыв за собой двери. Ондайн попыталась сосредоточиться на разговоре братьев: Юстин дал Уорику краткий отчет о том, как велись дела в поместье в его отсутствие, затем, в свою очередь, стал расспрашивать о положении дел в Лондоне. Время от времени Юстин поглядывал на Ондайн с интересом и восхищением и наконец спросил Уорика:

— А что Карл думает о новой графине, Уорик? Насколько я знаю его величество, он наверняка рвет на себе волосы от досады, что не успел первым!

— Они не встречались… пока, — ответил Уорик, попивая вино и тоже поглядывая на Ондайн. Она через силу улыбнулась.

— Если бы она была моей женой, — задумчиво произнес Юстин, — я бы сделал все возможное, чтобы они не встретились никогда!

Разговор снова переменил направление и вернулся к делам в Северной Намбрин. Ондайн заметила, что Уорик держался с Юстином слишком сурово.

Юстин объяснил ей суть дела, подтрунивая над собой так же, как минуту назад — над братом:

— Меня изгнали из дворца его величества… за дуэль. Мой брат решил воспользоваться этим удачным случаем, чтобы вытащить меня из компании Рочестера и ему подобных и оградить мой… хм… слабый характер от их влияния. Так что, увы, я теперь под арестом, пока не докажу свою пригодность к самостоятельной жизни.

Он, по всей видимости, не принимал суровость брата близко к сердцу. Окажись она на месте Юстина, думала Ондайн, то не потерпела бы такого обращения.

Она улыбнулась Юстину:

— Вы не находите, что ваш брат — суровый надсмотрщик?

— Ужасный, — весело подтвердил Юстин. — Но кроме того… он — гордость семьи. Ах, как поворачивается судьба! Видите ли, мне было всего десять лет, когда мы, к несчастью, ввязались в войну с датчанами. Уорику тогда было пятнадцать, но Четхэмы растут очень быстро. Он сбежал, присоединился к Королевскому флоту под флагом герцега Йоркского и почел за счастье стать в шестнадцать лет моряком и героем. Во всем флоте никто не владел мечом лучше моего брата. Так что я утешаюсь, сударыня, вспоминая о его достоинствах.

— Юстин, — нетерпеливо перебил его Уорик, — сейчас мы обсуждаем настоящее. Что с лошадьми?

— Ах да, перебоев с навозом не наблюдается! Клинтон оказался прав относительно выращивания арабских скакунов, и у нас теперь самые быстрые жеребцы! Они прекрасно подойдут для скачек. — Он обернулся к Ондайн. — Вы бывали на скачках в Ныомаркете? Что за веселье!

— Смею заметить, — пробормотал Уорик, — если бы не скачки, ты, возможно, избежал бы дуэли.

Юстин поморщился:

— Если бы Карл ради меня организовал турнир, как он сделал для тебя и Хардгрейва… — Его голос вдруг оборвался, потому что Ондайн переменилась в лице, как будто услышала что-то невероятное.

Ее дыхание сделалось прерывистым, а глаза впились в мужа, сидевшего во главе стола. Так это был он! Он — один из рыцарей, сражавшихся на арене в тот день. День, когда ее жизнь превратилась из сказки в бесконечный кошмар. Господи Боже, лишь по прихоти судьбы они не встретились раньше, и он не знает о ней… беглянке, дочери изменника, изменнице.

Она опустила голову, не желая обнаружить пронзившую се боль. Но Уорик даже не взглянул на нее, целиком поглощенный разговором с братом. С его лица исчезли суровость и напряженность.

Юстин откашлялся.

— Дракон поживает прекрасно, как, впрочем, и всегда. Чуть не вырвался из стойла, когда ты уехал. Он будет счастлив, когда ты снова оседлаешь его.

— Он свое получит, — отозвался Уорик, глубоко погруженный в размышления. — Завтра я проедусь на нем по графству. Он еще пожалеет о спокойной жизни.

Юстин продолжал докладывать: несколько крестьян просят аудиенции — хотят подать прошение. Затем он извинился перед Ондайн, что нагоняет на нее скуку подобными разговорами. Она ответила, что, напротив, ей все внове и потому интересно.

Во время разговора девушка время от времени чувствовала на себе пронзительный взгляд мужа, но так и не сумела понять, доволен ли он ею. Лишь теперь она постигла глубину его обмана: тайну их брака знал только Джек. Уорик не хотел делиться даже с собственным братом.

За дверью послышался шум, и через некоторое время в зал вошел человек. Он казался ровесником Уорика. На нем были простые, но прекрасно сидящие коричневые панталоны и кожаный жакет грума. Волосы были черны как вороново крыло, а загорелое лицо загрубело от солнца и ветра.

Граф поднялся при его появлении и приветливо улыбнулся:

— Клинтон!

— Уорик! — Клинтон подошел к хозяину замка и пожал ему руку. Ондайн с удивлением смотрела на обмен любезностями. Клинтон, похоже, работал в поместье, но они с графом приветствовали друг друга без церемоний. Впрочем, поведение Уорика вообще отличалось от общепринятого: он был любезен с людьми более низкого общественного положения, что, однако, нисколько не умаляло его собственное.

— Познакомься, Ондайн, это Клинтон, хозяин конюшни, — представил Уорик. — Клинтон, это леди Ондайн.

Клинтон повернулся к ней. Она посмотрела в его темно-зеленые глаза. В его лице ей почудилось что-то очень знакомое. Ондайн испугалась, лихорадочно вспоминая, где могла с ним встречаться. Но его слова и почтительное поведение сгладили страх, она вновь обрела спокойствие и уверенность.

Клинтон отвесил поклон:

— Моя леди, ваш покорный слуга.

— Хочешь вина? — спросил его Юстин, и Ондайн еще раз удивилась непринужденному обращению с конюшим.

— Если не помешаю.

— Нет… Я хочу порасспросить тебя про лошадей, — сказал Уорик и улыбнулся. Игривый блеск в глазах придавал ему плутоватый вид. Ондайн не сомневалась, что любая женщина, очарованная этой дьявольской улыбкой и взглядом, с легкостью пошла бы на что угодно ради утоления страсти, даже зная, как это опасно.

Уорик вдруг поднялся с места и проговорил:

— Прошу прощения, сначала я провожу жену в спальню…

— Но… — хотела возразить Ондайн, но Уорик уже подошел сзади и отодвинул стул, помогая ей выйти из-за стола.

— У вас был длинный день, — напомнил он таким тоном, что она сочла за лучшее не спорить. Юстин и Клинтон встали, поклонились и пожелали спокойной ночи.

Граф вцепился ей в руку, не позволяя даже достойно им ответить, и потащил через портретную галерею. Теперь здесь было темно; наступила глубокая ночь, и только несколько свечей слабо поблескивали из зала. Ондайн старалась идти в ногу с Уориком и пыталась понять, почему он так неожиданно решил избавиться от ее присутствия.

— Милорд! — осмелела она, подходя к очередным дверям. Уорик вошел в комнату, очень похожую на предыдущую, только обставленную по-другому. Вдоль восточной стены тянулись полки с книгами; налево друг против друга стояли массивный стол и маленький, изящный секретер; справа на плетеном коврике — клавикорды и арфа. Пламя свечей создавало уют.

— Вот и наша половина, — спокойно сказал Уорик и, не дав ей даже осмотреться, не останавливаясь, прошел дальше через маленькую дверь в заднюю комнату. Ондайн увидела просторную мужскую спальню с туалетным столиком, умывальником и огромной кроватью под балдахином, к которой вели высокие ступени. Шпалеры, расшитые маленькими зелеными дракончиками, украшали стены, а богатые драпировки закрывали окна.

Но и здесь они не остановились. Уорик открыл дверь еще в одну комнату, такую же большую, как спальня. У задней стены стояла белая эмалированная ванна невероятных размеров. Рядом с ней — деревянная подставка с зеркалом для бритья, туалетный столик с раковиной. Решетчатые двери вели наверняка в гардеробную.

В этой комнате Ондайн тоже ничего не разглядела. Уорик толкнул третью дверь, и они наконец остановились.

— Ваша спальня, мадам… — Он приподнял бровь и отпустил руку девушки. — Здесь вы в полной безопасности, уверяю вас.

Ондайн не обратила внимания на его слова и прошлась по комнате. Роскошная спальня пленяла со вкусом продуманным убранством. Над широкой кроватью свешивался полог из расшитой цветами легкой ткани. Серебристо-голубой цвет постельного белья гармонировал с драпировками на окнах. В углу стоял туалетный столик из отполированного до блеска вишневого дерева, а на нем — кувшин и ваза из белой глазури, расписанной голубыми маргаритками. Рядом — еще один столик с зеркалом в оправе. В задней стене виднелся встроенный альков, тоже задрапированный серебристо-голубой материей.

— Уборная, — сообщил Уорик.

— Спасибо, — смущенно ответила она.

— Вы найдете нижние рубашки в шкафу, а платья висят в гардеробной. Кувшин всегда полон, если вам ночью потребуется вода. Есть еще какие-нибудь пожелания?

— Нет, — пробормотала Ондайн.

— Пока у вас нет горничной, хотя Лотти…

— Мне никто не нужен.

— Нет, вам должен быть кто-то нужен, — сказал Уорик с нетерпением.

— Тогда Лотти подойдет.

Он кивнул:

— Ну, если у вас больше нет пожеланий…

— Есть! — неожиданно выпалила она, смотря прямо в его глаза с блестящими золотыми искорками.

— И что же это, мадам?

— Я требую объяснений!

— Каких? — Он стоял со скрещенными на груди руками. Его голос стал глухим. Наверное, от гнева.

— Что значит вся эта шарада!

— Мадам, вы предпочитаете, чтобы я вернул вас на виселицу? Ондайн опустила глаза. Он выругался вполголоса и вдруг взорвался:

— Что тебе еще нужно? Ты сыта и одета и не унижена жалостью. Поместье в твоем распоряжении: сады, всевозможные развлечения, приятное времяпрепровождение. И кроме того — видно, для тебя это вопрос величайшей важности, — твоя невинность в полной безопасности. Взамен от тебя требуется сыграть роль знатной дамы, и ты замечательно справляешься со своей задачей…

Уорик шагнул к ней и неожиданно схватил ее за плечи, так что она не успела увернуться, а лишь отклонила голову и встретилась с его огненным взглядом.

— Что тебе еще нужно?

Он приблизил к ее губам чувственный, перекошенный от презрения рот. Ондайн ощущала сладкий запах вина, жар его мускулистого тела. Больше всего на свете ей хотелось избавиться от него.

— Ничего! — выкрикнула Ондайн, пытаясь вырваться, но он еще крепче сжал ее и, казалось, рассвирепел не на шутку. Вдруг Уорик отпустил ее и быстро подошел к двери.

— И еще кое-что… графиня, — сказал он насмешливо. — Вот засов. Пользуйтесь им. Как только я переступлю порог, вы запретесь… в ту же секунду! И будете открывать дверь только с моего разрешения. Ясно?

— Да!

Он распахнул дверь, немного помедлил и, не оборачиваясь, сказал на прощание:

— Сегодня ваша игра была выше всяческих похвал. Остается только молиться, чтобы мой брат не слишком увлекался вами и не забывал, что вы принадлежите мне.

Дверь тихо затворилась. Ондайн стояла ошеломленная и сконфуженная. Снаружи прозвучал приказ:

— Засов!

Проклиная все на свете, девушка подбежала к двери.

— С удовольствием запру! — пробормотала она и задвинула тяжелый железный засов.

Послышался звук удаляющихся шагов.

Дрожащими пальцами Ондайн расстегнула крючки и сняла одежду, затем заглянула в гардероб и достала чистейшую ночную рубашку с красивой шнуровкой. Ее продолжала бить дрожь, когда она забралась в мягкую уютную постель. Господи, что же это за человек?!

Долгое время она лежала без сна, думая о муже. Она ворочалась, вспоминала черты его лица, его прикосновения и мучилась от жара, пожиравшего ее изнутри.

Прошло, должно быть, не менее часа, когда под окнами раздался конский топот. Любопытство выманило ее из постели. Она осторожно отодвинула драпировку и посмотрела вниз.

Это был Уорик. Она не видела лица, но узнала его по очертаниям фигуры. На нем были шляпа с красным пером, высокие сапоги для верховой езды и развевающаяся черная накидка с изображением чудовища, вышитым золотой ниткой. Граф выводил из-под арки большого холеного скакуна. Ондайн слышала, как он что-то тихо и ласково сказал лошади, гарцевавшей от избытка энергии, проворно вскочил на нее и умчался в восточном направлении, растворившись в ночи.

«Куда вы едете?» — хотела закричать Ондайн. Неожиданно ее охватила ярость, сердце забилось. «Наверняка он поехал к любовнице!» — раздраженно подумала она. Разве не для этого он женился на ней, «висельной» невесте? Ни одна благородная женщина не потерпела бы мужа, который каждую ночь покидает супружеское ложе ради утоления ненасытной похоти.

Ондайн вернулась в тёплую постель и изо всей силы ударила кулаком в подушку. И что она так страдает? Ведь он даровал ей жизнь, обеспечил средства к существованию. Но она все равно страдала. Она боролась со своей яростью, с глупой болью, которая, казалось, поселилась в ней навсегда.

— Тысячу раз будь проклят, лорд Уорик Четхэм! — неистово шептала она, с трудом удерживая слезы.

Вдруг раздался легкий стук в дверь. Она замерла и прислушалась.

— Девочка, с тобой все в порядке? Он вернулся! Это его голос!

— Да… да! — выдавила она. — Все… в порядке.

Он не сказал больше ни слова, но Ондайн облегченно вздохнула и уже через минуту спала.

Глава 6

Ондайн разбудил стук в дверь. Это была Лотти, которая приготовила для нее ароматную ванну и завтрак. Ондайн, обрадованная мыслью о ванне, блеснула улыбкой и заторопилась в туалетную комнату, на ходу сбрасывая пеньюар.

Обмотав волосы вокруг головы и попробовав ногой воду, она осторожно погрузилась в ванну и откинулась на спину, нежась в благовонном банном масле. Через минуту она открыла глаза и с удивлением увидела Лотти, которая в ожидании стояла перед ней и держала большое полотенце. Поймав взгляд хозяйки, девушка вспыхнула и поклонилась.

— Лотти, что ты здесь делаешь? — мягко спросила Ондайн.

— Не знаю… — Она запнулась и потупилась. — Видите ли, миледи, меня назначили горничной только сегодня.

Ондайн добродушно засмеялась, стараясь не обидеть девушку. Ей нравилась Лотти — ее широкое лицо, открытая доверчивая улыбка и ярко-вишневые щеки.

— Ну хорошо, Лотти. Открою тебе секрет, — сказала Ондайн с ободряющей улыбкой. — Я и сама немножечко нервничаю, так что давай учиться вместе. Если не возражаешь, я бы сначала выпила чашечку чая, а полотенце ты подашь мне потом.

Лотти понимающе кивнула. Ондайн снова закрыла глаза, а девушка стремглав побежала через хозяйскую спальню на кухню. Вскоре она вернулась с чашкой чая.

— Милая, не подвинешь ли поближе вон тот столик? Я поставлю на него чашку, — попросила Ондайн. Лотти ревностно исполнила и это приказание, более походившее на просьбу.

Когда Лотти двигала столик, Ондайн заметила, как сильно девушка дрожит. Стараясь скрыть озабоченность, Ондайн поставила чашку и спросила:

— Что с тобой, Лотти? Неужели ты меня боишься?

— Совсем нет, вас я не боюсь… Вы такая добрая! — поспешила ответить девушка, не переставая дрожать.

— Тогда в чем же дело, Лотти? — спросила Ондайн настойчивее и начиная раздражаться.

Лотти с опаской взглянула на дверь в спальню хозяина, как будто боялась, что кто-нибудь ее подслушает. Она опустилась на колени рядом с ванной и, глядя на свою госпожу широко открытыми от испуга глазами, сказала:

— Я боюсь за вас!

— За меня?! — повторила Ондайн в изумлении. — И почему же? Она почувствовала, как ее пронзил необъяснимый ужас. Так значит, этот красивый тиран, этот лжец, женившийся на ней, скрывал нечто большее, чем она подозревала?

Лотти снова бросила взгляд на дверь и с испугом спросила Ондайн:

— Вы их слышали?

— Кого их?

— Волков… Сохрани Иисус! Как они выли прошлой ночью! Ондайн засмеялась и расслабила напрягшееся тело.

— Лотти! Волки всегда рыскают по лесам и часто воют на луну. Лотти энергично затрясла головой и прошептала:

— Леди, я боюсь за вашу жизнь! Покойная графиня до смерти боялась… Бедное нежное создание!

— Лотти! Кого боялась? Мужа?

— Ах нет, леди! Хотя многие так думали! Горничная Женевьевы, девушка из Йоркшира, рассказывала на кухне, что ее хозяйка безумно боится…

Ондайн почувствовала, как холодеют ее конечности, но постаралась держать себя в руках. С одной стороны, она не могла показаться совершенно несведущей в делах мужа, с другой — должна была воспользоваться благоприятным случаем, чтобы побольше о нем выведать.

— Чего же она боялась? — осторожно спросила Ондайн.

— Привидений.

Лотти объяснялась так невразумительно, что Ондайн не оставалось ничего другого, как расхохотаться от чистого сердца.

— Лотти, не бойся за меня, потому что я не боюсь никаких духов. — Она ослепительно улыбнулась. — В любом замке живут привидения, Лотти. Когда-то мой отец, самый дорогой и обожаемый мною человек, сказал, что привидения — это самые безобидные существа; они единственные, кто наверняка не причинит тебе никакого вреда.

Но слова Ондайн, кажется, совсем не успокоили Лотти.

— Лотти, а отчего умерла графиня? В родах?

— Нет-нет, моя леди! Все считали ее немного странной… все, кроме графа…

— Странной?

— Ну да, сумасшедшей! Но это не так! Просто она была хрупкая и… запуганная. С детства ее готовили к монастырю, но ее отец на смертном одре со слезами просил графа взять ее в жены и… — Лотти осеклась. — Как же можно отказать в такой просьбе! Вот они и поженились…

— Лотти, а почему она умерла?

— Она слышала голоса. Голоса привидений.

Ондайн начала терять терпение, но продолжала расспрашивать, видя, как до смешного серьезна Лотти.

— Каких привидений?

— Ну конечно, бабушки его сиятельства. Той, что упала со старой деревянной лестницы в церкви и разбилась. Все из-за любовницы старого лорда, которая и сама вскоре умерла. И Женевьева погибла так же. Бедная леди, такая благородная! Она выпала из башни в королевском дворце. Говорят, ее позвали какие-то голоса!

— Лотти! — раздался с порога возмущенный и испуганный голос.

Обе девушки — Ондайн и Лотти — в замешательстве обернулись. В дверях стояла Матильда с мертвенно-бледным лицом, схватившись одной рукой за сердце, а другой опираясь на дверной косяк.

— Лотти, дрянная девчонка! Как ты смеешь расстраивать графиню глупыми сплетнями!

Лотти от испуга и неожиданности повалилась на пол. Ондайн, раздраженная, что ее побеспокоили в ванне, попыталась возразить:

— Я совсем не расстроена! Я сама ее расспрашивала. Она только… Не дослушав Ондайн, Матильда подошла к Лотти и сердито схватила ее за руку.

— Я хотела как лучше! — вскричала Лотти.

— Ужасный ребенок! Тебя нужно было оставить на кухне!

— Нет! Этому не бывать! — заявила Ондайн, желая поставить Матильду на место. — Я требую… — начала она, но ее слова покрыл мужской голос, властно прогрохотавший:

— Ради всего святого… Что здесь происходит?

На этот раз в дверях стоял Уорик в камзоле и панталонах для верховой езды; высокая шляпа и ботинки довершали его наряд. Глаза с золотыми искорками метали молнии. Он поглядел на Ондайн, уверенный, что именно она послужила причиной домашней неурядицы.

Ондайн почувствовала, как в ней закипает ярость. Она оказалась жертвой: униженная грубым вторжением, голая, вынужденная сидеть в ванне среди лопающихся пузырей. Ей захотелось закричать и выгнать их всех! Особенно невыносимым ей казалось присутствие Уорика, который бесстыдно осматривал ее на глазах у других женщин.

— В чем дело? — повторил свой вопрос Уорик.

Ондайн подтянула колени к груди и сделалась пунцовой от стыда и негодования, но постаралась ответить в самой сдержанной манере, на какую была способна:

— Ничего особенного, милорд. Матильда недовольна поведением Лотти. Мне же, напротив, все нравится. Единственное, о чем я прошу, — оставить меня…

— А вы что скажете? — обратился Уорик к экономке, бесцеремонно перебив Ондайн.

— Я… милорд… Мне не очень понравилось, что девочка передавала графине какие-то дурные сплетни.

— Ох! — Лотти лежала на полу, спрятав голову в кольце рук, и сдавленно рыдала. — Я хотела как лучше, правда! Я…

— Ничего дурного и не случилось! — огрызнулась Ондайн. Она мечтала поскорее покончить с этим, выпроводить Матильду и особенно Уорика и вылезти из ванны. — Могут ли меня наконец оставить в покое наедине с моей горничной…

Уорик как будто не слышал ее слов. Он широкими шагами вошел в комнату и наклонился над обезумевшей от рыданий Лотти.

— Иди, девочка! — Он помог ей подняться на ноги.

— Ее нужно наказать! — постановила Матильда.

— Ни за что! — крикнула Ондайн в гневе.

— Матильда, Лотти, я вас отпускаю, — сказал Уорик примирительно. — Матильда, никаких наказаний! Так просит графиня.

Матильда вместе с Лотти, которая шла на подкашивающихся от страха ногах, направились к выходу. Ондайн быстро сообразила, что вот-вот лишится горничной и изменить ситуацию нужно прямо сейчас, в присутствии мужа.

— Милорд, мне потребуется помощь Лотти. Лотти, ты останешься здесь…

Лотти остановилась.

— Уходите, — спокойно сказал Уорик. Лотти молча поклонилась и убежала, а Ондайн усвоила преподанный урок: приказы ее мужа всегда будут иметь большую силу, чем ее собственные, каким бы елейным голосом она их ни отдавала.

Женщины удалились. Уорик закрыл за ними дверь, прошелся по комнате, затем поставил ногу в сапоге на стул и оперся локтем о колено.

— Милорд, если не возражаете…

— Возражаю. Извольте объяснить, что все это значит?

Он сверлил ее взглядом. От его близости и собственной незащищенности Ондайн потеряла душевное равновесие и затряслась от негодования.

— Вы спрашиваете, что это значит? — прошипела она, откидывая назад голову и неосторожно показывая из воды шею и вздымавшуюся грудь. — Это значит, милорд, что хотя я по вашему желанию играю роль графини, вы не предложили никакого текста для этой роли! Вы даже не сочли необходимым предупредить меня, сэр, о своем вдовстве и о том, что слуги обвиняют в смерти вашей жены какие-то привидения!

Уорик помолчал, прошелся по комнате и остановился у резной створки гардероба. Ондайн не понимала выражения его лица. Этот человек казался одновременно далеким и близким, знающим о ней каждую мелочь и совершенно равнодушным.

— Графиня, — в разговорах с ней он всегда титуловал ее с иронией, — надеюсь, вы не верите во всю эту чепуху.

Конечно, она не верила, но страстно желала узнать, почему этот разговор состоялся только теперь и почему Уорик так встревожен.

— Разумеется, — ответила Ондайн, — но уже появилось достаточно поводов, лорд Четхэм, чтобы вы что-нибудь мне объяснили!

Он пожал плечами, и недобрая улыбка тронула уголки его губ.

— Я думал, что вы до смерти испугаетесь рассказов о привидениях и сбежите из замка, где залы эхом откликаются на вой волков.

— Мой господин! — В голосе Ондайн прозвучала насмешка. — Если вы уверены, что я нахожусь полностью в вашем распоряжении, к чему такая трогательная забота о моих чувствах?

Он едва заметно улыбнулся:

— Ошибаетесь, графиня. Мне необходимо заботиться и о ваших чувствах… и о вашем настроении. Но если, моя дорогая, вы не боитесь привидений, — он понизил голос, — почему же вы дрожите, как былинка на ветру?

— Меня устрашает полное отсутствие у вас хороших манер, сэр! — яростно выкрикнула Ондайн. — Вы объявили меня хозяйкой дома, но я принуждена покорно сносить не только перебранку слуг в моем присутствии именно в тот момент, когда я принимаю ванну, но и ваше бесцеремонное вторжение!

Его глаза заблестели. Он покачал головой и безудержно расхохотался:

— Но, моя леди, я ваш муж! Если не я, то кто же, скажите на милость, может беспокоить вас во время купания?

— Я хочу выйти, — произнесла Ондайн ледяным тоном.

— Пожалуйста, выходите, графиня, — сказал он, галантно отвешивая ей низкий и вежливый поклон.

Она не двигалась и не находила достойного ответа, сконфуженная его насмешкой. Ее лицо и грудь порозовели от стыда и негодования. Она с трудом справлялась с собой, и граф не преминул это отметить:

— Сегодня, вы говорите, натерпелись ужасов, леди? А мне припоминается, что вы никого и ничего не боитесь. Разве не так?

— Убирайтесь! — крикнула Ондайн.

Но вместо того чтобы удалиться, Уорик направился прямо к ней. Он снова поставил ногу на стул, рукой уперся в колено и, низко наклонившись над ванной, четко выговаривая каждое слово, произнес:

— Мадам, раз и навсегда отучитесь мне приказывать. Тем более выгонять меня из комнаты, которая в любом случае принадлежит мне. Я нахожусь там, где считаю нужным, и мне не требуется для этого вашего разрешения.

Он говорил приятным голосом, но с таким подчеркнутым высокомерием, что ее ярость вспыхнула с новой силой. Она вполголоса осыпала его проклятиями и настолько забылась, что высунула руку и со всей силы шлепнула по воде.

Уорик, все время наблюдавший за ней, мгновенно поймал ее запястье. С улыбкой на губах и упрямо стиснув челюсти, он схватил другую руку и вытащил Ондайн из ванны. Она остолбенела. Не обращая внимания на воду, ручьями стекавшую на пол, Уорик одной рукой взял ее за щиколотки, вторую замкнул на запястьях и запрокинул девушку за спину, словно убитую на охоте лань.

Ее груди плотно прижимались к его спине, и он наверняка чувствовал их через намокшую рубашку.

— Леди! К сожалению, я вынужден постоянно напоминать вам, как ничтожны ваши обязанности! Но вы с завидным упорством по пустякам испытываете мое терпение, хотя в вашей власти избежать этого!

Ей вдруг показалось, что пальцы Уорика нежно зарываются в ее мокрые волосы, гладят затылок, ласкают шею. Ондайн не любила просить прощения даже тогда, когда этого требовало чувство долга, а у Уорика — тем более. Но почему-то сейчас ей очень этого захотелось.

Еле живая от страха и возбуждения — это последнее она проклинала больше всего, — Ондайн как будто превратилась в расплавленное серебро.

— Прошу простить меня, — жалобно простонала она, но прощение запоздало.

Уорик склонил голову и губами запечатал ей рот. Ондайн замерла от неожиданного прикосновения, но ответила на поцелуй. Он был ласкающим и одновременно требовательным, похожим на сладкое вино, которое вливалось в нее горячей струей, ослабляя и лишая сил для сопротивления. Ее обжигали прикосновения блуждающего языка. Каждое его движение наносило сокрушительный удар ее воле. Но вдруг все происходящее показалось ей нелепым. Ондайн отвернулась, резко дернув головой и пожертвовав прядью волос, а затем отнюдь не в лестных выражениях описала поведение графа.

Уорик засмеялся, опустил ее на пол и, обнимая еще крепче, проговорил:

— Моя дорогая, я только напомнил вам, что хочу очень немногого: внимания к моим словам, хотя вообще-то у мужа есть и другие права на жену.

В его сладком голосе слышались нотки предупреждения. Насмешливо улыбаясь, он игриво провел пальцами по ее позвоночнику и пошлепал по ягодицам.

— Будь проклят, грубый мужлан, мошенник, мерзавец… — начала Ондайн.

— В своем перечислении вы пропускаете «муж» и «милорд», — напомнил он, проводя костяшками пальцев по ее бедрам и талии и ласково накрывая ладонью грудь. По ее телу с новой силой пробежал огонь. Она не отрывала от него глаз и наконец выкрикнула:

— Тиран, варвар, негодяй… чудовище!

— Разумеется! И сердце у вас бьется, как у зайчика, на которого чудовище охотится, леди! Вот и хорошо. Хорошо, что вы научились хотя бы немного уважать хозяина этой игры.

Он резко отстранился, пересек комнату, взял полотенце и бросил ей. Ондайн схватила спасительную ткань и торопливо закуталась, ожидая привычной ироничной усмешки. Но ее не последовало; напротив, глаза его смотрели очень напряженно, а за бесстрастным выражением лица явно скрывалось живое чувство.

— Мадам! — сказал он хрипло. — Обещаю более вас не беспокоить.

Затем граф галантно поклонился, махнув перед собой шляпой, и чуть ли не бегом покинул комнату.

Ондайн смотрела ему вслед, содрогаясь то ли от ярости, то ли… от странного испепеляющего жара. Наконец она пришла в себя и вернулась в спальню. Прикрыв дверь, Ондайн стала торопливо одеваться, думая о муже и обещая когда-нибудь отплатить ему сполна.

Спустя некоторое время она поймала себя на том, что пристально рассматривает свою комнату. Или комнату Женевьевы? Конечно, это так.

Бедная Женевьева! Ондайн хотелось побольше узнать о ней. И по возможности не позволить «привидениям» покойной графини вмешиваться в свою собственную жизнь.

Неожиданно она ощутила присутствие нежной, мягкой натуры Женевьевы в неброских голубых и белых тонах драпировок, постельного белья… и даже кувшина для воды.

Преодолевая страх, Ондайн вошла в комнату Уорика. Его там не было. Не было его и в музыкальной комнате, как называла ее Лотти. За завтраком, сервированным в зале, Ондайн решила, что проведет день, осматривая свои новые владения. Она поела в одиночестве и позвала Матильду. Когда экономка показалась на пороге, Ондайн встретила ее очаровательной улыбкой.

— С утра мне хотелось бы осмотреть поместье, а вы, я уверена, знаете здесь все, как никто другой. — Желая навсегда покончить с утренним недоразумением, Ондайн вышла из-за стола и подошла к экономке, стоявшей у двери. — Матильда, я убеждена, что Лотти невиновна и не стоило ее наказывать за глупое происшествие.

В глазах женщины появилось страдание; она принялась заламывать руки, едва удерживаясь от слез.

— Миледи! Прошу прошения! Я не хотела вас расстраивать, видеть вас постоянно испуганной!

— Я не верю в привидения, — спокойно сказала Ондайн и мягко добавила: — Хотя мне и очень жаль леди Женевьеву.

Наверное, Матильда обожала покойную графиню, место которой, по крайней мере официально, теперь было занято. Женщина горестно покачала головой, но вдруг лицо ее озарилось.

— Хотите увидеть нашу прежнюю хозяйку?

У Ондайн екнуло сердце: неужели и Матильда слегка тронулась от горя?

— Ее портрет в галерее, моя госпожа.

— Конечно, — выдохнула Ондайн с облегчением. — Посмотрю с удовольствием.

Матильда плавно пошла вперед, направляясь к галерее. Женщины миновали длинный ряд старинных портретов бесчисленных Четхэмов. В конце галереи, у западного крыла, Матильда остановилась перед портретом, написанным совсем недавно.

Ондайн как завороженная смотрела на изображение, не в силах отвести глаз. В пурпурном кресле сидела женщина со спаниелем на коленях. Художник передал больше чем красоту золотоволосой и голубоглазой блондинки. Он схватил ее сущность: слабость, неземное выражение глаз, нежность рта, печаль и изумление, сквозившие в улыбке… и очарование. Она напоминала неброский луч света, хрупкий и пронзительный, сразу проникавший в самые глубины сердца.

— Она… прелестна… восхитительна… — прошептала Ондайн.

— Да! Граф обожал ее! Никогда раньше я не видела, чтобы мужчина так глубоко скорбел, как он, когда она… покинула нас.

— Представляю.

— И ведь она носила под сердцем его ребенка! — добавила Матильда печально.

Ондайн задумалась. Возможно, поведение Уорика объяснялось тем, что он, до беспамятства любивший жену, был убит ее смертью и потерей наследника… и, принужденный снова жениться, взял невесту с виселицы, чтобы, с одной стороны, оставаться свободным и разгуливать где хочется, а с другой — обезопасить себя от брачных уз и больше не вверять никому своего сердца?

— Она прелестна, — повторила Ондайн. — А теперь я бы хотела осмотреть поместье во всех мельчайших подробностях.

— Да-да, миледи, разумеется!

Маленькая винтовая лестница вывела их из галереи на верхний этаж в помещение для слуг. Матильда доложила, где кто спит, несколько удивленная, что новой хозяйке интересны такие сведения.

Осмотрев помещение для слуг, Ондайн поняла, что дом не П-образный, а квадратной формы. Комнаты верхнего этажа образовывали замкнутое пространство в отличие от нижних этажей.

— Сюда можно попасть из комнат Юстина, но не из хозяйских, — объяснила Матильда. — Видите ли, раньше здесь было множество потайных ходов, скрытых лестниц и комнат. Но когда люди Кромвеля ворвались в замок и обнаружили их, то, конечно, разрушили. Но несмотря на то что старый лорд был роялистом, поместье, по счастью, сохранилось. Кромвель опасался неминуемого кровавого восстания на севере в случае убийства Четхэмов. Даже шотландцы, с которыми Четхэмы всегда враждовали, наверняка подняли бы великую смуту. Слуги Кромвеля просто завалили потайные проходы.

Старый граф любил это крыло, потому что ценил уединение. И кажется, лорд Четхэм тоже его предпочитает.

— А вы давно служите у Четхэмов? — спросила Ондайн.

— Да. Я родилась здесь, — ответила Матильда.

Она повела девушку обратно в галерею и оттуда через комнату Юстина в дальнее северное крыло, на второй этаж, где располагались комнаты для гостей. Первый этаж этого крыла занимала оружейная, как и галерея, хранившая семейную историю. Мечи и копья, золотая и серебряная утварь и старинные доспехи, носившие отпечаток своего времени, занимали обширное пространство.

За прачечной и кухней в восточном крыле находился невероятных размеров зал. Когда-то давно, как поведала Матильда, здесь были лишь грязный пол да голые каменные стены. Теперь же все сияло чистотой: побеленный, с изысканной отделкой потолок, шпалеры на стенах, ковры с богатой вышивкой на до блеска начищенном полу. Матильда вздохнула и улыбнулась, вспоминая торжественные балы и веселые маскарады, которые устраивались в этом зале.

Рядом находился кабинет Уорика с библиотекой. Ряды книжных полок шли вдоль стен снизу доверху. Интерес хозяина распространялся на многие отрасли человеческих знаний: тома Шекспира, французских и итальянских поэтов, заметки Пеписа, Христофора Рена, Томаса Мора, книги по строительству, сельскому хозяйству, животноводству и коневодству, военному делу — чего здесь только не было!

Солнечный свет падал на дубовый стол. Недалеко от него в углу комнаты стояла уютная маленькая софа. Ондайн тут же представила семейную идиллию: Уорик работает за столом. На софе свернулась калачиком хрупкая и нежная блондинка с книжкой в руках. На ее губах — блуждающая улыбка. Уорик время от времени с лукавой усмешкой поглядывает на нее, и его глаза с золотыми блестками излучают нежность.

— Не возражаете, если мы пойдем дальше? — спросила она Матильду.

Они прошли через просторный холл и двойные двери.

— Это домашняя церковь, — сказала Матильда.

Ондайн ожидала увидеть небольшое помещение, но ее взору открылся огромный зал с норманнскими арками. С потолка свешивался прекрасный золотой крест. Длинная красная ковровая дорожка вела в главный алтарь. По сторонам виднелись боковые алтари, каждый — с чудесными скульптурами.

— Это… грандиозно, — выдохнула Ондайн.

— Усыпальница, — пояснила Матильда и указала на ближайший алтарь, где ангел с позолоченными крыльями держал меч, направленный прямо в сердце смотрящему. Скульптура производила потрясающее впечатление.

— Здесь отец графа.

— Он лежит в алтаре?

— Нет, внизу, в склепе.

Матильда пошла вперед и, замедлив шаг перед главным алтарем, перекрестилась и преклонила колени. Ондайн последовала ее примеру. Затем женщины оказались в небольшой комнате, одна дверь которой выходила во двор, а другая — прямо на дорогу, ведущую из замка. К одной из стен прилегала длинная деревянная лестница, верхнюю площадку которой украшали глухие арочные панели — нигде не было видно ни входа на второй этаж, ни какого-нибудь прохода, только узкая маленькая площадка.

— А вот отсюда пошли наши привидения, — сказала Матильда, указывая на лестницу и заметно нервничая. — Дедушка графа погиб на поле брани, совсем недалеко отсюда. Услышав про несчастье, госпожа, стоявшая в это время на верхней площадке, упала и в тот же день последовала за своим господином.

— Так, значит, лестница никуда не ведет?

— Граф давно замышляет ее разрушить. Когда-то наверху были жилые комнаты для опальных Четхэмов и беглых священников. Когда наш король Карл был в изгнании, католики поддерживали его, и он учил своих подданных их любить.

Матильде, по всей видимости, не терпелось выбраться отсюда, и женщины вскоре вышли во двор. Ондайн увидела арку, откуда прошлой ночью выехал Уорик.

— Ну вот и все, моя госпожа. Может быть, вы хотите осмотреть склеп?

— Нет, пожалуй, — сказала Ондайн.

— Могу я еще быть вам полезной?

— Нет. Не сейчас. Спасибо, Матильда. Но завтра я бы хотела кое-что изменить в обстановке у себя в комнате.

— Изменить? — Матильда казалась удивленной и несколько озабоченной. — Неужели вы хотите убрать кровать Женевьевы?

— Матильда, Женевьева умерла, и воскресить ее я не в состоянии.

Матильда кивнула.

— Разрешите мне вернуться к моим обязанностям, графиня…

— Конечно, Матильда! Еще раз спасибо! Вы очень мне помогли.

Матильда поклонилась и заторопилась к восточной арке, ведущей на кухню. Уходя, она что-то пробормотала. Ондайн показалась, что она правильно расслышала слова экономки:

— Изменить! Ну уж нет! Думаю, лорд Четхэм откажет, когда услышит об этих сумасбродных планах!

«Ах, Матильда! — подумала Ондайн. — Лорд Четхэм, конечно, может считать себя хозяином этой игры, но игроков теперь двое. И настала моя очередь делать ход».

Ондайн обошла двор. Вдруг она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Девушка оглянулась, подняла глаза и увидела, как в одном из окон второго этажа быстро упала драпировка.

Затихшие чувства всколыхнулись в ней с новой силой, когда она вычислила хозяина комнаты. Это была комната Уорика, и это он смотрел на нее.

Глава 7

Обед проходил в приятной обстановке, но не благодаря усилиям Уорика, а потому что Юстин, как обычно, пребывал в прекрасном настроении. Он рассказывал Ондайн истории о первом норманнском лорде, предъявившем права на землю Четхэмов. Норманн убил лорда-саксонца и впоследствии женился на его дочери — мудрый политический маневр, которым несколько веков спустя воспользовался Генрих VII, женившись на Елизавете Йоркской, чтобы положить решительный конец войне Белой и Алой розы.

— Говорили, что наш предок Четхэм отличался диким нравом, — рассказывал Юстин, щедро намазывая икру на кусок хлеба. — Темпераментный, рыжеволосый, он никогда не расставался со своим тридцатифунтовым боевым топором, который, несомненно, достался ему от его предков викингов. Он готов был дать отпор любому. Вполне естественно, имея такого предка, обрасти легендами о чудовищах.

Ондайн отпила глоток вина, наслаждаясь беседой с деверем и не обращая внимания на гробовое молчание мужа.

— Какая интересная история!

От вина, чуть более крепкого, чем обычно, она чувствовала легкое головокружение. Легкомысленно забыв о готовом вспыхнуть в любую минуту гневе Уорика, Ондайн решила повыспрашивать Юстина.

— Но больше всего меня завораживает легенда о вашей бабушке. Я слышала, бедная леди рассталась с жизнью, упав с лестницы… и, как говорят слуги, потом появилось привидение, которое по сей день рыщет по поместью.

Уорик прошептал то ли молитву, то ли проклятие, и Ондайн почувствовала на себе его задумчивый взгляд и нарастающее раздражение.

Юстин, кажется, ничего не замечал.

— Ах… это трагическая и совсем свеженькая история! — Его глаза замерцали, когда он придвинулся к Ондайн. — Я никогда не знал дедушку и бабушку — все произошло до моего появления на свет, а Уорик только родился. Отец был уже в летах и, само собой разумеется, женат, поскольку мой брат — законный ребенок! Бабушка до преклонного возраста славилась редкостной красотой — это видно на портрете в галерее!

Все случилось незадолго до казни старого короля. Война, похоже, подходила к концу. Бои между «круглоголовыми» и «кавалерами» приблизились почти к нашему порогу! Как гласит предание, дед с отцом остановили наступающего противника, сражаясь за землю на границе наших владений! Увы, дедушка пал в бою. Новость тут же прилетела домой. Бабушка хотела побежать к нему, не веря, что он убит. Лестница неожиданно обрушилась. Но болтают…

— Юстин! — нетерпеливо прервал Уорик. — А теперь давай поболтаем наедине!

Юстин невинно посмотрел на брата:

— Уорик, я рассказываю семейные байки близкому человеку! Графиня должна услышать от нас историю нашего логова! Это лучше, чем ее будут кормить небылицами где-нибудь на стороне!

Граф не стал спорить, но поджал губы, поднялся с кресла и отошел к камину, как будто не хотел слушать рассказ о семейном прошлом.

— Говорят, — тихо сказал Юстин Ондайн, — что бабушку убила любовница лорда. Она сбросила ее с лестницы!

— Любовница?! А что же она делала в доме?

— Жила, конечно. Она была экономкой. Ондайн вскрикнула. Юстин усмехнулся:

— Но видите ли, любовница тоже поплатилась. Она вскоре споткнулась на лестнице, упала, сломала шею и умерла.

Уорик тяжко вздохнул у камина:

— Благодаря какому-то трухлявому дереву мы теперь обеспечены двумя стонущими привидениями! — Он вернулся к столу и твердо поставил бокал. — Ондайн…

— Мой брат совершенно прав, — поспешно перебил его Юстин, опасаясь, что он по-настоящему расстроил девушку. — Не обращайте внимания на всякие кухонные истории. Знаете ли, наши родители прожили счастливую и долгую жизнь; они умерли всего несколько лет назад, страдая от сенной лихорадки больше, чем от каких-либо семейных проклятий или духов.

— А я и не обращаю. Мне просто любопытно. И вы, Юстин, правы: лучше такие истории узнавать от мужа… или моего дорогого деверя, чем от слуг!

Юстин выглядел удивленным то ли едва заметной враждебностью в ее голосе, то ли молчанием Уорика, который ничего не рассказал ей ни о поместье, ни о семье.

Граф положил руки на спинку стула жены и резко его отодвинул.

— Миледи, на сегодня с вас достаточно историй. Пожелайте Юстину спокойной ночи, моя любовь, и мы пойдем отдыхать.

— Отдыхать? Но ведь еще так рано!

— Мы идем отдыхать, — повторил Уорий угрожающим голосом. Юстин понимающе улыбнулся:

— Ох уж эти новобрачные! Что я могу добавить? Эта семья, дорогая Ондайн, изобилует голодными чудовищами!

Ондайн вспыхнула. Юстин поднялся, отвесил ей и Уорику глубокий поклон и ободряюще улыбнулся:

— И если характер моего брата покажется вам невыносимым, вспомните, что в семьях младшие сыновья, как правило, гораздо любезнее и ласковее старших!

Конечно, он всего лишь галантно подшучивал, но Ондайн почувствовала, как Уорик позади нее напрягся. Вообще-то он казался не столько сердитым, сколько задумчивым, и, обняв ее, притянул к себе и со вздохом бросил Юстину:

— Как жаль, что тебя пока нельзя отправить ко двору! Юстин рассмеялся:

— Увы, это правда. И я, несчастный зритель любовных страстей, принужден умирать здесь от скуки. Спокойной ночи! Оставьте меня, я утоплю свой рассудок в вине!

— Топи, только не слишком глубоко, братец! Я бы хотел встретиться с тобой у себя в комнате через… ну, скажем, через час. Мне нужно обсудить кое-какие планы строительства.

Юстин снова опустился в кресло и в знак прощания поднял бокал за здоровье брата.

— Тогда через час!

В галерее, едва скрывшись из глаз Юстина, Ондайн поджала губы, стряхнула с плеча руку Уорика и зашагала впереди него по-мужски решительно. Она хранила молчание, пока он не захлопнул дверь музыкальной комнаты, и только после этого сердито обратилась к нему:

— Почему же, лорд Четхэм, вы упорно не хотите говорить мне самое главное? А когда это вынуждены за вас делать другие, ворчите, как зверь, и подливаете масло в огонь своими дурацкими домыслами! Почему вы опекаете меня в мелочах и относитесь ко мне как к своей собственности: запираете на ночь, словно какую-нибудь лошадь или собаку…

Он слушал молча. Затем снял жилет, бросил его на скамейку рядом с клавикордами и раздраженно заметил:

— Мадам, а вы и есть собственность, купленная на виселице и к тому же, могу добавить, содержащаяся в идеальных условиях.

Разгоряченная вином и негодующая, Ондайн уперла руки в бока и вовсе позабыла об осторожности.

— Мой лорд, насколько помнится, вы пообещали мне никогда больше не вспоминать про виселицу.

Он обошел стол, сел в кресло, сжал пальцами виски и устало проговорил:

— Моя дорогая, я бы с большой охотой вернул вас на виселицу, поскольку, как лошади и собаки, вы кусаете кормящую руку.

— Это невозможно, мой лорд. Вы уже сделали выбор, женившись на мне. Я более не преступница.

Уорик поморщился от невыносимой головной боли. Его мысли скакали между этой мегерой и братом. Он пытался побороть гнев и чувство, что его загнали в тупик. Черт бы ее побрал! Неужели она не даст ему жить спокойно? Он вспоминал, как за столом она улыбалась, смеялась — нет, о проклятие! — флиртовала с его братом. Она вела себя с изяществом и грациозностью гранд-дамы, еще более неотразимая и женственная в элегантном платье, с вьющимися шелковистыми волосами цвета каштана. Вокруг нее как будто разливался свет, а глубокие голубые глаза завораживали своим загадочным взглядом…

— Действительно, я не в силах вернуть вас на виселицу, — ответил Уорик с досадой, но, поборов это чувство, спокойно продолжал: — Зато я могу напомнить вам ваше прошлое и вернуть вас к человеку, с которым вы боролись во сне!

— Что?! — невольно вырвалось у Ондайн.

Уорик нахмурился. На самом деле он не имел в виду ничего определенного. Но почему-то, услышав его слова, девушка сильно побледнела. Ее глаза сделались похожими на омут цвета индиго. Тонкие пальцы, поднесенные к губам, дрожали.

Она была прекрасной и гордой, но в то же время очень уязвимой. Ему захотелось подойти, дотронуться до нее, обнять со всей нежностью, на которую он был способен, чтобы успокоить ее, убедить, что он не причинит ей зла и защитит от демонов, которых она так боялась. Но разве не он привел эту девушку, чтобы с ее помощью вывести на чистую воду своих собственных врагов?

Уорик припомнил то утро, когда видел ее тонкое и удивительно гибкое тело, ощущал в руке тяжесть полных молодых грудей, касался изогнутой линии бедер, наслаждался сладостью губ. Страстное, безудержное желание пронзило его. Он повернулся к Ондайн спиной, стиснул зубы и сжал пальцы с такой силой, что хрустнули суставы. Нет! Он не должен о ней мечтать; он презирает эту неблагодарную конокрадку за лживость и вероломство.

Постепенно он пришел в себя, успокоился и решил, что действует как прирожденный тиран. Девушка обладала множеством необходимых ему талантов; она была смела и способна справиться с ролью в его спектакле даже лучше, чем он представлял. В конце концов он хотел дать ей свободу, ради которой и спас ей жизнь.

Но Уорика раздражала неожиданно возникшая в нем ревность к брату, хотя он всегда помнил, что должен быть осторожен и подозрителен к Юстину, как ни к кому другому: ведь именно его брат останется в выигрыше, если Уорик не даст Четхэмам наследника.

Уорик обернулся к притихшей красавице.

— Моя госпожа, примите мои искренние извинения, — сказал он примирительно. — Я не хотел задеть вас и постараюсь, чтобы вы ни в чем не чувствовали себя ущемленной, будь то хлеб насущный или человеческое обращение. Действительно, моя бабушка умерла, упав с лестницы, и вы — моя вторая жена. Я умолчал об этом только потому, что не выношу разговоров о привидениях.

Ондайн склонила голову; ее щеки порозовели. Шурша шелком и распространяя вокруг запах цветов, она подошла к нему, порывисто опустилась на колени и неуверенно положила тонкие пальцы на его колено, ее глаза переполняло глубокое сочувствие.

— Мой господин, представляю, как сильно вы ее любили и как сильно болит ваше сердце. Но, милорд, если Женевьева была… сумасшедшей, то…

— Сумасшедшей! — выкрикнул Уорик, трепеща от ярости. — Никогда! Скорее, гонимой каким-то злым роком!

Он ударил рукой по столу, сметая на пол листы бумаги, перья и чернильницу, и неожиданно вскочил на ноги, так что Ондайн откинулась, назад. Четхэм смотрел на нее невидящим взглядом.

— Женевьева не была сумасшедшей! — отрезал он.

Ондайн поднялась с неспешным достоинством и посмотрела на графа с такой холодностью, что тот тут же пожалел о неумной вспышке. Он приблизился и хотел коснуться ее, но девушка отпрянула, как будто увидела дракона или волка. Шепча неистовые проклятия, Уорик большими шагами пересек комнату и прильнул к темному окну.

— Ондайн, — проговорил он наконец. Затем еще раз удивленно повторил ее имя: — Ондайн… Иди спать. — И добавил тихо: — Прости меня.

Ондайн выдержала паузу. Послышался шорох юбок, и Уорик, обернувшись в последний момент, поймал взглядом гордый профиль с высоко поднятым подбородком, величественную осанку. Она как будто действительно была рождена титулованной дамой, а не стала ею по прихоти судьбы, спасаясь от смерти.

Дверь затворилась. Вспышка вожделения снова полоснула его, как лезвием. Проклиная все на свете, Уорик подошел к низкому шкафчику, рывком открыл дверцу и пошарил внутри, нащупывая бутылку. Затем он отхлебнул из горлышка огненную жидкость и, несколько успокоившись, вздохнул, отставил бутылку и сел в кресло. Тысяча чертей побери всех браконьеров и конокрадов!

Уорик с грустью посмотрел на учиненный им разор, встал и начал не спеша приводить в порядок бумаги и письменные принадлежности. Скоро придет Юстин. И разрази его гром, если он позволит брату нарушать его семейный покой!

Ондайн наконец осталась в одиночестве и собиралась лечь в постель, когда внизу снова раздался стук лошадиных копыт. Она подбежала к окну и осторожно отогнула край драпировки.

Это был Уорик верхом на исполинском жеребце. Элегантный и мужественный, в своей темно-фиолетовой шляпе и черной накидке, он скакал, слившись с лошадью в единое целое.

Он опять направлялся на запад. «Наверняка к любимой женщине», — подумала Ондайн, страдая от… ревности! Нет, ему нельзя доверять. Он растоптал все, во что она верила! Она злилась то на него, то на себя, не в силах справиться с бурей чувств в сердце.

В конце концов она отошла от окна, скинула платье и надела ночную рубашку, которую Лотти заботливо оставила на кровати. Ондайн задула лампу и свернулась калачиком под одеялом. Но не заснула. Она мечтала о нем, вспоминала его прикосновения и изнывала от сладкой боли и страстного желания испытать это снова.

Дура, мысленно ругала она себя. Он хозяин положения и мастер обольщения. Как часто он развратничал, совсем не заботясь об очередной соблазненной им жертве? Но с ней такие штуки не пройдут. Она уверена в себе, горда и рассержена и не станет легкой добычей…

Тишина. Эта ночь прошла, как и предыдущая. Ондайн бодрствовала до тех пор, пока не услышала тихое поскрипывание двери в покоях Уорика и не убедилась, что он вернулся.

В последующие дни в доме установилось зыбкое перемирие. Уорик, похоже, избегал встреч с Ондайн.

Тем временем Лотти освоила утреннюю церемонию купания и трапезы, а графиня прогуливалась по поместью, знакомясь с принципами его управления.

Ей представили штат слуг. Однажды утром Матильда собрала всех на лестничной площадке третьего этажа в знак уважения к хозяйке дома. Ондайн ласково и дружелюбно поприветствовала каждого.

Дел по дому было хоть отбавляй. Множество часов провела графиня в обществе садовников — Старого Тима и Молодого Тима, — выбирая цветы для комнат, обеденного зала и церкви, которая перестала ей казаться юдолью слез, когда на алтарь поставили розы.

В библиотеке Ондайн нашла изрядное количество книг, пригодных для чтения, в музыкальной комнате стояли клавикорды и арфа. С Уориком она виделась только за обедом. Он держался безукоризненно вежливо и бесконечно равнодушно. Всегда очаровательный Юстин вносил оживление в их общество, так что по крайней мере со стороны их трио казалось вполне счастливым.

Каждый вечер заканчивался одинаково: Уорик молча отводил Ондайн в ее комнату, она сдержанно желала ему спокойной ночи и запирала дверь на засов. Трижды за пять дней он выезжал по ночам. Две ночи он провел дома, и тогда из его комнаты до рассвета доносился звук шагов, мерящих комнату.

На пятый день жизни в поместье Ондайн приступила к задуманным переменам. Слуги беспрекословно повиновались ее приказам. Все шло как по маслу до тех пор, пока на сцене не появилась Матильда, ведя за собой раздраженного Уорика. Экономка не хотела ничего менять, но Уорик встал на сторону Ондайн.

— Леди Ондайн теперь здесь хозяйка, Матильда. Она имеет право устраиваться так, как сочтет нужным. Мне нет до этого дела, — сказал он и оставил женщин.

Ондайн понимала переживания Матильды, но и пользоваться вещами Женевьевы не могла. Вспомнив покойную графиню, Матильда заплакала, а Ондайн стала ее успокаивать. Женщины обнялись и наконец примирились друг с другом.

Ночью Уорик уехал.

Расстроенная и сердитая, Ондайн вышла из комнаты и отправилась в музыкальную. Она села перед арфой, задумчиво перебирая струны, и вдруг почувствовала, как кто-то тихонько гладит ее по волосам на затылке. Она в ужасе обернулась и увидела Уорика. На нем, как обычно, были шляпа и черная накидка.

Он насмешливо улыбнулся в ответ на ее испуг и, не говоря ни слова, перехватил ее тонкие пальцы, блуждавшие по струнам. Потом поднес ее руку к глазам и принялся внимательно рассматривать. Ондайн молчала, но сердце ее тревожно билось. Наконец он отпустил ее и еще раз улыбнулся:

— А вы, оказывается, прекрасно играете, миледи браконьерша.

— Как… как вы вошли? Я ведь закрыла наружную дверь…

— У меня есть ключи от всех комнат в этом доме, графиня.

— Значит…

Он тихонько засмеялся:

— Да, миледи, если я захочу войти в какую-нибудь из комнат, то сделаю это вне зависимости от того, заперта она на засов или на ключ. Так что я имел счастье наслаждаться вашей игрой на арфе и виртуозным исполнением на клавикордах.

— Вы все слышали? — переспросила она ошеломленно. Ей казалось, что ее сердце ушло в пятки, а все тело горело от близости этого человека. Она остро почувствовала свою полную незащищенность. На ней не было ничего, кроме какого-то нелепого старомодного капота и почти прозрачной накидки.

Кривая усмешка исказила его лицо. Он низко и насмешливо ей поклонился.

— Да, миледи, я частенько слушаю вашу игру и не перестаю изумляться: как это вам удалось достичь такого совершенства в игре на музыкальных инструментах?

Ондайн опустила ресницы и осторожно отставила арфу.

— Я уже говорила, милорд Четхэм, — пробормотала она. — Мой отец был поэтом. Мы переезжали с места на место, от двора ко двору, и я всегда находила музыкантов, чтобы поучиться.

— Ах да! Я совсем забыл. Ваш отец был поэтом. Тогда, моя дорогая, вам наверняка не составит труда развлечь меня и почитать что-нибудь из его стихов?

Боже праведный! Все мысли Ондайн моментально спутались. Она не могла припомнить и двух рифмованных строчек, которые хотя бы отдаленно напоминали стихи.

— Не смейтесь надо мной! — наконец вскричала она с неподдельным жаром. — Отец умер совсем недавно. Я любила его без памяти и не хочу ворошить прошлое!

Ее глаза горели страстью; волосы полыхали, как пламя, и струились вниз по спине. Уорик смотрел на Ондайн с загадочной улыбкой, и его взгляд ясно говорил, что он осведомлен о каждом ее движении гораздо больше, чем она предполагала. Девушка поднялась, чтобы выйти. Уорик посторонился и доброжелательно сказал:

— Приятных сновидений, миледи.

Ондайн проскользнула мимо него, добежала до своей комнаты и быстро закрыла дверь. По привычке она задвинула засов, но вдруг осознала, что это бесполезно.

Она закрыла глаза, пытаясь перевести дыхание и успокоить бешеное биение сердца. Она уже начала подумывать, не в самом ли деле он мифическое чудовище или какой-нибудь демон, — способный губить души блеском золотых глаз и зажигать огонь, который полыхал сейчас внутри нес.

Она подбежала к постели, юркнула под одеяло и, измученная до изнеможения, вскоре заснула.

Глава 8

И в который раз перед ней возникло все то же видение.

Громадное турнирное поле, вокруг прогуливаются знатные дамы и господа…

Ее отец, герцог Рочестерский, долгие годы был лишен благосклонности Карла за то, что не одобрял политику старого короля в отношении аристократии, хотя и отчаянно противился его казни.

На этот раз их все-таки пригласили ко двору, и Карл собственной персоной их поприветствовал. Турнир проходил при большом стечении народа. Повсюду чувствовался настоящий праздник. Все веселились. Даже королевская стража смеялась, стоя позади трона!

Приехали двоюродный дядя Ондайн, кузен ее отца, и его сын Рауль. Вместе с Ондайн и ее отцом они прогуливались, беззаботно шутили и смеялись каждому пустяку, заражаясь витавшей в воздухе веселостью. Как-то случилось, что они оказались совсем рядом с троном.

Вдруг блеснул меч. Рауль бросился на ее отца! Ох, с каким дьявольским мастерством это было подстроено! Всем показалось, будто герцог Рочестерский замахнулся мечом на короля, а Рауль опередил и поразил вероломного убийцу! Кровь! Господи, сколько крови!

Отец скончался у нее на руках через несколько минут. Перед смертью он прошептал, что ей нужно бежать. Он слишком поздно догадался о составленном против них заговоре. Он ведь так доверял кузену!

После смерти герцога Рауль поклялся Ондайн забрать поместье и доказать ее соучастие в убийстве! Долгие месяцы трудился он со своим отцом, составляя подметные письма, как бы написанные ею. Они отдадут их королю, и суд приговорит девушку к смерти, если только она… не выйдет замуж за Рауля. За Рауля! О Боже! Только не это!

Откуда-то донесся заунывный волчий вой. Ондайн отчаянно боролась с наползающим зловещим туманом. Вдруг чьи-то руки схватили ее. Кто-то ласковым шепотом произносил ее имя: «Ондайн, Ондайн» и гладил по растрепавшимся во сне волосам, лицу. Она окончательно проснулась, дрожа от только что пережитого ужаса. Открыв глаза, Ондайн увидела, что муж держит ее в объятиях, а в его глазах прыгают золотые искорки. Он прижимал ее к обнаженной груди, и его сильные руки вселяли в нее страх и в то же время чувство защищенности.

Она что-то говорила во сне? Кричала? Ондайн не могла прийти в себя от испуга. Уорик слегка встряхнул ее:

— Что с тобой? Почему ты кричала? Расскажи, я должен знать. Она отрицательно покачала головой:

— Ничего… ничего особенного!

— Ты слышала или видела что-нибудь страшное?

Она отстранилась от него. Кажется, пока он ни о чем не догадывается. Наверное, она разбудила его криком, и он любезно обеспокоился причиной ее расстройства.

— Я… Простите, милорд, — пробормотала Ондайн, пряча лицо в ладонях от пронзившего ее смущения: одеяло исчезло, а из-под ночной рубашки виднелись обнаженные колени. Девушка нервно одернула кружевную ткань и встревоженно посмотрела на Уорика. — Ничего особенного не произошло, — повторила она шепотом, пытаясь прогнать ужас и улыбнуться. — Просто страшный сон.

— О Ньюгейте? — Уорик приподнял бровь. Свет и тени играли на его лице, и Ондайн не понимала, верит он ей или нет.

— Да, и о петле палача, — тихо вздохнула она.

Он обвел взглядом комнату и тоже вздохнул, затем потянулся, расправил плечи и рассмеялся.

— Рано или поздно им придет конец!

— Кому им?

— Твоим снам, — сказал Уорик мягко, но с уверенностью человека, знающего правду.

Ее губы вновь задрожали. На этот раз от неожиданной нежности и сочувствия в его голосе. Он наклонился и провел пальцами по ее губам, словно хотел унять их дрожь. Ондайн неотрывно смотрела ему в глаза, завороженная их чудесным выражением. Он грустно улыбнулся:

— Иди сюда, ты все еще дрожишь.

Ондайн всполошилась и, наверное, выказала смущение, потому что он снова засмеялся.

— В своих владениях, моя леди-воровка, я не пользуюсь преимуществами хозяина, когда дело касается раненых лесных зверей. — С этими словами он поднялся, взял ее на руки и уложил на постель посреди подушек, убаюкивая, как ребенка.

Ондайн боялась лишний раз пошевелиться. Ее рука покоилась на его обнаженной груди, и прядь каштановых волос щекотала ее щеку. От мускулистого тела исходил еле уловимый прекрасный запах.

Уорик нежно погладил ее по голове.

— Спи спокойно, моя красавица, — прошептал он, — потому что твое чудовище стоит на страже.

Нет, как же можно уснуть, когда он касается ее, она слышит бешеные удары своего сердца? Но она заснула под его успокаивающий шепот. Он уверял, что будет оберегать ее покой и что сны — пустое, и ласково перебирал волосы у нее на затылке.

Утром Уорик уехал. Ондайн проснулась в мрачном настроении, раздраженная своей слабостью. Больше всего на свете ей хотелось как-нибудь выбраться на свободу, сбежать из поместья, от преследующих ее сновидений, от привидений Четхэма.

Приняв ванну и позавтракав, она решила на свой страх и риск осмотреть конюшни, не спрашивая разрешения у Уорика. Она уже не опасалась обнаружить своего умения ездить верхом. Все равно Уорик узнает об этом, если захочет. Он ведь уже застал ее однажды за клавикордами и вряд ли поверил ее объяснениям, хотя и не стал их оспаривать.

Выйдя из музыкальной комнаты, она с удивлением обнаружила Джека, который сидел справа у дверей и сосредоточенно точил один из кинжалов хозяина. Джек встал, по-видимому, озадаченный ее внезапным появлением не меньше, чем она его присутствием.

— Доброе утро, графиня! — поклоном поприветствовал он Ондайн.

— Доброе утро, Джек! — улыбнулась она в ответ на неподдельную теплоту его приветствия и взглянула на него с любопытством, вдруг осознав, что Джек просто-напросто следит за ней в отсутствие мужа. Она часто замечала, как он крался позади, всегда держась на расстоянии.

— Как спалось, миледи? — спросил он любезно.

— Отлично, — ответила Ондайн и с подкупающим прямодушием добавила: — Гораздо лучше, чем в лесу или тюремной камере!

Глаза Джека лукаво и заговорщицки заблестели; он поднес палец к губам:

— Тсс, миледи!

Она понимающе кивнула и ответила озорным взглядом.

— Кстати, Джек, я не встретила ни одного привидения. Может быть, необходимость в этой встрече уже отпала?

— Какого привидения, миледи? Я в них не верю. А вы?

— Я тоже. Джек, мне так хочется сейчас на свежий воздух. Ты не видел где-нибудь поблизости лорда Четхэма?

Джек сморгнул, застигнутый врасплох ее вопросом.

— Не уверен, миледи. Хотите, я поищу?

— Пожалуй, не стоит, — ласково сказала Ондайн. — Извини меня, Джек.

Она проскользнула мимо, давая понять, что не хочет вводить его в курс своих дальнейших дел и передвижений, и при этом желая проверить, последует ли он за ней.

Ондайн вышла из замка через западный выход и, прежде чем свернуть к конюшням, как бы прогуливаясь, направилась к лабиринту розовых кустов. Она не видела Джека, но чувствовала за собой слежку и сочла за лучшее сделать вид, будто ничего не замечает.

Молодой парень с приятным, обветренным на солнце лицом чистил конскую сбрую на площадке перед конюшней. При появлении Ондайн он вскочил и отвесил робкий поклон:

— Миледи! Она улыбнулась:

— Добрый день, Тэд. Я бы не отказалась прокатиться верхом. Ты можешь выбрать для меня какую-нибудь лошадь?

— Я… гм… — Он страшно сконфузился и покраснел. — Клинтон вот там. Я сию секунду сбегаю за ним, миледи…

Ондайн махнула рукой, отказываясь от предложения:

— Я сама найду его, Тэд, спасибо…

Она прошла в конюшню, размышляя над смущением юноши. В дальнем углу Клинтон ухаживал за сильной и прекрасной гнедой лошадью. Он старательно чистил круп животного, но, когда Ондайн приблизилась, прервал работу, выпрямился и уважительно склонил голову. Девушка почувствовала в нем какую-то настороженность и даже больше — странное напряжение. Она вспомнила, как фамильярно приветствовал он Уорика накануне, и еще раз подумала, что Клинтон — не обычный слуга и, кроме того, очень гордый.

— Доброе утро, — сказала Ондайн.

— Доброе утро, графиня, — отозвался он, взглянув на нее бесстрастными темно-зелеными глазами.

Она подошла к огромному жеребцу и похлопала по шелковистой шее. Его как будто распирало от энергии и мускульной силы, при этом грациозностью он мог поспорить с любым аристократом.

— Ах, до чего же он хорош! — восхитилась Ондайн. Клинтон вновь принялся за работу.

— Да, Дракон — прекрасный парень, миледи. Прекрасный и сильный, как молодое дерево. — Он бросил взгляд в ее сторону. — И любимец вашего мужа, миледи. Граф всегда выбирает Дракона для боя или турнира. Хорошо, что вы познакомились.

Ондайн усмехнулась и потрогала мягкие, бархатистые ноздри жеребца. От фырканья животного щекотало пальцы.

— Наверное, ездить на нем — просто наслаждение. Клинтон, подумав, согласился:

— Да, миледи, истинное наслаждение. Но Дракон очень строптивый. Никто не может оседлать его, кроме Уорика.

Она бросила на Клинтона быстрый взгляд, пытаясь понять, хотел он поддеть или предупредить ее. Она хозяйка поместья, и в се власти указывать и распоряжаться, пока ее указы и распоряжения не идут вразрез с пожеланиями мужа.

Неожиданно Ондайн почувствовала враждебность к Клинтону. Ей вновь показалось, что они где-то встречались и ей знакомы и эти глаза, и их выражение.

— Клинтон, — позвала она, нахмурившись и сомневаясь, стоит ли задавать прямой вопрос, но затем с вызовом спросила: — Почему мне кажется, что я вас знаю? Я смотрю вам в глаза и могу поклясться, что мы встречались где-то раньше. Это правда?

Он покачал головой и резковато засмеялся:

— Графиня, мне не раз говорили, что у меня глаза моей матери. А поскольку вы видитесь с ней довольно часто, то вполне естественно, что вам кажется, что мы встречались.

— А кто ваша мать?

Он ответил с какой-то печальной улыбкой:

— Моя мать — Матильда, миледи.

— Неужели? — Ондайн с облегчением вздохнула и улыбнулась. Клинтон смотрел на нее с нескрываемым любопытством, а она продолжала говорить, как будто размышляя вслух: — Следовательно, вы родились и выросли в поместье?

Он наклонил голову и потупился.

— Ваше предположение верно, миледи.

— Так, значит, вы с графом… очень хорошие друзья. И выросли вместе?

— Да, миледи, можно и так сказать.

Клинтон неуверенно пожал плечами и замолчал, хотя она надеялась услышать что-нибудь еще.

— Вы напоминаете мне также моего… — Она запнулась на слове «муж», не в силах его выговорить, но быстро нашлась: — Вы напоминаете мне Уорика.

Клинтон молча водил щеткой по крупу лошади. Он опять пожал плечами, выдержал паузу и как будто нехотя проговорил:

— И еще раз, миледи, вы правы. Мы с вашим мужем двоюродные братья.

— Братья?! — Она вскрикнула от изумления. Клинтон вернулся к прерванному занятию.

— Странно, что Уорик не сказал вам о наших родственных связях; из них никогда не делалось секрета.

— Но…

— Да, я грум, конюший, работник. Кроме того, я незаконнорожденный. Но может быть, и к лучшему, что мой отец не женился на моей матери, прежде чем исчезнуть.

Клинтон говорил без обиняков и скорее с юмором, чем с негодованием. Снова прервав работу, он посмотрел на Ондайн с грустной улыбкой и заметил:

— Наверное, вы уже слышали историю о наших привидениях, миледи?

— Кое-что, — осторожно ответила девушка, стараясь не выдать любопытства.

— Тогда, миледи, вы, конечно, знаете о любовнице-экономке, которая столкнула бабушку лорда Четхэма с лестницы, отчего та и убилась насмерть. Правда, преступная экономка тоже вскоре погибла. Так вот, она была моей бабушкой, матерью Матильды. Мы все в той или иной степени Четхэмы.

— Ох! — прошептала Ондайн. Ее мысли крутились с бешеной скоростью. Значит, Матильда приходится Уорику тетей… Сводной тетей! — Это все, право, очень неожиданно, — сказала она, чуть заикаясь. Чувства переполняли девушку, и, забыв об осторожности, она добавила: — И вы никогда не думали о несправедливости своего положения? И ваша мать тоже? Вы когда-нибудь…

Клинтон перебил ее, добродушно рассмеявшись:

— А разве вы не видите моих привилегий? — Он поднял руки и обвел ими вокруг себя. — У меня есть все, что нужно, миледи. Когда отец бросил мою мать, ее сводный брат, то есть отец вашего мужа, взял ее в дом, и она стала спустя какое-то время экономкой. Дядя был добрым человеком; со мной и с матерью всегда ласково обращались. Как вы сами догадались, я вырос вместе со сводным братом. Нас обучали одни и те же учителя, и мне предоставили полную свободу выбора и самые широкие возможности устроить жизнь по своему желанию. Но я люблю Четхэм и Северную Ламбрию. Я люблю двоюродного брата, нашего графа. Он прекрасный и мужественный человек, и мне можно только позавидовать, что у меня такой родственник. Я служу ему по доброй воле. Теперь я ответил на все ваши вопросы, миледи?

Ондайн продолжала держать лошадь за холку и поглаживать ее шею и, не отводя взгляда от крупной и прекрасной лошадиной морды, ответила:

— Вы зовете кузена по имени, не так ли? Мое имя вы уже знаете, так что не окажете ли и мне такую же любезность?

Он посмотрел на нее совсем как Уорик и кивнул:

— Хорошо, Ондайн. Девушка улыбнулась и спросила:

— Клинтон, но если никому не позволено притрагиваться к этому великолепному животному, кроме хозяина, не предложите ли вы мне какую-нибудь другую лошадь, чтобы покататься?

Его улыбка тут же пропала, и он сильно смутился. Подойдя к Дракону и подняв переднюю ногу жеребца, Клинтон принялся сосредоточенно чистить копыто. Не поднимая низко наклоненной головы, он спросил:

— Вы обсуждали этот вопрос с Уориком?

— А что, это необходимо? — удивилась Ондайн.

— Боюсь, да, миледи.

Он опустил лошадиное копыто на землю и выпрямился:

— Мне сказали, что вам запрещено выезжать. — И, пытаясь смягчить свои слова, добавил: — Может быть, вы потрудитесь отыскать Уорика и поговорить с ним об этом? Я бы с радостью дал вам самую лучшую лошадь.

Она недоверчиво покачала головой. Ее голос охрип и дрожал от напряжения:

— Вы хотите сказать, Клинтон, что граф запретил мне кататься даже вокруг поместья?

Клинтон грустно улыбнулся и спокойно произнес:

— Теперь вы можете спросить об этом его самого, миледи. Ондайн поймала его взгляд, устремленный куда-то за ее спину, и быстро обернулась.

В дверях стоял Уорик, одетый как будто для работы — в простые желтовато-коричневые панталоны, домотканую белую рубашку с широкими рукавами и шнуровкой на груди и высокие сапоги, доходящие до середины бедер. Он выглядел как пират, зорко охраняющий наворованные драгоценности.

— Доброе утро, миледи, Клинтон.

— Доброе, Уорик. — Клинтон снял шляпу. — Прошу прощения, но мне кажется, что миледи хочет перемолвиться с тобой парой слов наедине.

Клинтон, насвистывая, вышел. Ондайн вспомнила о слежке, но теперь ей было на руку, что Джек, увидев, как она вошла в конюшню, позвал хозяина.

Уорик улыбнулся, вежливо приподнял шляпу и заложил руки за спину.

— Моя госпожа?

Ондайн горько улыбнулась.

— Милорд, оказывается, мне запрещено выезжать верхом? Уорик не ответил. Он подошел к Дракону и стал что-то нежно нашептывать, то пощипывая его за уши, то потирая бархатный нос. Лошадь отфыркивалась.

— Уорик! — повторила она, теряя терпение и раздражаясь еще сильнее оттого, что наступила ногой в грязь.

— А вы ко всему прочему умеете ездить верхом, миледи?

— Не все же мне воровать лошадей! — огрызнулась она в ответ.

— Да, миледи, — ответил он решительно и предостерег коротким и угрожающим взглядом, что не намерен терпеть ее выходки. — Вам запрещено кататься верхом.

А она так рассчитывала на скорое освобождение! Очередная неудача вызвала в ней прилив безумной жалости к себе. Что же на самом деле это за человек? Вчера ночью он был соблазнительно нежен; сегодня снова холоден как лед и грубым тоном отдает приказы, словно кнутом хлещет. Ондайн сжала за спиной кулаки.

— Но почему?

— Потому что это опасно.

— Скорее потому, что вы находите это опасным, мой лорд Четхэм! Очень надеюсь, что вы перемените мнение! Вы сами вряд ли ездите верхом лучше, чем…

— Чем вы? — вспыхнул он, круто развернувшись от лошади. — Леди, я сказал «нет». И уверяю вас, что я не сомневаюсь ни в одной из ваших способностей.

Слезы защипали ей глаза; она изо всех сил старалась обходиться с ним вежливо и разумно, но ей еще ни разу этого не удавалось.

— Значит, я заключенная? — крикнула Ондайн, чувствуя, как нарастает в ней гнев.

Уорик шагнул к ней.

— Да кто угодно, кем вам заблагорассудится себя считать, графиня, — тихо сказал он и улыбнулся перекошенной от презрения улыбкой, как будто безуспешно боролся с искушением поддеть ее.

— Нет, я этого не потерплю! — зашипела Ондайн в ответ, подумав, что сам он не раз уезжал по ночам, жил как хотел и при этом шпионил за каждым ее шагом. Безумная ярость овладела ею. — Я не потерплю этого! — крикнула она еще раз. — Я не вещь, не ваша собственность и не ребенок, чтобы сидеть взаперти! Я буду поступать как сочту нужным, черт бы побрал вас с вашим спектаклем!

Исполненная ненависти и ослепленная гневом от бесконечно пренебрежительного взгляда его прищуренных глаз, Ондайн шагнула ему навстречу, забыв об осторожности:

— Я больше не играю в ваши игры, милорд, да еще и на положении узницы!

— И больше не посмеешь мне приказывать, низкопробная шлюха… — глухо пророкотал он, но не успел закончить начатую мысль, поскольку ее кулак, за секунду до этого сжатый за спиной, быстро пронесся в воздухе. Тяжелый удар, сопровождаемый проклятиями, обрушился на него.

— Негодяй, мерзавец…

От неожиданности Уорик отступил назад. В следующее мгновение Ондайн опомнилась и увидела, как наливается в нем бешенство. Она вскрикнула и бросилась бежать, но шанс на спасение оказался ничтожным. Он рванул ее за руку с такой силой, что девушка завертелась волчком и упала на колени. Он надавил ей на плечи и пригнул к устланной сеном земле так, что она едва переводила дыхание, забыв и думать о побеге.

— Миледи, похоже, побоища в конюшне стали у нас традицией! — прорычал он, наваливаясь на нее всей грудью. Исходившая от него теплота усмиряла ее не меньше, чем сила его рук. — Впрочем, это вполне естественно. Где же еще и порезвиться воришкам, браконьерам и шлюхам!

— Выродок! — прошипела Ондайн, содрогаясь от страстного желания разодрать ногтями его лицо.

Но очень быстро она обмякла, осознав его мощь и собственную слабость. Уорик так стиснул ее, что она испугалась, что окончательно вывела его из себя. Но он выпустил ее и откатился в сторону. Она замерла, боясь малейшим движением навлечь его гнев и вновь оказаться в железных объятиях.

Уорик потер лоб, глядя в потолок, и произнес с обескураживающей иронией:

— Теперь я наконец понял, почему мужчины бьют своих жен! — Он повернулся на бок, подпер голову локтем и посмотрел на нее. — Возможно, именно так я и поступлю. Здесь достаточно кнутов…

— Вы не сделаете этого! — вскрикнула Ондайн, изнемогая от желания убежать, но вконец обессилев от борьбы. По его насмешливому тону она не могла определить, насколько серьезны его намерения.

— Пожалуй, действительно не сделаю, — решил он, покачав головой. — Кнут — омерзительная штука. От него на теле остаются следы. Слуги узнают, соседи начнут судачить.

— Соседи?!

— Ага, — кивнул он, как будто обрадовавшись, что они пришли к согласию хотя бы в одном пункте. — Нет, кнут не годится. В жизни я предпочитаю непосредственное воздействие… — Он поднял левую руку, согнул и разогнул длинные, сильные пальцы, изучая их в глубокой задумчивости. — Да… именно непосредственное!

Он снова перевел взгляд на Ондайн. В его глазах прыгали ожившие яркие золотые искорки. И затем рука, которую он так пристально изучал, быстро и неожиданно оказалась у основания се спины, принуждая ее приблизиться. Девушка уперлась ладонями в широкую грудь, силясь его оттолкнуть, но он, кажется, даже не заметил этого. На его лице показалась приятная улыбка, в то время как рука описывала небольшие круги по ее спине, спускаясь все ниже, и настойчиво ласкала окружности ее тела.

— Да, миледи! Именно… сильный шлепок по голой задней части! Давно известное и испытанное средство!

Ондайн молча смотрела на него широко раскрытыми от изумления глазами. Он наверняка шутит! Впрочем, он способен и на такое. И несмотря на ироничную усмешку, она чувствовала, что напряжение в каждом мускуле его тела не ослабевало.

Девушка опустила ресницы и сменила тон на самый мягкий, на какой была способна:

— Милорд, я вовсе не хотела бранить вас. Мне жаль, но… Нет! Не буду просить прощения за то, что хотела кататься верхом, когда пожелаю! Ведь именно поэтому я набросилась на вас! Вы должны…

Уорик прервал ее раскатами рокочущего смеха:

— Ха-ха-ха! Ох, миледи! Вы не можете раскаяться даже в том, что набросились на меня! Единственное, о чем вы действительно сожалеете, так это что вам не хватает силы взять кнут и отхлестать меня!

Ее глаза гневно блеснули, но предостерегающее похлопывание по спине и насмешливое «Осторожно, миледи!» удержали ее от опрометчивых высказываний.

— Это несправедливо! — воскликнула она в отчаянии.

— Что несправедливо? — спросил Уорик. — Вы спаслись. Я нашел жену, которая ради спасения жизни поклялась слушаться меня.

И эта клятва остается в силе, миледи. Единственное, о чем я прошу вас — сегодня и последний раз, — это соблюдать обязательства.

— Я бы соблюдала их гораздо прилежнее, если бы вы соизволили ставить меня в известность о некоторых вещах, которые пока мне приходится узнавать от других! Например, что Матильда — ваша тетя, а Клинтон — двоюродный брат!

Уорик равнодушно пожал плечами, но в его глазах показалась тревога.

— Мы с Клинтоном и Юстином довольно похожи. Я и не подумал, что вам нужно сообщать об этом в какой-то особенной форме.

— В какой-то особенной форме! Будьте вы прокляты, Уорик! Вы обязаны были сказать мне об этом, и вы это знаете!

Ондайн возобновила безнадежные попытки высвободиться из его объятий, опять уперлась ему в грудь рукой, тяжело дыша от напряжения. Он притянул ее ближе и покачал головой:

— Нет, леди, я вас не отпущу, поскольку, похоже, от вас можно получить какие-нибудь гарантии, только когда вы лежите на земле в конюшне и не в состоянии пошевельнуться.

Она стиснула зубы и молча продолжала бороться. Уорик снова разразился хохотом и молниеносно переменил положение тела: поднявшись и захватив ее пальцы, он завел ее руки за спину, совершенно лишив Ондайн способности хоть как-то сопротивляться.

— Давайте лучше окончательно решим все вопросы здесь и сейчас, — грубовато сказал он. — Я не собираюсь держать вас в заточении. И тем не менее не позволю вам кататься в одиночестве, потому что Бог знает какие опасности могут подстерегать вас во время прогулок. В лесу кого только не встретишь, мадам. Разных зверей, медведей, волков и даже лорда Хардгрейва. Я не желаю, чтобы вы наткнулись ни на одного из них. Если вы захотите выехать на прогулку, дайте мне знать утром того же дня, и я буду счастлив сопровождать вас. Обычно я отказываю не из прихоти, а прежде хорошо обдумав свое решение. Это касается всех, включая Клинтона и Матильду, хотя они оба живут здесь по доброй воле, подчиняются мне по доброй воле и по доброй воле делают свою работу. Скажите, что еще мешает вам спокойно жить?

Она подняла подбородок и, с трудом сдерживая негодование, выговорила:

— Вы!

— Я? — удивился Уорик, приподняв бровь. — Моя госпожа, уверяю вас, что делаю все от меня зависящее, чтобы не докучать вам! Прошу покорно простить меня, но большего я делать не в состоянии. Если помните, я тот, кто женился на вас, и мое существование — не один из пунктов нашего договора, а сам договор. По сути говоря, миледи, это вы не выполняете ваши обязательства! Но это можно исправить в любую минуту.

Ондайн сделала вид, что не заметила, как он сдавил ее бедра и насмешливо взглянул на нее.

— Вы шпионите за мной! — выкрикнула она. — Всегда и везде…

— Помилуйте, мадам. У меня и без того дел по горло. Ондайн горько рассмеялась:

— Ах да! Ну конечно! У вас важные дела! Когда вы заняты, милорд, за мной шпионит Джек! Каждый вечер вы запираете меня, а сами каждую ночь отправляетесь на все четыре стороны!

Уорик усмехнулся, отпустил ее и скрестил на груди руки.

— Мадам! Неужели мои отлучки так беспокоят вас?

— Совсем нет… Они поднимают мне настроение! — зло огрызнулась Ондайн, нервно потирая кисти и молясь, чтобы он оставил ее наконец в покое.

Лорд Четхэм только пожал плечами и добавил ледяным тоном:

— Миледи, боюсь, я не смогу поднимать вам настроение и дальше. Я получил от Карла депешу с предложением, которое счел вполне подходящим. Через пару дней мы отправимся ко двору.

— Что?! — Ондайн показалось, что земля уходит из-под ног и все вокруг погружается в густой туман. Ей нельзя показываться во дворце!

— Итак, мы скоро едем! — повторил Уорик, раздражаясь. — И поскольку у Меня нет ни малейшей охоты давать повод к сплетням, там я буду проводить каждую ночь подле вашей двери.

Он нахмурился, увидев, как в считанные мгновения пунцово-красное лицо Ондайн превратилось в мертвенно-бледное.

— Я не хочу ехать ко двору. Отправляйтесь без меня! В этом сезоне супружеская неверность особенно в моде. Вы будете свободны каждую ночь и сможете навещать кого только пожелаете. Я…

— Вы, моя госпожа, поедете со мной.

— Нет! Не поеду! — Она наконец вырвалась и прислонилась к стене. — Ни за что!

Уорик выбросил вперед руку, рассекая кулаком воздух, и зарычал:

— Все! С меня довольно! — Огромными шагами он подошел к ней и оперся рукой о деревянную обшивку рядом с ее головой. — Слушай меня внимательно, Ондайн. Ты поедешь со мной. В коляске или привязанная к козлам, но поедешь. Вопрос лишь в том, когда ты сможешь сидеть после того, как я тебя oтлvплю!

Глава 9

Ондайн отправила Лотти в столовую с известием, что из-за недомогания она не выйдет к обеду.

И вправду голова ее раскалывалась от невыносимой боли. Ондайн не обманывалась относительно слов Уорика: так или иначе он возьмет ее с собой. Все утро она провела в раздумьях о возможности побега из поместья, впрочем, совершенно невероятного. Она находилась под неусыпным наблюдением и без разрешения Уорика не могла даже взять лошадь.

Стук в дверь прервал ее размышления и вернул к реальности. Она подумала, что больной не следует в полном облачении нервно метаться по комнате и, переведя дыхание, еле слышно откликнулась:

— Да.

— Миледи, это Матильда. Я принесла крепкий бульон и — чай.

— Ох, спасибо, Матильда. Я… я не голодна.

— Нет, миледи! Я не уйду до тех пор, пока вы не возьмете хоть что-нибудь! — ответила Матильда обеспокоенно.

Ондайн вздохнула. Матильда казалась взволнованной и была настроена довольно решительно… Девушке стало стыдно, и, немного поколебавшись, она крикнула:

— Сейчас!

Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы скинуть одежду, надеть ночную рубашку и быстро разобрать постель, тщательно заправленную Лотти. Отшвырнув одежду в сторону и наспех изобразив на лице болезненное выражение, она открыла дверь.

— Ох, леди Четхэм! Вам нельзя вставать, да еще с голыми ногами! — пожурила ее Матильда. — Немедленно ложитесь обратно под одеяло…

— Хорошо, Матильда. Спасибо за чай.

— Я не выйду из этой комнаты, пока не увижу, что вы сыты и в тепле, миледи!

Матильда упрямо стояла в дверях с подносом в руках.

Ондайн опустила голову, снова испытав укор совести за вынужденную ложь, поскольку Матильда выглядела не на шутку встревоженной. Тяжело пережив потерю обожаемой госпожи, она очень нервничала из-за болезни Ондайн.

— Матильда, я сию секунду лягу в постель. Простите за беспокойство. Со мной ничего страшного. Просто легкое недомогание. Наверное, из-за желудка, вот и все. Я постараюсь поправиться к завтрашнему утру.

Матильда поставила поднос на туалетный столик, подошла к постели и взбила подушки.

— Вы так добры… — слабо улыбнулась Ондайн.

— Теперь ложитесь! И разрешите мне как следует присмотреть за вами, моя госпожа.

Ондайн вскарабкалась на постель, и Матильда с материнской заботой расправила на ней одеяло.

— Ну вот! Сейчас я поставлю поднос вам на колени.

Ондайн не сопротивлялась, тронутая нежным участием Матильды. Она с любопытством посмотрела на экономку и, что-то про себя решив, произнесла:

— Все зовут меня Ондайн. Мне хочется, чтобы и вы звали меня по имени. Я… недавно узнала, что вы тоже из рода Четхэмов.

Матильда подняла на нес удивленный взгляд и улыбнулась:

— Ах, оказывается, вы не знали этого раньше?

Ондайн отрицательно покачала головой. Матильда села рядом с ней на постель, положила в чай кусочек сахара и, размешав, протянула чашку девушке, продолжая улыбаться.

— Теперь вы понимаете, почему я так беспокоюсь за ваше здоровье. Ведь будущий ребенок — моя родная кровинка.

Ондайн поперхнулась горячим чаем.

— О Боже! — Матильда вскочила с постели и принялась хлопать ее по спине.

— Ребенок? — сквозь смех выдавила Ондайн.

— О Господи… Как же это! — бормотала Матильда, беспомощно всплескивая руками. Когда Ондайн пришла в себя, женщина сказала со вздохом: — Возможно, вам не хочется сейчас говорить о ребенке! Но все люди одинаковы, миледи! Считаю наследников самой большой своей гордостью, прямо как напыщенные петухи. — Она понимающе улыбнулась. — Многие женщины опасаются говорить о ребенке раньше времени, считают что это к несчастью. Но вы ведь не такая! И не сердитесь на Уорика. Сначала, когда вашу записку принесли к обеденному столу, он сделался таким раздраженным, но потом заулыбался — вы сами знаете, какая у графа восхитительная и озорная улыбка! — и сказал, что на первых порах беременность часто доставляет женщине неприятности.

«Он просто сумасшедший!» — промелькнуло в голове у Ондайн, и она еле сдержалась, чтобы тут же не поставить в известность об этом Матильду. Сумасшедший… и очень жестокий! Как можно говорить такое Матильде, которая ждала наследника с болезненной страстью и нежностью!

Ондайн закрыла глаза. Зачем эта ложь? Почему за ней все время следят? Господи, что на самом деле происходит? Может быть, граф Северной Ламбрии действительно сошел с ума и соображает не лучше, чем весенний кролик?

Ее терпение лопнуло. Черт побери! Он вел какую-то интригу, время от времени преподнося ей очередной безумный сюрприз. Да, он мастер игры! Вот бы сказать сейчас Матильде, что граф если не ошибся, то, вероятно, свихнулся от горя, потому что ребенка нет и в помине.

— Миледи… Ондайн, как вы себя чувствуете? Боюсь, что навредила вам своим болтливым языком!

Ондайн покачала головой и выдавила из себя улыбку, на этот раз неподдельно усталую.

— Нет, Матильда. Я просто немного озадачена… заявлением моего мужа. Я… я совсем не уверена. Думаю, в наших общих интересах… сначала убедиться окончательно…

— Ох! — покровительственно засмеялась Матильда, снова усаживаясь на постели рядом с Ондайн. — Кому как не женщинам знать об этом!

— Вы рады?

— Конечно, еще бы! У нас в доме появится маленький! Только, ради всего святого, берегите себя как зеницу ока! Впрочем, вы такая молодая и здоровая. Совсем не как… — Матильда запнулась.

Ондайн высунула из-под одеяла руку и ласково погладила Матильду по руке.

— Женевьева?

У экономки дрожали губы.

— Да, Женевьева.

— Дорогая Матильда! Пожалуйста, не волнуйтесь. Со мной будет все в порядке. Самым наилучшим образом!

Матильда кивнула. Ондайн пытливо посмотрела в глаза женщины и еще раз подумала, что она была когда-то очень красивой. Матильда вспыхнула от смущения за свою несдержанность.

— Вот и славно, а теперь выпейте бульон! Хотя бы ради маленького! И…

— Что-нибудь еще, Матильда?

— Если вам понадобится помощь, позовите меня! В любое время!

— Спасибо, Матильда.

— Я не уйду, пока вы не поедите!

Ондайн безропотно принялась за бульон, а Матильда обошла спальню, подобрала лежавшую на полу одежду и повесила в туалетной комнате. Затем, убедившись, что от ее подношений ничего не осталось, удовлетворенно улыбнулась и взяла поднос.

— А теперь немного поспите!

— Хорошо, Матильда! Обещаю.

Со счастливой улыбкой Матильда направилась к двери, но Ондайн остановила ее, озаренная внезапной мыслью:

— Скажите, Матильда, а кто был в зале, когда милорд Четхэм рассуждал о причине моего нездоровья? Кто-нибудь еще знает о моем состоянии?

— Да! Юстин и кое-кто из слуг. И… и, кажется, Клинтон к тому моменту уже вошел! Ну разумеется, они оба так обрадовались. Я имею в виду Юстина и моего Клинтона. Юстин, как всегда, начал подсмеиваться над братом и сказал, что тот хотя и повесничал, но времени зря не терял. И добавил, что зеленеет от зависти… Вы ведь и сами знаете, как Юстин увлечен вами.

Ондайн не сдержала улыбки:

— Разве? А он говорил что-нибудь еще? Или, может быть, Уорик?

— Да ничего особенного… — замялась Матильда.

— Матильда! Пожалуйста… — просительно протянула Ондайн.

— В самом деле, ничего существенного.

— Скажите, ради Бога! Иначе я не сомкну глаз! Матильда вздохнула и поставила поднос на столик.

— Ну, хорошо. Юстин сказал, что ему не терпится сообщить новость леди Анне.

— Леди Анне?

— Да, давнишней любовнице графа… О Боже! Вы разве не встречались с ней?

— Нет, — ответила Ондайн, пытаясь уклониться от дальнейших расспросов. Она почувствовала прилив раздражения.

— Былые страсти — забытые страсти, — мудро заметила Матильда. — Граф сказал, что и сам очень хочет, чтобы леди Анна услышала новость и убедилась, как прекрасно и счастливо устроилась его жизнь! И добавил, что надеется как можно скорее довести сведения о будущем наследнике Северной Ламбрии до лорда Хард-грейва!

Ондайн приподнялась на локте.

— А кто такой этот лорд Хардгрейв? Уорик как-то обмолвился о нем… и, кажется, без всякого удовольствия.

— Это сосед. Не такой знатный и влиятельный, как Четхэмы, и потому завистливый. Но… надо сказать, и Уорик его не жалует. Они враждуют с трехлетнего возраста. — Матильда остановилась и посмотрела на Ондайн с озабоченным вздохом. — Надеюсь, теперь я ответила на все ваши вопросы, даже на те, на которые, возможно, не следовало отвечать. Вы обещали поспать.

— Да, конечно. — Ондайн постаралась полюбезнее улыбнуться.

Девушка слышала, как Матильда прошла через анфиладу комнат, подождала, пока окончательно не затих звук шагов и мягкий отдаленный щелчок не убедил ее, что все двери заперты и она осталась совсем она… Тогда Ондайн сбросила одеяло, вскочила с постели и выбежала из спальни. В комнате Уорика она остановилась. На его туалетном столике лежала щетка для волос. Она схватила ее и в бешенстве бросила об стену.

— Будь ты проклят, обманщик, и твоя дьявольская игра! — неистово прошептала она.

Ондайн добрела до музыкальной комнаты и присела за стол, решив атаковать Уорика вопросами, как только он войдет. Она еле сдерживалась, чтобы не изорвать ногтями обшивку кресла.

Решение пришло к ней неожиданно. Может быть, стоит пригрозить Уорику, что она раскроет домочадцам его ложь про ребенка, если он заставит се ехать с ним ко двору.

Душившая ее злость сменилась облегчением и радостным нетерпением поскорее увидеть Уорика. Она снова вскочила на ноги и зашагала по комнате взад и вперед, как тигрица в клетке.

А что, если он и в самом деле немного сумасшедший и выдумка о наследнике была просто шуткой? Если он рассмеется ей в лицо и скажет, что ему все равно?

Ондайн остановилась перед окном, всматриваясь в ночь и содрогаясь от пронзавшего ее насквозь холодного ужаса. Или рассказать ему, что она боится ехать ко двору, так как ее наверняка схватят, заточат в тюрьму и будут пытать как предательницу?

Нет! Этого она не допустит! Хватит скандалов и грязной лжи, порочащих ее фамилию!

Девушка мрачно подумала, что ни за что не поедет с Уориком, беззаветным вассалом и преданным другом короля.

— Ох, тысяча чертей тебя побери, мерзкий интриган! — прошипела она, снова бросаясь на стену. Где же он? Час уже поздний…

Стиснув в бешенстве зубы, она решительно направилась к двери и с силой ее распахнула.

У стены сидел Джек, видимо, спавший до ее появления. Он вскочил на ноги, поспешно приподнял широкополую шляпу, съехавшую на глаза, и чуть не сбил по пути кресло, торопясь преградить ей дорогу.

— Миледи? — спросонья бормотал он, удивленный ее внезапным появлением в ночной рубашке, туфлях на босу ногу, со спутанными волосами и огненным взглядом, полным негодования. — Могу ли я чем-то помочь моей госпоже?

— Где он, Джек?

— Вы имеете в виду моего господина лорда Четхэма?

— Да, вашего господина лорда Четхэма! — ответила Ондайн, скрестив на груди руки. — Джек, лучше не шути со мной! Где он?

— Он… вышел.

— Куда вышел?

— Не знаю, миледи.

— Ты лжешь, Джек!

Он посмотрел виновато и в то же время решительно. Ондайн огорченно вздохнула, поняв, что даже под страхом смерти Джек и выдаст Уорика.

— Ну ладно, Джек. Когда он вернется?

Джек пожал плечами, сконфуженно почесал затылок и нахлобучил на голову шляпу.

— Может быть, лучше поговорить с ним утром, миледи. Утром!

— Он приедет… позже.

Не в силах сдержать переполняющего ее гнева, Ондайн грозно наступала на Джека.

— Что здесь происходит, Джек? Почему он так со мной обращается? Тебе ведь это известно, да?

— Как… обращается? — Джек казался смущенным до крайней степени, но по-прежнему был готов скорее умереть, чем выдать секрет хозяина. — Девушка! — сказал он мягко. — Вам спасли жизнь! Вы одеты, сыты и живете в хорошем доме! Верьте графу! — добавил он умоляюще.

— Верить графу?! — закричала Ондайн, но тут же поняла, что срывает злость на человеке, который не причинил ей ни малейшего вреда, а был одинаково добр к ней и когда она стояла под виселицей, грязная и оборванная, с веревкой на шее, и сейчас, когда она стала миледи. — Джек! Прости меня! — пробормотала девушка виновато. — Ты прав. Я понимаю, что ты не хочешь выдавать его. Я не хотела обидеть тебя. Я… — Она запнулась и перевела дыхание. — Я бесконечно благодарна за спасенную жизнь и хочу только одного — не сойти с ума!

— Ох моя госпожа! — сочувственно отозвался Джек. — Единственное, что я могу вам сказать, — он поднял руку, — доверьтесь ему!

Ондайн попробовала улыбнуться Джеку, но безуспешно. Тогда она порывисто сжала в ладонях его лицо, поцеловала в щеку и быстро ушла во внутренние покои.

— Заприте дверь! — крикнул он вслед. Она помедлила, но послушалась.

Ондайн прошла в музыкальную комнату с опущенными плечами, опустошенная и измученная. С самого начала было ясно, что ждать его — напрасный труд. Нелепая затея! Без сомнения, этот напыщенный петух упражняется в доблести где-то на стороне!

Ондайн вернулась в свою комнату, беспрестанно думая, почему ее так раздражают его ночные исчезновения, и отвергая приходившие на ум ответы.

С каждым следующим днем и каждым новым прикосновением он все больше занимал ее воображение. Она часто вспоминала его прекрасное лицо, чувственный изгиб губ, блестящие золотые искорки, то и дело появлявшиеся в янтарных глазах. Она бережно хранила в памяти ощущения от прикосновений его рук, в меру жестких, с длинными пальцами и неизбежными на мужских ладонях мозолями. Ее память была больше памятью тела, чем ума. Тело то и дело возвращало ее к ощущению, как будто она прикасалась к твердому камню, раскаленному и дающему жизнь. Она так до конца и не разобралась в своих переживаниях: с одной стороны, его насмешки и остроты жестоко ранили, но в нем было и другое — нежность. Она узнала его с этой стороны, когда он закрыл ей глаза ладонью, чтобы избавить от печального зрелища казни друзей.

Конечно, с грустью призналась она себе, ее тянуло к нему. Не к уверенному в победе шулеру, который бесстрастно Поднимает ставки, следя, как накаляются страсти, а к человеку, который любил Женевьеву. Она хотела слушать его непринужденный смех, хотела, чтобы он успокаивал словами любви и нежности, целовал ее руки, губы со страстью… и любовью.

Но она всего лишь «висельная» невеста, конокрадка. Собственность.

Рассерженная и расстроенная, растравившая сердце какой-то новой болью, истомленная желанием, Ондайн выругалась и решила пойти спать. Завтра она отважится на шантаж, если Уорик будет настаивать на ее появлении при дворе.

Сон долго не шел, а когда она наконец уснула, на нее нахлынули сновидения о ее кузене Рауле. Она видела его темные красивые глаза, надменное лицо, тонкие, вытянутые в нитку губы. В детстве он мрачнел, если ей удавалось обхитрить его, и хвастался, когда в чем-нибудь одерживал над ней верх, но между ними никогда не было вражды. Он был ее другом, таким же человеком, как любой другой, со своими достоинствами и недостатками. Она никогда не чувствовала зависти с его стороны и знала наверняка, что коварную интригу сплел не Рауль, а его отец, который долгие годы жаждал титула и владений. Он никогда не получил бы их, останься в живых ее отец.

Во сне она видела, что они с кузеном едут ко Двору Карла. Он держит ее за руку и прижимается к ней с отвратительным самодовольством, , а она тихонько его отталкивает. Сколько же раз нужно ему повторять, что они просто друзья? Она не любила его, и Рауль не сердился, но… он привык побеждать. Он знал, что рано или поздно победит, что ее отец окажется предателем, а сама она — в его власти.

Рауль предвидел все, за исключением ее побега…

Его лицо кружилось перед ней, постепенно преображаясь. Темные глаза превратились в смеющиеся зеленые глаза Юстина Четхэма, а каштановые волосы приобрели золотой оттенок. Ондайн испугалась, потому что не могла объяснить причины неожиданной метаморфозы Рауля в галантного Юстина. Но вот уже не Юстин подсмеивался над ней, а Клинтон, незаконнорожденный сын женщины, которая была плодом запретной любви старого лорда Четхэма.

Четхэм. Теперь над ней смеялся ее муж Уорик, уверенный в своем могуществе. Его глаза мерцали теплым янтарным блеском. — Вдруг ее окружили какие-то мужчины. Они наступали, обнажив мечи. В глубине души она знала, как это обычно бывает в сновидениях, что один из них хочет спасти ее, а другой — убить, но ей был известен путь к спасению.

Ондайн проснулась от бившей ее нервной дрожи.

— Ах, чтоб они все сдохли! — прошептала она, раздосадованная тем, что не может оградить свой сон от вторжения кошмаров, и, подумав, добавила: — В особенности мой лорд Четхэм!

Девушка лежала в тишине, следя за игрой лунного света, и обдумывала, как добиться аудиенции с глазу на глаз у Карла, чтобы припасть к его ногам и вымолить разрешение доказать свою невиновность. Король, презирающий жестокость вообще, особенно не любил выносить смертные приговоры женщинам.

Это будет ее решающий бой, но сначала она разберется с мужем! Да, она бесконечно благодарна ему за спасенную жизнь, но больше он над ней не властен!

Ее взгляд задумчиво блуждал вслед за лунным лучом по темной комнате, когда она уловила еле слышный шепот, настолько тихий, что сначала подумала, что ей почудилось. Он принесся с дуновением ветра, такой нечеловечески жалобный. И очень печальный.

— Ондайн…

Она замерла и прислушалась. Издалека снова донеслось:

— Ондайн… Ондайн… Ондайн. Иди ко мне, мне так холодно и одиноко. Ондайн…

Нет, ей не показалось!

Девушка спрыгнула с постели, подбежала к окну, но в темноте не могла ничего разглядеть.

— Кто ты? Где ты? — позвала она негромко.

— Ондайн… — жалобно прозвучало ее имя, и голос беспомощно затих вдали.

В мягком лунном свете трепетали какие-то тени. Трясущимися руками Ондайн зажгла лампу и подняла ее высоко над головой.

— Эй, пожалуйста, отзовитесь… Кто вы? Где вы?

В ответ она услышала лишь беспокойный шум ветра.

Девушка тщательно обследовала комнату, отодвигая занавеси, заглядывая в туалетную комнату и даже открывая шкафы и сундуки. Она подошла к окну и выглянула наружу. Внизу — никого, изящная лестница, спускавшаяся от балкона второго этажа, пуста.

В расстройстве она присела на постель; затем судорожно встала, побежала в комнату Уорика и принялась нервно что-то искать. Наконец она достала из гардероба бутылку вина. Налив в бокал немного красной жидкости, она уселась в кресло и решила дождаться мужа, даже если ей придется прождать ночь напролет.

Время близилось к рассвету, когда Уорик с удивлением обнаружил жену сидящей в его кабинете со стаканом в руке, с распущенными по плечам волосами в небрежно зашнурованном платье и с ногами, лежащими на крышке стола. Она растянулась в кресле, и он заметил, что ее голубые глаза полыхали огнем праведного гнева.

Готовый к любой неожиданности, Уорик стоял, облокотившись о дверной косяк, и стягивал с рук перчатки с широкими раструбами.

— Прекрасно! — произнес он спокойным голосом. — Чем же я заслужил честь лицезреть вас в столь поздний час, мадам?

Ондайн ответила не сразу и не сводила с него глаз, в которых бушевало море огня. Раздраженный тем, что вынужден обороняться, Уорик прошелся по комнате и бросил перчатки на стол.

Она подняла бокал за его здоровье.

— Милорд, думаю, сейчас самое подходящее время для разговора.

— Неужели? — Он настороженно приподнял бровь и прищурил глаза.

— Да, граф, — холодно ответила Ондайн, презрительно отчеканив его титул. Уорик присел на край стола и, сделав вид, что с трудом подавляет скуку, принялся стаскивать с себя сапоги.

— Тогда я слушаю вас, миледи.

Она отпила глоток. Уорик со злорадством отметил судорожность движений и внутренне вздохнул с облегчением: наверняка все происходящее — бравада, и он легко обезоружит Ондайн.

Ищущий и напряженный взгляд горящих голубых глаз, обрамленных черными пушистыми ресницами, вновь устремился на него..

— Сегодня вечером меня поздравили с несуществующим peбенком. Возможно, вам не составит труда объяснить мне эту ложь!

Уорик потянулся к бутылке с вином, сделал большой глотом прямо из горлышка и осторожно поставил на место.

— Ну и что же вы ответили?

Ондайн сухо засмеялась.

— Я не стала спорить и раскрывать карты, милорд. — Она взмахнула прекрасными ресницами. — Пока!

— Неужели это угроза, моя любовь? — спросил он ласковым и ледяным тоном.

— Вы не ошиблись. — Ондайн презрительно усмехнулась.» — Видите ли, милорд, вы ни разу не сочли нужным объяснить мне правила игры, поэтому я всегда оставалась в проигрыше. — Она подтянула к себе ноги и спрятала их под креслом. — Мне не нравится играть вслепую, милорд. Я нахожусь в полном неведении и получаю одни только приказы. Поэтому я решила ввести кое-какие новые правила. И вот одно из них. Я согласна с улыбкой встречать любую вашу ложь и весело сносить все ваши сумасбродные выходки. Но за это… Я останусь здесь и не поеду ко двору.

Он резко выпрямился, провел пальцем по ее гордо поднятому вверх подбородку и криво улыбнулся:

— Ах вы, браконьерша, конокрадка и шантажистка! Господи, сколько талантов в столь нежном возрасте, моя любовь!

— Я готова поверить, что вы женились на мне только ради них, Уорик Четхэм, — ответила она, теряя самообладание от его прикосновения.

Он опустил руку и плавно соскользнул со стола; затем обошел ее, встал сзади, положил руки на голову и легкими касаниями, подобно легкому ветерку, начал перебирать волосы.

— Вряд ли, миледи, — прошептал он, наклоняясь к самому уху и обдавая ее теплым дыханием, — вам удастся опровергнуть мою ложь. Тем более она из тех, которые я бы с большой охотой обратил в правду.

Ондайн закрыла глаза, стиснула зубы, пытаясь унять дрожь и не закричать в ответ на его безжалостные слова. Что ей послышалось в них? Да ничего, только щелканье хлыста да голос хозяина, отдающего приказания.

Уорик оставил ее и подошел к каминной полке.

— Никогда больше не угрожай мне, Ондайн! — сказал он бесстрастно.

— Не угрожать?! — Ее голос сорвался до визга. Она вскочила с кресла, разъяренная явной неудачей своего предприятия. — Не угрожать! Милорд, я не нуждаюсь в угрозах! Скажите спасибо, сэр, что я не называю вас лжецом, и объясните наконец, что здесь происходит! Мне приходится не только все время обороняться от ваших вторжений днем, но и терпеть, что меня будят по ночам какие-то негодяи!

— Что?! — взорвался Уорик. Его тело напряглось, а взгляд стал таким пронзительным, что девушка невольно отступила. Стук ее бешено бившегося сердца говорил красноречивее всяких слов.

Он бросился к ней так стремительно, что она вскрикнула от испуга.

— Скажи мне, что произошло! — Уорик вцепился ей в плечи и пожирал ее горящими глазами.

— Вы делаете мне больно… — выдохнула Ондайн, стуча зубами и откинув голову.

Он ослабил хватку, но не отпустил ее.

— Говори!

— Недавно… где-то час назад, когда я лежала в постели, кто-то шепотом позвал меня.

— Ты не придумываешь? — осторожно спросил он, стараясь не отпугнуть ее недоверием.

— Нет! Не придумываю!

— Что ты слышала?

— Меня назвали по имени.

— А еще?

— Не помню…

— Ты должна вспомнить!

— Я… кажется, слышала что-то вроде: «Мне холодно и одиноко. Иди ко мне…»

Уорик повернулся и быстро прошел в комнату Ондайн. Когда она вошла за ним следом, он обшаривал все углы. Наконец он сел на ступень кровати и потряс головой, сжав ладонями виски. Через некоторое время он поднял удивленный взгляд, как если бы только что вспомнил о ее присутствии. Его лицо приняло непроницаемое выражение.

— Тебе почудилось.

— Нет!

Он пожал плечами и обвел рукой комнату:

— Ты можешь сама убедиться, что здесь никого нет. Ондайн едко засмеялась:

— Мой лорд Четхэм, я прошла огонь, воду и медные трубы и согласна называться конокрадкой, браконьершей и шантажисткой, но я не лгунья.

— Пусть так, тогда… — Он поднялся и, приблизившись к ней, остановился. — Если вы услышите что-нибудь еще раз, леди, позовите меня. Немедленно. Вам понятно?

— Да, сэр! — ответила она уязвленным тоном. — Очередной приказ! А приказам надо подчиняться.

Он сжал ее запястье и наклонил к ней лицо.

— Ондайн! Перестань видеть во мне врага! Поверь мне… В конце концов я хочу сделать тебя свободной. Я хочу, чтобы ты жила той жизнью, к которой привыкла!

Девушка опустила голову. Да, это правда! Он использовал ее в каких-то своих целях и мечтал поскорее от нее избавиться. Ей вдруг стали ненавистны и его прикосновения, и его присутствие. Она больше не хотела страдать от желания получить от него то, что он не в силах ей дать…

Ондайн вырвалась из его объятий и отошла в сторону, трепеща всем телом.

— Предупредить вас будет сложно, сэр! Вы так редко бываете дома.

— Я буду рядом, — сказал он. — Оставьте дверь в комнату открытой и кликните меня. Я тут же приду.

Она стояла молча, глядя в пол. Уорик опять подошел к ней, взял ее за руки и притянул к себе. И вдруг вместо горьких упреков в ней родилось тихое счастливое чувство. Как зачарованная смотрела она на еле заметную улыбку и мягкий янтарный блеск в его глазах.

— Ондайн, — пробормотал он, обнимая ее. — Это имя пришло из легенд и мифов. Русалки… морские девы… прекрасные соблазнительницы… Они завлекают в свои смертельные сети сердца мужчин и, обручившись с ними, обретают новую жизнь. И ты, моя красавица, увидишь другую жизнь, поверь мне. Я завоюю ее даже ценой своей собственной жизни, если потребуется. Клянусь тебе в этом!

Потрясенная искренностью и глубиной этих слов, Ондайн улыбнулась в ответ на ласковую и нежную улыбку. Он поднял девушку и отнес на кровать.

Не отрывая зачарованного взгляда от ее лица, Уорик хрипло пробормотал:

— Ты сказочно прекрасна, Ондайн, моя русалка.

Он закрыл глаза, стиснул зубы, и легкий стон слетел с его губ. Но уже в следующее мгновение на нее снова смотрел холодный и рассудительный, привыкший отдавать приказы мужчина.

— Спокойной ночи, — отрывисто сказал граф. — И не забудьте, что через три дня мы отправляемся в Лондон.

— Но я… я не могу ехать! — взмолилась Ондайн шепотом, однако Уорик не обратил никакого внимания на ее слова.

— И мы больше не будем возвращаться к этому вопросу! — сказал он с раздражением. — Только попробуйте сбежать! Я поймаю и отволоку вас силой. Я не терплю неповиновения! Я решил, что вы поедете со мной. И если потребуется, свяжу вас и насильно посажу в карету. Не сомневайтесь, мадам, я сдержу слово!

Она, будто лишившись дара речи, даже не возражала, а только неотрывно смотрела на него. Он повернулся и вышел, оставив дверь открытой. Ондайн очнулась и осознала, что их разделяет только ночной ветерок…

Как же она ненавидела Уорика! И ненавидела себя за то, что его любила.

Часть вторая

ГРАФИНЯ СЕВЕРНОЙ ЛАМБРИИ

КОНЕЦ ИГРЫ

Глава 10

Прошло три дня…

Ондайн провела их в мучениях от страха и беспокойства. Она была так занята отчаянными поисками выхода, чтобы избежать двора короля Карла, что даже не думала о шепоте, позвавшем ее в ночи.

Уорик был непреклонен и не желал слушать никаких возражений. Выхода не было.

Побег казался невозможным. Уорик перестал выезжать по ночам и проводил их в музыкальной комнате, в то время как она ходила взад и вперед в своей. Он старался избегать встреч с Ондайн, морщась при ее виде, как от невыносимой головной боли, хотя по вечерам, на обеде в компании Юстина, очаровывал всех присутствующих. Юстин продолжал подшучивать над ними обоими и то и дело ненавязчиво давал понять брату, что хорошо бы проявлять побольше нежности и заботы к женщине, которая носит его ребенка.

Ондайн сжимала зубы и ничего не говорила.

Забота Матильды приняла такие размеры, что всякий раз при виде экономки Ондайн хотелось превратиться в горошину и закатиться в маленькую темную дырочку в полу. Как жестоко обошелся Уорик с Матильдой! В который раз ее надежды были обречены разбиться вдребезги!

Клинтон тоже, казалось, ничего не имел против поспешности, с которой действовала молодая графиня, чтобы обеспечить Четхэмов наследником. По крайней мере он вел себя спокойно и открыто, и Ондайн проводила много времени в конюшнях, обхаживая лошадей и мечтая найти способ увести одну из них и исчезнуть.

Первый день подходил к концу. Ондайн успокаивала себя тем, что она еще успеет придумать план побега. Но вот прошел и второй, и побег стал казаться почти невозможным. Джек следовал за ней постоянно, хотя и совсем ненавязчиво, более того, она в любое время суток была под наблюдением Матильды или Лотти. Положение ее представлялось безнадежным.

Матильда занималась дорожным сундуком, укладывая самые изысканные платья. При дворе Карла, который славился любовью к изящному и привечал художников и поэтов, женщины одевались по последней парижской моде. Так что Ондайн была просто обязана иметь при себе все самое лучшее. По мнению Матильды, от роскоши убранства ее госпожи зависело очень многое, и она наставляла молодую графиню:

— Вы должны одеваться как можно лучше! Я уверена, вы затмите всех! Ах, как это захватывающе!

— А вы бывали при дворе? — поинтересовалась девушка.

— Да! Когда-то я сопровождала…

— Женевьеву, — закончила за нее Ондайн и сердечно обняла Матильду.

Матильда вытерла со щеки слезу, затем вспыхнула и улыбнулась:

— Ах, как бы мне хотелось увидеть, как вы осадите высокомерную леди Анну!

Ондайн ответила ей вымученной улыбкой. Сейчас, как и прежде, ее раздирали противоречия: рассудок говорил, что ехать ко двору опасно, а сердце разрывалось от жесточайших мук ревности. Скорее всего, вместо того чтобы поставить леди Анну на место, она просто доставит своего мужа в объятия любовницы.

Как только Матильда закрыла за собой дверь, Ондайн злобно швырнула подушку, которая пролетела через всю комнату. Осталась всего одна ночь, и с рассветом они отправятся. Но ей нельзя ехать! Ни за какие сокровища мира!

Уорик! Ох, этот отвратительный мужской нрав! Он хотел насильно — против ее воли! — притащить ее туда, где все знали о его безнравственных похождениях, где с распростертыми объятиями его ожидала любовница! И ради этого он заковал ее в кандалы!

Хотя, может быть, все это ей кажется?!

Как ни боролась Ондайн со своими чувствами, они жили в ней. Она любила Уорика. Любила почти так же страстно, как ненавидела.

За обедом Ондайн смеялась над остротами Юстина, стараясь выглядеть особенно очаровательной. Уорик сохранял видимое спокойствие, но по тому, как он пожирал ее глазами, Ондайн догадывалась, что он насторожен и напряжен не меньше ее. Она пыталась отвлечь его внимание, болтая чепуху о платьях, которые собиралась взять с собой, и своих якобы серьезных намерениях следовать указаниям придворных модисток. Ее блюдо с едой опустело только наполовину, когда Уорик, подошедший сзади к ее креслу, выдвинул его из-за стола.

— Уорик… — начала она резким голосом, в котором раздражение тут же уступило место изумлению.

— Моя любовь! — ответил он мягко и наклонился так близко, что его дыхание коснулось ее щеки и угроза его слов сделалась еще очевиднее. — Мы собираемся выехать с рассветом, и потому вам не стоит отрывать от сна драгоценное время.

Ох, как же ей хотелось — хотя бы раз! — развернуться и со всей силы ударить его по щеке! Испортить игру! Отомстить за боль, которую он причинял ей!

Но она лишь наклонила голову. Сейчас не время для мести и препирательств. Сегодня она должна исполнить задуманное, предпринять последнюю отчаянную попытку и убежать, пока не поздно.

Ондайн с покорным видом встала и вышла из-за стола. Юстин также поднялся, целуя ее руку и отвешивая вежливый изящный поклон.

— Дорогая сестрица, увы, мой брат, этот грубый мужлан, то и дело отсылает вас. Как жаль, что я не встретил вас прежде него!

— М-м-м, да, действительно жаль, — сухо пробормотал Уорик. — Спокойной ночи, брат!

Юстин рассмеялся:

— Спокойной ночи.

«Вне всяких сомнений, я здесь как в тюрьме!» — думала скорбно Ондайн, пока Уорик выводил ее из зала. Его пленница и, кажется, по собственной воле. Поскольку даже теперь она внутренне пыталась уклониться от разработанного плана побега.

Сбежать от него? Это значит сбежать от прикосновений, обжигающих, как огонь. От теплоты его тела, прижимавшегося к ней. И от насмешек, да. И от этих рук, сжимавших, как маленькие крабы, ее запястья. И еще от его дыхания, голоса, глаз. От внезапно прорвавшейся нежности и страсти, когда он клялся защищать ее. Она зажмурилась. Дура! Ему нет до нее никакого дела, он ею просто пользуется.

Уорик открыл дверь, и Ондайн направилась через музыкальную комнату в свою спальню.

— Ондайн!

Девушка вздрогнула и, остановившись, обернулась. Она видела его пронзительный взгляд, озабоченность, все, как во время обеда. Он улыбался, скрестив руки на груди.

— Слушаю, господин?

— Мы выезжаем утром.

— Да, милорд.

— Любимая, — сказал он мягко, затем подошел к ней с участливой улыбкой и нежно погладил по щеке. — Раньше ты так сильно протестовала против нашей поездки, что я поневоле усомнился в этой неожиданно возникшей покорности.

Ондайн потупила глаза и отступила назад, беспомощно опустив руки.

— Вы сказали, что я все равно поеду, по своей воле или насильно. Я предпочла подчиниться. А теперь, если позволите, я лягу спать, я очень устала. И к тому же завтра мы должны рано выехать.

Она повернулась и быстро убежала, не решившись даже удостовериться, насколько он поверил разыгранному спектаклю.

В спальне Ондайн скинула только туфли и калачиком свернулась под одеялом. «Интересно, сколько придется ждать, пока он крепко уснет?» — думала она мрачно.

Почти невероятная, но единственная и последняя оставшаяся у нее надежда — потихоньку выйти из комнат, пока Уорик спит, добежать до конюшен и украсть лошадь. И она сделает это сегодня ночью, когда Клинтона нет в конюшне и Джек не сторожит у дверей, уверенный, что хозяин сам охраняет спокойствие госпожи.

Ох, как же долго тянется время! Ей показалось, что прошла целая вечность, пока она лежала, закутавшись в одеяло и слушая свое дыхание и шаги Уорика в музыкальной комнате. О чем он думает? Может быть, ему не терпится побыстрее доехать до двора и оказаться в страстных объятиях своей любовницы?

Конечно, самое лучшее — держаться подальше от этого высокомерного животного! Это он заставлял ее дрожать от бессильного бешенства! Он задевал ее чувства! Он пугал ее! Она хотела от него всего и ничего! Будь он проклят! Ей нужна только свобода, чтобы восстановить доброе имя отца и защитить себя от клеветы.

Наконец Уорик пошел спать. Свечи в комнате погасли, горели только дрова в камине. Ждать оставалось совсем недолго. Не больше часа после того, как потухла последняя свеча. Да поможет ей Господь.

Ондайн уже собралась встать с постели, когда, похолодев от ужаса, обнаружила, что Уорик и не собирался спать, а стоял на пороге ее комнаты, как обычно, с неизменной насмешливой улыбкой на бесстрастном и прекрасном лице.

Она сглотнула, поспешно закрыла глаза и принялась молиться, чтобы он не успел заметить в темноте ее изумленный, устремленный на него взгляд.

Прошло еще немного времени. Ондайн старалась дышать как можно ровнее. Наверное, Уорик уже убедился, что она спит, и ушел к себе в комнату.

Она открыла глаза и испуганно взвизгнула.

Он совсем никуда не ушел, а стоял, склонившись над ней, уперев руки в бока и дьявольски сверкая своими золотистыми глазами в отблесках пламени камина.

Со скоростью взвившегося кнута с нее было сорвано одеяло — под ним лежала совершенно одетая Ондайн.

— Дорогая жена! Что это такое? Ночная рубашка последней модели?

Лорд Четхэм сел на кровать и обвил, как горжеткой, пальцы вокруг ее горла.

— Какая небрежность с моей стороны! Я готов был поклясться, что наилучшим образом позаботился о вашем ночном гардеробе и обеспечил вас всем необходимым!

Ондайн снова закрыла глаза в безнадежном отчаянии.

— Идите к черту! — сказала она, собрав остаток сил.

— Прошу прощения, дорогая, но я собрался во дворец да к тому же рука об руку со своей обожаемой женой.

Уорик встал, поймал ее руку и дернул так, что она сдавленно и протестующе вскрикнула, но вынуждена была встать на ноги. Теперь она окончательно поняла, что ее планы разрушены и что впереди ожидают лишь новые мучения. Она с ненавистью посмотрела в лицо своему мучителю и крикнула:

— Что вам еще надо?! Вы разбили все мои надежды, и я все равно уже не убегу от вас…

— Притворная бестия! — резко оборвал он. — Ты что же, надеялась пробежать мимо меня? Я же говорил тебе, дорогая, что просыпаюсь от малейшего шороха.

— Но я даже не шевелилась!

— Ах, зато мысли в твоей прекрасной голове шевелились весь вечер!

— Ладно, хватит об этом! Я здесь! Оставьте меня наконец в покое!

— Нет! Как я могу, графиня, оставить вас… спать в столь неподобаюшем виде?! — воскликнул Уорик с театральным возмущением. — А ну-ка повернитесь ко мне спиной!

И, не дожидаясь исполнения команды, железные пальцы впились ей в плечи и крутанули ее, а затем принялись расстегивать крючки на платье.

— Стойте! Я уже никуда не убегу! Я хочу спать, чтобы быть готовой к отъезду…

— Нет нужды готовиться настолько заранее, чтобы спать в таком виде, моя дорогая. Стойте спокойно… или я разорву в клочья вес ваши тряпки.

Уорик сказал это беззлобно, словно констатировал факт. Дрожа всем телом, она старалась стоять как можно спокойнее, пока он заканчивал возиться с крючками, а затем бросилась прочь, бормоча сквозь зубы:

— Спасибо, больше не беспокойтесь. Дальше я разденусь сама… Он небрежно махнул рукой в знак согласия, но не отступил:

— Хорошо, я жду, моя дорогая. Раздевайтесь! Ондайн не двигаясь смотрела на него.

— Немедленно. — Уорик был непреклонен.

Наградив его про себя самыми оскорбительными эпитетами, она, не переставая ни на секунду дрожать, переступила через обручи и освободилась от платья. Граф стоял сзади, и она не решалась повернуться.

— Продолжайте, графиня, — сказал он, растягивая слова. Ондайн повторила все определения, которыми уже успела его наградить, и прибавила все те новые, что пришли к ней на ум за последние мгновения. Дрожащие пальцы не слушались ее, и она никак не могла справиться со шнурками на корсете, так что Уорику пришлось прийти ей на помощь.

Еще секунда — и корсет упал на пол вместе с отороченной лентами нижней юбкой. Проклиная все на свете, Ондайн сняла чулки и поспешила запрыгнуть на постель, чтобы укрыться под одеялами.

— А теперь, пожалуйста, уходите! — закричала она несчастным голосом.

Но вместо того чтобы уйти, граф снова присел на край кровати, и она замерла, потому что почувствовала на спине прикосновение его руки.

— Ондайн, скажи, почему ты так не хочешь ехать во дворец? На этот раз голос был вкрадчивым и задумчивым. Едва переводя дыхание, Ондайн слушала биение своего сердца, не открывая глаз. Она не хотела глядеть в его янтарные глаза, согретые сожалением, любопытством и заботой. Уж слишком быстро они вновь становились холодными и свирепыми!

— Я не люблю двор, — сказала она сдержанно.

— Если бы ты рассказала мне…

— Я рассказала вам все, что считала нужным!

Ондайн услышала в ответ легкий вздох, как будто он с трудов отказывался от желания проникнуть за стену, которой она себя окружила. Затем Уорик встал и холодно произнес:

— В таком случае я сочувствую, что путешествие расстраивает вас, но оно обязательно состоится.

Она поняла, что он ушел, не по звуку шагов, но скорее по тому, что в нее проник неожиданный холод. Ондайн вытащила руку из-под одеяла и зажала себе рот, пытаясь сдержать вопль отчаяния. Слезы подступили к горлу, но Она не заплакала. Нет, он никогда не услышит, как она плачет.

Собравшись с силами, она снова начала прикидывать варианты и строить планы. Когда наступит утро…

Да, наконец ей в голову пришла настолько блестящая идея, что она заснула с улыбкой на губах.

Наутро вошла Лотти. Ондайн умылась, оделась и дала девушке указания по поводу своей прически. И вот она приготовлена к путешествию как нельзя лучше!

Ондайн стояла вместе с Матильдой и Уориком в музыкальной комнате и смотрела, как вокруг сундуков, которые следовало отнести в карету, суетятся слуги. Вдруг она неожиданно вскрикнула, как будто ее пронзила ужасная боль. Затем еще раз!

«Отлично!» — подбодрила себя Ондайн. Представление выглядело настолько убедительным, что Уорик со всех ног бросился к ней и схватил ее на руки. Да, она с успехом могла бы выступать на сцене!

— Моя госпожа…

— Боже, госпожа! Что с вами? — беспокойно закудахтала Матильда, тоже устремляясь к ней. — Это из-за ребенка?

— О-о-ох! — стонала Ондайн. — Конечно, нет! О-ох, дайте мне только немного полежать, и боль…

Тут Ондайн заметила, что Уорик отпустил ее, в то время как ей на помощь пришла Матильда — дорогая Матильда! Поддерживая госпожу за талию, она повела ее к комнате.

— Мы сейчас же освободим вас от всех этих корсетов. Скинем все в один момент! Вы останетесь дома и полежите.

— Но Уорик…

— Граф поедет один. Мы ни в коем случае не можем рисковать нашим драгоценным ребенком! А теперь ложитесь. Я подыщу рубашку посвободнее. Ох, моя дорогая, боюсь, самые красивые я уже упаковала!

Едва сдерживая победную улыбку, Ондайн снова легла на постель, как бы обессиленно прикрыла глаза рукой и полностью вверилась нежному попечению Матильды.

Но прикосновение, которое она почувствовала в следующую минуту, можно было назвать каким угодно, только не нежным. Твердая рука обхватила ее, приподнимая. Она испуганно открыла глаза и встретилась с сузившимися и сверкающими глазами разъяренного мужа.

— Моей госпоже ничего так не нужно, как глоток свежего воздуха, — прогремел Уорик, — и чем скорее, тем лучше!

— Но, Уорик… — начала Матильда.

— Моя госпожа здорова, как корова, Матильда. Она только слегка разволновалась, но не более! Обещаю, что свежий воздух приведет ее в чувство наилучшим образом.

С Ондайн на руках он вылетел из комнаты с таким свирепым видом, что Матильда не рискнула больше возражать.

Девушка беспомощно сложила на груди руки, поняв, что никакое сопротивление не освободит ее, и решила оставить притворство.

— Ты подонок! — яростно прошипела она.

— Нелли Гвин никогда не давала такого представления, моя дорогая, а ведь, прежде чем стать любимицей короля, она была любимицей публики.

— Я могу сама идти!

— А я знаю!

Он продолжал спускаться по лестнице к карете, где их ожидали Юстин с Клинтоном, которые были так озадачены неожиданным появлением, что не смогли скрыть удивления.

— Небольшая прихоть, — коротко объяснил Уорик. Ондайн даже не успела попрощаться с ними, потому что ее без церемоний запихнули в обитую бархатом карету, дверца которой немедленно за ней захлопнулась. Она услышала голоса прощавшихся мужчин. Все заняло считанные секунды, и, не успела она дотянуться до дверной ручки, как карета быстро покатилась по дороге.

Четхэм занял привычное место на козлах рядом с Джеком. Ондайн еще раз всхлипнула от отчаяния, затем опустила голову на бархатное сиденье и закрыла глаза, почувствовав себя настолько усталой, что все вокруг перестало иметь для нее какое-либо значение.

Они ехали уже много часов. Где-то посреди тряской дороги, растирая онемевшее тело, она подумала, что будет бороться. У нее оставалась надежда, которая, как известно, умирает последней.

Ондайн попыталась припомнить события, предшествовавшие трагедии.

В тот бесконечно длившийся день они с отцом приехали во дворец по приглашению Карла, чтобы посмотреть на турнир. Паж представил их королю, которого сопровождали двое стражников. Итак, ее не видел никто, кроме короля и нескольких королевских стражников.

Карл! Она должна увидеться с ним… наедине. Она припадет к ногам короля и с отчаянием в глазах упросит его выслушать ее. Тогда, быть может, вопреки наветам он… Да! Король слыл проницательным человеком, снисходительным к подданным. Это было одной из причин, почему его так любили, как короля и как человека.

И потом, король благоволил к женщинам. Он был кавалером — высочайшим из кавалеров! В тот день монарх не раз проявлял к ней интерес. Если бы ей удалось поговорить с ним, рассказать свою историю, он, возможно, дал бы ей шанс доказать свою невиновность.

Ее сердце забилось сильнее. Нет! Ничего не получится!

Но она должна хотя бы попытаться!

Карета не останавливалась до самой темноты. На дворе стояла глубокая ночь, когда Уорик распахнул дверцу и сказал, что они приехали на постоялый двор.

Ондайн недружелюбно посмотрела на него и вырвала руку, когда он попытался ей помочь. Он пожал плечами и оставил ее в покое. Ее ноги так затекли в дороге, что она стала спотыкаться и в конце концов вынуждена была смириться с его помощью.

Джек прошел в таверну, чтобы приготовить комнаты, в то время как Уорик нашел столик и заказал ужин. Вскоре Джек вернулся и уверил графа, что им отвели самую лучшую комнату в доме.

На ужин подали жареную дичь с вареными овощами и эль. Уорик и Джек стали обсуждать предстоящую дорогу, а тем временем Ондайн занялась содержимым своей тарелки, выпив довольно много эля, который согрел и сморил ее. Она заснула прямо за столом и очнулась, когда Уорик дотронулся до нее:

— Пойдем. Я отведу тебя в постель…

— Нет…

— Леди, вы чуть было не упали в поднос с едой, — сказал Джек, поднимаясь из-за стола. Уорик взял ее за руку и повел вверх по шаткой лестнице, подальше от пьяного шума таверны.

С некоторой тревогой Ондайн отметила, что комната на двоих. Но эль и усталость взяли свое. Девушка не протестовала даже, когда Уорик помогал ей с крючками. Она спокойно подождала, пока он закончит, и вскарабкалась на кровать. Через минуту она поняла, что он рядом. Всю ночь ей казалось, что она спит в его объятиях, а когда ее снова потревожил страшный сон, она могла поклясться, что слышала нежный шепот:

— Спокойно, любимая, спи спокойно. Ничего не бойся. Я здесь…

Наутро рядом его не было.

В следующую ночь, которую они провели в доме Мэгги, сторожить Ондайн Уорик оставил Джека. Лондон был совсем близко.

Глава 11

Уорик сидел в темном углу таверны, глядя то на Джека, то на свою жену, и казалось, глубоко задумался. Он смотрел, как она смеется, смотрел на ее фигуру и проклинал себя на чем свет стоит.

Она определенно сводила его с ума!

Что он за идиот? На его шее пульсировала вена, выдавая страшное внутреннее напряжение. В конце концов, она его жена, черт побери.. Еще немного, и он готов был просто ворваться в комнату и, не обращая внимания на страх и гнев в ее глазах, напомнить ей, что она обещала любить его, уважать и во всем ему подчиняться.

Он сжал зубы, борясь с искушением. Да, она его жена, взятая им из-под виселицы в качестве приманки, которую он в душе поклялся защищать и которой обещал свободу. Уорик не смел думать о ней как о своей жене. Он обязан помнить о Женевьеве — молодой и невинно убитой. Нет, он не должен любить Ондайн! Он может только охранять ее, особенно при дворе, когда поблизости окажутся Хардгрейв и леди Анна. Уорик почему-то надеялся, что убийца попадет в ловушку именно во дворце. Ему не верилось, что злоумышленником был его собственный брат… или Клинтон. Наверняка это Хардгрейв.

Рядом снова раздался мелодичный смех Ондайн и поглотил все его внимание. Уорик вздохнул.

Ему не следовало оставаться с ней в одной комнате. Он не должен был обнимать ее. Он хотел ее и в глубине души знал, что между ними нарастает буря безумия и страсти, угрожающая смести обоих.

Утром Ондайн нервничала. Уорика не было. Она прилежно оделась, молясь о королевской милости, и спустилась вниз.

Увидев Уорика в общей комнате, девушка даже споткнулась от неожиданности. Она привыкла видеть мужа в будничной одежде, которую он обычно носил в Четхэме. Казалось, он не придавал своей внешности никакого значения. Но на этот раз Ондайн была сражена его нарядом. Она почувствовала, что голова у нее закружилась, в горле пересохло, а пульс участился. Сегодня он был прекрасен в рубашке со шнуровкой, бархатном плаще и темно-голубых панталонах. Распущенные по плечам темные волосы, густые и волнистые, убеждали, что даже в торжественных случаях ему не нужно носить парик. Для этого человека мода ничего не значила; с одинаковым успехом он мог ей следовать или не следовать. Высокий и темный, с карими глазами, постоянно меняющими выражение, он был воплощением мужественной красоты и впечатляющей силы. И можно было поклясться, что ни один мужчина на свете не носил с таким шиком шляпу с пером.

При виде Ондайн он сорвал шляпу с головы и низко поклонился. В это утро он тоже нервничал, огонь плясал в его глазах, а манеры казались более чем странными.

— Миледи! Как приятно видеть вас с нами!

— Неужели? У меня просто не было выбора.

— Любая другая девушка умерла бы от счастья при одной только мысли побывать при дворе.

— Да, любая другая — возможно, — ответила Ондайн и настороженно посмотрела на Уорика, но он больше не касался этого вопроса.

Во время завтрака граф оставался образцом галантности, продолжая тем самым держать ее нервы на взводе. Расплатившись с Мэгги за постой, он любезно подсадил Ондайн в карету и вежливо поклонился, как бы оправдываясь, что снова предпочел компанию Джека на козлах. Ондайн нахмурилась, а он улыбнулся:

— Миледи, дорогая! Куда же подевались все ваши упреки?

— Спасибо, мой господин, их больше нет. Только, думаю, не стоит отрабатывать на мне свое очарование, которое вы, как плащ, то набрасываете на себя, то скидываете.

Он ответил ей сдержанной усмешкой:

— Отрабатывать? И для чего же, вы думаете, может мне потребоваться такая практика, графиня?

— Это уж ваша забота, Уорик, не так ли?

Улыбка на мгновение исчезла с его лица, а затем вернулась, уже скептическая и отчужденная.

— Да, графиня, так. Прошу прощения. Следующая остановка у Хэмптон-Корта.

Так и случилось. Ондайн даже не заметила, когда они успели перебраться через Темзу, ослепительно голубую под непривычно безоблачным небом. Их встречали массивные ворота Хэмптона. Повсюду сновал бесчисленный люд: стражи в ливреях, господа и дамы в роскошных шляпах с перьями, пажи, клерки, священники, посудомойки, конюшие, садовники и купцы. Простолюдины торопились; знать прохаживалась неспешной походкой, Ондайн отодвинула занавески и смотрела с любопытством вокруг. Карета въехала через главные ворота, доставив их к самому дворцу. Ондайн взглянула на гигантские часы на дворцовой площади и только тогда осознала, что отсчет ее жизни теперь ведется не на дни, а на часы и минуты.

Ворота за въехавшими затворились. Через секунду дверца кареты распахнулась, и Уорик, сверкнув в ее сторону глазами, любезно протянул руку и помог выйти. Ондайн рассеянно посмотрела на него, на всех этих толпящихся людей. Ее интересовал только один вопрос: где король?

Они поднялись по внушительной лестнице и вошли в просторный зал, где какой-то человек, скорее всего главный царедворец, приветствовал Уорика и сказал, что по приказу короля его ожидает самый лучший прием.

В глубине зала слуга с гордостью отворил двойные двери, открывая для обозрения огромный рабочий кабинет с книгами и шкафами, многочисленными креслами и диванчиками с роскошной обивкой и лакированными круглыми столами, стоявшими перед окнами, откуда на их глянцевую поверхность падало солнце, отражаясь волшебным светом.

— Спальная комната, — сказал слуга, ведя их дальше, — находится за кабинетом.

Еще одни двойные двери стремительно распахнулись. За ними оказалась прекрасная и уютная спальня с огромной кроватью под балдахином на четырех столбах, щедро украшенных богатой и изысканной резьбой, и занавесками из легкой газовой ткани и тяжелой парчи.

Окно выходило в сад, вдалеке виднелась Темза. В этой комнате тоже стояли кресла и гардеробы, а в углу — маленький столик, как будто специально предназначенный для легкого завтрака полусонной парочки, только что вылезшей из теплой смятой постели.

Внесли сундуки. Слуга показал Ондайн шнур звонка и уверил, что, если ей что-нибудь потребуется, горничная придет в считанные минуты. Судя по его предельно вежливой манере и пристальному взгляду, Ондайн догадалась, что скоро станет предметом для пересудов, столь обычных в любом светском обществе. Но не это сейчас ее волновало. В голове Ондайн мутилось от страха: ведь теперь в любой момент она могла встретиться с королем.

Уорик с напряженным вниманием ходил по комнате, простукивая стены. Он обменялся взглядами со слугой, и тот заверил, что комнаты в полном порядке.

Ондайн хотела спросить что-то, но Уорик перебил ее:

— Его величество играет в теннис. Мы проедем до кортов на ботике и встретимся с ним там.

Прекрасно! — решила она. У нее будет время, чтобы преодолеть страх и робость. Выйдя из дворца, Ондайн заторопилась через сад к гавани, где стояли ботики.

— Неужели вам так не терпится засвидетельствовать почтение королю? — не выдержал Уорик. — Я думаю, к чему бы это?

Она ответила ему деланной улыбкой:

— Да к тому, что, как я слышала, король — ослепительной красоты мужчина, мой господин. Он джентльмен до мозга костей и ценит прекрасный пол, к которому я имею счастье принадлежать.

Ондайн ощутила, как его пальцы конвульсивно стиснули ее запястье; затем хватка ослабла, и он улыбнулся:

— Но наш король темнокож, как настоящий испанец, миледи.

— Да, и это мне говорили. И тем не менее он прекрасен. Уорик промолчал и кивнул головой, указывая куда-то вперед:

— Вон там ботик, миледи. Сами все увидите через пару минут. Они взошли на борт суденышка, которое доставляло гостей к теннисным кортам. Уорик подвел Ондайн к скамье, но она не села, а предпочла стоять у борта и ощущать на лице встречный ветер. Уорик был рядом, и она чувствовала на себе его пристальный взгляд.

Впереди замаячили корты. Ботик причалил; опустили трап. Уорик вывел Ондайн на берег и провел вдоль причала.

У входа на корты слуги в нарядных ливреях поднесли им кубки с вином. Праздных наблюдателей было не очень много. Следившие за игрой дамы полулежали в шезлонгах вокруг поля. Джентльмены, одетые согласно этикету, подбадривали игроков. То и дело слышался звук мяча, перелетающего через сетку.

Ондайн против воли остановилась и увлеклась игрой, позабыв даже о своем чрезвычайном волнении. Она никогда еще не была на теннисном корте, хотя и слышала, что король — большой поклонник этого вида спорта.

Уорик слегка обнял ее за плечи, и на короткий момент она почувствовала себя в полной безопасности.

Может быть, стоило все ему рассказать?! Наверняка он защитил бы и поддержал ее…

Увы, ни один человек не смог бы защитить ее от обвинений в убийстве и предательстве, исходящих от самого короля.

— Королева Екатерина, — прошептал Уорик, указывая на лужайку.

Женщина, которую увидела Ондайн, была немолода, но лицо ее оставалось прекрасным и полным очарования. Она улыбалась и хлопала в ладоши, беседуя с окружавшими ее дамами.

— А вон там сорвиголовы: Букингем, лорд Буркхаст и Сэдли.

— Сорвиголовы? — пробормотала Ондайн.

— Отпетые бездельники, дорогая. Им его величество обязан всевозможными придворными сплетнями о дебошах, которые не имеют никакого отношения к самому Карлу и доставляют ему одни только хлопоты. Его величество вовсе не такой повеса, как о нем многие думают, — сказал задумчиво Уорик, — но, правда, ловелас отменный. Ему удается сохранять дружеские отношения со всеми своими любовницами, не говоря уж о жене. Но король прислушивается и к мнению таких, как Пепис, Рен и тому подобные. Их, моя дорогая, тебе следует опасаться.

— Больше чем вас, господин? — спросила Ондайн с невинным видом.

— Гораздо больше.

— А вон там… Кто это? — Девушка указала на противоположный конец поля, где напротив шезлонга королевы стояло кресло. В нем сидела прекрасная женщина с темными волосами, миниатюрная, но ладно сложенная. Человек, которого Уорик назвал герцогом Букингемским, что-то говорил ей. Она засмеялась грациозно и слегка жеманно, манерами напоминая кошечку.

— Луиза, герцогиня Портсмутская. Ондайн вздохнула:

— Любовница короля! В присутствии его жены! Уорик добродушно рассмеялся:

— А вот это прекрасное создание, стоящее лицом к сетке, — Нелли Гвин.

Но вовсе не Нелли Гвин приковала взгляд Ондайн, а ослепительной красоты брюнетка.

Она болтала с Луизой, смеялась, смотрела на игру. Поразительно красивая, высокая, исполненная грации, с полными яркими губами, эта женщина была окружена сладкой и обволакивающей атмосферой томной чувственности, которая безотказно действовала на присутствующих. Она потягивала вино, играла кистью винограда, зажатой между пальцами, и то погружалась в глубокую задумчивость, то снова разражалась беззаботным смехом, то как будто слегка скучала.

— Кто это?

— Леди Анна, — ответил Уорик. — Пойдем; королева нас заметила.

Ондайн окаменела. Так вот, оказывается, она какая — леди Анна! Гнев закипел в ней, но, подумав, она готова была чуть ли не рассмеяться над собой. Что с ней? Неужели она забыла, что пришла сюда встретиться с королем?

Уорик подхватил жену, быстро подошел к шезлонгу королевы и склонился в глубоком поклоне:

— Ваше величество.

Ондайн присела в реверансе и подивилась искренности и радушию этой женщины с глубокими печальными глазами.

— Уорик! — Королева сохранила легкий акцент родного португальского языка. — Какое удовольствие вас видеть, милорд!

Он сделал шаг вперед, намереваясь поцеловать ее руку. Фрейлины, стоявшие позади королевы, вежливо удалились. Екатерина, ненавидевшая этикет, потянулась вперед, чтобы поцеловать Уорика в щеку, когда взгляд ее лучистых глаз упал на Ондайн.

— Ах, графиня! Подойдите-ка сюда. — Она взяла Ондайн за руку и осмотрела ее с явным одобрением. — Но, Уорик, где вы нашли такую красавицу? Она прелестна! То-то я смотрю, все вокруг головами вертят — что за прекрасная пара? Ах! — вдруг вскрикнула Екатерина, хлопая в ладоши. — Игра закончена… Мой благородный супруг снова выиграл!

Ондайн обернулась в испуге. Ей и в голову не пришло, что один из игроков на корте — король, хотя теперь, оправившись от неожиданности, она увидела, что победитель действительно не кто иной, как сам Карл. Он пожал руку своему сопернику, принял от слуг большое полотенце и повернулся к ним.

Сначала король даже не взглянул на Ондайн; его большие темные глаза устремились на Уорика. Он улыбнулся, и под его аккуратно подстриженными усами губы расплылись в широкой улыбке. При виде короля Ондайн замерла. Она как будто видела его впервые.

В жилах короля, помимо крови династии Стюартов, смешалась кровь шотландских и французских королевских семей, не говоря об итальянском линьяже Медичей, герцогов тосканских, благодаря которым он скорее всего и получил такой темный цвет кожи, придававший ему столько очарования.

— Уорик! — радостно воскликнул король и похлопал ее мужа по плечу; тот приветствовал короля с не меньшим энтузиазмом. — Поговаривают, что ты женился!

— Так и есть, ваше величество. Леди Ондайн, моя жена. Наконец этот момент наступил! Король смотрел прямо на нее.

Превозмогая оцепенение, молясь от всего сердца, она присела, не отрываясь глядя в глубоко посаженные глаза Карла. Ах, как он смотрел на нее! Бесконечно долго! Но может быть, ей только так показалось, потому что все вокруг происходило как будто в тумане. Она молчала и молилась; ночные кошмары вихрем пронеслись в ее воображении. Вот сейчас он позовет стражу, покажет на нее пальцем и выкрикнет одно только слово: «Предательница!»

Но ничего такого король не сделал; ненавистное слово эхом отдавалось только в ее голове. Однако король узнал ее… ох, она могла поклясться, хотя он не обнаружил этого ни малейшим движением или знаком.

— Леди Ондайн, — сказал ласково Карл и дотронулся до ее руки, позволяя ей подняться. — Вы можете рассчитывать на самый сердечный прием в Хэмптон-Корте.

Ондайн боялась произнести хоть слово, а только улыбалась, неотрывно глядя ему в глаза. Потрясение от неожиданной счастливой развязки было столь велико, что девушка, казалось, вот-вот лишится чувств.

— Жениться без разрешения короля! — Карл рассмеялся. — Но теперь, когда я увидел невесту, прими мое благословение и, кроме того, разве что зависть. Екатерина! Ну не прелестна ли она?!

— И к тому же, кажется, целомудренна! — вполголоса добавила Екатерина, не имея, впрочем, желания задеть короля, а так, ради шутки.

Уорик обнял Ондайн за плечи и привлек к себе, как бы ненароком освобождая ее руку от королевского пожатия.

— Целомудренна! Клянусь в этом моей прекрасной королеве! — горячо воскликнул Уорик.

— А ты, оказывается, собственник, Четхэм! — заметил Карл. — Так что, друг мой, думаю, впереди тебя ожидают большие неприятности. Букингем околачивается неподалеку. Смотри, чтобы, болтая всякую чушь, он ненароком не похитил твоей супруги. Но, надеюсь, в моем присутствии он не посмеет её домогаться. Да, пожалуй, он и твоей доблести испугается, Уорик! Так что, кажется, мы в безопасности. Хотя, впрочем, не бродит ли поблизости какая-нибудь кошечка, готовая броситься на юную красавицу? Быстрее за мной… Бежим!

Как будто дурачась, Карл снова завладел рукой Ондайн и, склонясь к Екатерине, сообщил, что должен показать графине оранжерею и спасти ее от бесчисленных обожателей.

— Мы с удовольствием посмотрим оранжерею, — сказал Уорик, но на этот раз отнять Ондайн у короля уже не было никакой возможности.

Сжимая пальцы графини, Карл шаловливо добавил:

— А ваше дело, мой друг, заняться недругами, прежде чем они ускользнут из ваших рук. Кошечка, о которой я говорю, подкралась совсем близко!

Уорик порывисто обернулся. Король не шутил: Анна, с улыбкой на губах и еле сдерживаемой злобой в глазах, была почти рядом.

— Лорд Четхэм! — воскликнула она.

Уорику не оставалось ничего другого, как в соответствии с этикетом выдержать вежливую паузу, которой немедленно воспользовался Карл. Он подмигнул жене и быстро скрылся из глаз, таща позади себя, как на буксире, Ондайн. За ними устремились два королевских стражника. Когда вся группа вышла с кортов и двинулась по вымощенной дорожке по направлению к саду, Карл резко обернулся:

— Вы славные парни! Но оставьте меня в покое хотя бы на этот раз. Неужели вы в самом деле думаете, что прекрасная леди Четхэм представляет для меня серьезную угрозу?

— Ваше величество! — ответили в один голос стражники и с поклоном удалились. Карл повел Ондайн по дорожке глубже и глубже в сад, в уединенное место, где в изобилии росли какие-то странные заморские растения. Король опустился на одно колено и сорвал неведомый плод; затем он вытащил из кармана нож и, скользнув им по плоду, предложил кусочек Ондайн:

— Ананас. Единственный в Англии. Его вырастил мой садовник. Это очень загадочный фрукт. Попробуйте.

Ондайн взяла кусочек, но есть не смогла.

— Ваше величество, неужели это правда? — спросила Ондайн, глядя королю прямо в глаза.

— Конечно! Зачем мне, по-вашему, сочинять сказки об ананасе?

— Нет, нет! — горячо воскликнула Ондайн. — Я имела в виду… — Она сделала паузу и поежилась, как от холода. — Ах, ваше величество! Я никогда не покушалась на вашу жизнь! Но до сих пор меня подозревают в государственной измене…

Он помахал в воздухе рукой и улыбнулся. В этой улыбке Ондайн увидела все то, за что его обожали друзья и подданные.

— А я никогда и не верил, что ваш отец хотел убить меня, моя дорогая герцогиня Рочестерская.

Она с облегчением вздохнула. Да, он узнал ее. Она догадалась об этом в тот момент, когда их глаза встретились.

— О Боже! — прошептала Ондайн, когда король нежно дотронулся до ее щеки, но тут же отдернул руку и наклонился над кустом, рассматривая его плоды.

— Где же вы были все это время, Ондайн? Где этот плут Уорик нашел вас?

— На виселице.

— На виселице? — изумился Карл.

— Меня схватили за браконьерство.

— И хотели повесить? — Карл рассмеялся. — А Уорик оказался рядом и заявил, что женится на вас! Так рисковать ради того, чтобы избавить прекрасную мадемуазель от неприятностей! Просто замечательно! Ах, ну и история! Впрочем, в ней есть по крайней мере еще один секрет, как мне кажется.

— Да, милорд! Я до сих пор не знаю, что заставило тогда моего мужа спасти меня.

Карл постоял некоторое время в задумчивости, а затем пожал плечами:

— Ведь он не знал, кто вы?

— Я… да…

— Значит, это просто на редкость удачная встреча, — сказал Карл, прогуливаясь по дорожке. Ондайн с волнением следовала за ним.

— Ваше величество, что же мне теперь делать?

Он остановился и так пристально посмотрел на нее. что она вспыхнула.

— У вас остались свидетели: два стражника и паж. Один из стражников вскоре куда-то исчез: возможно, ему угрожали и он скрылся. Не знаю… — Король сделал паузу. — Я искал этого человека в небесах и под землей, но безуспешно. Возможно, он бы и не стал говорить правду. Кроме того, остались эти бумаги… подметные письма… Они ловко составлены и способны одурачить двор. Если вы найдете и уничтожите их, то у вашего дяди и кузена не будет никаких доказательств вашей вины. Вам придется заманить их в ловушку, чтобы снять обвинение с вашего отца… Ах, Ондайн! По закону ваш дядя является вашим опекуном… Он распоряжается поместьем! Официально я не могу простить вас, пока они не снимут обвинения.

— Но вы сказали…

— Я сказал, что не верю, что вы способны на такую измену, миледи. Полагаю, наступит более подходящее время, когда вы сами сможете доказать неубедительность всех обвинений. А теперь, возможно, вам следует вернуться домой и еще какое-то время побыть в роли графини.

Во дворце вы в полной безопасности и можете обдумать… план действий. Для всех вы жена Уорика Четхэма. Конечно, всем известно, что у старого герцога Рочестерского была дочь, но никто не знает ее имени и не видел ее в лицо. Побудьте пока со своим мужем здесь. Со временем все устроится.

Ах, Ондайн! Конечно, меня любит мой народ. Но прежде чем я добился народной любви, мне пришлось долгие годы скитаться изгнанником по всей Европе, сражаться за корону, просить о помощи. За это время я научился доверять хорошим людям и — что гораздо важнее — ценить их заботу. И вот я здесь… сын прекрасного человека, но слабого короля, который умер под топором палача… но в конце концов народ призвал меня обратно.

Теперь они считают меня любезным… очаровательным, если хотите… но скорее всего я просто осторожен. Говорят, что я хороший король, доступный для народа… Иногда — что я хитрый, себе на уме. Некоторые думают, что очарование нужно мне только затем, чтобы скрывать свои мысли. Возможно, это и правда. Я стал старите, умнее. Научился ждать, наблюдать и следовать только своим собственным советам. Время все расставляет по своим местам. Вы меня понимаете?

Смущенная, Ондайн покачала головой:

— Но вы сказали, что я должна действовать…

— Я сказал, что через некоторое время вы, возможно, сможете действовать. — Карл прислонился к гигантскому дубу, в его темных глазах зажегся огонек, а чувственное лицо озарила озорная усмешка. — Не сомневаюсь, что мой лорд Четхэм будет смотреть за вами зорче орла. Хотя, обладай я такой драгоценностью, я делал бы то же самое.

Покоритесь его воле. Его воля — одна из самых сильных, с которыми мне приходилось иметь дело, иначе вам придется разойтись. Пусть терпение будет вашей добродетелью.

Сейчас Уорик подавлен трагедией, он мечется, ищет какие-то привидения, но скоро он разгадает загадку, которая так мучит его. Тогда придет и ваш черед искать правду.

— Вы думаете, мне нужно будет его оставить?

— О, ненадолго! Вам предстоит лишь небольшое путешествие, когда вы заявите о своих правах наследства. А я уверен, что рано или поздно это произойдет. Уорик женился на вас…

— …чтобы разгадать загадку, о которой вы только что упомянули, — договорила Ондайн.

Карл рассмеялся:

— Думаю, нет. Я хорошо его знаю, моя девочка. Так хорошо, как только человек может знать другого. Я видел его глаза, когда уводил тебя. Они вспыхивали искрами от гнева и зависти, желания обладать и разочарования. Он мучился оттого, что я… такой несносный… буду иметь удовольствие общаться с его женой наедине.

— Но я…

Король снова улыбнулся:

— Не бойся, моя дорогая. Я ничего тебе не предлагаю и ничего у тебя не прошу. Даже если ваш брак будет расторгнут, я и тогда ничего не попрошу у тебя. История забудет, сколько я сделал для процветания изящных искусств в Англии, как боролся за превращение ее в сильную державу. История запомнит — люди во все времена верны себе — мои любовные связи. Но никогда не найдется историка, который посмеет утверждать, что я увлекался женщинами, которые не были увлечены мной. Хотя, — он состроил гримасу и снова улыбнулся, — так смешно видеть, как мой друг лорд Четхэм с его пресловутой статью, храбростью и чертовски мускулистым телом ревнует ко мне!

Ондайн не поднимала головы. Она сомневалась, что Уорик ревнует ее больше, чем ревновал бы Дракона, или даже само поместье Четхэмов, или какую-либо другую собственность, но ей не хотелось спорить с королем.

— Пойдем… Пора возвращаться. Конечно, мне приятно несколько встряхнуть твоего мужа, но я не хочу, чтобы он всерьез подозревал меня в том, что я вовлекаю его жену в любовную интригу. У нас еще будет время для разговора. Сегодня вечером обед и танцы с менестрелями, не правда ли?

— Разумеется, ваше величество. Ох…

— Что такое?

— Я… буду вечно молиться за вас, сэр! Он улыбнулся и опустил ресницы.

— Не смотрите на меня так проникновенно, миледи, с этими слезинками на глазах. Я ведь легко могу забыться и представить себя молодым и гораздо менее преданным другом… Пойдемте!

Он взял ее под руку, и они пошли по дорожке обратно к кортам.

Глава 12

— Кто это? Что за примитивная шлюха! — в волнении восклицала Анна.

Назревала сцена, безобразная сцена. Предчувствуя ее, Уорик позволил Анне увести его с теннисного корта в сад, где они остались одни. Он сложил руки на груди и повернулся к ней с задумчивым видом.

— Следи за своим языком, Анна. Она не примитивная шлюха, а моя жена.

Анна в ярости топнула ногой.

— Нет! Не верю. Ты ведь клялся, что никогда больше не женишься! Ты играешь со мной в какую-то игру… но я доберусь до правды! Я могла ждать от тебя чего угодно, но только не предательства!

Он тяжело вздохнул. Анна не потеряла ни своей красоты, ни присутствия духа, ни энергичной и прямодушной решимости, которая когда-то так его привлекала.

Стиснув челюсти, он боролся со своими чувствами и сдержал уже готовый вырваться простой ответ, который подсказывало рассудку его сердце.

Нет… Анна ничего не утратила. Просто все богатство ее темных волос не могло сравниться с локоном, который струился сквозь его пальцы подобно огню или солнечному свету, как пламя или золото. А ее глаза — с глазами, глубокими как море. Ее роскошная грудь не скрывала тайны, как белоснежная пленительная грудь его жены; ее стать, ее грация, ее характер, ее смех, ее…

Проклятая маленькая колдунья! Она окончательно свела его с ума! Он должен забыть о ней!

— Я никогда и никого не предавал, Анна. Уверяю тебя, что Ондайн только официально моя жена.

Анна даже присвистнула от возмущения.

— На ней ты женился… а на мне — нет!

— Анна! Я никогда и не обещал на тебе жениться! Мы наслаждались друг другом с неистовой страстью, но на этом все кончалось!

Она подняла руку, чтобы дать ему пощечину, но он перехватил ее.

— Анна! Не делай глупостей!

Анна даже и не пыталась освободиться, а воспользовалась моментом и прижалась к Уорику, положив его руку себе на грудь с восклицанием:

— Уорик, вот мое сердце! Оно трепещет и болит! От желания, Уорик, от желания!

Эта дама была прекрасной драматической актрисой, и Уорик не удержался от смеха.

— Анна, мы оба знаем, что ты добиваешься своего… С кем хочешь и где хочешь, но…

В ее глазах появилась злоба.

— Уорик! — перебила она и недобро рассмеялась. — Мы уже проходили все это, Уорик. И ты снова скоро окажешься в моей постели…

Он опять поневоле улыбнулся страстной решимости, прозвучавшей в ее словах, когда перед ними неожиданно появились король и Ондайн.

Уорик коротко взглянул на жену. В ней больше не чувствовалось напряжения, исчезли страх и нервозность. Она была спокойна и смеялась, ее прекрасные сапфировые глаза поблескивали озорными искорками. Его ударило, как будто молнией; как будто стальной клинок пронзил его внутренности, вызвав непереносимую боль от ревности и зависти. При нем она никогда так не смеялась. Никогда не смотрела на него столь лучезарно.

И никогда прежде он не подозревал в ней такую страстность, глубоко сдерживаемую, неистовую. Только теперь, глядя на Ондайн, он чувствовал ее до мозга костей и понимал, что именно это она и скрывала от него. Ради своей безопасности.

Ондайн словно поддразнивала его, смеясь и перешептываясь с королем.

— Весь мужской ум сосредоточен ниже пояса! — прошипела Анна.

Ондайн уже не смеялась так беззаботно и весело королевским остротам. Она смотрела на мужа и Анну. Уорик неожиданно осознал, что его рука все еще покоится на прелестной груди его собеседницы.

Он не стал извиняться и не отдернул в смущении руку, как застигнутый врасплох мальчишка, а твердо встретил взгляд жены и неторопливо пошел ей навстречу.

— Анна, кажется, вы еще не встречались с моей женой Ондайн. Ондайн, это леди Анна.

Возникла неловкая пауза. Карл задумчиво посмотрел на Уорика и прервал затянувшееся молчание:

— Итак, во дворец! Вечером нас ожидает поистине королевский обед, так что пора отправляться, не так ли?

И он быстро пошел вперед, уводя с собой Анну. Уорик успел схватить Ондайн, уже готовую от него убежать. Она изо всех сил сопротивлялась, но он крепко держал ее и шипел ей в ухо сердито и сурово:

— Что это такое, миледи? Стоило мне привезти вас сюда, как вы тут же начали флиртовать да еще и подкрадываетесь, как кошка… Вы и есть кошка… судя по тому, как вы мурлычете и заигрываете с королем.

— Я считаю, что он очарователен! — спокойно ответила Ондайн.

— Ну что ж, тогда вы будете еще одной куколкой в его коллекции!

Она обернулась, сощурилась и медоточивым голосом сказала:

— Куколкой? А почему бы и нет? Вполне возможно! Он дарит титулы и земли… И он всегда красив и соблазнителен, ласков и галантен!

Король с Анной ушли далеко вперед. Уорик остановился. Улыбаясь, он запустил пальцы в волосы Ондайн и дернул их так, что ее голова запрокинулась, а шея выгнулась дугой. Но ее глаза продолжали воинственно поблескивать.

— Ах ты, маленькая очаровательная шлюшка! Не забывай, что к тому же ты моя жена!

— Вы намекаете на брачные обеты? — усмехнулась Ондайн. — Вы, дорогой муж, научили меня, как нужно с ними обращаться.

Он еще сильнее потянул ее за волосы, так, что даже слезы выступили у нее на глазах.

— Смейтесь и веселитесь сколько хотите, дорогая, но предупреждаю вас раз и навсегда: следите за своим поведением!

— Но ведь король — ваш самый лучший друг! — напомнила она сладко.

— Да, друг, — спокойно сказал Уорик, но таким голосом, от которого кровь стыла в жилах. — Но он тоже человек. И не многие мужчины, даже если они связаны крепкой дружбой, могут противостоять искушению!

— Вы судите по собственному опыту, мой господин? Граф выдержал паузу, а потом сказал:

— Да, я сейчас борюсь с сильным искушением. А вас-то уж я смогу приручить, моя дорогая!

— Шлюха, куколка, моя дорогая! Может быть, остановитесь на чем-нибудь одном, лорд Четхэм?

— Уорик! Ондайн! Мы отплываем! — послышался нетерпеливый голос короля. Уорик еще немного задержал на Ондайн взгляд и пошел широкими шагами, а она едва поспевала за ним, задыхаясь и еле сдерживаясь, чтобы не броситься на него с кулаками.

В тот день они все время были на людях, и ей не пришлось остаться наедине с Уориком. Во дворце все бурлило! Ондайн проводила время в обществе придворных дам и кавалеров, а потом королева взяла ее на свою половину.

Обед начался, и ничто, казалось, не омрачало праздника. Столы ломились от изысканных блюд, и Ондайн наслаждалась роскошной едой. Король, на этот раз с полной серьезностью, жаловался Уорику на парламент, обсуждал с ним планы строительства и расширения дворца и политику в отношении Голландии и Франции. Екатерина сидела рядом, как и подобает жене короля, и разговаривала с Ондайн о моде, поэзии и искусстве. Лицедеи устроили представление и заставили танцевать пару медведей, менестрели играли.

Вечер прошел чудесно.

Ондайн освободилась раньше, чем Уорик; Карл никак не желал отпускать друга и непременно хотел обсудить с ним возникшие проблемы с шотландцами.

Уорик в задумчивости довел жену до дверей их комнаты, проверил, на месте ли Джек, и отправился назад к королю.

«Ах, если бы к королю! — молилась про себя Ондайн. — Только бы не к Анне!»

Она думала, что не сможет заснуть, — столько радости, возбуждения… и гнева пришлось ей испытать сегодня. Чудесная встреча с королем, его прощение сильно подействовали на нее. Девушка ворочалась с боку на бок и думала, думала… но вскоре уснула на своей половине, стараясь держаться поближе к краю постели.

Утром она, скрипнув дверью, вышла из спальни и поняла, что в ее стараниях не было нужды: Уорик крепко спал в кабинете на одной из кушеток. «Как ему неудобно! — подумала Ондайн, посмотрев на скрюченное тело, слишком длинное для маленькой кушетки, и свисающие с края ноги. — Как, должно быть, мучительно провести так всю ночь!»

Но неожиданно ее как ножом резануло по сердцу.

Всю ночь… Где он провел эту ночь? С кем? С королем? Или со своей любовницей?

Кипя от негодования, Ондайн вернулась в спальню, быстро оделась, затем на цыпочках прошла к наружной двери и со всей силы захлопнула ее за собой. В комнате послышалось испуганное проклятие. Она улыбнулась и удалилась, вполне удовлетворенная.

Уорик проснулся в омерзительном настроении, усталый и разбитый. Карл продержал его допоздна.

Успей он схватить Ондайн, подумал Уорик, дал бы ей хорошую затрещину!

— Ведьма! — пробормотал граф вслух, позевывая и причесываясь пятерней, затем крепко сжал виски, пытаясь прийти в себя. Черт бы побрал весь этот хаос! Он собирался заманить в ловушку убийцу Женевьевы, хотел следить за Хардгрейвом и Анной, подстеречь и наказать.

Вместо этого он каждую минуту трясется то от злости, то от ревности к своей жене, которую снял с виселицы только для того, чтобы она послужила приманкой! Теперь же его мысли были намертво прикованы к ней. Сначала она до смерти боялась ехать ко двору и встретиться с королем, теперь смеется и гуляет с ним, как будто они закадычные друзья или бывшие любовники…

Получилось, что следил, подстерегал и наблюдал он только за ней, завороженный загадкой ее глаз, ее тела…

— Это все похоть! — крикнул он. — Черт бы ее побрал! Она поклялась мне повиноваться!

— А также любить и почитать!

Уорик вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, увидел стоявшего на пороге короля. Уорик вздохнул, а король засмеялся:

— Что с тобой, Уорик? На что ты тратишь утро? Пойдем! Сейчас самое время искупаться в Темзе. Как твоя жена? Кажется, она уже встала и готова к выходу? Должен поздравить тебя с удачным выбором, мой друг. Пойдем прямо сейчас… Ты уже не первой молодости! Купание приведет тебя в чувство и разгонит кровь!

Карл привел с собой бесчисленное множество своих любимых спаниелей, которые прыгали, сновали вокруг и беспрерывно лаяли, отчего легкая головная боль Уорика через пару минут сделалась просто нестерпимой.

Король, кажется, и не подозревал, что за муку доставляет другу! Его глаза сияли от удовольствия. Уорик через силу улыбнулся, потому что вдруг понял: король никогда не предаст его. Да, Карл флиртовал с Анной, у которой было полно мужчин, но он никогда не тронет женщину, которая стала его женой.

— Плавать так плавать, ваше величество! — сказал Уорик с воодушевлением. Карл рассмеялся, и друзья отправились освежиться.

Большую часть дня Ондайн провела на половине Екатерины, удивляясь, как охотно и открыто принимает у себя королева. Здесь она познакомилась с Нелли Гвин и весь день смеялась над ее блестящими, но иногда грубоватыми остротами.

Посреди непринужденного разговора Екатерина сказала Ондайн:

— Прошу вас, не думайте плохо о Карле! Парламент требовал, чтобы он развелся со мной по причине моего бесплодия. Но король не пошел на это. Я ведь тоже не святая! И мне приятно видеть, что вы так задели одну из его любовниц, леди Анну! Ох, она в страшной ярости оттого, что вы такая красавица!

Однако Ондайн вовсе не заметила, чтобы Анна была в плохом настроении. Напротив, она смотрела на молодую графиню с хищной и загадочной улыбкой, как будто бы ей известен какой-то секрет.

Ничего удивительного! Ондайн только изредка встречалась с мужем, а Анна общалась с ним намного чаще и ближе.

Ондайн не видела Уорика до ужина. За столом она испытывала неловкость, сидя рядом с ним. Уорик то рассыпался в любезностях, то подозрительно смотрел на нее, сверкая янтарным огнем в глазах и полностью ее подавляя.

В какой-то момент Ондайн почувствовала, как он напрягся, вперившись в противоположный конец зала.

— Хардгрейв! — тихо сказал он.

Девушка с любопытством проследила за его взглядом и увидела вновь прибывшего виконта. Хардгрейв, одетый, как и все, по моде, был в шляпе с пером, очень похожей на шляпу Уорика, красных чулках, кремовых панталонах и ярко-оранжевом плаще. Он казался гораздо большим щеголем, чем ее муж, но столь же неотразимым — широкоплечим и мускулистым. Правда, из-за низкого роста, который делал его широкую фигуру почти приземистой, в нем не было ничего, что могло бы соперничать с естественной грациозностью Уорика.

Хардгрейв подошел к королю засвидетельствовать свое почтение, затем, к удовольствию окружающих, обменялся с Уориком любезностями, которые тонко вуалировали затаенную враждебность. Уорик не стал представлять Ондайн. Хардгрейв бросил на нее взгляд, а она слабо улыбнулась в ответ. Виконт слегка поклонился и отошел в сторону.

— Будь с ним предельно осторожной! — прошептал Уорик с непривычным волнением. Она кивнула и не решилась ответить насмешкой, подавленная угрожающим тоном его голоса и сверкавшей в глазах ненавистью.

Трапеза подходила к концу, когда король хлопнул в ладоши и весело сказал, что в таком очаровательном и благородном обществе готов танцевать ночь напролет.

Еду убрали, столы унесли. На галерее заиграли музыканты. Ондайн не успела опомниться, как уже танцевала с королем. Мелодия звенела у нее в сердце, на душе было светло и легко, и где-то внутри рождался смех.

Наконец они сделали передышку, чтобы утолить жажду ромовым пуншем из хрустальных бокалов, стоявших на столе в дальнем конце зала. Здесь же они увидели лорда Хардгрейва.

— Хардгрейв! — сказал король, протягивая Ондайн бокал. — Ах, какая небрежность с моей стороны! Вы не знакомы с леди Четхэм! Ондайн, Лил Хардгрейв, виконт…

— Поскольку госпожа наверняка знает, где находятся мои владения, ваше величество, — сказал Хардгрейв, обратив к ней бледно-голубые глаза, блестящие и холодные, — постольку она, конечно, слышала и обо мне. Ваш муж и я, моя леди, заклятые враги.

— Пожалуйста, только не здесь, — резко прервал его Карл.

Ондайн мало что знала об этом человеке, но вполне допускала, что мужчинам, чьи земли находятся по соседству, ничего не стоит найти повод для раздоров, а там уж совсем легко стать заклятыми врагами.

— Разумеется, — повиновался Хардгрейв.

Вдруг она почувствовала тепло, доходившее до нее непонятно откуда. Она обвела глазами зал и в дальнем конце увидела своего мужа. Он смотрел на нее.

Он был в компании прелестной молоденькой незнакомой ей женщины.

Ондайн повернулась к Хардгрейву со сладкой улыбкой:

— Истинное удовольствие познакомиться с вами, лорд Хардгрейв.

Он щелкнул шпорами и наклонился, целуя ее руку. Но вдруг Карл, то ли потому, что оценил неоправданный риск происходящего, то ли ему просто сделалось скучно, снова увлек Ондайн танцевать. Король кружился и вращал ее так быстро, с такой грацией и воодушевлением, а она смеялась и не могла остановиться и наконец взмолилась о пощаде, прося позволения выйти на балкон, чтобы подышать свежим воздухом. Король, не прекращая танцевать, подхватил на ходу королеву, а Ондайн вышла через открытые двери на балкон.

Она запыхалась от быстрого танца, от смеха и прислонилась к перилам балкона, переводя дыхание и подставляя разгоряченное лицо прохладному воздуху. На мгновение она закрыла глаза. Ах, как все прекрасно… Жизнь так хороша… так необыкновенно сладостна!

— …Раньше я о ней никогда не слышала!

Ондайн напряглась, поняв, что она здесь не одна. На скамье за решеткой, увитой розами, сидели две женщины, усердно обмахиваясь веерами… и сплетничая.

Ондайн насторожилась: одна из них была леди Анна. Ей отвечал властный голос женщины, говорившей с едва заметным французским акцентом. Прищурившись и старательно всмотревшись через решетку, Ондайн поняла, что вторая — любовница короля, Луиза. Ондайн не потребовалось много времени, чтобы понять, что предметом их болтовни является она сама.

— Хм! — хмыкнула леди Анна почти вульгарно, очевидно, не стесняясь в обществе Луизы и не подозревая о присутствии Ондайн. — Говорю вам, она не настоящая леди! Кроме того, он поклялся никогда больше не жениться… после этого фиаско с Женевьевой. Ах, что за дурак! Он любит меня, просто обожает! Но боится мне навредить, если женится. Глупец! Так что мне придется довольствоваться ролью его возлюбленной до тех пор… пока эта мерзкая маленькая тварь не сыграет до конца своей!

— Маленькая мерзкая тварь? — сладко повторила Луиза, но Ондайн послышалась в ее голосе скрытая угроза. — А по-моему, она совершенно очаровательна.

— Смазливенькая простушка! Не больше! Уверяю вас… Луиза низко и гортанно засмеялась и враждебно заметила:

— Совсем не такая простушка, как вам кажется! Король очень ею увлекся, как вы заметили.

— Ах, эти мужчины всегда слетаются на что-нибудь новенькое! Потерпите и увидите, моя дорогая, что она довольно скоро ему наскучит!

— Может быть, да. Может, и нет. Возможно, лорд Четхэм сам безумно влюблен в нее.

— Его любовь, уверяю вас, Луиза, принадлежит мне.

— А любовь короля — мне, не так ли? Хотя он одаривает ею и других, как вам наверняка известно. Но, как однажды сказала о Карле Барбара Кастелмэйн, он владеет в совершенстве искусством любви. — Слова Луизы прозвучали почти самодовольно.

— Да, я знала Карла! Но Четхэм превосходит даже его, если говорить о чисто мужских способностях!

Затем они начали со смехом перемывать кости всем подряд: друзьям, врагам, соперницам.

Ондайн чувствовала, как ее лицо горит от ярости и унижения. Все ее прекрасное впечатление от вечера разбилось вдребезги. Уорик! Черт бы побрал его тысячу раз! Негодяй, мерзавец, подонок! Он притащил ее сюда, чтобы его любовницы обсуждали ее, оскорбляли своими невежественными замечаниями… самодовольно и победно смеялись над ней. Ох! Она хотела вернуться в бальный зал, захватить полную горсть его густых волос и выдрать их с корнем.

— Ах, вы скучаете по нему, леди Анна, не правда ли? — спросила Луиза ласково, но все еще слегка подсмеиваясь. — Женатый мужчина… Он должен проводить много времени с женой.

— Поверьте, Луиза, она не будет для меня преградой. — Голос Анны понизился почти до шепота. — Жена может в конце концов и исчезнуть. Она, конечно, не Женевьева, но никто ничего не знает заранее. И… — добавила она зловеще, — кажется, эта женщина пользуется исключительным успехом у короля. Так что, возможно, ей будет чем заняться здесь, при дворе.

Ондайн не выдержала и бурей ворвалась в зал с раскрасневшимся лицом.

Она направилась прямо к лорду Хардгрейву. Хардгрейв — заклятый враг ее дорогого мужа! Она одарила его очаровательной улыбкой и извинилась за прежнюю неловкость.

Его мускулистая рука тронула ее за плечи, а странные бледно-голубые глаза засветились от удовольствия.

— Ах! Леди Четхэм! Как долго это имя колокольчиками звучало в моих ушах… и вот теперь оно будоражит меня, как целый оркестр. Моя дорогая, пожалуйста, подарите мне возможность видеть вас чаще!

— Спасибо, милорд, за ваши чувства, облеченные столь изысканными словами.

— Леди, вы слишком хороши для чудовища Четхэма! Как жаль, что я не встретил вас раньше, увы! — Его руки касались ее плеч все откровеннее, а глаза все глубже забирались в вырез платья. — Настанет день — и я убью чудовище. Тогда… — продолжал он, наклонив голову и приблизив к ней лицо.

Она уже рада была избавиться от него, но не знала как.

— Ах, вот вы где, моя дорогая!

Король! Да благословит Бог короля Карла! И как она могла раньше его бояться? Он здесь, ее благородный спаситель.

— Вы позволите? — с вкрадчивой улыбкой спросил Карл Хардгрейва. — Эта леди обещала мне танец.

— Всегда и во всем рад тебе служить, Карл, — прорычал Хардгрейв.

— Смею надеяться, — бросил через плечо Карл, подхватил Ондайн и увлек ее на середину зала, где они закружились в такт музыке, каскадом лившейся с галереи. — Вы смеетесь, моя госпожа? Неужели я настолько плохо танцую?

— Вовсе нет! — радостно отозвалась Ондайн. — Я преклоняюсь перед вами, ваше величество!

— Я спас вас от нежелательного кавалера?

— Да, вы сделали именно это!

— Я действую быстро, как молния… плюс моя сверхъестественная интуиция. Да и вообще я так умен, так очарователен! — засмеялся Карл.

Ондайн закружилась вокруг своего партнера, откинув голову и смеясь столь откровенному самолюбованию.

В этот момент она снова увидела мужа. Он стоял у стены и пожирал ее глазами, полными ярости и страсти, напоминая норовистого жеребца, запертого в стойле. Но как он смеет так смотреть на нее, он, чьи мужские способности так горячо обсуждаются дамами!

Однако Уорик даже не увидел, как Ондайн, гордо подняв голову, ответила ему взглядом, полным холодного презрения. В этот момент он отвернулся, потому что на его грудь легла женская рука.

Рука Анны.

А когда он, опять обернувшись, рассмеялся так, что его громкий и низкий хохот пронесся через переполненный зал, Ондайн задрожала от душившей ее ненависти.

«Идиотка!» — сказала себе Ондайн. И она еще обращала на него внимание, была настолько глупа, чтобы полюбить такого человека!

Слова Анны, унизительные, доводящие до бешенства и ранящие до боли, оказались правдой. Она была для него игрушкой; он попользуется ею и выбросит…

Вдруг ей стало плохо. Уорик и Анна теперь стояли очень близко друг к другу и разговаривали с глазу на глаз; руки Анны, казалось, обнимали его повсюду. Уорик подхватил с серебряного подноса еще один кубок с ромовым пуншем и, предлагая Анне глоток, игриво улыбнулся. К ним присоединился Букингем; они смеялись, пили и выглядели самой шумной и спаянной компанией.

— Сэр, — обратилась Ондайн к Карлу, — могу я отдохнуть?

— И оставить его в когтях леди Анны? — прошептал Карл.

— Надеюсь, они скоро выцарапают друг другу глаза, — отозвалась Ондайн с нескрываемой ненавистью. — Сэр, у меня вдруг ужасно разболелась голова.

С искренней заботой король проводил ее в спальню. Девушка заметила идущего сзади Джека, готового встать на стражу около дверей! Карл любезно поцеловал на прощание ее руку и удалился. Она захлопнула за королем дверь и бросила Джеку:

— Спокойной ночи!

Обведя взглядом комнату, Ондайн посмотрела на кушетку, на которой прошлой ночью слал Уорик, и, подойдя к ней, поддала ногой, затем прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Сыпля проклятиями, она рассеянно бродила по комнате, пока взгляд ее не упал на белую шелковую ночную рубашку, по краям ворота и рукавов украшенную прекрасными брюггскими кружевами. Девушка сорвала с себя платье и бросила на пол в углу.

— Ох, будь он проклят!

Облачившись в белый шелк, Ондайн решила лечь в постель, чтобы поскорее забыться сном. Судьба так милостива к ней! Она спаслась от смерти на виселице, а теперь вот и король собственной персоной старается помочь и защитить ее. Почему же она поддается такому настроению?

Но так уж повелось испокон веков: человек неизбежно испытывает и горечь, и сладость жизни, познает и ее боль, и восторги. Сейчас она чувствовала лишь холод шелка на теле, разящее лезвие ревности, унижение и боль, которую невозможно было выразить словами.

— Уорик Четхэм, будь ты проклят! — выкрикнула Ондайн вполголоса. Она шагала по комнате, пытаясь совладать с собой, проклинала и неистовствовала, надеясь, что вскоре устанет, , что чувства в конце концов улягутся и она, измученная, найдет утешение во сне.

Ах, эта отвратительная чертовка!

Уорик смотрел в глаза леди Анне, задумчиво улыбался ее словам и совершенно их не слышал. Букингем вложил кубок ему в руку, и он машинально его осушил.

Он разговаривал, шутил, смеялся, а внутри все разрывалось от ревности и нестерпимой боли, которую невозможно было успокоить: Ондайн — в руках короля.

Теперь он думал только о ней. Он должен овладеть ею. Нет, нельзя…

Еще один кубок, ого! За глаза этой ведьмы цвета морской волны, за ее груди сирены, за походку, за изгибы ее тела…

Полегче, полегче, полегче…

Невозможно! Уже поздно. Он повесничал, смеялся, любезничал, танцевал и пил, и ничто не помогало.

Неожиданно Уорик оставил компанию. Решительными шага ми он вышел из зала и, сцепив зубы и сжав кулаки, направился к себе. Черт побери, он не может спать еще одну ночь, как спаниель, на кушетке!

Глава 13

Ондайн по-прежнему была занята тем, что прохаживалась по комнате и ругалась последними словами, которым научилась в лесу у бродяг. Неожиданно тяжелая деревянная дверь с оглушительным треском распахнулась. Кровь застыла у нее в жилах, а мускулы окаменели.

На пороге стоял Четхэм, она узнала его высокий силуэт.

Спокойно, элегантно, со всей грацией, присущей удачливому придворному обольстителю, он вошел в комнату, снял шляпу с пером и, держа ее на отлете, отвесил глубокий поклон с явной насмешкой, которая была удвоена мастерским исполнением.

Завершив поклон плавным движением, Уорик не торопясь закрыл дверь. Старые петли тоскливо заскрипели, вызвав у Ондайн приступ смертельного ужаса, хотя она успела уже приготовиться к худшему, заметив подозрительную насмешливость его поклона.

Уорик прислонился к двери, держа руки за спиной и глядя на Ондайн. Мерцали свечи. Темные углы комнаты казались таинственными от прихотливой игры пламени. Уорик молчал и только смотрел на нее; губы его изогнула дьявольская ухмылка, а во взгляде нельзя было отыскать и намека на теплоту или понимание. В пляшущем пламени свечей его глаза утеряли привычный каштановый цвет, а казались золотыми, как блестящая монета или, скорее, как глаза волка… Волка, который ночью крадучись загоняет в угол свою жертву. Прекрасный волк, безжалостный сильный ночной хищник, смертельно опасный.

В сердце Ондайн проник ужас, который тотчас перерос в сильнейший гнев. Как смеет он смотреть на нее такими глазами! И это после… после его поведения в бальном зале, где он смеялся, улыбался, танцевал с этой женщиной, обожаемой леди Анной, которая обращалась с ним так властно, что любому не составляло труда догадаться, насколько они близки. Да он просто олицетворение мужской наглости! Прийти сюда и так бесцеремонно вторгнуться на ее половину после того, как он явно увивался за этой шлюхой!

Да как он смеет!.. И все-таки она чувствовала, как что-то теплое наполняет ее тело и душу.. Да, он неотразим! Ни перо на шляпе, ни шнуровка, ни щегольской костюм не шли ни в какое сравнение с его подлинной мужественностью.

Да, она ненавидела его за то, что он так непринужденно разговаривал и смеялся с Анной, что та открыто домогалась его. Но ее ненависть исчезла бесследно в огненной буре чувств, взрывавшей самые глубокие тайники ее души. Что это такое, думала она с удивлением и почти в отчаянии, что так потрясает до основания все ее существо? Почему при взгляде на него ее сердце сладко замирает, руки и ноги начинают дрожать и все внутри плавится от нестерпимого жара возбуждения?.. Даже сейчас, когда он бесстыдно смотрит! Сейчас, когда она должна его ненавидеть… Когда самый воздух пропитан надвигающейся опасностью!

— Так, значит, вы уже здесь, — вымолвил наконец Уорик.

Он понимал, что разгорячен вином до предела, что чуть жив от ревности. Но никогда раньше он не испытывал таких чувств, как в эту минуту, такую страсть и такую… любовь.

Он сжал за спиной кулаки. Вино, которое он пил кубок за кубком, не притупило пронзительной боли. Это правда: он любил ее. Он влюбился. В эту ведьму, которую собирались вздернуть на виселице и которую он спас от веревки. Впрочем, как выяснилось впоследствии, она оказалась вовсе не ведьмой, а соблазнительной женщиной, умной, загадочной, прекрасной. Такой прекрасной при свете свечей. Одетой в белый шелк, ниспадавший к ее ногам изящными складками; шелк, который не скрывал округлостей ее груди и возбуждай в Уорике страстное желание прикоснуться к ней. А эти золотистые с красноватым отливом волосы, разбросанные по плечам, падающие на спину. Огненное солнце и пылающий рассвет, целое огненное море! А ее глаза, голубые, как море, море огня, пронзившие его так глубоко, что он больше не мог без них жить.

Любовь… Да, он влюбился. Он околдован этой морской девой, русалкой, богиней. Нет, он не должен любить ее! Его душа металась в страшных муках, не в силах побороть лихорадочной ярость и вожделения. И любви, которая привела его сюда. Боже, если бы эти холодные голубые глаза засверкали для него так же, как они сверкали для Карла, если бы эти губы прошептали ему слова, как одному из тех кавалеров, танцевавших с ней…

— А где же мне еще прикажете находиться, мой господин? — спросила Ондайн, решив говорить как можно равнодушнее и стараясь скрыть горечь в голосе и блеск в глазах, которые выдавали гнев, клокотавший внутри нее, как горящая лава.

Он приподнял бровь. Сатанинская улыбка по-прежнему играла на его губах, когда он прошел через комнату к камину и пошевелил железными щипцами горящие поленья.

— Судя по вашему поведению, дорогая жена, я решил, что вы находитесь где-нибудь в другом месте — очаровываете короля.

Уорик поставил щипцы на место и повернулся, продолжая улыбаться приятной и зловещей улыбкой.

— Я-то думал, что вы уже дожидаетесь своей очереди оказаться в королевской постели, как и прочие прекрасные, но очень меркантильные придворные особы.

Ондайн задохнулась от нанесенного оскорбления. Ее терпение лопнуло, и она схватила наугад первую попавшуюся вещь, чтобы бросить в него. К несчастью, под рукой не нашлось ничего более существенного, чем искусно вышитая подушка.

Этот снаряд пришелся ему прямо в лицо — к ее удивлению, граф не смог ее поймать. Она вскрикнула:

— Вы пьяны! Целый вечер вы обхаживали свою любовницу, леди Анну, накачались вином со своими высокородными друзьями, и после этого у вас хватает наглости врываться ко мне в спальню с нелепыми обвинениями! Вон отсюда! Возвращайтесь к своей драгоценной и обожаемой Анне и оставьте меня в покое!

Уорик бросил подушку на пол и, зацепив пальцами ремень на поясе, угрожающе шагнул к ней. Его лицо было мрачно, челюсти плотно сжаты, губы кривила недобрая усмешка, а в золотой сердцевине его глаз плясали отблески пламени.

— Пьян, моя леди… моя благочестивая, благородная, девственная жена! Да, возможно, и так! От одного только вида некоей замужней дамы… такой целомудренной и чистой в присутствии мужа… которая липнет к королю, как пчела к меду…

— Я липну к королю?! Как… — Ондайн не договорила. Голос Уорика оглушил ее:

— Да! Увиваетесь вокруг и липнете к его величеству, смеетесь, улыбаетесь своими соблазнительными вишнево-красными губками и разве только не кладет., свои обольстительные белые груди его величеству в руки.

— Ах! Вы лжец! Пьяный развратник! Вы даже не можете придумать что-нибудь получше бесстыдной манеры, с какой соблазняют вас ваши вульгарные шлюхи, и поэтому ожидаете такого же поведения и от других женщин! Прекрасно, вот и отправляйтесь к ним, мой уважаемый лорд Четхэм! Уходите…

— И оставить вас продолжать ваши шашни с королем?

— Да вы с ума сошли!

— Возможно, — сказал он покорно. — Да-да, вполне возможно! Потерял голову от маленькой воровки-беспризорницы, на которой женился. Неблагодарная, решила дурачить меня… С кем?! Не просто с королем, но с человеком, которого я зову своим лучшим другом. Ондайн…

Уорик отошел от камина и приблизился к ней. Его пальцы впились ей в плечи. Ондайн не отстранилась, а смотрела прямо ему в лицо. Ее глаза оживлялись пламенем свечей и то и дело вспыхивающей в них ненавистью.

— Уберите руки! — произнесла она отчетливо и жестко.

— Почему же, миледи? Неужели мужу должно быть отказано в том, что с такой легкостью дается кому-то другому? Интересно, чего вы добиваетесь? Нелли обхаживает короля за деньги и титул; Луиза заинтересована в драгоценностях и землях. Барбара Вильер превозносит короля за то, что он одарен волшебным талантом побить… Или в вашей прекрасной головке скрыты такие глубины, которые я даже не могу себе вообразить? Неужели вы добиваетесь его из страсти?

Граф слегка дотронулся до ее щеки. Он говорил с легкой хрипотцой, и его слова были так нежны; они убаюкивали, трогали, просачивались в самую душу… Но нет, она не настолько глупа, чтобы снова поддаться его гипнозу!

— Ублюдок! — прошипела Ондайн. Ее тонкие пальцы сжались в кулак, и она ударила его в грудь со всей силы. — Вон! Я презираю тебя!

Похоже, Уорик не замечал ни ее слов, ни ее ударов. Она еще раз сердито ударила его, вывернулась, подбежала к двери и распахнула ее:

— Вон, мой дорогой муж! Вы пьяны, и ваше присутствие оскорбительно! Оставьте меня в покое!

Граф подошел к ней и молча схватил ее за руки. Ондайн испуганно вскрикнула, когда Уорик с шумом захлопнул ногой дверь и задвинул щеколду.

— Что вам еще от меня нужно?! — закричала она.

— Кое-что обсудить со своей женой! — сказал граф спокойно и негромко, но с таким выражением, что она вдруг задрожала. Конечно, он пьян, но его рассудок оставался ясным и трезвым.

— Мне нечего обсуждать с пьяным негодяем, который волочится за отвратительными шлюхами! — огрызнулась Ондайн, пытаясь защититься. Он посмотрел на нее с такой насмешкой, что она поневоле вспомнила, чего стоят се нервные выкрики по сравнению с его стальной силой.

— А мне кажется, что к шлюхам, о которых идет речь, вы по праву можете отнести и себя.

— Убирайтесь! — взвилась Ондайн, и на этот раз у нее под рукой оказался превосходный увесистый кувшин с водой. Гнев придал ей силы, и она метнула его прямо в ненавистную и вызывающе красивую голову.

Реакция не подвела Уорика: он наклонил голову и избежал страшного удара. Кувшин разбился о дверь, окатив графа холодной водой. Он помедлил, приходя в себя, затем издал что-то наподобие звериного рычания и бросился к ней со стремительностью волка, настигшего наконец свою жертву.

— Нет! — завизжала Ондайн, отпрянув в сторону. Раздался сухой треск разрывающейся материи, и Уорик в ту же секунду понял, что держит в руках не свою жену, а часть ее одеяния. Ондайн избежала нападения мужа, — но за это лишилась половины ночной рубашки. В отчаянии она забилась в дальний угол кровати, надеясь, что этот хрупкий барьер между ними позволит ей выиграть время перед следующим нападением. Она подтянула пышную юбку, прикрыв ею обнажившуюся грудь.

Граф присел на край кровати, его глаза превратились в черные узкие щелки с горевшим в них огнем.

— Теперь-то я узнаю, о чем вы шептались с королем!

— Нет! Вы не имеете права…

— У меня на вас есть все права!

— Я ничего не скажу вам! Даже когда… — Ондайн запнулась, испугавшись, что может выдать себя. Она никогда не признается, что его жену обвиняют в предательстве. Никогда! И никогда — избави Боже! — не полюбит человека, который спит с кем попало!

Кроме того, она для него всего лишь простолюдинка, воровка, браконьерша, которую он спас от виселицы. Все кончено! Ондайн засмеялась.

— Карл, — сказала она с достоинством, — король. Что я сказала ему и чем мы г ним занимались, милорд Четхэм, вас не касается!

— Ах! Так, значит, вы позволяли ему прикасаться к себе. Вы его поощряли? — Уорик быстро поднялся на ноги, но голос его оставался спокойным и ласковым. — Вы улыбались ему, моя любовь, чтобы вызвать его дружбу и доверие? Или потому, что вам нравится ощущать его прикосновения на своем теле?

Он говорил так, как если бы они невинно болтали, но Ондайн отступала назад, пытаясь прикрыться остатками одежды. «Не смейся над ним, и он оставит тебя в покое!» — шептал внутренний голос, но она не могла ему повиноваться. В ней кипела непреодолимая ярость, которая жаждала выхода.

— Король очарователен и любезен во всем, что делает! — крикнула она.

— А я нет?

— А вы надменный, наглый грубиян!

— Ах вот как?!

Ондайн отступала назад, пока не уперлась в стену; дальше идти было некуда, когда он схватил ее за плечи.

На какой-то момент ее охватила паника; затем она подняла голову, се глаза гневно горели.

— Дорогой сэр, не трогайте меня. У вас грязные, руки, потому что вы их слишком часто распускаете с кем только не придется!

— Что? — Совершенно неожиданно граф засмеялся и отпустил ее. Но освобождение оказалось обманчивым. В следующий миг он сбил се с ног, так что она откинулась на постель, которую только что считала своим последним оплотом. Ошеломленная падением, Ондайн вновь попыталась натянуть на себя остатки своего наряда, но через секунду уже была лишена возможности двигаться — Уорик бросился на нее сверху и как будто пригвоздил коленями ее ноги, а твердыми как сталь пальцами — поднятые кверху руки.

— Прошу прощения! — вежливо извинился он. — Как вы считаете, достаточно ли я распустил руки?

Ее мысли путались, освободиться было невозможно. Она вдыхала чистый и неповторимый запах кожи графа, каждое се движение встречало решительный отпор его напряженного тела.

Вдруг Уорик оторвал от нес одну руку, поднял ее и поднес к глазам, вытянув смуглые длинные, сужающиеся к концу пальцы.

— Что вы имеете против моей руки, графиня?

Он снова внимательно осмотрел руку, этот объект спора, которая на этот раз уже лежала на ее обнаженной груди. Ондайн тоже смотрела на его пальцы, такие темные на фоне ее кожи, и чувствовала их прикосновение, такое легкое и нежное, но отдававшееся во всем ее теле. Она лежала как зачарованная, не дыша, прислушиваясь к глухим ударам своего сердца.

— Да! — крикнула она неожиданно, так что Четхэм даже опешил. — Я видела, где эта рука провела весь вечер! Так что верните ее туда, где она и была!

Ее собственные слова подогрели ее гнев, и она стала вырываться с новой силой, так что наконец ей это удалось.

— Ведьма! — крикнул граф.

Ондайн пришла в такую неописуемую ярость, что ринулась в атаку, сжав кулаки и колотя ими по его груди.

— Как вы посмели! Мерзавец, негодяй! — кричала она громко и визгливо, как торговка на базаре, но у нее не было времени, чтобы думать о своих манерах. — Вы привезли меня во дворец, где ваша любовница спокойно рассуждает о ваших потрясающих мужских достоинствах, прилюдно вешается вам на шею, обращается с вами как с личным имуществом и смеется мне в лицо! И вы смеете…

Она вдруг опомнилась и, к ужасу своему, обнаружила, что сидит верхом на Уорике, более того, остатки когда-то прекрасного одеяния окончательно утрачены. Ноги выше колен обнажены, и только маленький кусочек ткани на одном плече отдаленно напоминает, что оно когда-то было прикрыто. Да она почти целиком раздета!

Ондайн больше не могла сопротивляться, потому что граф крепко держал ее запястья. И его глаза, огненные глаза демона, смотрели на нее с удовольствием… В них было даже что-то большее, что отдавалось в девушке пульсацией сердца, приливом ярости и напряжением, которое распространялось по всему ее телу.

— Нет! — вскрикнула она снова, пытаясь вырваться и подняться на ноги, но Уорик обнял ее за талию и снова бросил на постель.

Теперь она уже не старалась побольнее ударить его, а извивалась как безумная, придавленная его весом и силой.

— Оставьте меня… сию же минуту!

— Э нет! Нет! Нам надо поговорить, моя любовь! Насколько я понял, вы так сильно раздражены потому, что Анна сочла возможным обсуждать мои… мужские достоинства?

— Пустите! Мне глубоко безразличны ваши… мужские достоинства!

— Ах, наверное, потому, что вы предпочитаете королевские?

— Нет! Только отпустите…

Он наклонился над ней и, хотя Ондайн отчаянно вертела головой, нашел ее губы. Его пальцы ласкали ее щеки, подбородок, а язык проникал в глубь ее рта с настойчивостью, которая сводила на нет все ее усилия. На нее как будто хлынул теплый поток чувства, которое было слаще и крепче самого изысканного вина. И еще… еще ей казалось, будто она путешествует в прекрасной, не отмеченной на карте стране, похожей на рай, в которой она могла бы заблудиться, если бы он не был ее проводником.

Она забыла, что должна сопротивляться, и лежала неподвижно, наслаждаясь вкусом его поцелуя, движениями его языка, который погружался все глубже со страстью и силой.

Уорик приподнялся, но она не могла ни двигаться, ни думать, ни сопротивляться. В его глазах не осталось и тени усмешки. Пальцы касались ее щек, шеи, скользили по груди. Он снова наклонился и взял в рот ее сосок, вызывая сильными движениями языка столь сладостное ощущение, что она закричала. Ее тело содрогалось в конвульсиях, а кончик его языка снова и снова касался кончиков ее грудей, согревая их влажной теплотой. Ей казалось, что по всему ее телу разбегаются ручейки пламени.

Он слегка прикусил ее сосок и нежно перекатывал его между зубами, продолжая гладить рукой ее тело. Его голос, хриплый, грудной, мужественный, обволакивал и задевал самые чувствительные струны се души.

— Ах, графиня, наверное, я так бы никогда и не понял, что за райское наслаждение увел из-под носа палача. Какая красота… — Он касался губами ее живота, и жаркий шепот побеждал сопротивление ее плоти. — Если уж сравнивать женские достоинства, то ваши я бы назвал несравненными…

Еще один поцелуй. Его пальцы путались в ее волосах, и каждое новое ощущение приносило блаженство и убеждение, что оно стоит того, чтобы умереть; это было похоже на звучную песню, балладу, повествующую о великой страсти… Неожиданно Ондайн встрепенулась. В ее сознании всплыли слова Уорика: «Если уж сравнивать…»

О Боже! Он сравнивал ее с этой змееподобной Анной и Бог знает с кем еще!

— Ах так! — завопила она, вцепляясь ему в волосы и нанося коленкой ощутимый удар по пресловутым мужским достоинствам Застигнутый врасплох, граф взвыл от боли… и она оказалась на свободе. — Вы! Вы, мой дорогой лорд Четхэм, самый настоящий вонючий стручок! Вы поклялись мне! Вы…

— Кто я? — переспросил он, трясясь от бешенства. — В чем это я вам поклялся? Может быть, приплетете сюда же и клятву в преданности королю, которую вы слишком усердно выполняете?

— Ох, довольно этой болтовни о короле! Вы…

Он слез с кровати и подошел к ней вплотную. Она боялась встретиться с ним глазами. Теперь ее не спасут ни гнев, ни мольбы, подумала она.

— Уорик! Ваше настроение…

— Ужасно. Точно в таком же состоянии и мое… достоинство, потревоженное вашим далеко не нежным прикосновением! Но мы можем помочь делу, правда?

— Уорик…

Она отступила к стене, где он и настиг ее. Она приготовилась к яростной атаке. Первый бешеный поцелуй оставил на ее губах синюю отметину… Но нет, он не мог с ней грубо обращаться. Даже сквозь страх и отчаяние она понимала, что он взывает к ее ответному желанию. К ее любви. Ее снова захватило живое и вибрирующее чувство, сладкое, как нектар, и одновременно возбуждающее жажду…

Она не знала, когда это началось, когда ее губы стали искать его прикосновений. Ей снова показалось, как будто легкий ток пульсирует внутри нее, как будто неведомая ей сила управляет ее сердцем и рассудком. Она откинула голову и обняла его за шею, когда он поднял ее на руки и отнес на постель. Между ними не было слов, только твердая решимость в его глазах и удивленная покорность — в ее.

Ондайн подумала, что вот сейчас он упадет в ее объятия; но Уорик снял плащ и присел на кровать у ее ног.

Он взял в руки ее изящные ступни, затем погладил сгиб коленей и покрыл жаркими поцелуями пальцы, вызывая в ней неведомое странное щекочущее наслаждение.

Его сводящие с ума прикосновения не прекращались ни на секунду… Он касался ее пальцами, вездесущим языком… Она лежала как зачарованная, наслаждаясь каждым новым ощущением.

Его пальцы и поцелуи отыскивали самые потайные и нежные места на ее теле.

Вздохи и шепот… Она должна должна бежать от его ласк, которые ослепляли, будили чувственность, как будто наполняли её тело горячим медовым эликсиром. Но она так устала сопротивляться… Она хотела прильнуть к нему и следовать за ним по дороге страсти, где за каждым поворотом их ожидали неожиданные открытия. Она уже не понимала, где она и кто она, что это за существо, которое стонало и извивалось от страсти. Она не знала этой женщины, которая перебирала его волосы, жадно подставляла губы для поцелуев, искала утонченного наслаждения языком, Который погружался глубже и глубже…

Вдруг она осталась одна. Холод и одиночество. Он ушел. Удивленная, она открыла глаза. Нет, он здесь. Он смотрел на нее, лицо его дышало страстью и нетерпением. В этот момент она с поразительной ясностью осознала, что любит его и хочет, хочет… этого.

Сначала она почувствовала кончики его пальцев, поглаживавшие се бедра. Инстинкт повелевал ей защищаться, но он даже не заметил этого сопротивления, которое она раньше принимала за проявление высокой морали. Его прикосновения, его тепло возвратили ее в ту таинственную страну, где она могла утолить неистовый голод, бушевавший внутри ее существа…

Никто другой не принес бы ей столько наслаждения, но все равно ей не удалось сдержать сдавленный крик, сорвавшийся с ее губ, когда он вонзился в нее, как нож, режущий и рвущий. Ондайн слышала изумленное проклятие, и боль и гнев захлестнули ее. Из глаз у нее брызнули слезы: неужели он всерьез думал, что она могла зайти так далеко в отношениях с королем или с кем угодно до свадьбы?! Она что-то беспомощно бормотала и упиралась ладонью ему в грудь, отчаянно пытаясь освободиться. Сквозь постепенно угасавшую боль она слышала, как Уорик что-то говорит ей, нежно и ласково, тихо шепчет слова мягким и чуть хриплым голосом, успокаивает, убаюкивает…

Ей больше не приходило в голову, что граф был всего-навсего опытным любовником и просто хорошо знал свое дело…

Теперь он стал частью ее самой, как будто входил в каждую клеточку ее тела. Он подстегивал ее ласковым шепотом, нежно гладя ее ягодицы и груди, вовлекал в неведомый, но прекрасный танец… Его плечи, блеск и расплавленное огнем желания золото глаз… Он был прекрасен, строен, мускулист и казался ей верхом совершенства…

Ах, никогда, никогда она не думала, что на земле можно испытывать такое» блаженство!

Прошло довольно много времени, прежде чем Ондайн освободилась от волшебных ощущений, а когда она наконец пришла в себя, то не смела взглянуть ему в лицо от стыда. Она не могла поверить, что поддалась страсти и по своей воле упала в его объятия, в которых так недавно нежилась другая и, вероятнее всего. вскоре будет нежиться снова.

Не говоря ни слова, Ондайн зарылась лицом в подушку. Похоже, что и Уорику сказать было нечего. Сквозь паутину волос она видела, как он встал, прекрасный и соблазнительный, и потушил свечи, а потом осторожно лег рядом, стараясь не касаться ее.

Время шло. Юная графиня лежала, окаменев от напряжения. «Который час?» — подумала она и осмелилась чуть-чуть приподняться, прикрываясь мантией волос. Он спит?

Нет, Уорик не спал, а, забросив руки за голову, в глубокой задумчивости смотрел в потолок. В темноте она не видела выражения его глаз, но ей показалось, что на его губах играла легкая ухмылка.

Он пошевелился. Ондайн быстро положила голову на подушку и, закрыв глаза, притворилась спящей.

Уорик приподнялся на локте и бережно убрал волосы с ее лица. Интересно, поверил ли он, что она спит?

Ондайн почувствовала, как он заботливо подоткнул под нее одеяло, а потом снова лег рядом. И хотя она не могла проверить, но знала почти наверняка, что он принял излюбленную позу — уставился в потолок — и что его глаза скрывают тайну, а челюсти, должно быть, крепко сжаты и напряжены… Почему?

Ей до смерти хотелось знать, ей хотелось прикоснуться к нему, но она не должна была обнаруживать свои чувства и давать любви больше, чем рассчитывала получить обратно.

«У тебя хватает и своих собственных проблем, которые нужно решать», — напомнила она себе сердито. Усилием воли Ондайн воскресила в памяти все оскорбительные слова, которые он говорил ей, и вспомнила, что она для него всего лишь простушка, которую он спас в личных интересах. Ну ничего! Скоро она сбежит от него и докажет свою невиновность перед законом, вернет наследственные права.

Уговоры не помогали; ничто уже не могло сдержать ее чувства, заставить замолчать сердце. Она изменилась — он изменил се. Она никогда не забудет, что потеряла девственность на этой постели, что он похитил ее с неистовством и нежностью, с насмешкой, суровостью и… страстью.

И она не могла не думать об Анне, осыпая ее яростными проклятиями. Похоже, эта леди имела довольно серьезные намерения, но, если она еще раз посмеет обсуждать мужские достоинства Уорика, Ондайн найдет способ оборвать ее болтовню.

«Теперь я его жена! — подумала она и с горечью добавила: — Его „висельная“ невеста…»

Глава 14

Когда Ондайн проснулась, солнечный свет заливал комнату и теплые лучи падали через оконное стекло прямо на се постель. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули на нее, полусонную, и она счастливо и довольно улыбнулась. Уорик! Ах, мысли о нем, о его прикосновениях — первое, что пришло ей в голову при пробуждении!

По его рядом не было. Ондайн стряхнула с себя остатки сна, обвела глазами комнату и увидела графа.

Он стоял у окна, полностью одетый: на ногах — ботинки с пряжками, на голове — шляпа с пером. Одну ногу он поставил на выступ стены, заткнул большие пальцы за пояс и выглядел особенно мрачным в пронзительно ярком свете дня.

При взгляде на него у Ондайн сжалось сердце; она вспомнила его привычную насмешливость и почувствовала необъяснимую тревогу. Улыбка исчезла с се лица, и бедняжка натянула на себя одеяло, как только он повернулся к ней.

— Уорик…

Граф приподнял шляпу и низко поклонился. На этот раз в нем не было заметно иронии, но было что-то намного худшее: предельная сдержанность, леденящая душу отчужденность.

— Моя госпожа, я должен извиниться за свое ужасное грубое поведение накануне вечером. Боюсь, я напился и вытворял здесь невесть что. Прошу меня простить.

Ондайн посмотрела на него невидящим взглядом, не веря своим ушам, затем завернулась в одеяло и повернулась к нему спиной, стараясь справиться с разрывавшей ее сердце болью.

— Пожалуйста, только теперь уходите.

Уорик не двигался. Подумав, он подошел к ней и погладил ее по спине.

— Я не знал… э-э-э… не думал, что… Она повернулась и посмотрела на него:

— Не знали чего?

Он издал звук, похожий на проклятие.

— Ради всего святого, девочка, я взял тебя с виселицы!

— И что же? — спросила она нетерпеливо, чувствуя, как растет ее негодование. Она догадывалась, каков будет ответ.

— Я думал, что имею дело с опытной женщиной, а вовсе не с невинной девицей.

— Что? Ах ты!.. — Совсем забыв, что полностью раздета и одеяло — ее единственное укрытие, Ондайн вскочила с постели и изо всех сил бросила в Уорика подушку.

Он без труда поймал ее и покачал головой:

— Но ты же вышла из Ньюгейта…

— Из Ньюгейта! Да, да, мой лорд Четхэм! Я вышла из Ньюгейта. И вы предположили, что все несчастные, которых сажают в это ужасное место, непременно становятся шлюхами, уж коль скоро их осудили за долги или попрошайничество…

— И лгуньями, конокрадками и шантажистками! Простите меня, графиня, за то, что сделано на нетрезвую голову; если бы я знал, что вы принадлежите к величайшим девственницам Ньюгейта, то я никогда бы не посмел посягнуть на вашу честь. И кроме того, графиня, все это случилось из-за короля, знаете ли. Вы кокетничали, смеялись и обольщали его как женщина, хорошо владеющая этим искусством.

Ондайн натянула на себя одеяло и потупилась: — Уходите!

Он еще раз низко поклонился. Как она ненавидела его за едкий сарказм, сквозивший в его словах и жестах!

— Я уже признал, мадам, свое поведение отвратительным. Постараюсь исправиться в будущем.

Он повернулся и зашагал к двери, но остановился на пороге:

— У меня есть еще кое-какие дела с королем на сегодня и на завтра, но оставаться здесь дольше, чем требуется, мне бы не хотелось. Будьте готовы к отъезду, поскольку я намерен сократить наше пребывание во дворце до минимума.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Ондайн смотрела ему вслед, все еще не веря в происходящее. Слезы жгли глаза, и она вытирала их пальцами. Нет, ей никогда, никогда не понять его! Даже через тысячу лет…

Ондайн зарылась головой в подушку, подавляя рыдания. Глупая, как она могла забыть?! Забыть о его репутации придворного развратника, для которого все женщины на одно лицо!

Наконец она оторвалась от подушки.

— Подонок! Негодяй! — прошипела она, в отчаянии закрывая лицо руками. И она еще думала о нем…

Ондайн встала с постели и, дрожа от негодования, подошла к кувшину и небрежно брызнула холодной водой себе в лицо.

Король предполагал, что она уйдет от Уорика. Да, она, без сомнения, уйдет! Ньюгейтская шлюха, как бы не так! Она герцогиня со всеми правами, и рано или поздно она докажет это. Он еще будет целовать землю у нее под ногами!

Она вдруг одумалась. Нет. Не сейчас. Он спас ей жизнь, заключив с ней какую-то дьявольскую сделку, смысл которой ей до сих пор непонятен. Она его должница. И она оплатит свой долг, но когда он будет оплачен сполна, унесется быстрее ветра.

Уорик провел целый день на половине короля, слушая, как советники пугают Карла властью папы, все еще сохраняющей силу в Англии. Лицо короля было печально, поскольку ему приходилось выступать против своего собственного брата, Джеймса, наследника короны.

Карл презирал любую нетерпимость; сам он в душе тяготел к католикам, но боязнь потерять корону заставляла его держаться всегда настороженно. Когда-то его дед со стороны матери, великий Генрих IV, верно изрек: «Париж стоит мессы», поэтому Карл должен был изображать протестантского короля, чтобы королем оставаться.

— Давайте закончим эти бесконечные обсуждения! — устало сказал Карл. — У нас на очереди более важные вопросы!

И королевское внимание обратилось к финансам, еще одному вопросу, вызвавшему бесконечную дискуссию, поскольку государственная казна почти всегда испытывала недостаток финансовых поступлений.

Уорик не вникал в суть происходившего вокруг него. Он слушал с внимательным видом, но слышал не больше, чем мраморная статуя. Раскаяние, стыд, вожделение и страсть полностью поглотили его, и он боялся, что никогда не распутает этого узла. Теперь Ондайн волновала его еще больше; воспоминания о ее запахе, голосе, прикосновениях, хранившиеся в его памяти, начали ему казаться реальностью, настолько очевидной реальностью, что он как будто наяву видел ее, любовался ее красотой…

Он грубо овладев ею. Своей женой. Нищей оборванкой, которую он подобрал на улице. А ведь он поклялся защищать эту женщину и никогда не дотрагиваться до нее пальцем. Защищать! Господи Боже, от кого? Или он сошел с ума? От кого он собрался ее защищать? Хардгрейв был при дворе, так же как и леди Анна. Да и как могла Анна шептать что-то Ондайн ночью, в поместье Четхэмов? Или Хардгрейв?

Конечно, Хардгрейв сосед, а в поместье Четхэмов множество потайных комнат и фальшивых дверей. Но сторожевые собаки не пустили бы чужого даже в переднюю, не говоря уж о том, что Уорик не мог представить Хардгрейва с его неповоротливостью крадущимся в темноте через залы, чтобы прошептать что-то его жене!

В голове гудело. Ондайн была чиста, как снег. Он причинил ей зло, испортил жизнь. Но разве будет лучше, если он освободит ее от той роли, которую заставил играть?

Может ли он освободить ее? Вряд ли…

Черт подери! Никогда еще страсть не проникала в него так глубоко, чтобы владеть всеми его мыслями, замутить рассудок и управлять поступками! А эта зависть, эта ревность, это чувство собственника. Ондайн превратилась в его болезнь. Она проникла в его сердце и душу и как будто разрывала изнутри. Он желал никогда больше не видеть ее лица, никогда не страдать от ее чар.

«Думай, ты мужчина! — приказал он себе. — Теперь самое время выследить и поймать убийцу!» Анна ревновала и вела себя как дикая разъяренная кошка: то ластилась, то набрасывалась, то угрожала, то умоляла. Хардгрейв держал Уорика на расстоянии и одновременно следил за Ондайн голодными глазами. И что же он сделал? Все, чего он достиг, — это ночь наслаждения со своей женой и его плен… его собственный плен! Что ему теперь делать? Овладеть ею снова…

Но повторение невозможно. Он не насильник, не соблазнитель невинных. Он не должен касаться ее, хотя он и любил ее. Она не подозревала ни о его плане, ни о данной им клятве, которую он хранил в сердце. Она должна была стать приманкой для убийцы в обмен за свою жизнь и свободу.

Впереди еще две ночи мучений.

Нет, это мучение бесконечно. В Четхэме. она все равно будет рядом.

Но здесь у него нет даже отдельной комнаты, а пойти к ней снова было бы не слишком любезно.

Прошло еще два дня. Два дня он вынужден был смотреть, как она смеется и очаровывает всех вокруг. Два дня встречал он холодность ее взгляда, когда она случайно смотрела в его сторону. Два дня Анна следила за ней с пристальным и враждебным вниманием, а Хардгрейв провожал похотливым взглядом.

В один из этих дней Уорик, повинуясь неожиданно пришедшей ему мысли, объявил при дворе о своем ожидаемом наследнике. Карл и Екатерина казались испуганными.

Анна с ненавистью сощурила свои кошачьи глаза.

Хардгрейв с еще большим вниманием стал следить за Ондайн.

Ну а Ондайн смотрела на него так, что не оставалось сомнений: будь у нее в руках меч, она с радостью воспользовалась бы им, чтобы обезглавить этого наглеца.

Но ничего особенного не случилось, разве что терпение графа все более истощалось, пока он пытался заснуть на кушетке и не думать о том, что Ондайн спит рядом, за дверью, и что под ночной рубашкой вздымается теплое и соблазнительное тело, созданное для наслаждения, и что эта страстная и прекрасная женщина проникла в его сердце гораздо глубже, чем он мог себе представить…

На третий день перед рассветом они уехали. Уорик сидел наверху вместе с Джеком; Ондайн была одна в карете.

Они прибыли в Четхэм, но здесь жизнь показалась Уорику еще несноснее. Он не мог оставить жену на ночь, памятуя о зловещем шепоте, который она слышала в поздний час.

Ондайн была настолько же холодна, насколько послушна и вежлива. Она ходила мимо него, шумя юбками, распространяя запах духов, высоко подняв подбородок и загадочно поблескивая глазами, говорила с ним так, будто они были едва знакомы, и держала дистанцию. Она смеялась и болтала лишь с Юстином и Клинтоном.

Матильда души в ней не чаяла.

Уорик все больше мрачнел, замыкался, нервничал и казался холодным, как льдина… льдина, внутри которой скрыт огонь. Он не мог разбить ее чары и чувствовал, как внутри него что-то закипает. И это было опасно, так опасно…

От Юстина Ондайн узнала, что Анна — ревнивая красотка, хоть она и обзаводилась любовниками, как любая другая женщина обзаводится платьями для своего гардероба. Анна была уверена: после смерти Женевьевы и ухода из жизни собственного мужа она женит на себе Уорика. Но Юстин утверждал со смехом, что даже если бы Уорик не впал в гнев, а потом и в странную задумчивость после смерти жены, то все равно не женился бы на Анне.

Они пробыли в Четхэме уже с неделю. Ондайн имела обыкновение прогуливаться за разговором с Юстином к конюшне. Ей не разрешалось ездить верхом, но она получала удовольствие от того, что просто смотрела на лошадей, когда они бегали в полях или стояли в стойлах. Джек, она знала, всегда находился неподалеку, но не настолько близко, чтобы расслышать слова, так что она, не стесняясь, забрасывала Юстина вопросами, на которые он, казалось, был не прочь отвечать.

— Вы познакомились с моим братом незадолго перед свадьбой, правда? — спросил Юстин, поблескивая глазами.

— Да, — призналась Ондайн, но больше ничего не сказала, а с победной улыбкой положила свою руку на его. — Так что сами видите, дорогой брат, как я нуждаюсь в вашей помощи, чтобы лучше понять моего лорда Четхэма.

Это была чистая правда: она страстно желала понять этого человека и смысл той роли, которую он ей отвел в этом доме, а затем исчезнуть!

— Ах, дорогая сестра, не смущайте меня! — воскликнул Юстин с улыбкой. — Жена моего брата пробудила чувства и в моей душе, и я не каменный.

— В отличие от него, — невольно вырвалось у Ондайн.

— Ага! — смеясь, заметил Юстин. — Значит, это путешествие ко двору рассорило вас. Без сомнения, из-за Анны.

У нее не было желания входить во все подробности и объяснять Юстину странности ее брака, которые тот и так, очевидно, с удивлением отмечал. Она пошла вперед, чтобы сорвать цветки дикого вереска, а затем обернулась к своему любезному деверю.

— Расскажите мне побольше об Анне.

Юстин рассмеялся, взял ее под руку, давая понять, что хочет продолжить прогулку.

— Анна — коварная лисица, ни больше ни меньше. Среди се многочисленных любовников был и король. Исходя из одного только этого, могу вас уверить, что мой брат никогда не думал о ней иначе, как об одном из развлечений. Чудовища Четхэмов время от времени именно такие, моя леди… Они играют где и с кем хотят, но когда выбирают подругу, то делают это с величайшей осторожностью и готовы пожертвовать жизнью за честь и добродетель своей подруги. Разве можно представить на этом месте леди Анну?

Ондайн не ответила. Ведь Уорик взял ее с виселицы и, как оказалось, предполагал, что она уже потеряла и честь, и добродетель.

Она приветливо улыбнулась Юстину, радуясь его светлому взгляду и смеху, приятной учтивости его обхождения, по сравнению с которым отстраненное обращение Уорика казалось вымученной необходимостью.

— Скажите, Юстин, вы, наверное, много знаете о фамильных чудовищах, коль скоро сами принадлежите к роду Четхэмов?

— Я? Чудовище? Нет, леди, никогда! Второй ребенок не получает ни титула, ни земли, но зато и не обязан идти по жизни с таким клеймом! — рассмеялся Юстин.

Ондайн рассмеялась вместе с ним, но вдруг почувствовала тревогу. Вполне вероятно, что Юстин участвует в той же опасной интриге, что и Уорик, только со всем присущим ему очарованием. Не ненавидел ли он брата за право первородства? Не завидовал ли его титулу и богатству?

В этот момент облако закрыло солнце, как будто нарочно усиливая ее сомнения. Ах, здесь царило какое-то безумие! И этот ее муж — наверняка это сам дьявол, принявший облик чудовища! — доводивший ее до бешеной ревности только затем, чтобы в следующий момент обдать холодом равнодушия. В этом не было никакого смысла.

— Ах! Кстати, о чудовищах, любезная сестра! Одно из них там, куда мы направляемся, рядом с Клинтоном и Драконом!

Юстин схватил ее за руку и заторопился. Раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, она вошла на конюшенный двор и сразу почувствовала на себе подозрительный взгляд Уорика. Она хорошо помнила, что от ревности он быстро доходит до точки кипения и его терпение может неожиданно лопнуть.

Клинтон посматривал на всех с безопасного расстояния и сердечно улыбался. Уорик не успел ничего сказать, поскольку Юстин пошел вперед и, потрогав теплую морду Дракона, спросил:

— Кстати, брат, ты видел его жеребенка? Готов спорить, что сын очень скоро перегонит отца!

Уорик засмеялся и, казалось, на какое-то время совсем забыл об Ондайн.

— Что? Ты говоришь так, потому что жеребенок твой, Юстин! Держу пари! Пройдет много лет, прежде чем этот отпрыск сможет соперничать с Драконом в силе и скорости!

— Нет! Всего только год, и мы увидим, кто выиграл спор!

— Хорошо! — согласился Уорик.

— Ты собрался ехать верхом? — спросил Юстин. — Подожди минуту, мы с твоей женой составим тебе компанию.

Граф перестал смеяться; он равнодушно посмотрел на Ондайн, но теперь его взгляд ее не слишком беспокоил; у нее забилось сердце в предвкушении предстоящей поездки. Наверняка он не откажет, если едет сам!

— Ондайн не может ехать верхом в такой одежде, а у меня назначена встреча с торговцем голландской шерстью и нет времени ждать, пока она сменит платье. Кроме того, ей не следует так легкомысленно относиться к своему здоровью и нашему… будущему ребенку.

— Умоляю вас, милорд! — сказала Ондайн очень вкрадчиво. — Клянусь, что смогу скакать и в этой одежде! Я прекрасно себя чувствую. А небольшая прогулка верхом только пойдет на пользу мне… — она запнулась и обменялась с ним взглядами, — и ребенку.

Она услышала, как он зло цыкнул зубом, и с удовольствием поняла, что ей удалось смутить его, выставив перед братом и кузеном грубым самодуром.

— Тогда поехали, — сказал он раздраженно.

— Я могу быстро оседлать для госпожи подходящую лошадь, — любезно сказал Клинтон, и Ондайн бросила на него благодарный взгляд, отчего Уорик рассвирепел еще сильнее. Впрочем, его настроение ее больше не заботило.

— А я возьму своего жеребца, — сказал Юстин, — и это тоже не потребует много времени!

Ондайн, не глядя на мужа, заторопилась за Клинтоном. Она подобрала уздечку, пока он выбирал седло для небольшой каурой кобылы, и тепло поблагодарила его за поддержку, хотя мимоходом подумала, что Клинтон был похож на всех Четхэмов! Неукротимый, безмерно гордящийся всем, что имел, когда хотел — приятный в обращении, когда хотел — замкнутый и жесткий. Он тоже был ущемленным в наследственных правах Четхэмом. Ох, эти Четхэмы! Собственники, гордецы. Их окутывала пелена тайны. Ондайн даже готова была испугаться, только не знала, чего именно. Не бояться же этих слухов, которые, как моровое поветрие, ходили по поместью, а Уорик свои секреты держал при себе.

— Идемте, моя госпожа, теперь или никогда! — негромко позвал ее граф.

Клинтон помог Ондайн сесть на кобылу, и она почувствовала поддержку сильных рук, таких же сильных, как руки ее мужа.

Юстин задержался на пару слов с Клинтоном; Ондайн с Уориком поехали. Они отъехали всего несколько метров от конюшни, когда он обернулся и посмотрел ей прямо в глаза:

— Что на этот раз, моя леди? Кокетства с королем вам оказалось недостаточно? Теперь вы принялись за моего единокровного брата?

Она уже скакала на лошади и могла обойтись без ставших привычными формальных любезностей.

— Дьявол вас побери, Уорик! — пожелала она ему со снисходительной улыбкой, подняла подбородок и, ударив каблуками бока кобылы, стремительно полетела вперед, оставляя позади и Уорика, и его оскорбительные намеки.

— Ондайн! — раздался ей вслед его рев, но она только засмеялась от удовольствия, летя навстречу свежему ветру и чувствуя под собой мускулистую конскую спину. Она скакала! Маленькая кобыла оказалась выносливой и гибкой. Но Ондайн забыла, что Дракон — неистовый конь, под стать своему хозяин, и вскоре они настигли ее.

— Прекратите эту безумную скачку! — выкрикнул Уорик, подъезжая совсем близко. — Вы не знаете здешних мест! Ради всего святого, я клянусь, что вы никогда больше не сядете на лошадь…

Эта угроза заставила ее убавить скорость. Она натянула поводья, но, прежде чем успела спросить, что он имел в виду под здешними местами, кобыла зацепилась копытом за корягу. Ондайн оставалось только стремглав спрыгнуть с падающей лошади, чтобы не оказаться ею раздавленной.

Она упала в кусты, Уорик в тот же миг оказался рядом, ощупывая, целы ли кости, и во весь голос ее проклиная.

— Оставьте меня! — взмолилась Ондайн. — Со мной все в порядке!

— Оставьте меня! — передразнил Четхэм. — Ваша глупость безгранична. Вы не желаете слушаться, даже когда речь идет о вашей жизни!

Ондайн потупилась, а он обнял се, чтобы поставить на ноги. Но даже это гневное прикосновение живо напомнило ей другое.

— Ах, какое супружеское блаженство!

Оба резко обернулись на звук женского голоса. Уорик отодвинулся от Ондайн и нахмурился. Они были настолько поглощены друг другом, что даже не услышали приближающегося стука лошадиных копыт.

Ондайн готова была поклясться, что Уорик изумлен не меньше ее появлением леди Анны.

— Анна! — раздраженно воскликнул он, уперев руки в бедра и нахмурив брови. — Что…

Из-за лошади леди Анны показалась вторая — с Лилом Хардгрейвом.

— Хардгрейв, — сказал Четхэм тихо, и это имя, слетев с его губ, прозвучало как проклятие.

— Четхэм, — ответил Хардгрейв и снял шляпу перед Ондайн. — Моя леди…

— Виконт любезно пригласил меня посетить его владения, — сказала Анна сладко. — И вот я здесь встречаю вас обоих! Тс-с! Уорик, не могу поверить, что ты не научил свою жену как следует сидеть на лошади! Бедная леди! Ах, да еще с ребенком! Надеюсь, все в порядке? Ох, моя дорогая девочка, вы вся извалялись в траве! Какое падение! Или эти соломинки застряли у вас в волосах после любви? Уорик, надеюсь, ты не держишь жену на сеновале?

— Нет, миледи, конечно, нет! — сказала Ондайн, осторожно пробуя интонации и стараясь казаться веселой, прежде чем Уорик сорвется в гневе. — А вы спрашиваете так потому, что раньше он именно там держал своих… шлюх? Не волнуйтесь, я очень хорошо устроилась в доме. И на лошади я езжу тоже хорошо. — Она улыбнулась сладко, с обожанием посмотрела на Уорика и прижалась к нему. — Мы поняли, что должны прикасаться друг к другу все время… везде и всегда…

Уорик притянул се поближе и лениво погладил по плечу, очевидно, сменив гнев на изумление и невольно беря инициативу в свои руки.

— Хардгрейв, а что ты со своей гостьей делаешь на моей земле?

— Я бы выразился иначе, — ответил Хардгрейв, не отрывая взгляда от Ондайн. — Это моя земля, и ты по ней шатаешься.

— Возможно, — без возражений ответил Уорик, делая вид, что целиком поглощен Ондайн и не может сосредоточиться ни на чем другом. — Ах, любимая, смотри, — он нежно приобнял ее, — как далеко ты меня завела!

Анна нетерпеливо хмыкнула.

— Проедемся с нами немного, лорд Четхэм.

— Что? А? — Уорик оторвал взгляд от жены и без интереса посмотрел на Анну. — Спасибо, но, боюсь, мы не сможем. У меня назначена встреча. — Затем он холодно посмотрел на Хардгрейва: — Мы позаботимся, чтобы впредь не гулять по вашей земле, виконт!

Он обернулся, обнял Ондайн за талию и подсадил на кобылу, затем свистнул Дракон, который бродил в стороне в кустах и лакомился сочной травой.

Анна с приятной улыбкой подъехала поближе к Ондайн:

— Леди Ондайн! Да какая вы леди, вы заурядная и ловкая шлюха! И я докажу это, дорогая. Попомните мои слова… Я выведу вас на чистую воду!

Ондайн улыбнулась в ответ:

— Всего вам хорошего, Анна.

Но когда она встретилась взглядом с Хардгрейвом, улыбка исчезла с ее лица. Казалось, он пожирал ее жадными глазами. Ондайн побледнела. Виконт поклонился в седле, пришпорил лошадь и уехал с леди Анной, следовавшей за ним по пятам.

Уорик оседлал Дракона, подъехал к Ондайн и схватил ее кобылу за уздечку.

— Черт бы побрал вас с вашей скачкой! — выругался он. — Я предупреждал, но мои слова ничего для вас не значат! Вы доигрались, девочка, и я в последний раз предупреждаю: эти двое не остановятся ни перед чем! Им нельзя верить!

— Нельзя верить?! А мне показалось, что вы вполне доверились леди Анне сердцем, умом, душой… и телом!

— Ревность, любимая?

— Нет! Презрение!

— Сожалею, что задел вас. Больше такое не повторится. Возможно, вас следует держать дома!

— Если бы при вашей тюрьме не было ужасного, устрашающего чудовища, его бы стоило придумать.

— Чудовища?! Осторожно, леди! Если вам так оно нужно, вы его получите!

Вскачь подъехал Юстин, чтобы предупредить, что они пересекли границу чужих владений.

— Знаю! — отрезал Уорик. — И кажется, моя госпожа тоже теперь хорошо осведомлена о своих границах!

Юстин посмотрел на Ондайн; она покачала головой. Уорик поехал вперед, и Ондайн с Юстином в молчании последовали за ним.

Глава 15

В конюшне Ондайн не произнесла ни слова, только поблагодарила Клинтона за помощь и, повернувшись спиной к Уорику и Юстину, которые слезали со своих лошадей, заторопилась в дом. Она знала и не оборачиваясь, что муж шел за ней следом, но не делал попыток ее остановить.

Матильда ждала в прихожей, чтобы предупредить Уорика, что монсеньор Довен из Брюгге ждет его в кабинете. Она собиралась идти на кухню, но заметила, что Ондайн расстроена.

— Миледи! Что случилось?!

— Ничего, в самом деле ничего, спасибо, — ответила Ондайн, направляясь к лестнице. Она слышала, как Уорик, стоя внизу, приказывает приготовить закуски для него и гостя и принести в кабинет. Позади себя она услышала шаги — это Джек занял свое место, как сторожевая собака.

Ондайн проскочила в музыкальную комнату и, не испытывая ни малейших угрызений совести, пошарила в столе Уорика и нашла бутылку вина. С горькой улыбкой она снова открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Джеком.

— Хотите выпить, Джек? Жаль, что из-за меня вы вынуждены все время страдать от скуки.

— Я… м-м-м… редко скучаю, миледи, — промямлил Джек.

— Ах, но это так! — возразила Ондайн. — Вы, Джек, такой добрый человек, такой умный и преданный, и мне становится стыдно, когда я думаю, что вы, как цепями, прикованы к этой чудовищной гадюке! Я имею в виду графа Северной Ламбрии!

Джек добродушно осклабился, совершенно не задетый ее словами.

— У вас в волосах соломинки, или трава, или что-то вроде этого, миледи. Послать за горничной?

— Нет!

Ондайн любезно улыбнулась и закрыла дверь. Бормоча что-то себе под нос, она прошла в свою спальню, небрежно скинула платье и, надев новое, принялась расчесывать перед зеркалом волосы и выбирать траву и соломинки. Наконец они снова засияли, как солнце.

Боже праведный! Она ничего не понимала в этом проклятом доме! Во-первых, в услужении — экономка, которая оказалась родственницей от побочной связи отца графа; во-вторых, Клинтон, которого, кажется, не задевала незаконнорожденность; и, наконец, Юстин, эдакий легкомысленный ловелас, обожающий брата, но в то же время получающий удовольствие от его мучений! Кроме того, некто, кто шепчет и крадется по ночам по залам и исчезает в воздухе. Да еще этот зловредный сосед, которого Уорик победил на поединке. И разумеется, она не должна забывать леди Анну, бывшую любовницу, не правда ли? Ах, если бы можно было с уверенностью сказать, что бывшую! В том-то и загвоздка! Они все безумцы, и возглавляет эту группу Уорик собственной персоной. Как он подавлял ее, доводил до бешенства и очаровывал, чтобы игнорировать и очаровывать опять!

Ондайн заметила, что ее рука, вцепившаяся в щетку для волос, дрожала от переполнявших ее чувств.

— Как же я тебя ненавижу! Я ненавижу тебя, дикое животное! — выругалась она громко, затем пригладила волосы и задумалась. Она понимала, что, не случись с ней беда, она — герцогиня, Рочестерская, когда-то гордая и независимая Ондайн! — никогда бы не осталась с человеком, который не отвечает взаимностью на ее чувства.

— О, мой лорд, погоди, я отомщу тебе! — поклялась Ондайн, топнув ногой. Она бросила щетку и посмотрела, как та, пролетев через спальню, упала на кровать. Затем Ондайн забегала кругами по комнате. Нет, она не могла больше здесь оставаться!

Ондайн плавной походкой вышла в коридор. Джек уже открыто следил за ней и даже не давал себе труда притворяться, что занят чем-то другим.

— Пойду в сад, Джек.

— Но вы уже утром принесли в дом цветы…

Он устало и виновато улыбнулся, как будто извиняясь, что следит за ней целыми днями. Они оба это знали! В этом доме не существовало ничего такого, что можно было бы скрыть. Джек все время находился рядом и стоял у нее над душой, почти как сам Уорик.

— Тогда я нарву цветы для церкви! — заявила она, и ему не оставалось ничего другого, как отправиться за ней в сад вниз по парадной лестнице.

Внизу к ней подбежала испуганная Матильда:

— Миледи! Вы только недавно упали с лошади, а уже снова на ногах! Вам нужно лежать! Вы должны заботиться о себе!

Ондайн покачала головой в замешательстве:

— Матильда, уверяю вас, что я в полном порядке.

— Но ребенок! Подумайте о нем!

— О ком, простите?

— В вашем положении, моя госпожа…

Вот черт, с досадой подумала Ондайн. Вечно она забывает, что по сценарию должна носить ребенка!

— Правда, Матильда, я чудесно себя чувствую, — сказала она ласково. — Я только хочу выйти в сад.

— Ну хорошо. Тогда я принесу вам козьего молока попозже.

— Замечательно, — пробормотала Ондайн, выдавила из себя улыбку и, не в силах долее оставаться в доме, быстро прошла мимо Матильды.

В саду она срезала роскошные красные розы. Старый Тим снабдил ее перчатками и корзиной и скрылся в маленькой садовой сторожке. Из-за угла, тяжело дыша, показался Джек.

— Я так люблю розы! — обратилась к нему Ондайн. Он понимающе кивнул.

Ондайн решила обхитрить его и с полной корзиной обошла вокруг здания, чтобы войти в церковь с главного входа с улицы. Она увидела, как Джек бросился за ней в погоню, улыбнулась и закрыла за собой дверь. Бедный Джек!

Переступив порог, Ондайн остановилась, осматривая церковь. Здесь было так красиво! Какие прекрасные витражи и алтарные скульптуры из мрамора! День близился к концу, но солнечные лучи все еще проникали через разноцветные стекла и расцвечивали серые каменные стены всеми оттенками радуги. Повсюду лежали тени, приглушавшие яркие краски, и Ондайн подумала, что здесь человек в самом деле может почувствовать дыхание запредельных миров.

Она отошла от двери и хотела направиться прямо в главный алтарь, но замешкалась по дороге, осматривая статуи. Последняя в ряду напоминала о бывшем лорде и леди, и Ондайн задумалась над тем, что же это были за люди, у которых родились такие сыновья, как Уорик и Юстин.

Затем она принялась пристально разглядывать статуи графа Четхэма, который погиб на поле сражения, защищая Карла Первого, и его супруги, умершей следом за мужем по нелепой случайности. Мраморный херувим молился об упокоении их душ, и Ондайн вдруг поняла, что и сама страстно желает им того же. Неожиданно ей стало интересно, где могла бы покоиться любовница хозяина.

«Уж наверняка не в фамильном склепе!» — подумала она с каким-то мстительным удовольствием.

Она двинулась дальше и подошла к алтарю, посвященному первому Четхэму — норманну, который и положил начало родовой легенде о мифическом чудовище. Простой грубый камень так стерся от времени, что надпись на нем прочитать уже было невозможно.

— Да, сэр, но ваша легенда продолжает жить! — произнесла тихо Ондайн и нежно дотронулась до камня, потому что все-таки она была влюблена в потомка этого человека, жившего много лет назад. — И я стала ее жертвой.

Она расправила плечи, как будто хотела этим движением разогнать тяжелые мысли, и пошла к проходу, ведущему к главному алтарю. Поймав себя на жгучем желании посмотреть, где похоронена Женевьева, Ондайн огляделась вокруг. Как оказалось, алтарь, посвященный Женевьеве, находился напротив алтаря родителей Уорика и Юстина. Девушка остановилась в нерешительности. Она была не из пугливых, но сейчас неожиданно почувствовала тревогу и холодок. «Иди в алтарь к Женевьеве, посмотри его!» — приказала она себе, но страх, казалось, сковал ее. Раздосадованная собственной слабостью, она подошла к главному алтарю и ненадолго опустилась на колени, затем поднялась и стала расставлять цветы в вазы.

Ондайн была поглощена своим занятием, когда услышала странный звук, похожий на стон. Она похолодела.

Звук повторился. Девушка обернулась, вглядываясь в темные углы. Звук угас. Все вокруг отсвечивало голубым и красным светом, в воздухе вилась таинственная дымка.

— Кто там? — закричала она низким голосом, стараясь казаться раздраженной. «Никогда не показывай, что тебе страшно, — учил ее отец. — Твоя слабость только усилит твоих врагов».

Ответа не последовало. Она спросила себя, может ли атмосфера храма так действовать на ее воображение? На свете не существовало ничего такого, во что она могла бы поверить без достаточных на то оснований, решила Ондайн и вернулась к своему занятию.

Но странный звук повторился. На этот раз тихий голос отчетливо произнес ее имя, так что Ондайн вздрогнула и уколола палеи о шип розы.

Она в великом гневе обернулась, полная решимости отыскать шутника и наказать его, но вместо этого издала испуганный вопль.

Искать шутника не было нужды. Он стоял всего в десяти шагах от нее. Это было существо, похожее на мираж, образ, порожденный игрой света и тени. Мороз пробежал по коже Ондайн.

Существо было наглухо закутано во все черное, на лице — демоническая маска со зловещей насмешливой улыбкой. Ондайн не двигалась с места, будто пораженная громом, и не верила своим глазам. Демон поднял руки и показал острые когти, длинные и смертоносные, кривые и алчные, способные, казалось, в одно мгновение разорвать ее на части.

В глубине души Ондайн догадывалась, что перед ней не демон и не зверь, который вышел на свет Божий из преисподней, а надевший маску человек. Но сейчас это не имело значения. Будь то человек или зверь, существо, стоявшее перед ней, хотело причинить ей зло, и она не должна была этого допустить.

Как в страшном сне, не в состоянии издать ни единого звука. Ондайн бросилась к главному проходу, но существо преградило ей дорогу, и девушке пришлось бежать дальше вправо. Вокруг не было никакого укрытия; она бежала, даже не осмеливаясь обернуться, чтобы посмотреть на преследователя. Наконец к ней вернулся голос, и она позвала Джека, в первый раз благодарная, что он слоняется где-то поблизости. Но неизвестно, ответил ли он на призыв, потому что существо кинулось ей наперерез между кресел и уже ожидало се в конце прохода, по которому она бежала к двери.

Ондайн остановилась и снова бросилась назад. Все происходило как в тумане. Она оказалась перед роскошной усыпальницей последних Четхэмов, и для нее был открыт единственный путь — к воротам смерти, к могиле Женевьевы.

Она поняла это и в тот же момент обнаружила, что стоит на краю каменной плиты, за которой зловеще зияла черная дыра. Ондайн взглянула на приближавшееся существо и с криком провалилась в бездну. Звук ее голоса разнесло глухое эхо.

…Юбки смягчили удар и спасли ее от повреждений. Ондайн не чувствовала боли, только отчаяние. Где она? Девушка посмотрела вверх и увидела сверхъестественно голубой свет. Затем она услышала скрип и скрежет и поняла, что каменная плита, отодвинутая нарочно, чтобы она упала, заняла свое прежнее место.

И как только отверстие закрылось, исчез и этот призрачный голубой свет.

— Нет! — в отчаянии крикнула Ондайн, и звук ее голоса был ужасен, тысячекратно отраженный эхом.

Она закрыла глаза и принялась уговаривать себя, что не верит в дьявольских духов, привидения и тому подобное.

Да, но как побороть пронзительный холод и ужас?! Как забыть, что она окружена гробами всех усопших Четхэмов?!

Она судорожно сглотнула, открыла глаза и прищурилась в надежде отыскать хоть какой-нибудь лучик света, который указал бы ей путь спасения. И вдруг впереди показался свет! Тонкая полоска! Может быть, там есть проход?

Теперь нужно идти. Она сделала шаг вперед, но сильно обо что-то ударилась. Когда она пришла в себя, то увидела, что перед ней гроб. В следующую секунду темноту подземелья разорвал леденящий крик ужаса.

Гроб был открыт. Внутри на шелковых подушках лежало тело. Даже в темноте Ондайн узнала эту женщину, наряженную в дорогой бархат, с молитвенно сложенными на груди руками и разметавшимися по подушке волосами. Лицо уже сгнило, ибо время и смерть идут своим чередом и не щадят даже величайшую красоту.

Женевьева…

В этот момент в ней не осталось ни смелости, , ни здравого смысла, ничего, кроме паники, слепой и дикой. Призвав все свое мужество, Ондайн прошла мимо гроба Женевьевы и побежала на тоненькую полоску света, единственный лучик надежды.

Ондайн оказалась в каком-то туннеле, пропитанном могильной сыростью и зловонными испарениями. Тишину здесь нарушали только шорох ее платья и возня крыс и мышей.

Она переступала через них, когда они перебегали ей дорогу, пищали, возились и шуршали под ногами, и не обращала внимания на паутину, липнувшую к ее лицу и платью.

Отплевываясь и изредка всхлипывая, она на ощупь пробиралась вперед и через какое-то время добралась до источника света — еще одной стены, в которой виднелась небольшая расщелина. Ондайн ощупала стену и обнаружила в ней выступающий камень. Девушка толкнула его, но камень не поддавался. Она снова и снова давила на него изо всей силы, обдирая руки и обламывая ногти, переводила дыхание и снова толкала. Выбившись из сил, она остановилась. Сердце стучало, как молот по наковальне. Спокойствие, трезвость, терпение… О Господи, как нужны были ей сейчас все эти добродетели! Ондайн глубоко вздохнула и снова принялась за работу, налегая на камень всем телом.

Он скрежетал и никак не поддавался, как будто боролся с ней. После маленькой передышки Ондайн собрала последние силы, и тогда…

Неожиданно послушно камень отодвинулся и со скрипом отъехал назад, как будто укрепленный на каких-то старых, заржавевших петлях. Едва переводя дыхание и справляясь с удивлением, Ондайн вошла в открывшееся помещение.

Темнота царила и здесь, но не такая кромешная, как в склепе. На стене трепетали две свечки, укрепленные в небольших углублениях.

Не в силах окончательно поверить в свое избавление, Ондайн поняла, что оказалась в винном погребе. Какой-то потайной ход шел от церкви, мимо оружейной и кухни. В углу погреба есть лестница, которая выведет ее в кладовую, подумала Ондайн.

Она посмотрела на свои руки; они были расцарапаны в кровь. Ее одежда покрыта толстым слоем пыли и паутиной, а в волосах копошились отвратительные существа.

— Фу! — вскрикнула Ондайн.

Она все еще дрожала от омерзения и страха, ярости и решимости.

На этот раз Уорику придется с ней объясниться! Топнув ногой о каменный пол, она направилась вверх по лестнице, но вдруг остановилась. Зачем же распугивать слуг? Она перевела дыхание, поджала губы, придала лицу приличествующее выражение и спокойно отправилась наверх. Пожалуй, она пройдет мимо слуг незамеченной и застигнет своего дорогого мужа лорда Четхэма врасплох.

Но Уорик был уже вполне подготовлен к неприятностям. В то время когда она поднималась по лестнице, он с пристрастием допрашивал Джека:

— Что значит — она исчезла! Женщины не исчезают. Ты совершенно уверен, что она вошла в церковь?

— Клянусь в этом! Я думал, что слышал се зов, но дверь оказалась запертой на задвижку. К тому времени как я сломал дверь, госпожи уже не было! На алтаре стояли се розы, но она сама исчезла!

— Проклятие! — выругался Уорик и в волнении направился к своему кабинету. Сердце стучало, душа сжималась от ужаса. — Боже правый, но как…

Не успел он договорить, как дверь распахнулась и на пороге появилась Ондайн, с головы до ног покрытая пылью. Она взмахнула тонкими руками в пароксизме ярости.

— Мой дорогой лорд Четхэм, с меня довольно! Чудовищ и таинственных голосов, любовниц, друзей, врагов, шлюх и привидений! Хватит! Ты! Ты грубая скотина! Вместе со своими разговорами о свободе и спасении! Ты сумасшедший! Ты и все твои домашние, вместе взятые! Что, черт побери, здесь происходит?!

Уорик был так озадачен ее появлением и необычным видом, что молча отступал, безропотно принимая все ее удары. При виде Ондайн у него помутилось в голове. В первую секунду он не мог ни о чем думать, кроме того, что она нашлась и стоит перед ним живая и невредимая. Ах да, разъяренная и испачканная, почти смешная, но живая, излучающая страстную любовь к жизни!

Придя в себя от первого потрясения, он вернулся мыслями на бренную землю и схватил яростно летающие перед ним кулачки.

— Передохните, мадам, прошу вас! Что случилось?

— Что случилось? — закричала она. — С какого момента, мой господин, я должна рассказывать вам, что случилось? С того самого, как вы, замыслив дьявольский план, взяли меня из-под виселицы?! Ах ты негодяй! С меня хватит! Ты надеялся, что я до скончания века буду целовать землю, по которой ты ходишь, за то, что ты спас мне жизнь, а на самом деле ты ее спас только затем, чтобы предложить мне более изысканную смерть!

— Нет, я «хотел вовсе не этого! — сухо ответил он, уклоняясь от следующего яростного удара. Пытаясь схватить Ондайн за руку, Уорик поскользнулся и, падая, увлек за собой Джека. Теперь они втроем оказались на полу: задыхающаяся Ондайн, Уорик, изумленный, что ему приходится прилагать столько сил, чтобы удержать ее, и Джек, совершенно сконфуженный как неожиданным появлением госпожи, так и необычной манерой ее поведения.

— Чтобы вас повесили за ноги, лорд Четхэм! — прошипела Ондайн, придавленная им к полу. — Я бы хотела видеть вас на дыбе! Чтоб вас колесовали, четвертовали…

— Замолчи! — процедил сквозь зубы Уорик, и ей пришлось так и поступить, потому что послышался звук приближающихся шагов и затем осторожное постукивание в дверь.

— Милорд! — позвала Матильда. — Что-нибудь случилось?

Уорик быстро взглянул на Джека. Джек вскочил на ноги, выскользнул за дверь и пробормотал что-то, успокаивая Матильду. Ондайн, сама не зная почему, молчала, может быть, потому, что увидела, каким напряженным сделалось лицо ее мужа и какая озабоченность появилась в его глазах.

Наконец Матильда ушла. Уорик не шевелился. Ондайн, прижатая его рукой к полу, вдруг почувствовала, что близка к слезам.

— Господи Боже! — прошептала она. — Скажите, что здесь происходит?

Четхэм отпустил Ондайн, поднялся и подал ей руку, а затем молча принялся счищать с ее волос паутину.

— Да, — сказал он наконец ласково. — Я расскажу тебе. Но сначала…

Он сцепил руки за спиной и с отсутствующим видом принялся ходить по комнате, затем внезапно решительно подошел к двери и позвал:

— Джек!

— Да, милорд! — Джек, как проворная маленькая обезьянка, выбежал из прихожей.

— Надо привести ее в божеский вид.

— Не беспокойтесь; я пошлю парней за горячей водой, так что вовсе не обязательно звать горничную хозяйки.

— Да, — пробормотал Уорик. — И мы с веселым смехом поднимемся по лестнице и уединимся в своих покоях, ведь молодых нельзя разлучать даже на время обеда.

Джек исчез. Уорик выглянул в коридор, затем опять подошел к Ондайн. Она смотрела на него так, как будто он в самом деле сошел с ума.

— Что?..

— Иди сюда! — прогремел он командным голосом.

— Вы не ответили на мой вопрос, Уорик Четхэм! Я не собираюсь слепо подчиняться всем вашим приказаниям…

Она испуганно осеклась. Граф с чувством выругался, подбежал к ней и, не обращая внимания на паутину и грязное платье, подхватил Ондайн на руки, прежде чем она успела что-нибудь возразить.

— Смейся! — приказал он.

— Смеяться?!

— Да, смейся! Обними меня за шею, смотри с обожанием мне в глаза, как будто не можешь оторваться. Прижмись…

— Не буду!

— Нет, будешь! И сделаешь это прямо сейчас!

Он подошел к двери с Ондайн, этой неблагодарной ношей, на руках и, откинув назад темноволосую голову, засмеялся густым, низким баритоном, звук которого разнесся далеко в вечернем воздухе. Ондайн крепче обняла его за шею, стараясь не упасть, и смотрела ему в глаза, как он приказал. Она понимала, что они должны показать всем, что все в порядке. Уорик намеревается действовать быстро и решительно, и она всего лишь актриса, которую он использует и которая на самом деле влюблена в своего мужа и всем сердцем желает доиграть свою роль до конца.

— Уорик!

Он шагал так стремительно! Она смеялась и казалась задыхающейся от страсти, пока он быстро нес её вверх по лестнице.

Они прошли мимо Матильды и Джека, который передавал ей приказ Уорика не тревожить молодых графа и графиню. Они прошли мимо Юстина, который как раз спускался по лестнице и улыбнулся, завидев их в таком прекрасном настроении. Юстин крикнул им напоследок что-то о семейных ссорах, которые стоят этого блаженного мига примирения.

Наконец они добрались до своих комнат, где Уорик поставил Ондайн на ноги и заторопился в ванную комнату. Он удовлетворенно вздохнул, когда увидел, что ванна наполнена водой, от которой поднимается пар.

— Иди! — подвал он Ондайн. — Я помогу тебе, ведь мы все равно не можем позвать твою горничную.

Ондайн вошла следом за ним, боясь — так боясь! — снять с себя платье, опасаясь, что его очередная прихоть принесет ее душе новые страдания. В ней и так почти не осталось гордости и достоинства.

— Спасибо, милорд, я справлюсь сама, — ответила она.

— Миледи, не испытывайте моего терпения! — огрызнулся Уорик, настигая се одним широким шагом и поворачивая так, чтобы было легче управиться с крючками и маленькими пуговками на платье и шнуровкой корсета под ним.

Ондайн стояла напряженная и, пока он расстегивал ее платье, размышляла над тем, что лучше навечно отречься от плоти ради небесного рая, чем обречь душу на муки земного ада. Она не успела развить эту мысль, поскольку осознала, что стоит почти совсем раздетая, и громко вскрикнула, когда Уорик потянулся к чулкам. Сцепив зубы и потупив глаза, Ондайн стянула их сама. Затем она Поспешила воспользоваться тем призрачным покровом, который могли дать ей вода и пар. Когда она наконец подняла глаза, то с удивлением увидела, что граф по-прежнему стоит на месте со скрещенными на груди руками и задумчивым выражением лица.

— Вам нечего больше делать? — спросила она.

— Я думал, вам нужны какие-то объяснения?

— Да! Но…

Ондайн не договорила, с опаской глядя на Уорика, который опустился на колени рядом с ванной и взял в руки мыло; но, судя по выражению его лица, граф был сама невинность.

— Слушай, женщина, — пробормотал он, небрежно поигрывая мыльной пеной. — По дьявольскому наущению или нет, но я женился на тебе. Я изучил тебя и думал, что знаю так же хорошо, как свои пять пальцев. Однако снова и снова ты вела себя так, будто что-то скрывала, будто хранила тайну, которую никому не могла раскрыть. Секрет, который вы скрывали, миледи, теперь мне известен, так что при нынешних обстоятельствах ваша скромность фальшива.

— Отдайте мыло и оставьте меня в покое! — сказала Ондайн, но далеко не так уверенно, как ей хотелось бы. Да, этому человеку было трудно приказывать, но приказывать своим чувствам было вдвойне труднее!

Он покачал головой:

— Думаю, вам нужно помочь справиться с волосами.

— Спасибо, я сама прекрасно с ними…

Вместе с последним словом она едва не захлебнулась, потому что Уорик достаточно бесцеремонно окунул ее голову под воду. Когда она, фыркая, подняла голову, его пальцы гипнотическими движениями стали массировать ее виски и затылок. Ондайн сжала кулаки и изо всех сил старалась сохранять спокойствие. В глубине души она знала: стоит ей шелохнуться — и его прикосновения не ограничатся ее волосами, и тогда, вместо того чтобы проклинать и отталкивать его, она пойдет на поводу у своего страстного желания.

Ондайн пыталась не смотреть на Уорика, а молчаливо упорно глядела на воду все время, пока он занимался с ее длинными волнистыми волосами. Ей показалось, что она услышала его вздох. Разочарование? Или усталость? Она не знала. Наконец он произнес каким-то неестественным голосом:

— Кажется, все в порядке.

Она кивнула и дала сполоснуть себе голову, размышляя, скольким женщинам он оказывал подобную услугу.

Дело было сделано. Граф поднялся и пошел в комнату за полотенцем, а она решила воспользоваться его отсутствием, чтобы помыться. Конечно, он застал ее за этим занятием, но молчаливо стоял в стороне и ждал. С закрытыми глазами она вытянула руки, нащупывая полотенце. А когда он с величайшей нежностью и заботой обернул вокруг нее чистую льняную материю, она готова была поклясться, что в его глазах сквозила тоска.

Но эти янтарные глаза и были самой большой загадкой! Уорик быстро отвел их в сторону, подхватил Ондайн на руки, затем отнес в музыкальную комнату и усадил в большое кресло. Он нашел бутылку бренди и взял со стола бокалы, наливая каждому. Ондайн жадно отпила из своего и почувствовала, что трепещет от его близости не меньше, чем от еще не забытого могильного холода подземелья.

Уорик подошел к огню с бокалом в руке и, потягивая бренди, смотрел на пламя.

— Мадам, — сказал он наконец, — я взял вас с виселицы не по наущению дьявола. Хотя, признаюсь, понимал, что женщина, приговоренная к смерти и повидавшая кое-что в этой жизни, послужит более привлекательной приманкой, чем невинность, которую ничего не стоит испугать.

Ондайн почувствовала, что ей стало холодно, очень холодно.

— Значит, я приманка. Для того существа, которое загнало меня в склеп?

Он обернулся и пронзительно посмотрел на нее.

— Так что же все-таки произошло?

Она отпила бренди. Ей было трудно вспоминать. Она не хотела больше думать о могилах, она хотела жить.

— Я вошла в церковь. За мной шел Джек, но я закрыла перед ним дверь. Я прошла к алтарю и там услышала какой-то стон…

— И вы ударились в панику?

— Милорд, я не ударяюсь в панику, — сказала Ондайн холодно. — Сначала я не обратила внимания и продолжала заниматься своим делом; затем стон повторился. Когда я обернулась, то лицом к лицу столкнулась с существом…

— Существом? — скептически переспросил Уорик.

— Да! — огрызнулась она ворчливо. — Оно было закутано в плащ, с капюшоном на голове и в маске! С огромными когтями!

— Когтями?

Она услышала в его голосе недоверие и от негодования сжала зубы. Видение вспомнилось ей так явственно, что она задрожала, и Уорик это заметил.

Он тут же приблизился к ней, взял ее на руки и поднес поближе к огню.

— Ты, наверное, замерзла, и твои волосы совсем мокрые.

— Ничего, они скоро высохнут.

— Продолжай. С когтями.

— В перчатках, к которым прикреплены когти!

Боже, как трудно говорить! Страх медленно отступал перед теплом и силой Уорика, но она все равно не могла забыть то утро, когда он признался, что считает ее шлюхой!

Теперь она ждала от него только правды. Она не могла любить его, потому что он презирал ее, невесту с виселицы.

Ондайн подняла голову и прищурилась. Отблески огня сверкали в ее глазах и делали ее волосы похожими на золотое пламя.

— Кто-то хотел серьезно навредить мне; я побежала к выходу, но вынуждена была вернуться к усыпальнице Женевьевы. Оказалось, что там была огромная яма в полу, и я провалилась.

— В склеп? — спросил он хрипло.

— В склеп. Вам, наверное, известно, мой господин, что гроб вашей жены стоит открытым!

— Открытым?

— От-кры-тым!

— Спасибо, у меня со слухом все в порядке! — вспыхнул Уорик. Он снял ее со своих коленей и зачем-то направился в ванную комнату. Ондайн удивилась такому неожиданному исчезновению. Однако вскоре Уорик вернулся, держа в руке ее щетку для волос. Ондайн выпрямилась и почувствовала, что он присел сзади на корточки и принялся расчесывать ее волосы, прикасаясь к ним с величайшей нежностью, хотя казался целиком поглощенным разговором. Голос его звучал твердо.

— Я проверю это немедленно. А вы больше никуда не пойдете без сопровождения.

— Ее убили. Женевьеву.

— Да, — просто ответил он. Щетка замерла в его руках. — Никто в это не верит. Даже король. Но я знаю наверняка. Она не боялась и не презирала меня и была в здравом уме.

Уорик не мог видеть лица Ондайн, исказившегося от странной, словно ножом пронзившему ее боли, когда она услышала в его голосе мягкость, страдание и нежную любовь, которую он испытывал к другой. Конечно, она не завидовала этой бедной леди! Она просто искала любви.

— Значит, — сказала Ондайн сдержанно, — вы женились на мне, надеясь, что убийца покажется снова?

— Нет! — резко возразил Уорик и слегка дернул ее за волосы то ли от злости, то ли от нетерпения. Он развернул ее лицом и пристально заглянул ей в глаза. — Я не убийца, и мои намерения чисты! Леди, если бы я не был уверен, что смогу защитить вашу жизнь, то никогда бы не взял на себя такой ответственности! Я надеялся с вашей помощью выследить, подстеречь и заманить убийцу в ловушку, но ни в коем случае не хотел подвергать вашу жизнь опасности!

— Но меня чуть не убили сегодня вечером!

— Никогда, никогда это не повторится, потому что больше никогда вы не будете одна! — сказал он с ненавистью и угрозой.

— Почему вы ничего мне не сказали?

— Как я мог быть уверен, что вы справитесь со своей ролью, если будете шарахаться от первого встречного?

— И кого же вы подозреваете?

— Никого… и всех.

Уорик поднялся снова, рассеянно взъерошил волосы и прошелся перед ней энергичной и в то же время по-кошачьи крадущейся походкой.

— Я знаю только то, — пробормотал он, — что убийца был и что он жив. Меня ненавидит Хардгрейв; и он больше всех хотел бы, чтобы мой род прекратился навсегда. Анна — тоже, ревнивая ведьма, но убийство, кажется, не в ее манере.

— А ваш брат и… ваш кузен? Они могут оказаться среди подозреваемых?

Уорик задумался, глядя с любопытством на свою открытую ладонь.

— Моя кровь, моя плоть. Нет! Я так не думаю! Хотя, если я не оставлю сына, Юстин становится наследником. И если детей не будет ни у меня, ни у Юстина, Карл в соответствии с моей волей отдаст и землю, и титул Клинтону и признает его законнорожденным.

Ондайн, нахмурившись, смотрела на огонь.

— Шепот раздавался где-то внутри дома. Как это могли сделать Хардгрейв… или Анна?

— Хардгрейв живет по соседству. Возможно, ему и Анне известно гораздо больше подземных ходов и потайных комнат, чем я подозреваю.

— Но Клинтон! Он никогда не был при дворе.

— Ничего нет легче, чем нанять убийцу; сегодня, к нашему стыду, — жизнь стоит не дороже пенса.

Ондайн погрузилась в молчание, а потом задумчиво произнесла:

— Привидения не тревожили Женевьеву, пока… она не забеременела?

— Да, — тихо ответил Уорик.

— Поэтому, — прошептала Ондайн, — вы объявили, что я тоже жду ребенка?

— Да.

Она невольно вздрогнула. Граф встал перед ней на колени и обнял се за плечи.

— Леди, клянусь жизнью и честью, что позабочусь о вашей безопасности. Безопасности… и свободе. Вы будете сами распоряжаться своей жизнью и свободой! В этом и состояла клятва, Которую я дал Господу, когда женился на вас, и здесь я повторяю се снова! Вы будете свободны; у вас впереди еще долгие годы, которые чуть было не оборвала петля! Пусть они будут моей платой в дополнение к деньгам, которые вы получите от меня. Вы сможете устроить жизнь, как пожелаете!

Деньги! О Господи! Он предлагает ей деньги… Она стояла перед ним, гордая и высокомерная, завернувшись в полотенце так, как будто это был плащ из золотой парчи.

— Милорд, долг платежом красен. Вы спасли мне жизнь, и я сделаю все возможное, чтобы помочь вам побыстрее распутать вашу загадочную историю. Затем, милорд Четхэм, как вы правильно сказали, выбросим все это из головы и разойдемся в разные стороны!

Ондайн холодно прошла мимо него, но что-то в се манере заставило его на время забыть о своих клятвах. Он поймал се за талию, прежде чем она успела уйти, и заключил в кольцо рук.

— Неужели, миледи? Просто удивительно! Что касается вас, здесь тоже есть свои тайны, тайны глубокие и темные, и я думаю, что же это может быть такое.

— Удивляйтесь сколько угодно, милорд! — отрезала Ондайн с царственным видом, считая, что се собственные дела после благосклонного приема, оказанного ей королем, в полном порядке. — Я приманка и постараюсь как можно лучше сыграть свою роль. Остальное вас не должно заботить!

Она отвернулась и зашагала прочь, высоко подняв голову. Уорик смотрел, как Ондайн удаляется. Вот она прошла через туалетную комнату, вошла в спальню…

— Ондайн!

Страсть и трепет, прозвучавшие в его голосе, пронзили ее. Ондайн почувствовала, как жадный огонь поглотил ее, и обернулась с любопытством, тревогой, страхом, страхом, засевшим где-то глубоко внутри се сердца.

Он подошел к ней быстро и решительно.

Глава 16

Уорик приблизился почти вплотную. Ондайн осторожно отступила поближе к огню, к счастью, еще не погасшему, и забилась в угол за камином.

— Вон… Убирайтесь отсюда! — закричала она, окончательно потеряв самообладание. — Вы, сэр, чудовище! Я не такая, как ваши бесчисленные похотливые сучки! Я не домашнее животное, которое можно, когда хочется, хватать руками и наказывать, гладить и держать в клетке! Я, сэр…

— Моя жена, — ответил он с насмешкой.

— Не жена! — поправила она со злостью. — А скорее сообщница, милорд! Соучастница, соратница, которой заплатят за сотрудничество… золотой монетой, как вы меня уверяли. Выдумаете, что это ревность? Нет. Не надейтесь! Вы, сэр, будете уважать меня, вы будете… Ай!

Но дальше вместо слов раздался оглушительный визг, потому что она почувствовала, что воспламенилась не от гнева и даже не от его присутствия. Искра от пламени попала на полотенце, в которое была закутана Ондайн, и оно загорелось.

Девушка в панике ринулась прочь от камина, унося на себе пылающее полотенце. Уорик стрелой подбежал к ней, сорвал горящую материю, бросил на пол и поспешно загасил пламя. Ондайн посмотрела на пол и удивилась, что пожар так быстро потушен. С тем же выражением удивления она отметила и свою собственную наготу: теперь ее тело было доступно для обозрения, и муж ее внимательно разглядывал.

— Больно? — спросил граф.

— Нет! — ответила Ондайн и бросилась к постели, чтобы сорвать парчовое покрывало и укрыться.

Он медленно подошел к ней, слегка озадаченный происходящим.

— Обожглись, миледи? Мне горько думать, что чистота вашего тела могла быть нарушена поцелуем пламени.

Уорик подошел ближе. Ондайн передвинулась на другую сторону кровати и встала там, надеясь, что кровать послужит спасительным барьером.

— Вы же предоставили меня самой себе! — напомнила она ему. — Вы, видите ли, поклялись какой-то клятвой, что я должна быть свободна… Вы признали свое поведение отвратительным и обещали исправиться! Но тогда что все это значит?

— Ах, не знаю, — пробормотал он виновато. — Я долго жил с мыслью, что я изгой, кавалер-изгой. Человек, которого преследует прошлое и который поклялся дать свободу красавице. Увы, любимая, теперь я понял, что на самом деле этого человека преследует не прошлое, а настоящее. Моя клятва нужна была только для того, чтобы ты могла жить; а мое поведение… Я спрашивал себя, мог ли бы я вести себя иначе… Боюсь, нет; я такой, какой есть, и вряд ли мои манеры станут другими!

Уорик держался за столб, поддерживающий балдахин, и, пока говорил, поворачивался вокруг него осторожным и плавным движением, пока наконец снова незаметно не оказался рядом с ней. Ондайн стояла в нерешительности, раздумывая, оставаться ли ей на месте… или броситься бежать.

— Убирайтесь! — выкрикнула она дрожащим голосом, но он не обратил на ее слова никакого внимания, а прислонился спиной к столбу и печально улыбнулся, поймав ее взгляд, пламеневший от ненависти.

— Я все время думал и думал, моя леди. О своем поведении и о своих правах. Меня мучили тяжкие сомнения. Я думал о свободе, которой вы так жаждали, провел не одну бессонную ночь, меряя шагами эти комнаты. Я совершал по ночам длительные прогулки и, кажется, мог бы уже пешком дойти до Лондона. Я ворочался без сна на постели, зная, что вы лежите рядом, стоит лишь только протянуть руку. Во сне я представлял, что прикасаюсь к вам, изнемогая от сладкой муки, которую рождали во мне воспоминания о вашем обнаженном теле, напряженном и жаждущем. Я вертелся, моя госпожа, как уж на сковородке. Я проклинал все на свете, и все во мне стонало от боли, но над всем этим преобладало уважение к человеку, к личности. Я перенес жестокие, бессонные ночи — вес это ради чести той, которую называю женой. И сегодня ночью, Ондайн, я снова думал о нашем отчуждении, о моих мучительных ночных часах, о раздражении и ненависти, которые мы испытывали друг к другу все эти дни. И все, до чего я додумался, был вопрос — зачем?

Уорик подошел к ней. Знакомая улыбка, темные ресницы вокруг теплых янтарных глаз соблазнителя.

— Моя дорогая госпожа, — пробормотал он, — я безумно устал, давайте пока все оставим как есть! Будущее всегда в тумане. Со временем он рассеется.

Будущее… Мысли о нем неотступно преследовали ее, то вселяя надежду, то заставляя отчаиваться.

— Оставить все как есть?! — возмутилась Ондайн, яростно вырываясь из его рук, но Уорик захватил развевающуюся вокруг нее парчу, и прежде чем Ондайн смогла что-либо сообразить, она уже лежала на кровати, подмятая тяжестью мускулистого тела, и смотрела в насмешливые глаза, которые победно поблескивали.

— Нет! — закричала она в полном смятении.

Если он будет ласкать ее, она пропала! Он поймет, что все ее сопротивление фальшиво. Свободной рукой она попыталась ударить его, но он поймал се руку у самой своей щеки и не рассердился, но только скрутил ее так, что больше она не могла двигаться. В ее распоряжении остались только слова, и она умело использовала их:

— Убирайтесь к тем, кому по душе ваши ласки! Уходите к вашей обожаемой Анне с похотливыми глазами! Мне неприятны ваши грязные ласки…

Ее прервал поцелуй. Прикосновение его алчущих теплых губ отдавало вкусом бренди, ароматом, захватывающим все ее чувства. Ах, этот поцелуй! Он обжигал сильнее, чем огонь; он затрагивал все, что было в ней живого. Его язык проникал все глубже, нежный, ищущий, рождающий чудесное безумие, отдававшееся внутри приятной болью. Этот поцелуй был медленным, игривым, сильным, но не грубым, настойчивым, но не дерзким. Уорик коснулся рукой ее обнаженной груди, слегка поигрывая розовым бутоном, а потом попробовал его на вкус. Взрыв удовольствия потряс Ондайн, она сгорала от желания утолить жажду своего тела и освободиться от нее.

— Нет! — прерывисто сказала она, но оба знали, что это ничего не значит.

Он не ответил, пряча лицо у нее на груди. Она ощущала легкие прикосновения его волос, щек, губ. Он нежно ласкал ее, переходя от одной груди к другой, и она поняла, что тело предано ее так, как никогда не предавали слова или рассудок. Уорик приподнялся над ней, и она увидела его совсем другим: насмешка исчезла, и теперь серьезность и страсть определяли все.

— Моя госпожа! — горячо взмолился он. — Ради Бога, скажите, что я не причинил вам вреда, что это чудо между нами и есть то, чего вы и сами хотите?

Она отвернулась, поморщившись, как от мучительной боли. Он взял ее лицо в ладони и повернул к себе. Хотя одежда оставалась на нем, она чувствовала всю силу его желания и страсти и, не владея тайной игры между мужчиной и женщиной, не знала, как ослабить страстное желание, которое накатывало на нее, горячее и пульсирующее.

Она закрыла глаза и прошептала в ответ:

— А разве у меня есть выбор, милорд?

— Черт побери! — взорвался он. — Я говорю не о выборе, а о желании!

— Вы, милорд, можете делать все что хотите. У вас власть и сила. У меня же нет такого оружия…

— Ваше оружие, Ондайн, красота и остроумие, гордость и дух, и все те тайны, которые вы прячете в душе. И, моя госпожа, вы отлично всем этим пользуетесь!

— Что же это такое, мой господин, чего вы от меня хотите? — закричала она. — Подчинения?! Кажется, выбор у меня небольшой, не так ли?

Он покачал головой и нетерпеливо и провоцирующе сдавил ногами ее бедра. Он провел пальцем по ее щеке, шее, вниз, к груди, и сказал почти с отчаянием:

— Нет, госпожа, не подчинения, а позволения и ничего больше! Скажите только, что это прекрасное тело так же желает ласки моих рук, как и они жаждут прикоснуться к нему! Скажите, что вы — вода, чтобы утолить мою жажду, ибо я — пустыня без животворящей реки вашей любви! Пожелайте, чтобы сладкое лоно между вашими бедрами стало вместилищем для моего семени! Сегодня ночью я не смогу чувствовать себя человеком, если вы не оживите меня, все мое тело и душу, а я не наполню вас собой.

— Тогда возьмите меня, милорд! — закричала она, ненавидя его с новой силой. Что же он творит с ней? Он вытянул из нее слова, которые она не хотела говорить!

Уорик перешел на другую сторону кровати, торопливо сбросил одежду и вернулся к ней. И Ондайн окунулась в бурное море его страсти, отдавшись на волю его неистовых объятий и поцелуев.

— Дорогая, никогда еще природа не создавала тела более прекрасного и притягательного, более пленительных грудей, способных погубить неосторожного мужчину. Никто еще не видывал бедер, таких стройных и гладких, таких ног, длинных и как будто созданных для наслаждений, таких томных движений…

И каждое его слово было правдиво! Ибо он познал женскую красоту во всем ее многообразии: от кошачьей соблазнительности Анны до ангельской нежности Женевьевы, не говоря уже о других бесчисленных красотках. Но среди них не встречалось еще женщины, которая завладела бы им с такой силой, заполонила его сердце, рассудок и тело, потрясла его до глубины души страстью, которую невозможно выразить словами! Ах, эта речная русалка! Непокорная нимфа всепобеждающей красоты и силы духа.

«Люби меня! Это единственное, что я приказываю тебе!» — хотел он крикнуть, понимая, что сойдет с ума, продолжая удерживать себя от прикосновений к ней, но он не мог нарушить данной им клятвы, более чем когда-либо сковывавшей его сердце. Он — Уорик Четхэм, граф и лорд, мужчина, победитель, а не предатель и не лжец. Да, это он, и он не изменит себе. Но как же оставить се? Эту красоту, гармонию, чарующую прелесть сладостного тела…

Он поймал ее руки и прижал к груди, пытаясь отыскать ответ в их осторожных прикосновениях, в ее нервном и прерывистом дыхании.

— Нет стыда, миледи, в том, для чего созданы мужчина и женщина и что даровано нам от природы!

И с этими словами Уорик поцеловал ее и со стоном предался буре разрывавших его чувств. Он слышал гудение пламени в камине и потрескивание поленьев, шум ветра за окном и завывание волков в лесу, и все это было частью его самого. Ни одного из чувств, которые овладевали им сейчас, граф не испытывал раньше. Он продолжал ласкать ее, находя особое удовольствие в изысканном мучении оттягивать миг, когда он наконец овладеет ею; гладя ее спину, груди, ягодицы, шептал, что хочет посмотреть, не коснулся ли се язык пламени, хотя его поцелуи обжигали се сильнее самого горячего пламени. И не было ему большей награды, чем тихий шепот, просивший о соединении. И он сделал то, о чем она просила, и гораздо больше того, а когда они наконец затихли, остался на ее половине.

Ондайн проснулась, но лежала, не открывая глаз. Пустота и холод подсказывали ей, что Уорика рядом нет, и она сжалась от страха, что утро снова посмеется над событиями прошедшей ночи.

Она лежала тихо, не двигаясь, представляя, как струится в комнату солнечный свет, чувствуя дуновение свежего ветра. Все будет замечательно, старалась уверить себя Ондайн.

Осторожно приподняв ресницы, она увидела, что была не одна. На этот раз чувства обманули се: Уорик полулежал на постели, глядя на нее с любопытством и улыбаясь в ответ на се очевидное притворство. Он был одет и держал обутые ноги на весу, чтобы не испачкать постель.

Ондайн закуталась в одеяло, ее большие глаза смотрели беспокойно. Она с тревогой ожидала его слов. Его улыбка теперь казалась грустной, а ресницы скрывали печаль в глубине глаз.

— Мы можем больше не вспоминать о случившемся, — сказал он мягко, и на какой-то момент она захотела, чтобы он оставался таким же жестоким, как прежде, потому что вид его прекрасного лица, казавшегося в дневном свете как будто вышедшим из-под резца гениального скульптора, вызывал невыразимое сострадание в самой глубине ее сердца. Она любила его всего: карие глаза, которые так часто поблескивали янтарем и золотом, мужественный подбородок, свидетельствующий о воле, силе духа, решительности и даже высокомерии. Она любила его осанку, манеру улыбаться, изгиб бровей. Нежная, печальная улыбка делала его моложе, и теперь он походил на мужчину, которого нужно было не перехитрить, а понять.

— Хорошо, — пробормотала она.

Уорик тяжело вздохнул, как будто хотел сказать что-то еще, но раздумал, и отодвинулся от нее подальше. Затем он поднялся, напряженный и задумчивый, и прошелся по комнате.

— Я был в склепе.

Ондайн нахмурилась. Ей не понравился тон, каким это было сказано. Она подняла голову и взглянула на него.

— И что же?

Уорик стоял спиной, но она видела его темные сдвинутые брови в зеркале. Он повернулся, и его вопросительный взгляд был взглядом незнакомца, который пытается проникнуть ей в самую душу, надеясь отыскать правду.

— Там нет никаких следов.

— Что?!

— Ничего подозрительного. Все камни лежат на своих местах; гроб Женевьевы запечатан. Нигде нет ни капюшона, ни маски, ни когтей.

Она села, рассерженная, что ее, кажется, снова обвиняют в не на шутку разыгравшемся воображении.

— Говорю вам, милорд, что это было существо, закутанное в плащ с капюшоном и… да, с когтями на руках! И оно позвало меня! Почему вы сомневаетесь в моих словах? Какая нелепость, Четхэм! Неужели вы думаете, что я ради собственного удовольствия прыгнула в склеп, чтобы в кромешной темноте бегать там среди пауков, крыс и могильной плесени?

Он прислонился к стене, небрежно скрестив ноги, и с усмешкой покачал головой:

— Нет, мадам, я не подозреваю вас ни в чем таком. Я хотел только услышать от вас что-то определенное. Я мог бы пойти туда прямо ночью; но, увы, вы отвлекли меня. Я не сомневаюсь в ваших словах, но уверены ли вы в том, что говорите? — Он задумался, помрачнел, снова выглядя отстраненным. — Несколько раз случалось, что Женевьева видела что-то в воображении, но в действительности этого не было.

Ондайн подтянула колени к груди и обняла их. Она потупилась и судорожно сглотнула. Страдание и нежность послышались в его голосе при воспоминании о Женевьеве, и боль вцепилась когтями в ее сердце. Она страшно рассердилась, потому что на самом деле искренне сожалела об убийстве этой женщины, но еще сильнее хотела испытать его нежность на себе.

Конечно, она ему не безразлична, тогда откуда это чувство опустошенности? Она подозревала, что была для Уорика, так же как и Анна, развлечением, способом приятно провести время; он мог быть даже галантен, но он не любил се по-настоящему.

«Но какое это имеет значение?» — устало подумала Ондайн. Она должна помнить об обещании, которое дала Уорику однажды, — отработать спасенную жизнь. Король простил се и предоставил ей возможность достичь своей цели, и ее нужно достичь. Уорик поклялся даровать ей свободу, и она должна принять этот подарок.

Ондайн подняла глаза на Уорика. Он прошел через комнату, присел на се половине кровати и взял ее за подбородок.

— Ондайн, я ведь видел раньше этот костюм, который ты описала.

— Где? — спросила она ошеломленно.

Он горько улыбнулся, подошел к окну и, глядя на залитый солнечным светом двор, сказал:

— В Вестчестере. После убийства Женевьевы я обыскал ее комнату и обнаружил потайной ход, ведущий в старый донжон. Там я нашел сброшенный плащ и маску.

— Так, значит, вы знали наверняка, что это было убийство! Почему вы тогда же не пошли к королю?

Он пожал плечами.

— Я пошел. Но он думал, что у меня помутился рассудок от горя. Видишь ли, как раз в это время он устраивал множество маскарадов и балов и подумал, что этот плащ наверняка потерял какой-нибудь тайный любовник, вполне невинный, которого спугнули во время его похождений.

— Это звучит вполне правдоподобно, — пробормотала Ондайн, затем воскликнула, догадавшись: — Так вот почему в Хэмптоне вы так старательно исследовали стены комнат!

Он кивнул.

— Ладно. Значит, — добавила она кисло, — мы потерпели неудачу, пытаясь обнаружить это существо! Прошлой ночью, милорд, как раз и нужно было действовать. Всех расспросить, обыскать окрестности…

— Вы считаете меня полным дураком? — обиделся он, поворачиваясь от окна к ней лицом. — До того как я увиделся с вами, Джек искал по всем окрестностям. Никто ничего не видел. Клинтон клялся, что был в конюшне, Юстин — что был у себя в комнатах. Матильда сказала, что все слуги занимались каждый своим делом, а гонец, посланный в замок Хардгрейва, сказал, что виконт и леди Анна в это время обедали. Кто лжет?

— Но убийца должен иметь мотивы.

— Какие мотивы вам больше нравятся, миледи? Высокомерие, мщение, ревность, жадность… Любой из них подойдет.

— Ваш брат любит вас! — немедленно встала Ондайн на защиту Юстина, хотя о нем не говорилось прямо.

— Хм, и я так думаю. Кажется, графиня, вы очень любите моего брата, гораздо больше, чем полагается.

— Возможно, мне так и следовало бы сделать, — огрызнулась она. — Он, милорд, никогда не дуется на меня, как мышь на крупу, и не приходит в бешенство по поводу и без повода, а всегда весел и бесконечно любезен.

— Ваша правда! — воскликнул Уорик, улыбаясь, но предупреждающе поблескивая глазами, и ей стало понятно, что за улыбкой скрываются не очень-то веселые мысли. Подойдя к ней большими шагами, он резко выдернул простыню из се рук и прижал девушку к груди с такой неожиданной страстью, что она едва смогла вздохнуть.

— Ондайн! Ты хочешь видеть кровь между братьями?

— Нет! Я просто сравнила его характер с вашим! И все-таки, милорд, не распускайте руки, когда разговариваете!

— Мой характер стал таким из-за вашего языка, и вы сами вынуждаете меня то и дело давать волю рукам. Помните, если очень сильно дразнить чудовище, оно может наброситься на вас. Такова его природа, мадам. Ну а если это чудовище приласкать, оно само станет вам радостно служить.

Ондайн смотрела ему в глаза, чувствуя, как тает от его прикосновений. Его трясло как в лихорадке, вспыхнувшая страсть горела в глазах, пульсировала в руках, которые гладили ее обнаженное тело, расслаблявшееся от ласк. Она отбросила назад голову, не думая ни о чем, кроме этого божественного мгновения. Сейчас он принадлежал ей, только ей! Ах, если бы можно было остановить бег времени!

— Правда? — сладко промурлыкала она, легко и соблазнительно касаясь кончиками пальцев его затылка. — Неужели вы, собственник и чудовище, можете по моему капризу стать послушным и ласковым?

— Да, миледи, ваш каприз будет для меня самым сладостным приказом!

А пока что он исполнял лишь свой собственный каприз: потянулся губами к се шее, отыскал впадинку между ключицами и стал опускаться все ниже, к ее грудям.

— Но ведь сейчас день! — воскликнула Ондайн, пытаясь протестовать. — В комнате светло, повсюду слуги…

— Я, миледи, вообще-то хозяин в своем собственном замке!

— Но светит солнце! — не успокаивалась она, однако в следующий момент оказалась на постели, прижатая его телом.

— Солнце красит вас даже больше, чем луна, — сказал Уорик. — Оно делает ваши волосы подобными золоту, тело — шелку, губы — красным розам, а глаза — изумрудам…

Ондайн уже не понимала смысла его слов, и через минуту он был в ней, неистовый и яростный, бросая ее в мир новых ощущений. Она как будто качалась на волнах, счастливая, потерявшая счет времени, принимая удары снова и снова… и затем…

В раздумье она отодвинулась от него. Он считал ее воровкой, простолюдинкой; он считал се тело своей собственностью. Если бы она была независимой, се достоинство осталось бы при ней!

Уорик поднялся, наскоро привел себя в порядок и игриво похлопал ее по мягкому месту, вызвав в ней очередной прилив ярости.

— Вставайте, миледи! Так и день пройдет без толку. Поднимайтесь!

— Без толку! Вы негодяй! Мерзавец…

— Подъем!

— Теперь вы, милорд, можете убираться…

— Вы, наверное, забыли, миледи, что это я отдаю вам приказания.

— Какие еще приказания?! Я вам не служанка! И не думайте еще хоть раз дотронуться до меня! Вы играете в какую-то свою игру, мучите меня и еще смеете заявляться ко мне с какими-то дурацкими командами! Милорд… оставьте мою комнату!

Боже, что же она за дура! Ведь он — обыкновенный похотливый себялюбец!

Уорик гортанно засмеялся и бросил:

— Мы возвращаемся ко двору.

Стиснув зубы, она прижала к груди подушку и ответила:

— Вы сумасшедший, лорд Четхэм! Мы только что вернулись из дворца! Ваша задача — заманить убийцу, но вместо этого вы струсили и бежите…

Уорик быстро подошел к ней, приподнял ее голову за подбородок и твердо взглянул ей в глаза.

— Я никогда не бегу. Делайте, как я сказал. — И, не обращая внимания на летевшие ему вслед эпитеты, он вышел из комнаты, закрыл дверь, отделявшую спальню от музыкальной, и привалился к ней.

Нет, он никогда не убегал. Но сейчас он делал именно это, потому что был слеп и не знал, что искать. В нем рос холодный страх, и он не имел права на малейшую ошибку. Пароксизм нерешительности охватил его, потому что с каждым днем Ондайн проникала все глубже в его сердце, и он уже не мог использовать ее так, как рассчитывал в тот день, когда она стояла под виселицей. Он не мог отделаться от ощущения, что против него ополчилось чье-то безумие.

И жизнь любой женщины, которую он назовет женой, будет подвергаться серьезной опасности, преодолеть которую теперь казалось не под силу даже самому изобретательному воображению.

Ревность выгнала его из королевского дворца. Как и когда Ондайн сделалась частью его жизни, частью его самого, он не знал.

Боже! Он изо всех сил старался держаться от нее подальше! Но проще было бы заставить человека, умирающего от жажды, забыть про воду, чем заставить его забыть о ней, не желать ее! Он просто не мог смотреть на нее бесстрастно, как святой или монах! Его тело из плоти и крови, его здоровье и жизненные силы, его естественные желания рано или поздно все равно дали бы о себе знать.

Он стиснул зубы, вспоминая свои клятвы. Да, он даст ей свободу! Но теперь он должен защитить ее жизнь! А потом он найдет способ освободиться от волшебства, которым она окутала его! Это его клятва, обещание, которое он должен сдержать…

Сейчас он поедет ко двору, еще раз изложит Карлу суть дела и, поклявшись королю в верности, попросит, чтобы самая лучшая королевская стража обеспечила защиту его жене. Никто не посмеет ее тронуть!

Уорик снова начал думать об Ондайн. Вернувшись к ней в комнату и застав ее наполовину одетой, он полушутя-полусерьезно напомнил:

— Моя госпожа, надеюсь, вы не забыли, что жен украшает послушание. Я вовсе не сумасшедший, и мы возвращаемся ко двору не… не из-за моего каприза. Кроме того, в истории вашей жизни, думаю, есть много такого, чего мы еще не касались. Например, причина, по которой вы так боялись встретиться с нашим королем, а также причина, по которой вы так легко удостоились его благосклонности — надеюсь, платонической! Эта интрига меня весьма занимает! Так что, моя любовь, мне кажется, вы должны благодарить меня и с усердием повиноваться моему малейшему желанию… пока я не раскопал то, что вы так жаждете скрыть!

Ондайн с ненавистью бросила в него щетку. Уорик засмеялся и уклонился от летящего предмета.

— И вы еще обвиняете меня в дурном характере, моя любовь! Если я чудовище, то можно сказать, что я встретил подходящую для себя половину — настоящую водяную ведьму! Мы уезжаем через час, моя любовь. Торопитесь.

Но, оставшись в одиночестве, граф закусил губу от пронзившей его боли. Он думал об опасности, которой собирался ее подвергнуть. Его губы сжались в тонкую полоску, и он решил, что попросит короля о разводе и отправит ее в колонию. Вдали от него Ондайн ничто не будет грозить.

Глава 17

Уорик с великим рвением и решимостью принялся за осуществление своего безумного плана; он оставил Ондайн с Матильдой и Лотти, которые, запыхавшись, прибежали к дверям ее комнаты, готовые начать паковать в дорогу вещи. Матильда расстроилась, что Уорик возит беременную жену туда и обратно, но тот уверил ее, что все будет в порядке. Матильда принесла госпоже немного козьего молока, которое Ондайн ненавидела, но из уважения к доброй женщине выпила со слабой улыбкой.

Было, правда, одно обстоятельство, которое делало эту поездку привлекательной для Ондайн: Юстин поедет вместе с ними. Он шепотом сообщил ей, что Уорик переговорил с Карлом и король сменил гнев на милость, разрешив Юстину вернуться ко двору.

Клинтон оставался присматривать за домом и на прощание тепло обнял Ондайн. Она молилась, чтобы ни один из братьев не оказался причастным к убийству, поскольку успела крепко полюбить их обоих.

Уорик, обычно ехавший на козлах вместе с Джеком, на этот раз сел в карету рядом с ней напротив брата.

Путешествие было чудесным, по крайней мере таким оно казалось Ондайн. Им оставалось провести в дороге день и ночь. Путники остановились, чтобы позавтракать на природе. Когда пикник подходил к концу, Ондайн услышала, как Юстин в разговоре с Уориком упомянул о ее здоровье и здоровье будущего наследника Четхэмов.

После привала Юстин поехал наверху, вместе с Джеком, а Ондайн с Уориком остались в карете одни. День близился к концу.

В темноте кареты она чувствовала на себе внимательный взгляд мужа.

— Уорик… — позвала Ондайн и задумалась. Их отношения казались ей странными. В чем-то она знала его очень близко, в чем-то — не знала совсем.

— Что, любимая?

Она всегда была с ним, эта горечь, которая сквозила в его голосе, когда он так к ней обращался.

Ондайн замерла, глядя прямо перед собой в полутьме кареты.

— Теперь я знаю, для чего все это. Я понимаю, почему ты решил сделать именно так, но все-таки думаю, что это жестоко.

Не лучше ли сказать Матильде и другим, что мы ошиблись и никакого ребенка нет?

Уорик молчал. В темноте она не видела выражения его лица.

— Возможно. Только не сейчас, графиня, — сказал он холодно. — Кроме того, это не ложь.

— Поверьте, мой господин, — она ответила с уверенностью, — это ложь.

— Неужели? — В его голосе появились нотки удовольствия. — Ондайн, разве вы ничего не знаете о законах природы? Неужели?

Он придвинулся к ней поближе и зашептал на ухо о том, что обычно случается, когда мужчины проводят ночь с женщинами. Потеплевший и соблазнительный его голос — самый звук его голоса! — пробуждал в ней волнение; она стиснула в гневе зубы, оттого что он, кажется, вовсе не был смущен.

— Оставьте меня! — закричала Ондайн, уворачиваясь от его прикосновений. — Я и сама знаю, что… Я все знаю о… Я…

Уорик засмеялся, в тот же момент освобождая се. Звук его смеха растаял в ночи, и, когда он заговорил в следующую минуту, его голос сделался холоднее камня:

— Вы, кажется, сильно расстроились, моя любовь? Значит, эта идея вас отпугивает? Иметь от меня ребенка?

Ребенка? От него?

Нет, это не отпугивало ее; это было ее мечтой, несбыточной мечтой — семейная жизнь, полная любви и покоя, радости и тепла. Она представляла себя вместе с Уориком, который разговаривал с ней так же нежно, как когда-то с Женевьевой. Он подшучивал над ней, ласкал и хотел ее всегда.

Ах, мужчины! Как же он смеет так дразнить ее, на самом деле думая только о собственном удобстве и своем расследовании?!

— Конечно, лорд Четхэм, эта идея кажется мне отвратительной! Мы идем каждый своей дорогой. Надеюсь, вы помните об этом. И я вовсе не хочу быть связана ребенком.

Вдруг он грубо взял ее за подбородок двумя пальцами. Темнота скрыла от нее все, кроме его гнева.

— Это, леди, я обещаю вам! Никто из моих наследников никогда не будет воспитываться вне моего дома! В этом случае, может быть, вам потребуется несколько дольше ждать, чтобы стать свободной. И обещаю, что вы будете свободны и ничем не связаны. Ребенок будет мой… и Матильды, коль скоро вас так мало это заботит! И поверьте, леди, как только я поручу Матильде воспитание наследника, никто даже не заметит вашего исчезновения!

— Подонок! — взорвалась Ондайн и неосторожно добавила: — Тогда… нам лучше прекратить всякие отношения, прежде чем ложь станет правдой.

— Все останется по-прежнему.

— Вы…

— Вы моя жена. И давайте на этом покончим, моя госпожа. Она отпустила в его адрес отборные ругательства, которым когда-то научилась в Ньюгейте. Но они не произвели на Уорика ни малейшего впечатления.

Карета подпрыгнула и остановилась.

Джек открыл дверь и обратился к графу:

— Остановимся здесь? Мы у «Головы вепря».

— Да, остановимся.

Джек кликнул Юстина. Тот спрыгнул на землю. Уорик не показывал никому своего настроения, и Ондайн решила последовать его примеру. Она старалась быть очаровательной со своим деверем. Во время ужина все шутили и смеялись, Уорик вместе со всеми, но Ондайн знала, что веселье его напускное.

Весь вечер она не переставала про себя молиться: «Господи, только не Юстин!»

Он всегда был с ней любезен, даже льстив, всегда старался ее развеселить, шутил и смеялся, забыв о собственных невзгодах, и всегда соблюдал осторожность. Юстин знал, что Ондайн принадлежит его брату, и никогда не заходил слишком далеко, никогда его рукопожатия не длились дольше положенного. Кроме того, братья уважали друг друга, и Ондайн знала, что Уорик предпочел бы умереть, чем узнать, что брат предал его, совершив убийство.

Ужин кончился поздно. Из зала они разошлись каждый в свою комнату. Ондайн опасалась ночного разговора с Уориком; опасалась его близости. Но ее страхи оказались напрасными. Он грубо пожелал ей спокойной ночи, не раздеваясь, улегся в дальнем конце кровати и быстро заснул.

Ондайн же долго не могла сомкнуть глаз, терзаемая одиночеством и грустью. Она так жалела, что затеяла тот разговор в карете.

Путники покинули таверну на рассвете. Юстин ехал с Джеком. Ондайн, ослабев от бессонной ночи, не могла ни думать, ни продолжать спорить с графом. Она надеялась немножко поспать в карете, но та так подпрыгивала, что Уорику пришлось взять жену на колени. Не говоря ни слова, она вздохнула и погрузилась в легкую дремоту.

Не проехав и мили, карета вдруг остановилась. Уорик удивленно нахмурился, пригладил волосы и хотел было дернуть за ручку дверцы, но она распахнулась, и он увидел перед собой озабоченное лицо Юстина.

— Нас преследуют, — коротко сказал он. — Думаю, тебе нужно об этом знать.

— Преследуют? — спросил Уорик с тревогой.

— Лил Хардгрейв и леди Анна. Я видел его эмблему — голову оленя — на оружии всадника.

Ондайн сонно подняла голову и увидела, как братья обменялись взглядами, как будто сидящие в засаде бойцы, которые завидели врага и рвались в бой.

— Не лучше ли оставить эту парочку далеко позади?

— Согласен, — отозвался Юстин и улыбнулся Ондайн. Жизнь била в нем через край. — Ложись и отдыхай, моя красавица… Чудовище охраняет твой покой!

Она ответила Юстину улыбкой и вопросительно взглянула на Уорика, когда дверца снова закрылась. Карета тронулась. Он не ответил, а задумчиво смотрел на большой дуб, мимо которого они проезжали в это время.

— Милорд? — пробормотала она. — Вы думаете…

— Я ничего не думаю.

— Может быть, вы снимете подозрения со своего брата, если эти двое следуют за вами по пятам?

— Неужели вас так тревожит невиновность Юстина?

— Да, — честно ответила Ондайн.

— Вы любите его?

— Как же я могу его не любить?! — закричала она, стараясь держать себя в руках. — Он ваш родственник, да вы и сами любите его! Он такой молодой и порывистый и, кажется, всецело предан вашим интересам.

Уорик вздохнул и положил руку ей на голову, принуждая е прилечь ему на плечо.

— Единственное, о чем я жалею, миледи, что не Юстин встретил вас тогда на виселице с петлей на шее.

На этот раз Ондайн сдержалась и ничего не ответила, потом что в голосе Уорика не слышалось ни гнева, ни насмешки; просто усталость. Он погладил ее по щеке:

— Спи, Ондайн. День был длинным и утомительным.

Когда они приехали во дворец, король работал в лаборатории.

Ботик провез их вниз по реке и высадил на полпути к теннисным кортам у длинного, невысокого, только что заново побеленного здания с прекрасными узорчатыми окнами. Королевская стража перед входом дала им дорогу.

Ондайн не могла не улыбнуться, увидев Карла. В огромном переднике, он стоял за столом, заставленным пузыречками, из которых вырывался пар и доносилось бульканье, и сосредоточенно отмеривал поочередно то одну, то другую клокочущую жидкость, смешивая их в пробирке. Его темные глаза горели от любопытства.

При виде вошедших его полные губы расползлись в широкой улыбке.

— Получилось! Кажется, получилось! Уорик приподнял бровь, приближаясь к нему.

— Осмелюсь спросить; ваше величество, что получилось?

— Корни, трава и солнечный свет, мой друг, вот в чем штука! Ведь я бонвиван!

— Бонвиван?

— Да, но вы еще слишком молоды! — нетерпеливо добавил король. — Этому я выучился когда-то давно, в годы странствий, от одного старого француза алхимика. Этой порции хватит, чтобы облегчить мне кое в чем бремя возраста! Подробности мы обсуждать не будем! Наконец-то мне удалось вспомнить пропорции, и я так рад, что доволен и вашим, Юстин Четхэм, возвращением.

Юстин, стоя скромно позади Ондайн, прокашлялся. Король поставил на место пузыречки, снял фартук и вышел из-за стола. Он также прокашлялся. Юстин подошел к королю, преклонил колено и поцеловал кольцо на его руке.

— Раскаялся от чистого сердца, Юстин? — спросил король.

— От чистого сердца, клянусь! — ответил Юстин.

— Тогда встань… и, надеюсь, ты больше не рассердишь меня поведением, недостойным рыцаря. А теперь все прочь с моего пути! Я хочу поприветствовать леди Четхэм! Она радует мои взоры больше, чем вы оба, вместе взятые!

Ондайн присела в почтительном реверансе. Он поднял се и расцелован в щеки.

— Моя дорогая, вы стали еще прекраснее. Не знаю, почему вы вновь оказались здесь, но я рад вас видеть. Юстин, пойдите прогуляйтесь с Ондайн. Если уж оказались снова при дворе, сослужите мне службу. Мне нужно перемолвиться парой слов с Уориком.

Уорик забеспокоился и хотел что-то возразить. У Ондайн заныло сердце. Она поняла, что он боится оставлять ее наедине с Юстином… Юстин помрачнел, догадавшись, что брат не доверяет ему. Король продолжал упрямо смотреть на Уорика, затем повернулся и сказал ему что-то такое, что слышал только граф. Тот улыбнулся в ответ и махнул Юстину и Ондайн, показывая, чтобы они следовали за Карлом.

Ондайн догадалась, что король успокоил Уорика, сказав, что его стражники всегда рядом.

«Но уже поздно, — подумала она. — Теперь Юстин знает, что Уорик чем-то сильно встревожен».

Юстин взял ее за руку и заговорил тихим голосом, когда они стали прогуливаться среди дубов, росших в королевском саду перед домом.

— Что же это такое? Неужели брат считает, что моего присутствия недостаточно, чтобы защитить его жену?

— Юстин, вовсе нет. Он просто крайне осторожен и не более…

— Нет! Не надо считать меня полным идиотом! — закричал Юстин, и она поняла, как глубоко он задет недоверием брата.

— Юстин…

— Он подозревает меня, своего брата, в каком-то отвратительном деле!

— Нет, — неуверенно возразила Ондайн. — Уорик пребывает в чудовищном настроении…

— Но почему у него такое настроение?

Она попыталась перевести разговор в шутку:

— Лучше скажи мне об этом сам, Юстин! Ты ведь тоже чудовище по крови!

Юстин повеселел и засмеялся вместе с ней. Неожиданно оба замерли от страха. По направлению к ним шла женщина, изысканно одетая, в небесно-голубом бархатном платье со шнуровкой.

Леди Анна.

— Юстин Четхэм! Неужели вы, прелестный мальчик, опять здесь? С вашим братом и его… леди!

— Да, Анна, я здесь, — ответил Юстин, кланяясь.

— И леди Четхэм! Как приятно видеть вас снова при дворе. Вы такое очаровательное, такое занимательное создание. Ах, что за прекрасная интрига! Я обожаю тайны, а вы, Юстин?

— Да, безусловно, — почтительно ответил Юстин, но Ондайн увидела, что он посмотрел на Анну не менее подозрительно и осторожно, чем она сама.

Сегодня в Анне, без сомнения, было что-то торжествующее. Она казалась ослепительной, сверх меры самодовольной. И счастливой. Она была похожа на кошку, наконец-то загнавшую в угол свою добычу.

— А где же Хардгрсйв? — спросил Юстин.

— Лил? — Анна сладко улыбнулась. — Думаю, он должен быть где-нибудь поблизости. Он очень занятой человек.

— Конечно. Но странно, что мы прибыли во дворец короля в одно и то же время, не правда ли? — вежливо спросил Юстин.

Анна снова улыбнулась лучезарной улыбкой, и Ондайн почувствовала, как ревность пронзила ее. Эта леди была безупречно красива и грациозна.

— Странно? Может быть, — уклончиво пробормотала Анна. — А как вы поживаете, девочка? — обратилась она к Ондайн. — Как переносите жизнь замужней женщины?

Ее голос стал вкрадчивым. Ондайн ответила ей со всей сладостью, на которую тоже была мастерица:

— Я просто без ума от замужней жизни, Анна. И наслаждаюсь всеми чудесными преимуществами, которые она приносит женщине!

— Ах! А вот и они, — раздался голос короля, прервав беседу дам. Карл, заметив Анну, хмуро приветствовал ее: — Как, леди, вы вернулись?

— В моем замке слишком скучно.

Карл поднял темную бровь, но больше ничего не сказал. Он взял Ондайн за руку и пошел с ней вниз по дорожке, предоставив Остальным свободу действий, но ясно давая понять, чтобы они сохраняли дистанцию, оставаясь позади.

Ондайн так хотелось выяснить, почему Уорик понижает голос, а Анна смеется так завлекательно. Но она не могла. Тихим голосом Карл потребовал ее внимания.

— Я глубоко взволнован. Я был уверен, что рассудок Уорика помутился от горя и чувства вины, но теперь я знаю, что убийца воспользовался моим гостеприимством. На вас напали?

— . Испугали чуть ли не до смерти, — уточнила Ондайн.

— Теперь стражники всегда будут около вас, — пообещал король, затем задумался. — Уорик просил меня сегодня разрешить ему развестись с вами. Я сказал, что я не церковь, — король вздохнул, — хотя всем известно, что это возможно.

Она задохнулась:

— Он просил вас… о разводе?

— Да!

Прекрасные глаза Карла остановились на Ондайн с сочувствием и любопытством.

— Теперь он понимает, что план жениться на вас был одним из самых безрассудных. Леди, он не хочет причинить вам вред.

«Нет, он просто меня не хочет, во всяком случае, в качестве жены!» — подумала она с такой острой болью и отчаянием, что даже испугалась, что закричит или ударится в слезы на глазах у короля.

— Я спросил его о ребенке, и он признался мне в сбивчивых выражениях, что вы не беременны. Когда вы покинете двор на этот раз, он собирается на одну ночь заехать домой, чтобы собрать ваши вещи, после чего отправит вас в колонию по дороге в Ливерпуль.

Ондайн опустила голову, все еще не в состоянии вымолвить ни слова.

— Я открыл вам планы Уорика, моя дорогая! Хотя он мой лучший и преданнейший друг, я не могу скрывать правду от женщины вашей красота, честности, страсти… и чести. Возможно, разлука с Уориком поможет вам распутать клубок вашей собственной жизни.

Голос наконец вернулся к ней, но хриплый и срывающийся:

— А вы сказали… кто я?

— Я не мог выдать то, что почитал за тайну.

— Спасибо. Благодарю вас, государь, — прошептала она.

— Без слез! Сегодня у нас роскошный бал. Я приказал устроить танцы. Будущее покажет! Если я смогу помочь вам, знайте, я это сделаю!

Она кивнула. Они остановились и подождали, пока подойдут остальные. Ондайн не могла говорить и молчала, когда все вместе двинулись к реке, чтобы сесть в ботик.

Юстин тоже молчал. Король, Анна и Уорик поддерживали разговор, а Анна веселилась сверх всякой меры. Ондайн с беспокойством заметила, что ее соперница открыто и довольно дерзко посматривает на нее, словно ей известно что-то важное и она готовится к нападению.

«К нападению? — в тревоге спрашивала себя Ондайн. — Возможно ли это? Могла ли Анна угрожать мне, одевшись в плащ и нацепив когти, тогда, в Четхэме? Неужели это она запугала Женевьеву до смерти?»

Это казалось невозможным. Анна не была похожа на убийцу, хотя и превращалась в коварную интриганку, когда речь шла о ее собственной выгоде.

Ондайн почувствовала сильную усталость и какое-то равнодушие. Теперь Уорику придется самостоятельно охотиться на своих привидений. Тем более что он собирается отправить ее в колонию. Самое время побеспокоиться о собственном будущем. Колония! Она не может уехать из Англии! Дело ее жизни — раскрыть составленный против нее заговор.

На королевском дворе в Хэмптоне каждый пошел своей дорогой: Юстин, завидев Букингема, захотел с ним поговорить, король удалился, бормоча что-то себе под нос, Анна помахала рукой Хардгрейву, весело засмеялась и пошла вперед, чтобы присоединиться к виконту.

Ондайн нечего было сказать Уорику, когда они вернулись к себе в комнаты. Он казался таким чужим, а все вокруг — бессмысленным. От боли раскалывалась голова, и Ондайн, решив отдохнуть, прилегла на постель и быстро уснула. Сновидения приходили и уходили, как быстро бегущие облака, но все они были тревожными. Она видела тюремщика в Ньюгейте с полусгнившими зубами, смрадным дыханием и похотливой улыбкой. Этот образ погас и уступил место следующему: перед ней стояло существо в маске, как тогда, в церкви. Она поборола таинственное существо и увидела себя в объятиях отца, на королевской половине в Вестчестере. Вот поднятый меч падает, слышатся визг и топот бегущих стражников.

Она видела кровь, обагрившую каменный пол… Кровь ее отца. Во сне она испытывала боль и ужас. Вот она бежит куда-то из последних сил. Если ей не удастся сбежать, никто не поверит в ее невиновность…

Она громко закричала и вдруг проснулась. Чья-то рука зажимала ей рот.

— Ш-ш! Какой демон вас разбирает, сударыня? Вы чуть не подняли на ноги всю королевскую стражу! — нежно проговорил Уорик, держа ее голову у своей груди, пока она переводила дыхание, все еще борясь и пытаясь убежать от теней и устрашающих привидений. Его руки были подобны башне, в которой она могла укрыться, стальные мускулы — прочной защите, равномерно вздымающаяся мощная грудная клетка — надежной гавани. — Леди, скажите, с кем вы сражаетесь?

Услышав вопрос, она замерла и потом с яростью оттолкнула Уорика. И этот человек, который только сегодня просил короля о разводе, теперь интересуется ее жизнью. Он считал ее простушкой, которую легко выкинуть со двора. Господи, она ни за что не останется с ним! Она никогда не выдаст тайну своего рождения, тайну, которая омрачает ее прошлое.

— Ни с кем из тех, кого вы знаете, Четхэм! — огрызнулась Ондайн.

Он поймал ее за запястья и принудил посмотреть себе в глаза.

— Что еще за новый яд, миледи? Вы спали, я успокаивал вас, и, оказывается, только затем, чтобы ваши когти впились в меня еще глубже?

Она выдернула руки. Уорик не отпускал и держал их крепко.

— Ничего нового, — нервно сказала Ондайн. Может, он и правда заботился о се безопасности. — Все то же, что было всегда. Уорик, пожалуйста! Оставь меня в покое!

Он отпустил се и поднялся, смотря на нее сверху вниз.

— Да, миледи, теперь я оставлю вас в покое! Но думаю, вам стоит опасаться Анны и Хардгрейва, которые постоянно перешептываются и, похоже, что-то замышляют. Интересно, что они там узнали?!

Ондайн замерла. Что же сегодня днем доставило Анне такое нескрываемое удовольствие? Неужели она узнала, что Ондайн — дочь старого герцога Рочестерского?

Уорик, низко поклонившись ей, направился к дверям:

— Мы уезжаем вскоре после обеда. Будьте готовы.

Ондайн просидела довольно долго, скованная страхом. Затем в ее душе родилось нечто новое, возможно, чувство смирения с неизбежным. Посмотрев в зеркало, она нашла платье, выбранное ею для обеда, неподходящим. Порывшись в сундуке, она извлекла другое, из тонкой кисеи, с прорезями на рукавах и верхней юбкой глубокого розовато-лилового цвета; по кромке лифа неброско поблескивали жемчужины. Стоит уложить волосы в высокую прическу, и она будет неотразима даже в самом блестящем обществе. Пускай Анна строит козни! Ондайн примет ее вызов.

Она вышла из внутренних покоев и увидела, что ее муж стоит у огня, опершись локтями о каминную полку, и потягивает виски. Он удивленно поднял брови при ее появлении и отвесил почтительный поклон.

— Моя леди!

— Мы можем идти?

— Если вы грешны в чем-то предо мной, лучше признаться сейчас.

— Уорик Четхэм, вы, как, впрочем, и все другие мужчины, никогда не будете моим исповедником.

Он пожал плечами, взял ее за руку и повел из комнаты, но у дверей остановился и притянул к себе.

— Ондайн, а теперь раз и навсегда забудь одну вещь: забудь, что ты моя жена.

«И тебя собираются вытолкать взашей!» — добавила она про себя, подливая масла в огонь своего гнева, который только и удерживал ее от слез.

— А вы раз и навсегда запомните одну вещь, великий лорд Четхэм! Я не дам и ломаного гроша за то, чтобы называться вашей женой.

— В эту ночь все-таки еще придется; прожорливые акулы сторожат свою добычу.

— Сэр, я предпочитаю пойти ко дну или плыть дальше свободной.

— Возможно, вам может потребоваться моя помощь.

— Никогда! — закричала она с ненавистью и посмотрела в его глаза, прищуренные и потемневшие от гнева.

— Тогда, леди, плывите, если хотите!

Она потупилась, чувствуя, что страх заползает ей в сердце. Почему? Почему даже в эту ночь она сражалась с ним, отвергая его предложение помочь?

Но отступать было поздно. Скованной походкой они направились в зал. Ондайн предчувствовала, что Анна собирается выкинуть какой-то номер.

Ждать ей пришлось недолго. Как только они вошли в обеденный зал, переполненный болтающей и смеющейся знатью, раздался мужской голос, осипший от ненависти:

— А вот и они! Четхэм и его леди!

Последнее слово было произнесено с едким сарказмом. Ондайн побледнела. В толпе Ондайн увидела Лила Хардгрейва, который, злобно скалясь, приближался к ним.

Уорик насторожился. Шум затих; толпа расступилась.

Ондайн почувствовала, как муж прячет ее себе за спину. Краем глаза она успела заметить Юстина, вышедшего из толпы и готового встать на защиту брата.

Она сомневалась, что Уорик заметил его. Его глаза, устремленные на Хардгрейва, горели золотым огнем.

— Да. Это я и леди Четхэм. Что-нибудь не так, сэр?

Ондайн услышала шепот, донесшийся из толпы:

— Надо позвать короля! Позовите короля!

Хардгрейв и Уорик не замечали никого вокруг себя. Хардгрейв дерзко и похотливо посмотрел на Ондайн и низко поклонился с оскорбительной усмешкой.

— Нет, мой дорогой сосед! Это не я говорю, что что-нибудь не так. Просто леди Анна случайно узнала, откуда взялась ваша жена.

Анна выступила из-за спины Хардгрейва и театрально изобразила величайшее возмущение:

— Уорик! Мне так жаль! Но только пусть все будет без обид!

— Да! — послышался властный голос, и между ними появился король. — Пожалуйста, давайте обойдемся без обид! — Он сурово оглядел собрание и повернулся к Анне: — В чем дело?

— Ваше величество! Это истинная правда! Она не леди!

— И почему же?

— Язык не поворачивается выговорить такое…

— Тогда, мадам, позвольте мне предположить, что ничего такого и нет!

«Предательница, предательница! Сейчас она назовет меня предательницей!» — твердила Ондайн про себя и не знала, как пережить этот ужасный миг. Великий страх охватил ее.

— Ваше величество! — сказал Хардгрейв. — Граф снял ее с виселицы! Уорик Четхэм женился на простолюдинке, браконьерше, вытянув ее из петли палача!

— Она самая обыкновенная бродяжка, прямо с улицы! — провозгласила Анна.

Король повернулся, не выказывая особой заинтересованности, но и не обнаруживая, что ему хоть что-нибудь известно об этом деле.

— Это правда? — спросил он Уорика с учтивым интересом. Минуты тянулись бесконечно медленно. Ондайн не знала, вздохнуть ли ей с облегчением оттого, что ее тайна осталась нераскрытой, или пугаться вновь, потому что Анна распространила»этот проклятый слух. И какой прекрасный момент представился Уорику, чтобы отказаться от нее! Теперь он может сказать, что она околдовала его…

Но он этого не сделал. Он повернул к ней пламенный взгляд своих янтарных глаз, медленно взял ее руку, наклонился и поцеловал с великим почтением. Не отрываясь он смотрел на Ондайн, как будто сгорая от любви, как будто и в самом деле околдованный. Затем он повернулся к королю, не отпуская ее руку:

— Да, ваше величество! Это правда. Но кто осудит меня? Кто может возразить против непобедимого чувства, которое вспыхнуло во мне, когда я увидел это лицо, красоту глаз, гордость прекрасной осанки? Никогда я не встречал более прелестного создания, достойного называться женщиной! И ее приговорили к ужасной участи!

Я присмотрелся и со всей ясностью понял, что никогда больше не найду столь сладостной красоты, никогда не испытаю вновь такой любви и… Да, ваше величество, я женился на ней! Прямо там, на лобном месте! Но Бог мне свидетель, сэр! Какой человек отказался бы на моем месте от небесного блаженства?

Карл стоял некоторое время в молчании, улыбаясь и испытывая искреннее удовольствие от того, как остроумно Уорик спас положение.

Король засмеялся и захлопал в ладоши, и вместе с ним все собрание. Все были воодушевлены прекрасной романтической историей. Карл похлопал Уорика по спине:

— Клянусь Богом, Четхэм, ты принял самое лучшее решение! Вероятно, и я бы не смог пройти мимо такой необыкновенной красоты! — Король грациозно поклонился Ондайн. — Вы, графиня, бесспорно, прекраснейшее создание; я провозглашаю вас одной из самых знатных леди в моем королевстве. Надеюсь, теперь мы можем начать обед?

Карл пошел к столам; придворные двинулись следом.

Хардгрейв и Уорик смерили друг друга взглядами; Анна казалась разъяренной и униженной.

Ондайн трепетала от радости, щеки ее разрумянились. О Боже! Он все-таки защитил ее! Он сделал гораздо больше, чем требовала от него сложившаяся ситуация. Ондайн переполняла благодарность. Такая невыразимая. Такая безмерная. Все обиды, ненависть и ярость были забыты. Поцелуй, в котором он выразил свое безграничное к ней уважение, сделал то, что не смогли сделать слова и объяснения. Она хотела поблагодарить его, но не знала как.

— Хардгрейв, — сказал Уорик ледяным голосом. — Клеветать на мою жену — значит, клеветать на меня. Конечно, она беззащитна перед твоей злобой. Но со мной, уверяю тебя, это не пройдет.

Он повел Ондайн за королем, и она услышала, как Юстин весело обратился к идущей следом Анне:

— Ай-ай-ай, Анна! Хотя моя дорогая невестка и попала сюда с улицы, но это гораздо лучше, чем ковыряться в помойных ямах, что некоторые леди имеют обыкновение делать!

Анна процедила сквозь зубы какое-то ругательство, которое не оставляло уже никакого сомнения в том, что его взяли из помойной ямы. Уорик повернулся к Юстину. Они вместе захохотали и галантно взяли Ондайн под руки, каждый со своей стороны.

Она потупила глаза, чувствуя глубокую привязанность к обоим братьям.

Пир с многочисленными переменами блюд начался и закончился. Актеры развлекали публику, медведи танцевали, менестрели играли на музыкальных инструментах. Ондайн танцевала с королем, с Юстином, с повесой Букингемом…

И со своим мужем.

Неутомимый Карл, несмотря на поздний час, сказал Уорику, что управление королевством требует неусыпного внимания и он, король, нуждается в некотором совете своего подданного и просит его в этот вечер отложить личные проблемы в сторону.

Джек, появившийся как будто из-под земли, проводил Ондайн в ее комнаты и, она знала, лег на полу за дверью.

Ондайн долго расхаживала по комнате, погруженная в свои мысли. Ее переполняла гордость за человека, которого она любила, и разрывала боль, потому что он решил от нее избавиться. Но Боже! Она перед ним в неоплатном долгу…

Ондайн грызла ногти, пребывая в неописуемом возбуждении. Время шло. Было уже далеко за полночь, когда она неожиданно распахнула дверь и попросила Джека позвать горничную, чтобы принять ванну.

Джек удивился и стал ворчать, но все-таки кликнул одного из стражников. Через минуту прибежала заспанная служанка, а несколько пажей принесли гигантскую ванну и наполнили ее горячей водой.

Ондайн принимала ванну не торопясь, наслаждаясь ароматным маслом и потягивая из бокала портвейн, который, она считала, был ей необходим для храбрости.

Вода остыла. Ондайн вылезла из ванны и надела свое самое роскошное платье. Служанка соорудила ей на голове высокую прическу, которая подчеркивала огненное великолепие ее волос.

Мальчики унесли ванну, горничная вежливо откланялась и удалилась, и Ондайн осталась одна. Она заметила кресло с высокой спинкой, подтащила его к огню, села, поджав под себя ноги, и стала ждать, потихоньку потягивая портвейн.

Время близилось к рассвету, когда она услышала скрип дверей. Ее охватила внезапная радость, и сладостное тепло разлилось по всему телу.

Уорик большими шагами вошел в комнату. Она почувствовала на себе его взгляд. Он прошел к маленькому столику, бросил на него свой короткий кинжал и, увидев бутылку портвейна, налил себе стакан. Затем Уорик взял кресло и сел напротив Ондайн, поглядывая на нее поверх стакана.

— Почему вы до сих пор не спите? — спросил он.

Ее смелость улетучилась: его голос звучал так отчужденно, так холодно.

Она опустила глаза и покачала головой.

Он неожиданно потянулся вперед, крепко сжимая стакан, и сказал хрипло:

— Так что же?

— Я… я хотела поблагодарить вас.

— За что?

Ондайн помедлила, раздумывая. Наверняка он догадывался, о чем она говорит, но не хотел помогать ей, а молча ждал ответа.

— Анна хотела выставить меня на посмешище. Вы не позволили ей. Целый вечер только об этом и говорили, но никто не смеялся! Все остались очень довольны вашей историей, — прошептала наконец Ондайн.

Уорик откинулся на спинку стула. Она снова увидела заинтересованный золотой взгляд поверх стакана.

— Просто вы Четхэм. Вот и все, мадам! Вам не за что меня благодарить.

Ондайн не смела продолжать, ощущая себя глупой и отвергнутой.

— Что-нибудь еще? — Голос графа звучал резко.

Она встала, собираясь поскорее убежать, но не успела этого сделать: Уорик вдруг бросил стакан в огонь. Послышались звон и шипение. Уорик быстро подошел к ней, оперся руками на ручки кресла и как бы заточил ее внутри.

— Вы благоухаете, как цветущий сад, мадам! Этот запах неуловим, как сон, и сладок, как ночной жасмин. Роскошь вашего платья невозможно описать. Если бы я не был совершенно уверен в вашей враждебности, я бы подумал, что вы решили меня соблазнить. Что у вас на уме, Ондайн?

Она отчаянно замотала головой. От этого движения ее волосы рассыпались по плечам огненным водопадом.

— Оставьте меня! — закричала она.

Ах! Ей потребовалось все ее мужество, а он смеялся над ней!

— Мадам, значит, вы намеревались меня соблазнить. Зачем?

— Дайте мне выбраться отсюда…

— Сначала ответьте зачем!

Ей не преодолеть преграды его рук и этой твердой решимости. Ондайн подняла голову:

— Я уже сказала! Я хотела отблагодарить вас…

— Святая Матерь Божья! — взорвался он. — Отблагодарить?

— Я…

— Леди, приходите ко мне тогда и только тогда, когда вы захотите меня.

«О Боже! Не могу даже соблазнить его! Что за дура…» — подумала она и выкрикнула:

— Да пустите же меня!

Уорик отошел. Она вспорхнула со своего места, как птичка, но тут же оказалась снова пойманной и прижатой к его груди.

— Неужели я вам совсем не нравлюсь, Ондайн? — прошептал он.

Лавина ощущений обрушилась на нее: ощущение собственного тела с гладкой и чувствительной, горячей кожей, обжигающего огня в очаге, жара его тела, его рук, обнимающих ее.

Больше она ни о чем не думала, глядя в его глаза и слушая таинственный зов ночи. Она отступила назад и дотронулась до своего платья, которое опустилось легким облаком к ее ногам.

Он касался ее только взглядом и торопливо, неистово срывал одежду, тут же бросая се на пол. Пламя глянцево заиграло на его обнаженных плечах и груди, и он сказал ей наконец:

— Иди ко мне.

Она сделала шажок, один-единственный шаг и ощутила великую всепоглощающую страсть его поцелуя, возбуждающую твердость его рук.

Их губы сливались и разъединялись, разделялись и встречались вновь. Она прижималась к нему все сильнее, страстно желая чувствовать его всем телом. Она прижималась губами к его плечам, груди, шее, пальцам.

Они так и не добрались до постели, а любили друг друга прямо на полу, согреваясь жаром сливающихся тел. В эту ночь для нее не существовало ни будущего, ни прошлого — одна испепеляющая страсть.

Глава 18

Ондайн лежала, свернувшись калачиком, на полу перед камином, вместо кровати — ковер, вместо подушки — грудь ее мужа, сброшенное ночью платье — покрывало.

Она едва проснулась, словно выплывая на мягком облаке из неизведанной страны сновидений и грез, когда с наружной стороны двери раздался звук тяжелых шагов. И в следующую минуту мир сладостной полудремы был жестоко разрушен устрашающим стуком в дверь.

Лежавший рядом с ней Уорик, потревоженный грохотом, издал разъяренный рык:

— Проклятие!

Он поднялся и стал торопливо натягивать бриджи и чулки. Ондайн смущенно наблюдала за ним.

— Это король, — сказал он, — а наружная дверь не заперта; там вчера остался Джек, а я и не собирался идти к вам сюда и тем более здесь оставаться!

Господи, как же прекрасна его жена, сонная и беззащитная! При свете дня ее волосы казались легким золотым плащом, небрежно наброшенным на плечи, мягкие, как бархат, и блестящие, как отполированная слоновая кость. Ее глаза — море, где привольно живут сирены, очаровывающие путников. Русалки, мистические существа, которые обретают бессмертие, завлекая мужчин в смертельные узы брака.

Да, он даровал ей еще одну жизнь. Но сейчас он не мог мысленно задерживаться на ней. Вот-вот распахнется неплотно закрытая дверь.

Он с нежностью прикоснулся к ее подбородку, зная, что скоро отречется от нее.

— Любимая! Пришел король. Я обещал встретиться с ним рано утром. Увы! Мне было так хорошо, что я не проснулся вовремя. Ондайн, король идет. Сейчас он будет здесь.

— Ох! — всполошилась она, только теперь до конца осознав смысл его слов.

Дверь распахнулась. Вошел Карл, свита остановилась позади него на пороге.

Без башмаков, с голой грудью, но для порядка — в чулках, Уорик ссутулился у двери, пытаясь закрыть от посторонних взоров жену, запутавшуюся в складках своего белого пеньюара.

Окинув комнату взглядом, Карл остановился и наклонил с улыбкой голову. Открывшаяся его взору сцена была прелестна: прекрасный рыцарь, укрывающий своим телом госпожу от нескромных взглядов… страшное чудовище, защищающее очаровательную жену.

Король низко поклонился.

— Леди Четхэм, мои извинения. Уорик! — Сэр!

— Ты опоздал! Лорд Садбери и Вэйн уже ждут, они снова хотят меня истязать разговорами о Джеймсе. Мне нужны ваши терпение, поддержка и красноречие; я уже устал от этих бесконечных словесных перебранок.

Он развернулся и с удивлением обнаружил своих стражников, с любопытством заглядывающих в комнату. Под его вопросительным взглядом парни прокашлялись и отступили от дверей. Карл задумался. Шаловливая улыбка показалась на его губах. Он хорошо знал придворные обычаи. Через пару минут все только и будут говорить о том, что лорд и леди Четхэмы настолько увлечены друг другом, что, когда между ними вспыхивает страсть, у них даже не хватает терпения дойти до постели.

Карл выдержал паузу, пытаясь не обнаружить своего веселого настроения, потом резко обернулся, заставив герцогиню Рочестерскую вспыхнуть от стыда и плотнее запахнуть на груди пеньюар.

— Леди Четхэм, разве есть что-нибудь постыдное в том, чтобы приятно проводить время со своим мужем?

— Конечно, нет, сэр! — ответила Ондайн, снова заливаясь краской стыда и делаясь совершенно обворожительной. Она подхватила игривое настроение короля, но тут же опустила глаза, почувствовав, как Уорик крепче прижал ее к себе.

Карл и сам не знал, почему замешкался в их спальне, и решил не продолжать разговора в том же духе. Он вспомнил, что будущее не сулит этим двоим ничего особенно радостного, а король от всего сердца хотел бы видеть их всегда смеющимися и улыбающимися.

— Вы бывали на скачках, Ондайн? — спросил он.

— В Ньюмаркете? Никогда. Карл довольно кивнул.

— Надеюсь, я смогу заставить весь двор отправиться туда. Сегодня, как только закончится утомительное мяуканье моих придворных советников, мы устроим прогулку в Ньюмаркет! Конечно, Уорик Четхэм, — Карл повысил голос, и это всегда означало, что Англия — его первая забота, в каком бы игривом настроении он ни пребывал, — если ты сможешь быстро привести себя в должный вид.

С этим легким упреком он закрыл за собой дверь.

Уорик, все еще прячущий за спиной Ондайн, вздохнул и, взяв ботинки, стал одеваться.

— Опять! — пробормотал он, бросая на нее строгий взгляд. — Это никогда не кончится. Пока Екатерина не забеременеет, католик Джеймс — хотя и в изгнании — остается законным наследником престола! Половина двора шумно требует, чтобы Карл признал законным своего внебрачного сына, герцога Монмаутского. И, Бог свидетель, Джемми мог бы стать прекрасным королем. Многие клянутся, что никогда не примут короля-католика, другие — что непременно разразится гражданская война, если Джеймса выгонят из парламента.

Он подобрал с пола рубашку, надел ее и, застегивая пуговицы, продолжал говорить:

— Кроме того, на материке есть Вильгельм и Мария Оранские, которые ждут не дождутся смерти Карла; Вильгельм мечтает о короне Англии в будущем, и в один прекрасный день он вполне может достичь своей цели.

Ондайн задумалась, заметив, как непривычно он с ней говорит. Как с женой.

— Но пока у Карла прекрасное здоровье… — начала она. Застегнув плащ, он потянулся и нежно поцеловал ее в губы.

— Конечно, пока я жив, я буду на страже и его здоровья, и его жизни! Но говорю тебе, он прав! Эти слухи и давление парламента становятся все более надоедливыми. А Джеймс оказывает нам медвежью услугу, набрасываясь с обвинениями даже на тех немногих, кто борется за его интересы.

Ондайн стояла, кутаясь в накидку. Уорик надел шляпу, задвинул меч в ножны и посмотрел на нее.

— Ах, если бы я мог остаться! — пробормотал он горячо, хватая ее за руки и притягивая к себе. Он страстно поцеловал ее губы, ложбинку между ключицами, вздымавшуюся грудь и со вздохом направился к двери, памятуя, что поклялся служить королю верой и правдой.

Ондайн, взбудораженная его поцелуями, торжествовала победу, хотя с трудом в нее верила.

— Ты хочешь поехать на скачки? — спросил он ее ласково.

— Да, очень.

— Хорошо, поедем. Соберешь мои вещи? Она кивнула.

Уорик улыбнулся и переменно, шутливо поклонился, но перед самым выходом улыбка исчезла с его лица, и он бросил:

— Не выходи С тобой остается Джек.

— И королевская стража, — напомнила она.

— Дождись меня и никуда не выходи.

— Хорошо, — прошептала Ондайн. Поцеловав ее еще раз, Уорик торопливо уплел.

Они приехали в Ньюмаркет поздним вечером. Королевская свита была огромной. Король, человек неиссякаемой энергии, требовал, чтобы его придворные всегда и всюду поспевали за ним. О его появлении в Ньюмаркете, само собой разумеется, стало известно заранее. По такому случаю содержатели харчевен, купцы и слуги бегали как заведенные, стараясь обеспечить всем необходимым короля и целую армию принимавших участие в королевских развлечениях людей. Все это требовало огромных усилий.

Ондайн, захваченная всей этой суматохой, ехала в карете Уориком и Юстином в прекрасном настроении, то и дело слышался ее легкий и непринужденный смех. Юстин попросил, чтобы см рассказали от начала до конца историю о том, как Уорик встретился с Ондайн и что между ними произошло. Четхэмы старались изо всех сил, разыграв перед ним настоящее комедийное представление.

— Черт возьми! — вдруг воскликнул Юстин, отодвигая занавеску с окна кареты. — За нами едет Хардгрейв. И эта лисиц Анна! Она машет нам рукой. И с веселым видом!

Уорик пожал плечами.

— Пусть машет. Это законом не запрещается. Юстин помахал ей в ответ, прищурив зеленые глаза.

— Каждый раз, когда она становится веселой, меня бросает в дрожь!

И на это Уорик только пожал плечами. Ондайн посмотрела на него и перехватила его сосредоточенный и задумчивый взгляд. Она вспыхнула и принялась болтать с Юстином.

И эта ночь, эта ночь! Позже, когда она останется совсем одна и будет без сна лежать на своем ложе, она вспомнит эту ночь! Да, она навсегда останется в ее памяти как напоминание о вечной, кристально чистой неземной любви.

Они получили в полное распоряжение небольшой домик с незатейливой обстановкой. В единственной комнате стояли грубый некрашеный стол и кресла, в углу — громадный очаг, а посередине — кровать исполинских размеров.

На постели Ондайн нашла подарок короля: белые ночные рубашки с инициалами, вышитыми золотом на широких отворотах рукавов и вороте. Уорик оценил оказанную ему честь, поскольку было ясно, что изготовление изысканного наряда потребовало усердного труда дюжины швей, которые шили не покладая рук целый день.

Граф выложил из плетеной корзины простое красное вино и сыр. Ондайн тем временем надела свою рубашку. Уорик куда-то вышел и вскоре вернулся в своей.

Они ужинали, сидя на постели со скрещенными ногами и поставив поднос между собой. Но вдруг глаза их встретились, и они поняли, что думают об одном и том же. Уорик отодвинул поднос, протянул руку и, развязав пояс, снял с нее рубашку. Он гладил ее тело, груди. Ондайн встала на колени, как завороженная глядя в глубину его глаз. Они говорили друг другу взглядами, и этот бесконечный молчаливый диалог прерывало только потрескивание поленьев в очаге. Она хотела ласкать его и жаждала его ласк. Стянув белую шелковую материю с его плеч, Ондайн ощутила под пальцами гладкость мускулов и шероховатость шрамов, щекотание волос на груди. Молчание сменялось легким шепотом, и вновь наступало молчание. Страсть уступала место нежности. Восторг сменялся восторгом…

И Ондайн знала, что навсегда сохранит в памяти каждое его слово, каждое движение, каждый жест, так же как и он будет вспоминать сладостную таинственную красоту этой ночи. Он должен ее вспоминать…

На следующий день в полдень они появились на скачках. Уорик, великий энтузиаст и поклонник лошадей, завидев Юстина, начал сетовать, что они не могут выставить в этот день ни одной выведенной ими породы. Юстин сказал, что его жеребец обогнал бы любую лошадь на скачках. Уорик согласился, но добавил, что его Дракон бегает быстрее любой лошади, которую он вообще когда-либо встречал.

Повсюду царило веселье, раздавался смех, заключались пари. День выдался на редкость солнечным и ясным. На голубом небе не было видно ни облачка. Ондайн любовалась роскошными на рядами придворных, пестрой одеждой уличных разносчиков и купцов и чувствовала, как ее переполняет любовь к жизни, такой, какая она есть. Единственное, что омрачало ее радость, прогоняя улыбку с лица, было присутствие Анны и Хардгрейва.

Они стояли недалеко от них. Анна, как обычно, торжествовала в блеске своей красоты. Хардгрейв был неуклюж, но довольно привлекателен. На нем были надеты рубашка с пышными рукавами, темно-бордовые бархатные панталоны и плащ.

Он перехватил взгляд Ондайн и улыбнулся ей так, что все в ней похолодело от необъяснимого страха. Его взгляд выражал не обычную дерзкую самоуверенность и похотливость, которую мужчины напускают на себя, вооружаясь против верного отказа. Нет, здесь было что-то другое. Она нахмурилась, пытаясь понять причину своего смущения.

Хардгрейв выглядел не просто мечтательным развратником, а человеком, который знал наверняка, что исполнит все свои безумные фантазии.

Ондайн крепче прижалась к Уорику. Он рассеянно похлопал ее по руке и показал Юстину серого в яблоках коня, клянясь, что тот обойдет всех на целый корпус.

Забег начался. Уорик и Юстин, движимые азартом, направились вперед к беговой дорожке. Ондайн обернулась и увидела, что Анна и Хардгрейв стоят неподалеку.

Крик толпы становился все громче по мере того, как лошади приближались к финишной черте. Вес плотно сгрудились около барьеров.

— Ты уверен? Ты убежден, что взял из королевской лаборатории нужный пузырек?

Ондайн нахмурилась, узнав хриплый шепот Анны у себя за спиной. Потом раздался сдавленный смех, и Ондайн подалась назад, чтобы слышать ответ Хардгрейва, но не смогла. Слишком много счастливых победителей вокруг смеялись и поздравляли друг друга с выигрышем.

Странно, но, кажется, Анна и Хардгрейв направляются прямо к ним.

— Вы угадали победителя, Уорик? — вежливо спросил Хардгрейв.

— Как обычно, — ответил тот.

— И много поставили на него? — с очаровательной улыбкой вмешалась в разговор Анна.

— Увы, нет. Мы пришли слишком поздно.

Ондайн заметила, что Уорик отвечал любезно, но не спускал с обоих напряженного и настороженного взгляда.

— Ох! — сказала вдруг Анна. — Не лучше ли пойти к дубу, вон туда, с того места прекрасный обзор.

Юстин посмотрел на брата. Уорик приподнял бровь. Действительно, оттуда они смогут следить за скачками с более выгодной точки. Они направились к дубу.

— Начали! — крикнула Анна. — Кто победит?

— Гнедой! — заревел Хардгрейв.

— Гнедой?! — возмутился Юстин. — Нет… каурый, вон там. Смотри, какая у него широкая грудь.

Уорик засмеялся:

— Оба ошибаетесь! Вон тот огромный вороной жеребец возьмет скачки. Ставлю на него сто фунтов!

— Принимаю! — отозвался Хардгрейв.

«Они как дети… Все до одного! — подумала Ондайн с чувством превосходства. — Только дайте им какую-нибудь игрушку, и все обиды отступят в прошлое перед возможностью наслаждаться игрой».

— А вы что скажете, Ондайн? — спросила Анна.

— Да, этот жеребец, черный, как эбеновое дерево, конечно, победит, — ответила Ондайн язвительнее, чем хотелось бы. — Я поддерживаю своего мужа.

Анна деланно улыбнулась и томно посмотрела вокруг. Мужчины столпились у загородки.

— Здесь продают такие прекрасные вещи: вкусные сладости, ленты и банты, пряжки и шнуровку. Нужно попозже прогуляться вокруг. Это прекрасное развлечение, вы не находите?

— Да, в самом деле так.

Раздался сигнал к началу забега; толпа взревела, напирая сзади, Ондайн вдруг почувствовала, что ее грубо толкнули и прижали к стволу дуба.

Последующее произошло так быстро, что она не успела даже опомниться. К ее лицу была прижата тряпица, источавшая странный запах. Ондайн хотела закричать, но не смогла. Небо, люди, лошади — все вокруг закружилось. Ей показалось, что кто-то поднимает ее все выше и выше над дубом и летит с ней прямо на небеса.

Боже, что же происходит? Почему она оказалась так далеко? И чья это рука, которая схватила ее? И что это за густой сладкий аромат, от которого она лишилась сил и чувств? Ее руки упали, сделались слабыми и беспомощными…

Она услышала крик и подумала, что, наверное, это ее собственный крик. Но это кричала Анна. Она лежала на земле с разорванным на груди платьем. Хардгрейв стоял позади нее; Уорик и Юстин, перепуганные внезапным переполохом, схватились за мечи.

Ондайн видела все как будто с большого расстояния. Она хотела бороться, хотела позвать Уорика, но не могла. Ее тело не слушалось ее, голос стал беззвучным.

Затем все померкло. Наступила темнота Ондайн со стоном проснулась, не понимая, где находится. Сердце билось чуть слышно. Ее сильно тошнило, и казалось, что она на корабле, который качается на волнах.

Девушка открыла глаза; все вокруг плыло, голова покачивалась из стороны в сторону. Она закрыла глаза снова, молясь, чтобы к ней вернулась память. Итак, она стояла около дуба вместе с другими. Затем вдруг ее оттолкнул и схватил какой-то неизвестный и утащил! Теперь она припомнила все, но это не имело никакого смысла. Еще раз. Кто-то напал на нее. Почему-то закричала Анна и упала на землю.

Кто это был? Шайка бандитов? Неужели нашлись такие дерзкие налетчики, что с такой уверенностью пошли на преступление средь бела дня при огромном скоплении народа? Почему они напали? И почему именно на нее?

Нужно открыть глаза, чтобы понять, где она.

Ондайн усилием воли заставила себя снова открыть глаза. Свет ослепил ее, вызвав новый приступ боли, но она превозмогла ее, и через минуту сознание прояснилось. Она пошевелилась и обнаружила, что не может свободно двигаться — руки были привязаны к узким столбиками по бокам кровати. Ее тюрьма по виду напоминала каюту на каком-то корабле, тесную и грязную, с омерзительным спертым воздухом. Маленькое окошко едва пропускало свет. Вокруг не было ничего, что бы хоть сколько-нибудь успокоило растущую в ней панику. В каюте стояли сундук, в котором на кораблях обычно хранятся морские карты, койка, на которой она лежала, небольшой столик с початой бутылкой рома и в углу — умывальник, в который грязь въелась, казалось, навечно. Каюту пропитывал отвратительный запах, от которого ее чуть не стошнило.

«Нет, нет! — Ондайн стиснула зубы, призывая на помощь всю свою волю. — Думай! Нетрудно догадаться, что меня похитили и притащили на борт какого-то корабля. Но кто? И зачем?»

Анна! Ондайн вспомнила подслушанный разговор, когда леди Анна спрашивала, не ошибся ли Хардгрейв с пузырьком из королевской лаборатории. Пузырек! Наверное, в нем и был порошок, который отнял у нее силы и память…

Значит, это они убийцы?

Она рванулась, пытаясь освободиться, но у нее ничего не получилось. Чем больше она прикладывала усилий, тем сильнее впивались ей в руки веревки. Вдруг она затихла. За дверью послышались шаги, потом голоса. Сердце заколотилось так, что, казалось, выпрыгнет наружу.

— Эй! Что тебе здесь надо, приятель?

— Я иду к ней, вот и все!

— Ее нельзя трогать! Так они приказали!

— К черту все приказы! Я рисковал головой, чтобы ее похитить, и теперь хочу посмотреть, стоит ли она того!

Дверь распахнулась. Ондайн закрыла глаза и решила притвориться, что порошок по-прежнему действует.

Кто-то приблизился к койке, принеся с собой запах давно не мытого тела. Ондайн старалась не кашлянуть, не чихнуть и не фыркнуть от омерзения, а лежать спокойно и слушать: вдруг удастся узнать что-нибудь полезное.

Ей показалось, что прошла целая вечность. Вошедшие молчали. Она изнывала от невыносимого запаха и подавляла в себе желание закричать. Один из них закурил трубку, распространяя вокруг едкий запах дешевого табака.

Наконец бандит, который рисковал головой, заговорил:

— Какая она молодая и красивая, Джо! Несомненно, это та самая. Да такая крепкая! Хорошо бы она проснулась!

Джо фыркнул:

— Зачем, приятель? Ты же слышал приказ: ее нельзя трогать.

— А почему бы и нет, я спрашиваю? Она замужем и уже… не девица. Рассуди сам! Наверное, замужем за каким-нибудь седым стариканом. Может, ей самой понравится то, что я ей покажу.

— Что же ты ей такое покажешь, Хорек? — ухмыльнулся Джо. — Забудь об этом! Она едет к тому парню, который ждет нас внизу по течению… за остаток золота!

— Мы все равно получим золото. Все будет в лучшем виде. Ручаюсь, Джо, — уговаривал Хорек. — Разве кто-нибудь сможет заметить? Мне заказали украсть леди для этого лорда! Прекрасно, я ее спер! Неужели я не заслужил никакой награды?!

— Ты что, собираешься рискнуть моей долей золотых?

— А кто узнает?

— Хм… Человек, который платил нам, вот кто! А что, если она надорвет горло от крика и ему это не понравится! Он сказал, что хочет получить ее целой и невредимой!

— Я вовсе и не собирался вредить ей!

Наступила тишина. Ондайн подумала, что продлись их молчание еще минуту, и она умрет от разрыва сердца, закричит или сойдет с ума.

Кто-то прикоснулся к ней, потрогал ее волосы и затем положил грубые тяжелые ладони на лиф ее платья.

Ондайн завизжала и заглянула широко раскрытыми от ужаса глазами в блестящие глаза Хорька. Ах, до чего же он был мерзкий! Самый мерзкий из всех тюремщиков и заключенных, которых она когда-либо встречала в Ньюгейте. С грязными желтыми зубами, отвратительным винным запахом изо рта и серыми вонючими руками, которыми он трогал ее…

— Нет! Нет! Не смейте! Я убью вас… Он разразился гоготом:

— Девка — огонь, настоящая сучка! Все к лучшему. Ну, убей меня, шлюха! И как же ты собираешься это сделать?

Он дотянулся до столба, подтянул веревку так, что у нее в руках хрустнули суставы, и снова засмеялся.

Подошел Джо; он показался ей не таким испорченным, как Хорек, и более опрятным, хотя и его одежда была разодрана в клочья. Это был пожилой человек, высокого роста, бледный и, по всей видимости, недовольный происходящим.

Ондайн набрала полную грудь воздуха и завизжала изо всех сил, так что могли лопнуть барабанные перепонки.

— Оставь ее, дурак! — скомандовал Джо.

Хорек пробормотал что-то и прижался к ней. Она задыхалась от его зловонного дыхания и боролась с подступавшей дурнотой. Если он посмеет коснуться ее своим поганым ртом, она упадет в обморок.

Ее руки связаны, но ноги свободны! — сообразила она и, подтянув колени, ударила Хорька в пах.

Он взвыл и согнулся пополам:

— Ах ты, шлюха! Благородная! Думает, она слишком хороша для простого человека! Может, да, миледи, а может, нет! А вдруг я решу — черт с ним, с этим золотом! — и тогда ты еще не так закричишь. Я…

Ондайн брыкнулась, пытаясь еще раз попасть в Хорька, готового уже на нее броситься. Но в этот миг Джо поймал его за руку и оттащил прочь.

— Оставь ее, черт тебя побери! Оставь се сейчас же! В золоте есть и моя часть, и часть капитана! Ты собираешься лишить нас заработанных денег!

Он со злостью ударил Хорька. Тот выругался и вышел из каюты.

— Где я? — спросила Ондайн у Джо. — О каком золоте вы говорите? Освободите меня, и я обещаю сделать вас по-настоящему богатым!

Джо молча подошел к столу и затем вернулся к ней.

— Пожалуйста! Я графиня Северной Ламбрии! Я могу…

— Теперь ты всего лишь игрушка, забава для очень богатого человека, дорогая, — сказал Джо, слегка вздохнув.

Ондайн замерла от страха, когда увидела в его руках намоченную тряпицу.

— Нет! — закричала она.

— Ах, хлопотное это дело! — сказал он без выражения. — Очень хлопотное!

Она извивалась, выворачивалась и брыкалась, но ничто не помогло. Джо связал ее ноги, ворча, что ему приходится это делать.

Тряпица закрыла ее лицо. Ондайн вздохнула и почувствовала, что снова наступает темнота.

Глава 19

Услышав крик Анны, Уорик вздрогнул и инстинктивно вытащил меч, готовясь ринуться в бой. Для человека, привыкшего к постоянной опасности за время долгого служения королю, это было так же естественно, как дыхание.

Но все, что последовало за этим, казалось Уорику полным безумием. Он с ужасом понял, что, привлеченный криком Анны, не заметил, как исчезла Ондайн. Уорик бросился в толпу, выкрикивая ее имя.

Молодая девушка, продававшая сладости, сказала, что видела грума, тащившего невероятно тяжелый тюк от большого дуба к дороге. Уорик и Юстин, который следовал за ним по пятам, бросились туда. Сконфуженный Джек подтвердил, что недавно проехала какая-то телега, везшая огромный тюк. Люди, сидевшие в ней, судя по разговору, направлялись к гавани. Джек запомнил название корабля — «Марианна».

Уорик, побледневший и онемевший от ужаса, был готов броситься в погоню в ту же секунду, но Юстин убедил его подождать, пока к ним присоединится всегда готовый к приключениям Букингем с дюжиной отчаянных сорвиголов.

Хардгрсйв поддерживал Анну, делая вид, что успокаивает ее.

— Ты должен скакать вместе с ними! — шепнула ему Анна. Хардгрейв, не такой изощренный интриган, как леди Фентон, возмутился:

— Я?! Послушайте, леди, если эти грязные свиньи, которым мы заплатили, узнают мою физиономию…

Она зашикала:

— Тсс! Тебя видел только один из них — капитан судна. Именно поэтому ты должен ехать! Если Уорик обнаружит повозку, он остановит ее и будет держать до тех пор, пока кто-нибудь не признается в своей вине! Тогда он вычислит и нас! Тебя знает только капитан, но он должен умереть в сражении!

Или вы, виконт, хотите, чтобы мы оба оказались в Тауэре? Или, того хуже, вы желаете еще раз сразиться с Уориком? Правда, на этот раз без присутствия короля, который в опасный момент попросит вас вложить клинки в ножны?

— В любом случае я встречусь с ним в сражении еще раз, — сказал горько Хардгрейв.

— Пожалуйста, но я не согласна провести остаток дней в Тауэре, пока вы будете гоняться за славной смертью в бою! Вперед! В прошлый раз вы проиграли сражение, но еще можно наверстать упущенное. Идите!

Уорик и его отряд летели со скоростью ветра.

Они оставили город и мчались по дороге, мимо тенистых рощ и долин, богатых и покрытых зеленью круглых холмов, минуя стада овец и поля пшеницы.

Уорик дрожал от слепой ярости. Ему удалось вырвать девушку из рук палача, но сейчас, похоже, он рискует потерять ее навеки. Будь он не так высокомерен, он сразу бы оценил ее несравненную красоту и смелость, угадал в ней волшебницу, способную околдовать самого сильного мужчину и похитить его сердце… Господи, как же он любил ее!

Эта любовь ослепляла его, лишая рассудка. Если бы не Юстин и Букингем, Уорик в бешенстве совершил бы не одно убийство! Нет, он должен взять себя в руки! В битвах он всегда проявлял хладнокровие, расчетливость и храбрость. Но эта любовь! Она сломала его, сделала уязвимым. Его сердце сжималось от страха за судьбу Ондайн. Господи, как все это могло произойти?! Он был бы счастлив положить за нее свою жизнь, но может оказаться, что этого недостаточно для ее спасения. Если… О Боже! Никаких «если»! Когда он отыщет Ондайн, то тут же отправит ее в колонию. Почему он не сделал этого раньше? Ее жизнь всегда будет под угрозой, пока она носит имя Четхэма, и если этой драгоценной жизнью когда-либо придется поплатиться, его собственная потеряет всякий смысл.

— Уорик, смотри! Вон туда! Я вижу ее! «Марианну»! — крикнул Юстин. — Третья с края; пришвартована между рыболовными судами. Моряки, кажется, отдают концы!

Так и есть! Уорик увидел моряков, двигавшихся по палубе. Судя по всему, корабль выходил из доков.

— Вперед! — крикнул Букингем, и пришпоренные лошади понеслись бешеным галопом. Отряд всадников ворвался в городок. Лошади громыхали копытами по булыжникам мостовой, распугивая прохожих, которые с криком разбегались в разные стороны. Опрокинулась повозка с овощами и фруктами. Бешено лаяли собаки. Обыватели, застигнутые врасплох посреди дня за привычными дневными делами, со страхом и недоумением выглядывали из своих домов.

Сердце Уорика гулко стучало. Он ни на что не обращал внимания и думал только о том, чтобы добраться до «Марианны», прежде чем она успеет отчалить от берега.

Он резко дернул поводья и выскочил из седла, не дожидаясь, пока лошадь перейдет на спокойный шаг. Краем глаза он видел Хардгрейва, который скакал рядом и, очевидно, собирался принять участие в предстоящем сражении.

Юстин закричал:

— Стойте! Эй, вы, на «Марианне»! Подождите! Именем короля, остановитесь! Капитан корабля, приказываю вам остановиться!

— Остановиться? Никогда!

Капитан, высокий парень с черной повязкой на левом глазу, грязной бородой и дьявольской усмешкой, обнажил меч.

— Эй, парни! Да здесь чертова дюжина щеголей! Но у нас два очка вперед! Надо же, именем короля! А ну-ка достаньте нас, если можете, джентльмены! Эй, парни, отдавайте концы! Наверное, господа не прочь искупаться!

Команда удесятерила свои усилия. Моряки бросились разбирать оставшиеся снасти, но поздно: Уорик прыгнул на борт корабля, и его друзья последовали его примеру. Их встретили выстрелами пистолей. Однако малочисленные, но превосходящие моряков в боевой сноровке кавалеры атаковали, как разящие ангелы Господни. Уорик с одного удара уложил первого нападавшего и заметил, что капитан судна сражается с Хардгрейвом. Однако Уорику показалось, что их бой больше походит на деловые переговоры. Но он не мог долго останавливать на них свое внимание. Молодой беззубый парень, приземистый и мускулистый, с отсутствующей мочкой на левом ухе, подбежал к Уорику. Тот отступил, резко взмахнул шпагой и проткнул его, готовый встретить следующего нападающего. Тела убитых и раненых моряков, или, скорее, пиратов, валялись по всей палубе. Букингем, раненный в плечо, продолжал сражаться. Юстин вступил в бой с двумя мерзавцами, и Уорик поспешил ему на помощь.

— Брат! — засмеялся Юстин, разгоряченный боем. — И ты еще обвинял меня!

— Уж лучше понапрасну обвинять, чем похоронить! — отозвался Уорик, повергнув противника ниц и принуждая его просить о помиловании. Графу не хотелось зря проливать кровь… Он искал только свою жену.

— Смелее! — подзадорил его Юстин. Букингем, поддерживая поврежденную руку, но улыбаясь, подошел к ним. Юстин, оглядывая поле боя, широко ухмыльнулся: — Иначе как чисткой свинарника все это не назовешь!

— Ищи свою леди, — сказал Букингем, — а мы постараемся найти кого-нибудь, кто поможет нам пролить свет на это приключение!

Уорика не пришлось долго упрашивать.

Он увидел лестницу, ведущую вниз. Спертый запах подсказал ему, что он находится около камбуза. Неожиданно перед ним возникли двое здоровенных парней, по всей видимости, не догадывавшихся, что битва наверху закончилась не в пользу команды корабля. Они преградили ему дорогу.

Уорик насмешливо приподнял бровь:

— Дайте пройти, джентльмены; ваши товарищи умирают, а с меня на сегодня достаточно крови.

Один рассмеялся:

— Нас двое, милорд!

— А если я убью одного, что тогда? — вежливо спросил Уорик, в свою очередь.

Шутник перестал смеяться и с визгом бросился на графа. Уорик даже не шевельнулся, но прищурил глаза и, рассчитав скорость его приближения, почти в ту же секунду, когда матрос готов был ринуться на него, поднял клинок.

Моряк напоролся на него и стал медленно оседать на пол. Второй сначала как завороженный смотрел на Уорика, а потом побежал по коридору и, юркнув в последнюю каюту, заперся там.

Уорик переступил через лежавшее перед ним тело и поспешил за парнем к каюте, принадлежавшей, по его мнению, убитому капитану. Он был уверен, что именно там держали Ондайн. Ужасные видения проносились в его воображении, терзая сердце и заставляя ускорить шаг. Ондайн — пленница омерзительной шайки! Если они дотронулись до нее хоть пальцем, он перережет глотки всем до единого, к черту милосердие!

«У них. было совсем мало времени», — успокаивал он себя.

Но для насилия требуется немного времени, а для убийства — и того меньше.

От этой мысли Уорик так рассвирепел, что, подойдя к двери, изо всех сил навалился на нее плечом, полный решимости. Дверь дрогнула; он бросался на нее снова и снова, пока она не распахнулась. Осторожность заставила Уорика выдержать паузу, прежде чем войти: он не желал получить нож в спину.

Ондайн была там; он увидел ее в тот же момент, как распахнулась дверь. Ее руки были привязаны к столбам койки, ноги связаны. Ярость охватила его при виде грубых веревок, впивавшихся в ее нежное тело. Ярость, и страх, и смущение.

Она лежала неподвижно, волосы разметались в беспорядке, лицо божественно прекрасно и спокойно, как будто обрамленное пламенем. Уорик вдруг испугался, что Ондайн мертва. Но вот она повела бровями, помотала головой из стороны в сторону, словно борясь с каким-то видением, и открыла глаза.

Уорик вздохнул с невероятным облегчением. Ондайн жива!

— Хватайте его! — неожиданно прозвучало из дальнего угла комнаты. Уорик оглянулся. В углу затаились трое: толстый грубиян, встретившийся ему в коридоре, высокий парень с желтыми, как у шакала, зубами и третий — самый старый из них.

— Джентльмены, — сказал Уорик, стараясь сохранять спокойствие. — Имейте в виду, если хоть один волосок упадет с ее головы…

— Будь ты проклят, Джо! Трус! — выкрикнул матрос с желтыми зубами и вытащил нож. — Убьем его, ребята! Он один!

Уорик бросил настороженный взгляд на Ондайн. Она выглядела как будто смущенной. Она узнала его, но, казалось, не понимала, что происходит. «Первым делом — освободить ее», — решил Уорик. Он должен быть уверен, что опасность ей не угрожает больше. Переступив порог комнаты и держа наготове шпагу, Уорик разрубил стягивавшие Ондайн веревки.

— Беги! — приказал он. — Наверх, к Юстину!

Измученная и оглушенная, девушка не в силах была и пошевелиться. Тем временем Хорек приближался к Уорику с глухим урчанием, зажав в руке нож. Присутствие толстяка, которого Ондайн видела впервые, придавало храбрости нападающему, поскольку преимущество казалось бесспорным.

— Уходи отсюда, Ондайн!

Но она не могла оставить его в такой опасности. Оглядев комнату в поисках подходящего для себя оружия, Ондайн увидела кувшин с грязной водой, стоявший на столе. Поскольку мужчины разбирались Между собой и не обращали на нее внимания, она с большим усилием дотянулась до кувшина.

Хорек бросился первым. Очевидно, он не ожидал от противника мастерского владения оружием. Шпага просвистела в воздухе, и Хорек, вздохнув, осел в луже крови.

Двое других при виде гибели товарища запаниковали. Они разом кинулись на Уорика. Страх удесятерил их силы, и они бились не на жизнь, а на смерть. Победить значило действовать ловко и хладнокровно.

Ондайн подняла тяжелый кувшин и со всей силы швырнула в сражавшихся. В следующую секунду она побледнела от ужаса: удар пришелся по голове ее собственного мужа.

— О Боже! — закричала она.

Уорик кое-как оправился от неожиданного нападения и, к счастью, успел увернуться и перехватить удар толстяка, заломив ему руку за спину и превратив в стонущую, беспомощно лежащую на полу массу.

Джо метнулся в угол комнаты, роняя оружие.

Уорик, чувствуя сильное головокружение, повернулся к Ондайн:

— Мадам, ради Бога, скажите, на чьей вы стороне?

— Ах, простите! Простите меня!

— Я же сказал вам: уходите отсюда!

— Я… я не могла вас оставить!

— Уходите… немедленно!

Ондайн сделала шаг и зашаталась. Уорик подхватил се, не спуская глаз с последнего бандита.

— Что вы с ней сделали? — в бешенстве закричал он. Человек упал на колени, протягивая в мольбе руки.

— Пощадите меня, ваша милость, пощадите! Это сонный порошок, ничего страшного! Он испарится через минуту! Клянусь!

Ондайн посмотрела в глаза Уорику. Его взгляд был серьезным и тревожным, он дотронулся до ее лица. Его рука показалась ей такой… твердой.

— Я хочу знать, что здесь произошло! — Уорик гневно посмотрел на поверженного матроса.

Джо покачал опущенной головой.

— Нам заплатили! Хорошо заплатили! Золотыми монетами! Ее должен был забрать какой-то джентльмен.

— Кто?

— Не знаю! Клянусь, я не знаю! Я бы сказал, если б знал! Только капитан видел этого человека…

«Но капитан мертв», — с горечью подумал Уорик. За спиной у него послышался шум. Граф, закрывая собой Ондайн, поднял шпагу, готовясь отразить нападение.

— Уорик! Это я! — крикнул Юстин. — Я и Букингем. Уорик поручил Ондайн попечениям брата:

— Возьми ее… и отправляйся назад домой.

Юстин обрадовался, увидев Ондайн целой и невредимой, и не понимал, почему брат выглядит таким расстроенным и свирепым. Но ему не пришлось долго размышлять над этим. Ондайн покачнулась, Юстин подхватил ее.

— Подожди! — попросила она. — Уорик, я…

— Убирайтесь отсюда! Отведи ее домой, запри в комнате и прикажи Джеку сторожить ее как зеницу ока.

Ондайн сдалась. Голова все еще кружилась; ноги не слушались. Юстин взял се на руки. Она устало закрыла глаза и доверчиво прижалась к нему.

В каюту вошел Букингем, в то время как Юстин покидал се с драгоценной ношей.

— В живых почти никого не осталось, — отрапортовал он Уорику.

— Да, — пробормотал Уорик, — но я так ничего и не выяснил.

— Только капитан знал этого человека… — донесся плаксивый голос пленника, но Букингем оборвал его холодным и жестоким смешком:

— Неужели?! Это мы уже слышали. Но у нас есть кое-какие способы развязать тебе язык, мой замечательный друг! Подожди, пока тебя приласкает «Прекрасная Мэри»!

Человек побледнел. «Прекрасной Мэри» называлась пытка, после которой редко кто оставался живым. Букингем тихо сказал Уорику:

— Кажется, мы спасли не только вашу жену, Уорик, но и других красавиц, которых держали взаперти! Капитан и его команда под видом торговли с Испанией промышляли похищением молоденьких девушек, которых продавали в гаремы в Марокко.

Уорик в изумлении приподнял бровь. Он перестал испытывать чувство вины за пролитую кровь после того, как узнал, чем занимались эти люди. Но и облегчения тоже не было. Он верил стоявшему перед ним бедняге… Этот человек действительно не знал, кто заплатил деньги за похищение Ондайн.

«Хардгрейв! — подумал Уорик в ярости. — Хардгрейв и Анна!» Но Анна уверяла, что бандиты чуть не убили ее саму, а Хардгрейв сражался рядом, не уступая Уорику в храбрости и решительности.

— Пусть его судят по закону, Букингем, — сказал Уорик, кивнув на матроса. — От него мы ничего не узнаем.

Он повернулся и пошел наверх, подавляя отвращение: запах здесь стоял такой, что мог свалить с ног даже дюжего мужчину.

Поднявшись на верхнюю палубу, Уорик вцепился в поручни и стиснул зубы, пытаясь преодолеть боль, пронзавшую его сердце. Как мечтал он увидеть ее живой и невредимой! Какую испытал любовь, когда увидел ее, сонную и измученную… А какое комичное выражение появилось на ее лице, ее прекрасном милом лице, когда она увидела, что в пылу сражения по ошибке ударила его по голове!

Господи! Она заполонила его сердце и душу. Он жил только ею, желал только ее. Он хотел дотронуться до нее, прижать к груди, ласкать ее лицо, губы, волосы, изгибы тела, упиваться ею, ее смехом, живостью, страстностью и решимостью. И ничего этого он не мог. Сегодня он окончательно понял, как ненадежна его защита. Жизнь Ондайн подвергается страшной опасности, пока она остается его женой.

Уорик глубоко вздохнул. Скоро прибудут королевские стражники, чтобы связать оставшихся в живых из этой пестрой команды, а он поскачет обратно в Ньюмаркет, в домик, где только недавно они проводили ночь в блаженном покое в объятиях друг друга.

И там сегодня вечером он должен отвергнуть ее, холодно и жестоко. Он знал ее смелость и решительность и знал, что она будет бороться с ним до последнего. Ондайн считала себя в долгу перед ним. Никакой страх не заставит ее расстаться с ним, прежде Чем она окончательно не убедится, что выплатила этот долг сполна.

Но она должна жить! Она должна уехать! Даже если для этого ему потребуется разыграть из себя настоящее чудовище.

Ондайн ожидала Уорика в величайшем беспокойстве. Она не понимала его. Ей казалось, что она уже хорошо узнала его, но вдруг он изменился снова: примчался быстрее ветра, чтобы спасти ее, и тут же на нее разгневался!

Джек, как всегда, был добр с ней и неразговорчив. Он беспрекословно подчинялся приказаниям Уорика и не спускал с нее глаз.

Ондайн приняла ванну, с отвращением вспоминая грязную каюту, где ее держали негодяи. Вдруг на нее накатило невыносимое одиночество. Она попросила Джека сходить за Юстином. Немного подумав, Джек исполнил ее просьбу.

Когда Юстин вошел, Ондайн по выражению его лица поняла, что он догадался о подозрениях брата. Хотя он не жаловался на Уорика, было очевидно, что его это сильно задевало. Ондайн кипела от пламенного негодования на Уорика и Джека, посмевших подозревать Юстина в злом умысле, а он грустно потягивал портвейн и смотрел в ее глаза, уже совсем прояснившиеся от действия сонного порошка.

— Уорик до сих пор считает, что Женевьеву убили. Но неужели он мог подумать на меня… — Юстин остановился, задохнувшись от негодования.

Ондайн, убежденная в невиновности юноши, пыталась его успокоить:

— Что ты, Юстин! Просто он так сильно любил се, что до сих пор как будто немного не в себе. Ведь он… обожал ее, правда?

Юстин поднялся с кресла и пожал плечами.

— Он всегда был нежен, мягок и добр с ней. Хотя кто знает, что мой брат думал на самом деле. Иногда он проявляет величайшую выдержку и скрытность. И сегодня… не верю, что он намеренно был жесток с вами, Ондайн. Он пришел в ярость, потому что испугался за вас и, кроме того, не мог обнаружить, кто стоит за всем этим. — Юстин на минуту задумался, не расстроит ли се еще больше, но все-таки сказал: — Знаете, кто-то… какой-то человек… заплатил этим бандитам огромную сумму денег, чтобы они доставили вас в нужное место.

Ондайн резко встала.

— Анна!

— Анна? — Юстин нахмурился. — Вряд ли, Ондайн. Я собственными глазами видел, как она дрожала и рыдала из-за того, что разбойники пытались похитить и ее!

Ондайн горячо заспорила:

— Юстин, я слышала ее голос! Я слышала, как она говорила что-то про пузырек из королевской лаборатории. Они украли порошок, чтобы меня усыпить! Она сделала вид, что на нее напали, чтобы никто не заметил моего исчезновения, и, значит, Хардгрейв — человек, который заплатил за мое похищение!

Юстин как-то странно посмотрел на нее, покачал головой и нежно прикоснулся к ее щеке:

— Не сомневаюсь, что Лил Хардгрейв готов заплатить изрядную сумму только за то, чтобы дотронуться до вас хоть одним пальцем, моя несравненная красавица! Но Хардгрейв был вместе с нами и храбро сражался.

— Притворство!

— Возможно, — пробормотал Юстин. — И все-таки его вожделение к вам не имеет никакого отношения к убийству. Ондайн, в любом случае Хардгрейв хотел бы видеть вас живой, здоровой и… возбуждающей любовь!

Дверь распахнулась. Ондайн ощутила порыв холодного ветра, который пронесся мимо нее, будто хотел смести все на своем пути.

Вошел Уорик. Закутанный в плащ, в шляпе с пером, он казался невероятно огромным, неотразимым, недосягаемым.

В комнате воцарилась полная тишина, пока он стягивал перчатки, холодно глядя на обоих. Наконец он бросил:

— Юстин, оставь нас. Я хочу сказать жене пару слов. Юстин собрался что-то возразить — никогда раньше он не видел Уорика таким холодным, напряженным и неумолимым, — но подчинился, повернулся к Ондайн, поцеловал ее руку и понимающе ей улыбнулся:

— Я рядом, если потребуется.

— Брат, кажется, я еще ни разу не бил свою жену, — проговорил Уорик.

— Да… — пробормотал Юстин и посмотрел на Уорика. — Ты еще много чего не делал. Клянусь, я все понимаю, но…

— Юстин!

— Остановитесь! — вмешалась Ондайн. — Юстин! — Она вздернула подбородок и с вызовом взглянула на Уорика. — Вы очень меня обяжете, если не будете при мне ссориться. Я не боюсь этого чудовища, хотя — судя по тому, что его настроения меняются быстрее ветра, — он, возможно, близок к безумию. Пожалуйста, идите! И не держите на него зла!

Юстин посмотрел на брата; Уорик сделал вид, что не заметил его взгляда, и терпеливо ждал, пока он уйдет.

Юстин вышел из комнаты, а Ондайн не спускала с Уорика глаз, и хотя голова ее была гордо поднята, сердце дрожало от страха и отчаяния. В чем она провинилась? Ведь именно она пострадала в этой истории!

Уорик бросил перчатки на кресло, подошел к камину и протянул руки к огню.

— Завтра мы уезжаем отсюда.

— Что ж, мудрое решение, тем более если учесть, что мы только приехали.

Он повернулся, заложил руки за спину и смерил ее взглядом:

— Из-за вас, мадам, одни только неприятности. Я…

— Из-за меня? — повторила она его слова, не понимая, как у него повернулся язык. — Вы вовлекли меня в это безумие и теперь обвиняете во всех своих бедах?

— Да, мадам, от вас сплошные неприятности… и никакой пользы. Я окончательно завяз во всей этой истории, вместо того чтобы достойно разрешить ее, как требуют мои обязательства перед усопшей. Своим лицом и формами вы привлекаете всех существ мужского пола! Мы возвращаемся в Северную Ламбрию…

Она разразилась истерическим смехом:

— Откуда мы только что уехали!

— Не беспокойтесь. Там вы долго не останетесь. Я уже заказал места на «Леди Кристабель». Рейс до Ливерпуля. Вы поедете в Виргинию под именем Дианы Браун. Я арендовал для вас дом в Вильямсбурге, нанял слуг и стряпчего, который проследит за вашими финансами. Вы пробудете там, безутешная вдова, где-то около года; пока я позабочусь о нашем разводе. С этого момента вы станете свободной. Я обеспечу ваше существование до конца жизни.

Карл предупреждал, но тогда она не могла поверить, что Уорик способен на такую жестокость, что в нем полностью отсутствует сострадание. Казалось, легче разжалобить камни Вестминстера! Ей не предложили ничего, кроме финансовой гарантии. И она полюбила этого человека!

На минуту она будто лишилась дара речи. Что это за человек, который мог обжигать огненной страстью и ледяной ненавистью? Чего же тогда стоит вся их любовь?

Она не решалась ни говорить, ни двигаться; ей казалось, что, скажи она слово или пошевелись, ее тело разлетится на тысячи мелких осколков. Наконец она выговорила:

— Вы безумны, Уорик Четхэм! Совершенно безумны. Вы взяли меня с виселицы, чтобы поймать убийцу, а когда он подошел совсем близко, вы от меня отказываетесь. Я кое-что знаю о том, что сегодня случилось, но я в этом не виновата. А что касается поездки в колонию, я премного вам благодарна. Наверняка Вильямсбург — прекрасное место, но я туда не поеду. Кроме того, я не нуждаюсь в вашем обеспечении. С этого дня наши пути расходятся, милорд;

Он взорвался:

— А я говорю, поедете! И о чем это там вы бормочете? Что это вы такое знаете?

Она посмотрела на него — подбородок царственно поднят, холодные глаза.

— Ваша любовница, лорд Четхэм… Я слышала, как она говорила, что украла пузырек из королевской лаборатории. В нем, очевидно, была какая-то жидкость с этим омерзительным запахом, от которого я потеряла сознание, сэр! Это дело ее рук и лорда Хардгрейва!

Он равнодушно пожал плечами. Ее слова для него не имели никакого смысла и не представляли интереса.

— Леди Анна сама подверглась нападению и до сих пор не может оправиться от потрясения. Хардгрейв ехал вместе с нами, впереди всей команды.

— Говорю вам…

— И я говорю вам, мадам, что то, что вы слышали, ничего не значит. Совершенно ничего, потому что нет никаких доказательств. Единственный человек, который видел в лицо бандита, заплатившего деньги, убит в сражении. Я не могу предстать перед королем с обвинениями, но без доказательств. И если ваши слова — правда, тем более это доказывает, что от вас одни только неприятности, и чем скорее вы исчезнете из моей жизни, тем лучше!

— Хорошо, тогда, сэр, можете считать, что я исчезла из вашей жизни, начиная с сегодняшнего вечера! — выкрикнула она.

Теперь надо немедленно уйти!

Все внутри сжималось от невыносимой, раздирающей боли. Ей казалось, что она сейчас упадет, застонет. Она знала… она всегда знала, что когда-нибудь он так сделает! Но волшебство прошлой ночи породило в ней иллюзии, что их сердца, души и рассудок предназначены друг для друга.

Жизнь! Ее собственная жизнь! Вот о чем она должна думать! Мечты о любви рассеялись; она станет такой же жестокой, вероломной, непреклонной и решительной, как он. Как же она сможет восстановить доброе имя отца и свои права на поместье, если окажется далеко за океаном? Она не уедет из Англии… Она сбежит от Уорика прямо сейчас.

Но голос рассудка заглушала боль от утраты волшебной, прекрасной и несбыточной мечты.

— Никуда вы не пойдете! — рявкнул Уорик. — И будете делать то, что я сказал.

— Почему же? — Глаза Ондайн горели ненавистью.

— Почему? — Он высокомерно приподнял бровь. — Потому что вы моя жена.

— Кажется, именно это вы собираетесь исправить в самом ближайшем будущем.

— Совершенно верно, и, кроме того, я никогда не намеревался связывать жизнь с простолюдинкой и к тому же воровкой!

Эти слова вонзились в нее, как острые ножи. Господи милостивый! Она готова была поклясться, что когда-то, даже не любя ее, он относился к ней с нежностью! Ах, если бы он только оставил ее в покое! Она уверена, что справится с болью и найдет в себе силы, чтобы позаботиться о своем будущем!

— Поверьте, милорд, — сказала она, — мне и самой не Терпится поскорее избавиться от чудовища! Но я не могу вас оставить до тех пор, пока до конца не расплачусь с вами за спасенную жизнь. Я не боюсь ни ваших привидений, ни вашей любовницы, ни даже Хардгрейва.

— Дура! Женщина! — Отойдя от камина, он крепко схватил Ондайн за плечи, с силой встряхнул ее. — Бояться их следовало бы! Ты хоть знаешь, что сегодня могло бы случиться?

— Но ведь не случилось?

Уорик чувствовал нарастающее напряжение во всем теле; он понимал жестокость своих слов и грубость прикосновений, но продолжал смотреть на нее в сильнейшем гневе. С каким упрямством вцепилась она в эту чушь, которую он изобрел! Долг, честь, обязанность! Она презирает его! Она отвергает его! Она может отвергнуть целую Англию, если захочет! Но почему же она его презирает? Неужели она не понимает, в чем причина его сумасшествия?! Не понимает опасности?!

— Слушай меня, Ондайн! Слушай хорошенько. Завтра мы поедем в Четхэм, чтобы собрать твои вещи. Там мы проведем ночь, и все это время ты не покинешь своей комнаты! Затем я посажу тебя на корабль, который поплывет через океан, и, ради всех святых, ты будешь называть себя так, как я сказал!

— Нет, я не…

— Да! Ты будешь меня слушаться! Ты моя жена, моя собственность, если хочешь, которой я распоряжусь так, как сочту нужным!

Окончательно обезумев от его слов, она попыталась вырваться. Он невесело засмеялся над ее тщетными усилиями. Его смех возбудил в ней еще большее раздражение. Ондайн рванулась изо всех, сил, вцепившись ногтями в его щеку так, что на ней показались алые струйки крови. От неожиданности он отпустил ее и схватился за лицо. Ондайн, получив свободу, отступила.

— Уходите! Оставьте меня! Вы решили избавиться от меня! Вот и прекрасно! Отправляйтесь к бедняжке Анне! К дьяволу! Только оставьте меня…

Двух шагов хватило, чтобы он вновь очутился с ней рядом. В этот момент он казался воплощением самого дьявола. Его губы кривились в грубой усмешке, выражение лица заставило Ондайн содрогнуться: нечеловечески жестокое, с адским огнем, ожившим в глубине его глаз.

Он снова поймал ее и прижал к груди, не обращая внимания на ее истерический крик и отчаянное сопротивление.

— Я никуда не уйду, мадам.

— Тогда я уйду…

— И вы не уйдете.

Вдруг она перестала сопротивляться. Ее дыхание прервалось, глаза округлились, когда она по тону голоса догадалась о его намерениях.

— Нет, негодяй! Вам не терпится избавиться от жены-простолюдинки! Вы думали, я упаду в ваши объятия! Вы этого хотите? Любви низкородной воровки? Неужели вы так низко пали? Ах, какой стыд! Великий лорд Четхэм!

Он схватил ее волосы на затылке и так потянул вниз, что голова Ондайн запрокинулась, шея выгнулась, а глаза невольно встретились с его смеющимся взглядом.

— Миледи! Даже король ищет плотских удовольствий среди простого народа. В самом деле, думаю, никто не сможет доставить мне большего наслаждения в удовлетворении столь низменных желаний. В вас есть что-то природное, понимаете? Ваше положение в качестве моей жены дает мне некоторые преимущества. Я считаю, что вы необычайно талантливы в постели и красота ваших ног достойна поспорить с красотой вашего лица.

— Грубиян! Вы не…

— Увы, я по-прежнему остаюсь вашим мужем. Кричите, если хотите, но я все равно буду прикасаться к вам, и ваше тело будет мне отвечать, моя любовь.

От этих слов Ондайн пришла в бешенство. Она царапалась, визжала, кричала и колотила кулаками. Ответом ей был издевательский смех. Неуязвимый для ее ударов, Уорик, казалось, получал еще большее удовольствие от ее отчаяния. Он поднял ее, как какой-нибудь тюк, и понес на постель. Едва переведя дыхание, Ондайн подумала, что воспользуется моментом, когда он отпустит ее, чтобы скинуть с себя одежду. Тогда она выбежит из комнаты и бросится быстрее ветра к королю. Карл не оставит ее наедине с этим взбесившимся чудовищем!

Но она ошиблась. Уорик не отпускал ее ни на минуту, так что Ондайн не могла даже пошевелиться. Кажется, легче было взобраться на отвесную скалу. Она снова закричала, стараясь хоть чем-то обезоружить его, но быстро изнемогла и, чуть слышно всхлипывая, окончательно смирилась.

— Боже, как же я вас ненавижу! — выдохнула она. Он затих, словно тоже устал от борьбы, и прошептал:

— Я знаю.

И Ондайн, несмотря на все презрение и унижение, готова была поклясться, что в его голосе услышала боль.

Он крепко прижался к ней, погладил по голове и принялся ласкать ее.

Она закусила губу и замолчала, дав себе слово не поддаваться плотскому соблазну. Она докажет, что он ошибается.

Она невидящим взглядом уставилась в потолок, пока он двигался и стонал, а потом, распластавшись, лег рядом.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

Время шло, ночь близилась к концу. Уорик напрягся, почувствовав, как она встала. До него доносились прерывистые всхлипывания. Она подобрала куски разорванного платья, подошла к горящему камину, опустилась на колени и тихо заплакала; он видел только спину, содрогающуюся от беззвучных рыданий.

Он сжал под простыней кулаки и кусал губы, пока не почувствовал во рту соленый вкус крови. Боже! Как он хотел подойти к ней, обнять и сказать, что она самая прекрасная женщина на свете, что он любит ее больше собственной жизни и потому не смеет рисковать!

Она так и не вернулась в постель; он так и не заснул.

С рассветом наступил не самый веселый из дней в жизни Четхэма: Юстин дулся на брата, Ондайн казалась совершенно подавленной, Джек смотрел на все с мрачным выражением лица.

Глава 20

Они приближались к Северной Ламбрии, когда погода начала портиться: небо потемнело, поднялся холодный ветер — предвестник дождя. Кусты и деревья раскачивались вдоль дороги. Яркая вспышка осветила все вокруг, раздался гром, и на секунду показалось, будто грозные небеса разверзлись. Ондайн нашла погоду вполне подходящей своему настроению.

Единственное, что поддерживало ее во все время этого несчастного путешествия, было обещание, которое она дала себе, сбежать от Уорика в Ливерпуле и отправиться навстречу своей собственной судьбе. Она должна вернуться в свои владения, в Рочестер, найти и похитить ложные улики против нее и придумать способ оправдать честное имя своего отца.

— Вот мы и дома, — вдруг пробормотал Уорик, сидевший напротив нее. Он наклонился вперед, приподнял ее подбородок и посмотрел ей в лицо задумчивыми темными глазами, наполовину прикрытыми тенью.

— Что за хитроумные планы зреют в этой беспокойной головке, любимая? — спросил он.

Ондайн, уклоняясь от его прикосновений, резко бросила:

— Ничего, что могло бы вас касаться, Четхэм. — И холодно добавила: — Мы уже можем выйти?

Он открыл дверцу и выпрыгнул из кареты, стоявшей у подъезда к дому. Джек и Юстин уже спустились с козел; из дома выбежала Матильда, за ней торопился Клинтон.

— Добро пожаловать! Проходите, проходите! Мне было так одиноко, когда вы все уехали! — приветствовал Уорика Клинтон. Матильда проявила сдержанный интерес к Уорику и Юстину; она, как всегда, была любезна, но сердечная ее забота, бесспорно, предназначалась Ондайн.

— Ах, госпожа, как прекрасно вы выглядите! — воскликнула Матильда, сияя. — Теперь вы здесь, я снова стану заботиться о вас с величайшим усердием. У вас будет мальчик, я уверена. В этой семье обычно рождаются мальчики. Хотя, кто бы ни был, у нас появится ребенок, малыш, который снова принесет радость и смех в этот дом!

Ветер вдруг замер, и наступила полная тишина, которая, правда, в любую минуту могла нарушиться очередным порывом. В разговор вмешался Уорик:

— Ребенок родится не здесь, Матильда. Сожалею, что вынужден огорчить тебя, но я не признаю своим этого ребенка.

— Что?.. — начал было Юстин не веря своим ушам, но Уорик грубо повысил на него голос:

— По причинам, известным моей жене, я разрываю наш брак. Ее ребенок — не Четхэм; также с этого момента я не считаю ее более своей женой. Завтра утром она уезжает. Того, кого не устраивает мое решение, милости прошу оставить замок и никогда сюда не возвращаться.

После его слов в воздухе повисла гробовая тишина. Уорик окинул всех взглядом, затем с усмешкой приподнял шляпу, махнул ею в сторону Ондайн и решительно зашагал к конюшне.

— Но почему?.. Ты просто неблагодарная скотина! — выкрикнул в ярости Юстин. — Уорик!

Уорик обернулся, но Ондайн подбежала к Юстину. Кровь отхлынула от ее лица.

— Не надо! — с мольбой в голосе проговорила она.

Уорик выжидательно посмотрел на Юстина, пожал плечами и продолжил свой путь.

Матильда разрыдалась. Джек, держась поодаль, как будто замер.

Клинтон с любопытством посмотрел Уорику вслед и задумчиво пробормотал:

— Это совсем на него не похоже. Совсем!

Ондайн вспомнила, что когда-то именно Клинтона подозревала в злодеяниях, направленных против Четхэма. Теперь же он ободряюще улыбнулся, подошел к ней и взял ее за руку:

— Успокойтесь, госпожа, Уорику эта жестокость вовсе не свойственна, она пройдет.

Он поклонился Ондайн с величайшим почтением и отправился вслед за Уориком.

Юстин, поддерживавший Ондайн, оставался по-прежнему напряженным.

— Клинтон находит в поведении Уорика некоторые странности, но я почти готов поверить, что он впал в безумие. У меня такое чувство, будто моего брата подменили!

— Мне уже все равно, Юстин, — тихо сказала Ондайн. Она высвободилась из его объятий и взлетела вверх по ступенькам крыльца, больше всего желая поскорее укрыться в своей комнате.

Она поднялась на второй этаж, проскочила через портретную галерею к своей спальне, бросилась на постель и предалась отчаянным рыданиям. Снова и снова превозмогала она бурю чувств, которая то утихала, то вновь накатывала на нее.

Сквозь слезы до ее сознания дошло, что кто-то робко стучится в дверь. «Это не Уорик, — подумала она. — Он никогда не спрашивает разрешения войти, как будто это само собой разумеется».

Она собралась с силами, вспомнив о своем достоинстве, и открыла дверь. Это была Матильда со стаканом отвратительного козьего молока на серебряном подносе. При виде экономки твердая ледяная корочка на сердце Ондайн мгновенно растаяла — по щекам бедной женщины струились слезы.

Ондайн отошла в сторону, пропуская Матильду, и, через силу улыбнувшись, взяла у нее поднос и мягко принудила экономку присесть в кресло.

— Пожалуйста, прошу вас, не расстраивайтесь так…

— Клинтон прав! Это совсем не похоже на Уорика. Какое-то безумие поразило его!

Матильда тяжело вздохнула и посмотрела на Ондайн:

— Я просто не могу поверить! Кем он себя воображает! Даже наш прекрасный властелин Карл не думает о разводе, хотя его бедная госпожа бесплодна! Нет, Уорик не сделает этого! К утру он опомнится! Это… безумие!

— Матильда, пожалуйста, не расстраивайтесь. Я поищу вина, оно поможет.

Ондайн взяла со стола Уорика бутылку и, налив вина в бокал, поднесла его экономке:

— Выпейте, Матильда, пожалуйста. Вам станет лучше. Ондайн хотела найти какие-нибудь слова утешения, но ничего не приходило ей в голову. Никогда еще не встречался ей человек более непреклонный, чем Уорик. Если он принимал решение, то ничто уже не могло изменить его намерений. Молодая женщина и сама привязалась к замку Четхэмов, ко всем его обитателям, но завтра так или иначе ей все равно придется уехать.

Матильда с отсутствующим видом выпила предложенное вино, Ондайн взяла бокал из ее пальцев.

— Нет, не бывать этому! — вдруг сказала Матильда. — Ни за что! Я не позволю!

Наверное, нужно было ей возразить, но у Ондайн не было на это сил. Она просто улыбнулась в ответ.

— Ах, бедная моя госпожа! — воскликнула Матильда. — Молоко, вы должны выпить молоко! Он довел вас до такого потрясения! Выпейте молоко!

Ондайн подошла к подносу и выпила все до капли. В конце концов, это небольшая цена за удовольствие, которое испытывала при этом Матильда.

Ондайн поставила стакан на поднос. Матильда, все еще озабоченная, подошла к ней, взяла поднос и, стараясь не глядеть на хозяйку, направилась к двери. На пороге она помедлила и повторила:

— Я не позволю! Я не позволю!

Матильда ушла. Ондайн закрыла за ней дверь и медленно вернулась в комнату.

Она подошла к окну и посмотрела вниз. У нее перехватило дыхание. Нет, через окно не убежать! Она может разбиться насмерть.

Ондайн взглянула на небо. Оно было почти черное. Ветер выл беспрестанно.

Помешает ли буря ее бегству? Или, напротив, поможет замести следы и послужит хорошим прикрытием? Впрочем, не все ли равно! Дождь никак не начинался, но все вокруг замерло в напряженном ожидании.

Ондайн отвернулась от окна и нахмурилась, вдруг вспомнив про шепот, который она впервые услышала именно в этой комнате. Здесь тогда никого не было, кроме нее, но она явственно слышала чей-то голос.

Ондайн почувствовала, как в ней растет волнение, и шаг за шагом принялась простукивать пол, внимательно в него вглядываясь. Но она не увидела ничего особенного в чисто выскобленных досках, покрытых здесь и там цветастыми ковриками.

Ей не хотелось так легко отказываться от своей идеи. Ведь она не сумасшедшая и отчетливо слышала шепот той ночью. Кто-то был здесь. И сбежал.

Не обнаружив ничего интересного на полу, Ондайн решила осмотреть стены, обращая внимание на щели в кладке. Но и здесь ее ждало разочарование. Ондайн почувствовала усталость и уныние.

И тут ее взгляд упал на занавеску, за которой находилась уборная — небольшое помещение, где стояли ночные вазы. Раньше она никогда туда не заглядывала. С каким-то лихорадочным возбуждением Ондайн отодвинула занавеску в сторону. Ее пальцы торопливо шарили по стене. Возбуждение росло в ней вместе со страхом.

Она нащупала какой-то выступ в стене, камень, обыкновенный камень. Она нажала на него, и целая секция наподобие двери подалась назад, открывая проход.

Ондайн смотрела с изумлением и восторгом. Это то, что нужно для ее побега. «Дверь» работала на шарнирах и крюках, укрепленных в стене и приходивших в движение при давлении на камень. Чудесно, замечательно! Но куда ведет этот проход?

Ондайн быстро вернулась в комнату, схватила свечу и углубилась во мрак открывшегося перед ней коридора.

Странно, но здесь не было ни крыс, ни паутины. Кто-то пользовался этим проходом, и, как видно, совсем недавно.

Ондайн продвигалась вперед, испытывая скорее отчаяние, чем страх, проявляя скорее решительность, чем осторожность. Она прошла шагов сорок, когда коридор резко повернул вправо и уперся в небольшую винтовую лестницу.

Ондайн поднялась по этой лестнице и с радостным удивлением увидела перед собой небольшую деревянную дверцу, которая легко подалась под ее рукой. В следующую секунду она оказалась во дворе замка с восточной стороны. Ондайн удивилась, что никогда раньше не замечала этой двери, но вскоре поняла почему: выход находился на несколько футов ниже уровня земли, и его скрывал огромный разросшийся куст орешника.

Дрожа от усталости и радостного возбуждения, девушка прислонилась спиной к каменной стене дома, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. Прищурив глаза, она всматривалась в темноту. Вдалеке виднелись конюшни.

Ах, если бы сбежать прямо сейчас! Но нет, для путешествия ей нужен теплый плащ и грубая одежда, чтобы она могла выдать себя за паломницу; к тому же ей необходимы деньги, чтобы купить в Лондоне новую одежду и нанять экипаж, в котором она возвратится в свое поместье.

Конюшни…. Ей стоит прямо сейчас дойти до них и наметить для себя лошадь, посмотреть, где лежат седло и уздечка, чтобы быстро их найти, когда потребуется. Приближалась ночь, а вместе с ней и буря; наверное, поблизости уже никого нет; все лошади заперты в стойла.

Ондайн поставила свечу на землю около двери так, чтобы ветер не загасил ее, и побежала через лужайку. С недоумением она отметила про себя, что расстояние до конюшен оказалось гораздо больше, чем ей представлялось, когда она стояла у двери. Земля уходила у нее из-под ног, в животе урчало. Ох уж это ужасное козье молоко, которое никогда не ладило с ее желудком!

Добежав до конюшен, Ондайн вынуждена была на несколько минут прислониться к стене, чтобы не упасть. Все кружилось у нее перед глазами.

Боже! Что за новый удар судьбы? Неужели же теперь, когда она, воодушевленная своим открытием — чудесной дверью, была почти готова к побегу, какая-то странная болезнь помешает ей?!

«Нет, нет! Я не позволю!» — повторила она про себя слова Матильды. Она не поддастся болезни, по крайней мере до тех пор, пока не окажется совсем далеко от поместья Четхэмов! Ондайн с усилием заглянула в стойло. Там стояла каурая кобыла, на которой она уже ездила однажды. Лучше не придумаешь! Рядом, в подсобной комнате, были аккуратно разложены уздечки, седла и подпруги. Не составит труда ускользнуть после полуночи через потайной коридор, прибежать в стойла и оседлать каурую кобылу.

Благословенная надежда! Теперь побег не казался несбыточной мечтой, но самой реальностью!

— Ондайн! Что вы здесь делаете? Буря собирается! Ондайн испуганно вскрикнула, когда услышала голос и почувствовала, как чья-то рука легла ей на плечо.

Клинтон.

В другой руке он держал копьецо для чистки копыт, маленькое, но какое опасное на вид. Он стоял в лунном свете, высокий и мускулистый, и с любопытством ее разглядывал.

Клинтон… Хотя он всегда обходился с ней ласково и мягко, но, возможно, и он способен на убийство…

— Ондайн! — Он почти прошептал ее имя, и девушка вдруг вспомнила шепот, который слышала у себя в комнате в ночи, сверхъестественный, жуткий, способный довести до безумия. — Будь он проклят! — вдруг с ненавистью выкрикнул Клинтон. — Неужели он так оскорбил вас, что вы совсем не хотите остаться? — Он задумался и вдруг, как будто очнувшись, озабоченно спросил: — А Уорик знает, что вы здесь?

— Я…

— Кто-нибудь знает?

— Нет… — едва слышно пробормотала она.

Какая-то свинцовая тяжесть опустилась на нее; ее тело как будто онемело, во рту пересохло, как в пустыне. В двух шагах от нее стоял Клинтон. Вдруг он резко поднял руку и занес над Ондайн зажатое в пальцах копье. Она успела увидеть только напрягшиеся мускулы, тяжелые, узловатые, мощные…

Все произошло мгновенно. Ондайн открыла рот, чтобы закричать, но в этом не было нужды: удар предназначался не ей. Копье, не причинив ей ни малейшего вреда, вонзилось в стену. Клинтон справился со своим гневом и сочувственно посмотрел на Ондайн.

— Вы, кажется, больны. Я отведу вас в дом. Она дотронулась до его руки.

— Спасибо, я лучше…

— Не бойтесь! Я знаю, что он не позволяет вам выходить наружу и не одобрит, если увидит вас со мной. Но я проведу вас незаметно и потом позову мать.

У Ондайн не было сил протестовать. Ей казалось, что она не может даже передвигаться без посторонней помощи. Опираясь на руку Клинтона и не понимая ни одного слова из того, что он говорил, Ондайн направилась в сторону замка Четхэм, который двоился у нее перед глазами. Господи Боже, что же это такое? Что значат этот страх и тошнота?

— Мы у парадной лестницы! Держитесь, я позову свою мать. Ее голова… Что с ее головой? Она попыталась сжать виски, чтобы справиться с головокружением и стряхнуть оцепенение, но слабые, безвольные руки не слушались ее. Это страшное онемение отчасти напоминало действие порошка, которым недавно усыпили ее пираты…

— Мама пришла. Она отведет вас в постель.

Ондайн слышала слова, но не понимала их. Она посмотрела на Клинтона, который улыбался ей, и вновь почувствовала какую-то скрытую опасность, но не могла определить, что это за опасность. Ондайн попыталась позвать на помощь, поднять руки, но они бессильно упали.

— Миледи! Вы больны?

— Да… — прошептала она.

— Я отведу вас в постель. Пойдемте! Дайте я помогу вам. Она с трудом поднялась по лестнице, тяжело навалившись на Матильду.

— Ах, госпожа, что это вам вздумалось бродить? Вам нельзя этого делать. Но теперь вы уже наверняка не уедете от нас. Я же говорила, что вы не уедете отсюда. У меня есть все, что вам нужно. Я знаю все тайны. Я знаю, что случилось с бедной Женевьевой. Я нашла разгадку в церкви. Уорик тоже все узнает. Вы больше никогда никуда не уедете.

До Ондайн доходили какие-то обрывки фраз, но они не имели никакого смысла.

— Разгадка?

— Я нашла разгадку. В церкви.

— В церкви? — Ондайн облизнула языком губы и попыталась осознать услышанное. Разгадка… Разгадка тайны Уорика! Она должна помочь разгадать эту тайну, расплатиться с ним за подаренную ей жизнь, прежде чем вернется в Лондон.

— Мы пойдем туда прямо сейчас, — прошептала Матильда и заговорщицки подмигнула.

Ондайн не сказала ни да, ни нет. Матильда провела ее через холл, а потом, вместо того чтобы подняться вверх по лестнице, они миновали бальный зал, темный и пустой, гулким эхом отражающий шум шагов и ветра за окном, и подошли к двери церкви. Матильда подтолкнула Ондайн внутрь и повела девушку прямо к прекрасному алтарю Женевьевы. Ондайн с ужасом увидела, что камень в полу снова отодвинут, черная пустота, ведущая в склеп, зияла перед ее затуманенным взором, как огромная прожорливая пасть.

С алтаря, как с виселицы, свешивались в яму две веревки с завязанными на концах петлями. Прекрасный мраморный ангел с небесным выражением лица как будто смотрел на смерть у своего подножия.

Ондайн хотела закричать, но голос не повиновался ей. О Боже! Ее объял смертельный ужас. В этот момент она поняла, что Матильда собирается ее убить. Ее тело онемело настолько, что она с трудом двигалась, едва говорила.

— Отравлена… — еле слышано прошептала она, в то время как Матильда заботливо усадила ее на церковную скамью, продолжая свои приготовления. — Но за что?

— Ах вы бедное создание! — запричитала Матильда, и только теперь — увы, слишком поздно — Ондайн отчетливо увидела явное безумие в глазах женщины. Да, она всегда чувствовала, что по Четхэму бродит безумие, но никогда не подозревала, что оно исходит от Матильды.

Матильда! Та, которая клялась, что любит Женевьеву. Матильда, которая лила безутешные слезы, когда узнала, что ее хозяйку и будущего ребенка собираются отослать из замка.

— За что? — пробормотала Матильда с отсутствующим видом, проверяя прочность петель на обеих веревках, спускавшихся с мраморного алтаря.

— Но вы же любили ее? Вы заботились обо мне.

— Да, конечно, я очень, очень любила Женевьеву! Дорогая моя девочка, вы тоже прелестны. Посмотрите, у меня здесь как раз две петли. Чтобы вы не чувствовали себя одинокой! Ах да, я совершила ошибку! С Женевьевой я ошиблась.

— Нет…

— Но они так кричали! — оборвала ее Матильда, неожиданно приходя в ярость. — Ах, госпожа, вы слышали, как они кричали? Мертвая госпожа и моя обожаемая мать! Она, знаете ли, совершила самое настоящее преступление! Я сама все это видела! Я там была в тот день! Моя мать столкнула леди Четхэм! Но какой это был ужас, когда она сама оступилась и полетела вниз! Ондайн, вот с того самого дня они стали кричать и умолять меня! Женевьева… Я думала, она успокоит их. Такая молоденькая, прекрасная, добрая! Я надеялась, что она исполнит их желания и они успокоятся. Но я ошиблась… Женевьевы оказалось недостаточно! Но ведь это так просто! Разве вы не понимаете? Помощниц должно быть две. Графиня Четхэм — для графини, а незаконная дочь — для любовницы! И тогда мы займем свое навечно проклятое место в нишах этого дома!

— Неужели… отравлено… молоко?

— Ах, бедная моя госпожа! Ну конечно, молоко было отравлено, чтобы облегчить вам переход! Вы не должны бояться, я возьму вашу руку. Я буду держать вас, пока мы не оставим эту жизнь, чтобы исполнить нашу роль в следующей!

Ондайн пыталась кричать, пыталась бороться с Матильдой, когда женщина набросила петлю ей на шею и поволокла к яме. Она пыталась, но силы оставили ее.

Уорик кивком головы отпустил Джека и распахнул дверь в комнату. Он был в ужасном настроении. Клинтон не сказал ни слова, когда Уорик попросил его подготовить к утру карету для Ондайн. Но Четхэм почувствовал внутреннее сопротивление кузена, и это было намного хуже любых возражений.

Из конюшни он зашел к себе в кабинет и отсчитал изрядное количество золотых монет. Конечно, она будет отказываться, но ей придется их взять. Он посадит ее на корабль, который увезет ее из Англии. Даже если для этого ему придется держать ее связанной, с кляпом во рту до тех пор, пока корабль не отплывет достаточно далеко, чтобы маленькая дурочка не попыталась вернуться вплавь.

Уорик прервал свои размышления и, нахмурившись, поискал на столе бутылку. Он глотнул обжигающей жидкости. Сегодня ночью ему придется преодолеть ее последнее сопротивление. От него потребуется напряжение всех сил, чтобы держаться от нее подальше, не прикасаться к ней, не вступать с ней в разговоры.

Она должна уехать.

Уорик не был суеверным, но вдруг он почувствовал, словно на него давят стены Четхэма, словно завывающий в темноте ветер предупреждает, что смерть снова рядом…

Он расправил плечи и прошел через гардеробную комнату в спальню, готовый к встрече с Ондайн. Распахнув дверь, лорд Четхэм замер, похолодев от ужаса: ее там не было.

— Ондайн! — позвал он.

В ответ он услышал лишь стенание ветра. В считанные секунды Уорик обыскал спальню и прилегающие к ней комнаты Ее нигде не было.

Он вихрем ворвался в зал и в отчаянии стал звать Джека. Слуга в страхе взлетел по лестнице и вбежал в комнату.

— Она исчезла!

— Это невозможно! Клянусь жизнью, она не проходила мимо меня!

Они столкнулись с Юстином в обеденном зале, куда он вошел из картинной галереи. Юстин озабоченно вгляделся в напряженное лицо брата, затем вопросительно посмотрел на Джека:

— Что…

— Она исчезла! Ради Бога, я должен найти ее, Юстин…

— Я никогда не трогал твоих жен! — раздраженно ответил Юстин, но, кажется, тут же почувствовал важность момента и побледнел. — Что мы стоим? Мы должны спасти ее!

Дверь отворилась. Вошел Клинтон и с недоумением взглянул на встревоженных мужчин:

— Что такое?

— Ондайн! Ты не видел ее? Клинтон помолчал и ответил:

— Если ты ищешь девушку, чтобы лишний раз оскорбить ее грубым обращением, Уорик, я не скажу тебе ничего! И если тебе так угодно, буду рад оставить замок завтра утром! Твое поведение недостойно мужчины. Скорее, ты ведешь себя как чудовище!

Уорик бросился к нему и схватил кузена за плечи:

— Клинтон, ради Бога! Я не собираюсь с ней плохо обращаться! Я до смерти боюсь за нее!

Клинтон, поняв, что происходит что-то чрезвычайное и что Уорик в самом деле на грани безумия, поразмыслив секунду, тихо сказал:

— Она должна быть в своей комнате. Она, кажется, заболела, и мама отвела ее наверх.

— Что? Нет, Клинтон, в комнате ее нет. Я только оттуда… Она исчезла.

— Тогда…

— Где Матильда? — вдруг спросил Юстин.

Наступило всеобщее молчание. Джек, испуганный не на шутку, проговорил дрожащим голосом.

— Может быть, в церкви? Ведь именно там Ондайн исчезла в первый раз…

Уорик, а за ним и остальные помчались, подобно разъяренному урагану к дверям церкви. Дверь оказалась закрыта. Уорик навалился всем телом, но дверь не поддавалась. Наконец под напором троих дверь распахнулась.

Ледяной ужас объял их при виде открывшейся картины. На какой-то момент их ноги как будто приросли к полу. Под алтарем Женевьевы зияла огромная яма. Матильда, приплясывая, волокла к ней Ондайн.

Но что с Ондайн? Она как будто спала. Ее прекрасное невинное лицо дышало спокойствием. На шею была наброшена петля, один конец которой крепился к алтарю. Когда девушка упадет, короткая веревка натянется и наступит неминуемая смерть. Или Ондайн уже мертва? Нет!

— Уорик! Юстин, я вижу, тоже здесь. Дорогой, любимый Клинтон! — запричитала Матильда. — Я уже почти все сделала. Я заберу с собой нашу прелестную госпожу, и Четхэмы наконец-то обретут вечный покой!

— Нет! — закричал Уорик. В этом крике слышалась боль, которая была сильнее смерти.

Матильда, сладко улыбаясь, придвинулась поближе к пропасти.

— Нет! — снова крикнул Уорик и в несколько прыжков оказался рядом со злополучным алтарем.

Но было поздно: Матильда исчезла, и прекрасная Ондайн последовала за ней.

Уорик бросился вперед и в последний момент ухватил жену за платье. Потянув изо всех сил, он вытащил ее наверх. Юстин подхватил девушку и снял петлю с шеи. Ондайн была мертвенно-бледна!

Уорик прижался ухом к ее груди, стараясь услышать биение сердца.

— Она жива! — закричал Юстин. — Она жива! Я видел, как она вздохнула.

Ондайн открыла глаза. На нее смотрел Уорик. Какими прекрасными показались ей его лицо, его золотистые глаза! Она улыбнулась.

Уорик отбросил в сторону веревку, встал на колени, подхватил жену на руки и поднялся, прижимаясь щекой к ее волосам. В глазах у него блестели слезы.

Он хотел побыстрее унести ее подальше от этого страшного места, но потом остановился и посмотрел на Клинтона. Тот нежно поднимал тело матери из темного провала и казался совершенно подавленным происходящим.

— Она была сумасшедшей, — прошептал он, пытаясь осознать случившееся. Перехватив счастливый взгляд Уорика, державшего на руках Ондайн, Клинтон покачал головой: — Ради Бога, Уорик, прости нас. Я не знал, я даже не мог предположить…

— Я знаю, — тихо ответил Уорик. — Я тоже не догадывался, Клинтон. Судьба наших предков так надломила ее.

Клинтон гладил мать по лицу, не переставая качать головой.

— Господь свидетель, Уорик, — сказал он хрипло, — я любил твою жену любовью брата. Я никогда не желал ей зла, если бы я только мог представить… О Боже! Ты видишь мою скорбь, но вместе с тем я испытываю искреннюю радость, что Ондайн жива! Если ты не против, кузен, я похороню мать и уеду…

— Нет, Клинтон, — нежно сказал Уорик, стараясь смягчить боль Клинтона. — Нет! Мы все — Четхэмы. Все. Этой ночью мы втроем расплатились за грехи наших предков. Страшный долг уже оплачен. Она была тебе матерью… и сводной сестрой моего отца. Мы похороним ее все вместе и вместе будем жить дальше. Нам надо убедиться, что прошлое действительно осталось прошлым.

Подошел Юстин:

— Уорик, унеси поскорее Ондайн отсюда. А я побуду с Клинтоном и Матильдой.

Уорик кивнул и вышел навстречу ветру. Он так нуждался в его очищающем свежем прикосновении.

На севере в лесах завыли волки.

Уорик был счастлив. Он слушал этот самый обыкновенный протяжный волчий вой и знал, что никакие духи не бродят больше в ночи.

Пошел дождь. Уорик направился к дому.

Глава 21

В очаге потрескивали поленья. Ондайн постепенно приходила в себя, туман, который до того окутывал ее сознание, рассеялся. Она открыла глаза и увидела перед собой веселое желтое пламя. Комнату освещал только этот мягкий свет, не горело ни одной свечи.

Ее глаза постепенно привыкли к полутьме и мерцающим отблескам пламени. Обстановка казалась ей непривычной. Она лежала в комнате Уорика на его огромной кровати, на чистых простынях. Подняв руку и посмотрев на обшитый белыми кружевами рукав ночной рубашки, она догадалась, что кто-то искупал ее и одел.

В комнате было тепло, спокойно и уютно, но Ондайн пронзил холод, когда она вспомнила петлю, во второй раз накинутую на ее шею, и полные безумия глаза Матильды.

Но Уорик… снова Уорик спас ее, прежде чем страшная петля окончательно затянулась на ее шее.

И все-таки она была счастлива. Она исполнила свое обещание. Не так много за дарованную жизнь, но все-таки… Теперь Уорику больше не придется жить в томительных размышлениях о роковой силе, преследующей его и убившей его прекрасную жену, Женевьеву. Он будет свободным… так же как и она.

Конечно, его слова глубоко ранили ее сердце и гордость! Она мечтала в один прекрасный день предстать перед ним законной владелицей обширных земель и титула, ласково улыбнуться и пройти мимо, чтобы выбрать любого другого, только не его! О, как страдала ее гордость! Но еще больше страданий приносила любовь. Ондайн испытывала невыносимую боль при мысли о том, что она вынуждена покинуть Уорика.

Отчаяние овладело ею, угрожая свести на нет все добрые намерения. Она уедет. Сегодня же вечером. Теперь она не нужна Уорику; тайна раскрыта, опасности больше нет; она выполнила свою роль. Теперь граф Четхэм захочет отправить ее в колонию, спрятать где-нибудь подальше от глаз, пока он будет добиваться развода у Карла и англиканской церкви. Она не имеет права мешкать, тем более что неизвестно, что еще у него на уме.

Ондайн вздохнула, но, испугавшись, что вздох может легко перейти в рыдания, потянулась и только тогда заметила в углу комнаты какое-то движение. Это был Уорик. Он сидел в тени, но глаза его блестели, как чистое золото под солнечными лучами.

— Ондайн…

Она улыбнулась. Конечно, у него скверный характер и невероятное высокомерие, но он был человеком слова. Он ни разу не предал ее, не нарушил обещания охранять ее жизнь и всегда оказывался рядом, когда она в нем нуждалась.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, уже совсем нет головокружения.

Он нашел руку Ондайн и слегка пожал ее.

— Надеюсь, больше и не будет. Вас опоили настоем из семян мака. Лотти обнаружила его на кухне.

— Матильда…

— Она мертва, да! Отошла с миром, бедная женщина.

— А Клинтон?

— Он скорбит, разумеется. Уорик погрузился в молчание.

— Она была моей тетей, как вы знаете, и жила в этом замке с самого моего рождения. И никто из нас не догадывался… Мы и представить себе не могли!

— Я сочувствую вам, Уорик. Он вздохнул и помолчал.

— Но все же я рад, что Юстин и Клинтон невиновны. Легче простить и смириться с безумием, чем с вероломством. И слава Богу, что все кончено.

— А вы… помирились с Юстином?

Он кивнул, держа ее руку и рассеянно перебирая ее пальцы:

— Да, разумеется. Это не потребовало больших усилий. Он понял, что и во мне самом сидело безумие и оно было порождено страхом. Ведь Юстин ничего не знал о том, что однажды на вас уже напали в церкви и сбросили в склеп. И Клинтон… Клинтон тоже не знал. Видите ли, когда я говорил, что Женевьеву убили, никто мне не верил. Все думали, что от горя я лишился рассудка и ослеп. Клинтон считает себя виноватым, что не распознал вовремя болезнь своей матери. Мы с Юстином пытались его успокоить. Никто из нас не догадывался о кошмаре, который жил в сознании Матильды и преследовал бедную женщину.

Ондайн опустила ресницы и смотрела на длинные смуглые пальцы, которые лежали на ее руке. Ей хотелось заплакать. Уорик говорил с такой грустью и выглядел таким осунувшимся и измученным. Когда он спал последний раз? Возможно, ненадолго прилег перед их отъездом домой. Он был напряженным и грубым, но все время проводил около нее, все время был на страже. Да и этой . ночью он почти не спал. Она запомнит надолго холодную грубость его слов, острых и ранящих, как кинжалы! Его высокомерие, безжалостность, самоуверенность и желание властвовать над всеми! Уорик Четхэм — полновластный хозяин в своих владениях, который распоряжается жизнью всех тех, кого он может подчинить себе. Она не должна забывать об этом. Она должна уйти от него.

— Уорик, что же теперь ждет Матильду на том свете? Церковь считает самоубийство величайшим грехом, но я верю, что Господь сжалится над ее несчастной душой…

— Я тоже верю, — кивнул Уорик. — В ее жилах текла кровь моего дедушки, так что мы похороним ее в земле Четхэмов. А самоубийство… Думаю, не следует называть это так. Болезнь убила Матильду, и мы отслужим мессу за упокой ее души. Будь спокойна!

Ондайн радостно кивнула. Если бы Уорик обнаружил хладнокровного убийцу, который действовал ради личной выгоды, то был бы беспощаден к злодею. Но Матильда — другое дело. Ондайн была счастлива и горда, что теперь все представители рода Четхэмов — законные или побочные — были уверены, что в любой момент поддержат друг друга.

— Клинтон очень расстроен. Ему кажется, что он отдал вас прямо в руки смерти.

— Он не должен так думать. На самом деле он хотел… защитить меня от вас.

— Кстати! — В голосе Уорика прозвучали те опасные ноты, которые она хорошо знала. — Почему вы бродили около конюшен? Как ухитрились пройти мимо Джека? Он клялся, что вы не выходили из дверей.

Ондайн задумалась и решила, что лучше рассказать ему о коридоре, винтовой лестнице и двери. Все равно для побега она воспользуется другой дорогой. Сегодня ночью он так сильно устал, что будет спать как убитый, и она спокойно выйдет через дверь.

— Из моей комнаты ведет потайной ход. Уорик раздраженно огляделся:

— Я же все обыскал…

— Это за занавеской… — сказала она тихо. Он выругался сквозь зубы:

— Завтра он будет открыт! Когда-то мы прятали роялистов и беглых священников! Но теперь эти времена кончились; больше у меня в замке нет секретов.

Ондайн загадочно улыбнулась, вовсе не уверенная в правоте его слов, и, собираясь встать с кровати, сказала:

— Я хочу увидеть Клинтона и утешить его…

— Нет, не сейчас. Увидитесь завтра.

Завтра… Значит, он собирается отправить ее после полудня. Но сейчас… Как он сейчас нежен и как горяч! Она жаждала его прикосновений. Она вспомнила обо всем прекрасном, что было между ними и что она унесет с собой завтра в пустоту! Она не хотела ни говорить, ни думать об утре в преддверии разлуки с замком Четхэм.

Она хотела последнего всплеска волшебства, иллюзии, мечты; хотела забыть этот мир, хотя бы на несколько часов…

Уорик потрогал ее выбившийся из прически локон, нежно прикоснулся горячими губами к ее лбу и грустно улыбнулся:

— Нам о многом нужно поговорить, многое решить, но только не сегодня. Я до сих пор вздрагиваю, когда думаю, как близко была смерть…

— Как же вы нашли меня? — прошептала она.

— Каким-то наитием, — сказал он. — Джеку пришла в голову благословенная мысль поискать в церкви. Я побежал туда, но без Клинтона и Юстина никогда бы не разбил эту дверь. Опасность была так близка, мадам. Но больше нет нужды испытывать вашу выдержку. Спите, а я желаю, чтобы ночные кошмары не мучили вас и чтобы вы хорошо себя чувствовали.

Он поднялся и хотел уже уйти… оставить ее! В эту последнюю ночь!

— Но я прекрасно себя чувствую! — возразила Ондайн.

Она поймала его руку. В ее глазах промелькнула тревога, сменившаяся мягким нежным мерцанием. Она опустилась на колени, удерживая его руку и не позволяя ему удалиться.

— Уорик. Я…

— Нет, сегодня никаких разговоров! — скомандовал он. — Вы должны лечь в постель и постараться уснуть, чтобы быстрее поправиться!

— Но я вполне здорова! — сказала она с дрожью в голосе и, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки, прошептала: — Пожалуйста! Я… — Она помедлила, собираясь с духом, и, подняв глаза, неожиданно спросила: — Как я оказалась здесь в таком… виде? — Она оглядела длинную белую ночную рубашку. Ее щеки горели, а голос срывался до шепота. Боже, дай силы! — Неужели это вы выкупали и одели меня?

— Да, я вместе с Лотти. — Уорик погладил ее по щеке и с грустной улыбкой добавил: — Да, госпожа! Сегодня вы можете меня не бояться! Даже у чудовищ есть пределы! Ондайн, это…

Она приложила палец к его губам. Он затих, удивленно приподняв бровь.

— Милорд, не надо слов. Утро вечера мудренее, а сейчас…

— Что сейчас?

— Сейчас я умоляю вас: не оставляйте меня.

— Если вы просите, я не оставлю вас, миледи. Я просижу рядом с вами всю ночь…

— Вряд ли у вас получится, — сказала она, смотря на него горящими глазами, — потому что вы, лорд Четхэм, самое непослушное из всех чудовищ!

Еле заметная улыбка показалась на его губах, и он оживленно посмотрел на нее:

— Миледи, следите за своими словами и говорите только то, что действительно хотите сказать. Мне с таким трудом удается быть рядом с вами и удерживаться от прикосновений! У меня и без того тяжело на сердце, а тут еще приходится бороться с искушением! Из-за меня вы претерпели много жестокостей, но, поверьте, я желаю вам только спокойствия и счастья.

Она спустилась с кровати и подошла к нему. Сегодня в последний раз она хотела насладиться его близостью и разделить с ним ни с чем не сравнимый восторг любви. Почувствовать его нежность, его испепеляющую страсть, которая проникала до самых глубин ее существа, вызывая ответный огонь.

— Милорд! И сегодня я жажду счастья!

Уорик по-прежнему не двигался и молча смотрел на нее. Она проклинала его за то, что ей приходится прибегать к недостойным женским ухищрениям! Зато теперь-то он наверняка не сможет ей отказать!

Ондайн потянула рубашку с плеч, та легко соскользнула вниз и невесомым облаком легла у ног, открывая наготу стройного тела, позолоченного отблесками пламени, божественно прекрасного и… дьявольски соблазнительного.

Уорик резко выдохнул, почувствовав сильное возбуждение. Кровь бросилась ему в голову, пульсировала и кипела во всем его теле. Боже, Ондайн, эта самая прекрасная и самая невероятная возлюбленная! Несмотря на всю боль, которую он причинил ей, она пришла к нему…

Его таинственная русалка, которая получила новую жизнь, связавшись с ним узами брака, смотрела на него, подобная вечно торжествующей Афродите. В ней были огонь, и свет, и жизнь — все, к чему он теперь стремился! Любовь, и боль, и страх — все, что составляло смысл его существования…

Кто она, эта богиня? Простая ли девушка, графиня ли, она, без сомнения, была самой прекрасной женщиной, какую он когда-либо встречал, она, его возлюбленная.

Уорик подошел к ней, провел рукой по ее волосам, сжал плечи и жадно прильнул губами к ее шее. Прошла целая вечность. Наконец он тихо прошептал ей на ухо:

— Вы уверены, мадам, что хотите сейчас именно этого? Если я останусь минутой дольше, я уже не смогу уйти.

Она обняла его и прижалась всем телом, затем встала на цыпочки и нежно коснулась губами его губ, еще и еще раз. Он сжал ее так, что хрустнули ее хрупкие кости, и вскрикнул от переполнявшего его счастья. Ондайн, русалка! Вихрь страсти, желания и любви закружил его в волшебном танце. Уорик заговорил, но Ондайн остановила его поцелуем.

— Сегодня никаких слов, — прошептала она.

Горькая правда не помещает им этой ночью! Жестокая реальность не разрушит иллюзий! Пусть ветер за окном яростно бросается на каменные стены, вторя ярости их страсти, а дождь барабанит тяжело и часто, как пульс их крови. Буря за окнами была бурей в их сердцах, прекрасной и жестокой, бесконечной и свободной.

Русалка, волшебница, загадочное существо! Она любила его сладостно и страстно, отдавая всю себя, как никогда раньше.

Он предавался ей всем телом, всей душой, наполнял ее снова и снова, с дрожью, трепетом, стоном…

В каждом прикосновении — благоговение, в каждом взгляде — обожание, в каждом поцелуе — наслаждение.

— Ондайн, Ондайн… — повторял он в сладком забытьи. Но когда простые слова «я люблю тебя» готовы были сорваться с его губ, она снова прикоснулась к ним пальцем, упрямо, помотала головой и умоляюще произнесла:

— Не надо слов! Сегодня никаких слов, прошу тебя!

Пусть так! Для слов у них будет завтра, и, может быть, не найдется ни одного более красноречивого, чем молчание этой ночи.

Он кивнул, прижал ее к груди и впервые за долгое время заснул спокойно, без страха за нее.

Уставший до предела, Уорик уснул быстро. Его дыхание сделалось ровным, напряженность в лице исчезла. В этот момент он ; казался очень молодым и красивым.

Ондайн тихо лежала рядом с ним и смотрела на него, стараясь запечатлеть его черты в сердце и памяти. Строгие и четкие линии Ч его лица, чувственный изгиб полных губ, полукружие бровей. Она осмелилась даже пробежаться пальцами по его груди, потрогать плотные мускулы, курчавые волосы.

Но вот Ондайн вздохнула и осторожно встала с постели. Ее взгляд упал на туалетный столик: на нем лежала груда золотых монет, которые Уорик собирался дать ей с собой в колонию.

Увидев эту поблескивающую горку — подтверждение его намерений отправить ее завтра за океан, — Ондайн горько улыбнулась. Что ж, деньги ей пригодятся! Но она уже не могла обманываться. Да, он искусный любовник, похотливый сластолюбец, который никогда бы не отверг хорошенькую девушку. Но цену его чувств определить нетрудно: что далось даром, и потерять не жалко. Иллюзия любви разбилась окончательно.

Ондайн тихо пошла в свою комнату, надела простое, неброское платье, теплые чулки и самые удобные ботинки. Потом она отыскала плащ из грубой коричневой шерсти с огромным капюшоном, в котором ее без труда примут за паломницу. Больше она ничего не взяла, чтобы путешествовать налегке, поскольку сейчас самым важным для нее была скорость.

Если бы Уорик сейчас проснулся, он наверняка нашел бы повод еще раз проявить свой гнев… Лорд Четхэм не выносил непослушания.

Лорд Четхэм…

Время летело быстро. Она аккуратно сложила монеты в карман, но все не решалась уйти и смотрела на Уорика полными печали и любви глазами.

Любовь! Это прежде всего слабость, сокрушительное чувство! Она должна помнить о чести и дочернем долге. Ее гордость и принципы, воспитанные в ней с самого рождения, укрепляли ее, но любовь, коварное, своенравное чувство, удерживала ее здесь, заставляя трепетать при виде этого прекрасного мужественного человека.

Птичий щебет разогнал наконец сладостный гипноз. Одно последнее прикосновение…

Она поцеловала его в лоб, усилием воли сдерживая слезы, и быстро вышла из комнаты, прижимая руку ко рту, чтобы не застонать.

Джека в холле не было. Преданный друг не сторожил больше по ночам. Она прошла через холл, спустилась вниз по лестнице и вышла из замка.

Она не оглядываясь подбежала к конюшне и, войдя внутрь, тихонько позвала кобылу. Животное откликнулось легким пофыркиванием и шумным дыханием. Стараясь не разбудить молодого конюшего, Ондайн оседлала и взнуздала кобылу, вывела ее из стойла и только тогда обернулась на дом.

Дождь прекратился; ветер утих. Четхэм стоял во всей своей красе и гордости, угрюмый и неприступный, как его хозяева, и бесстрашно встречал ветры и бури, приходившие с севера.

«Уорик!» — кричало ее сердце.

Она не была больше графиней Северной Ламбрии леди Четхэм, «висельнои» невестой Уорика. С этого момента она снова стала герцогиней Рочестерской, готовой отстаивать свои права.

— А теперь домой! — скомандовала Ондайн лошади. — Ко мне домой! — добавила она тихо и, развернув кобылу, пустила ее в галоп.

Далеко в лесу послышался волчий вой, больше похожий на жалобный плач. «Это самцы зовут своих самок, — подумала Ондайн с тоской и изумлением. — Эти животные ищут себе подруг, чтобы навсегда связать с ними жизнь».

Но чудовище Четхэма совсем не напоминало ей волка, который рыщет по лесам в поисках подруги, как бы далеко она ни забрела. Не желая слишком долго размышлять об этом, Ондайн крикнула ветру:

— Рочестер!

И, как будто отвечая ей, гулкое эхо разнесло ее имя.

Часть третья

ГЕРЦОГИНЯ РОЧЕСТЕРСКАЯ

КРУГ ЗАМКНУЛСЯ

Глава 22

Ондайн удалось добраться до Лондона с группой святых сестер. В городе она потратила почти все деньги Уорика на приобретение роскошных нарядов — она хотела появиться дома в полном великолепии.

Двадцать второго октября в нанятом экипаже Ондайн въехала на мощенную булыжником дорогу, ведущую к ее дому, дворцу Дуво, названному так в честь основоположника их рода. Покрытый свежевыпавшим снегом, первым в этом году, он напоминал сказочный хрустальный дворец.

Она отодвинула с окна занавеску и, кутаясь в манто из серебристой лисицы, которое купила в Лондоне, смотрела на дом.

«Ах, как здесь хорошо! — думала она, и сердце ее сжималось от боли и сладостных воспоминаний. — Какой наш дом красивый. Совсем не похож на Четхэм!» Дворец, построенный в начале века, в эпоху Джеймса Первого, ничем не напоминал старинные постройки. Предок Ондайн, француз, служил при дворе молодой шотландской королевы Марии, которая до смерти мужа недолго царствовала во Франции. После его кончины Мария вернулась в Шотландию, и вместе с ней Дуво переехал в Эдинбургский дворец; со временем он сделался незаменимым для Джеймса, сына Марии, и, когда тот взошел на престол после смерти Елизаветы Первой, переехал в Лондон вслед за своим господином.

Тогда же он и был пожалован землями и провозглашен герцогом Рочестерским. Этот основатель английской линии рода построил не замок для защиты, а красивый дворец.

Окруженный прекрасными садами, дворец Дуво был украшен! высокими башенками, изящными арками, резными окнами. Его! пропорции пленяли совершенством. Ворота во внутренний двор всегда стояли открытыми, как: и сейчас. Хозяин обычно встречал гостей внутри, у парадной двери.

Хозяин! Рауль всю жизнь мечтал им называться!

Ондайн кусала до красноты губы и щипала себя за щеки, чтобы чрезмерная бледность не выдала ее волнения. Карета въехала через ворота во внутренний двор. Слуги, завидев гостью, должны предупредить дядю или Рауля о прибывшей карете. Возможно, они подождут, пока она сама войдет в дом. А может быть, любопытство заставит их встретить ее у входа.

Карета дернулась и остановилась. Ондайн не стала дожидаться, пока кучер откроет дверцу, и выскочила из кареты сама, кутаясь в серебристый мех и глядя вверх, на окна родного дома. Он был так прекрасен, настоящий ледяной дворец, искрящийся и переливающийся от инея.

Резные двери отворились. На пороге стоял Джем, обожаемый паж ее отца. Он состарился, лицо его покрыли морщины, чего раньше Ондайн не замечала. Он долго смотрел на девушку, потом как будто вздрогнул, побледнел и начал медленно спускаться по лестнице навстречу нежданной гостье.

— Ондайн? — благоговейно прошептал Джем се имя, как будто не верил своим глазам.

Она улыбнулась, готовая расплакаться от встречи с ним. Старик подошел к девушке, она крепко обняла его, но тут же ослабила объятия — таким хрупким и слабым показалось ей тело старика.

— Джем, !

Он с трудом оторвался от нее. Она улыбалась со слезами на глазах. До этой минуты у Ондайн ни в чем не было уверенности. Она приехала без какого-либо определенного плана, просто чтобы взглянуть в лицо тем, кто причинил ей зло. Но сейчас она поняла; — как бы ни были велики ее страдания, она выбрала правильный путь. Краткий миг встречи с Джемом убедил ее, что несправедливость не должна остаться безнаказанной.

— Госпожа, госпожа, моя госпожа! — причитал Джем, хватая ее за руки и глядя на нее с тревогой. — Мы обыскали полстраны! Молили Господа! И даже когда все сочли вас умершей, я чувствовал сердцем, что это не так! Когда я услышал страшную новость про вашего отца, я не поверил! Он был самый лучший хозяин. Я не переставая ломал голову: как он мог оказаться предателем? Он был против казни старого короля, так зачем же ему потребовалось убивать нового? И вы, госпожа, впутаны во вес это! Невозможно! — Вдруг его морщинистое лицо сделалось крайне озабоченным. — Мы спрячем вас…

— Джем! — гневно донеслось с порога.

Ондайн застыла при звуке дядиного голоса. Капюшон скрывал ее лицо и волосы, и он не узнал ее.

— Если у нас гости, — продолжал дядя, — пригласи их в дом, болван! Не стой там, как осел!

Ондайн повернулась, отбросила капюшон и взглянула дяде в лицо.

Вильям принадлежал к фамилии Дуво по какой-то весьма отдаленной родственной линии. Дедушка-Ондайн женился на матери Вильяма после смерти первой жены и дал Вильяму имя. Мальчик рос вместе с отцом Ондайн как его родной брат, ни в чем не чувствуя себя ущемленным. У братьев родились дети, и Вильям с малых лет внушал своему сыну, что со временем он женится на Ондайн и дворец Дуво перейдет прямо ему в руки. Ондайн и вообразить не могла, какой дьявольский замысел зрел в голове ее дядюшки.

Она сдержанно улыбнулась дяде, ломая голову над мучительным вопросом: остался бы в живых ее отец, если бы она тогда согласилась выйти замуж за Рауля? Сейчас она готова была заплатить какую угодно цену, но отца не вернуть.

Вильяму было под пятьдесят. Он сохранил густые темные волосы и стройную фигуру, крепкую для своего возраста. У него были очень длинный и тонкий нос, узкие губы, которые неприятно извивались, когда он желчно шутил. Но в общем, этот высокий и даже по-своему красивый человек не без оснований мог рассчитывать на внимание женщин.

— Здравствуй, дядя, — просто сказала Ондайн.

— Ондайн… — назвал он ее по имени, глядя на нее как на привидение. В этот день она оделась во все белое, так что со страха ее можно было принять за восставшего из мертвых духа. Из-под пушистого мехового манто выглядывали белая бархатная юбка и лиф из белого льна и кружев. И тем ярче казался цвет ее глаз, щек и золотистый блеск волос.

Прошло уже столько времени, и Вильям совершенно уверовал, что его племянницу давно разорвали дикие лесные звери. Но вот она вернулась, великолепно одетая, сама элегантность и красота!

Вильям схватился рукой за сердце. Ондайн, сладко улыбаясь, подумала, что он недалек от апоплексического удара. Вокруг стояла тишина. Бесшумно падали пушистые хлопья снега.

— Ты жива, — произнес он наконец. Она засмеялась:

— Да, дядя.

— И ты посмела сюда приехать, предательница!

Она снова засмеялась, но на этот раз довольно жестко:

— Брось, дядя, ведь ты разговариваешь со мной, а не с каким-нибудь олухом, которого ничего не стоит обвести вокруг пальца!

Он быстро перевел взгляд на Джема и обрушился на него с нескрываемой злобой:

— Иди в дом! Нам нужно поговорить. И присмотри за вещами своей госпожи. Ондайн, пойдем.

Она улыбнулась, наклонила голову, подобрала юбки и стала подниматься по лестнице. На верхней площадке Вильям неожиданно вцепился ей в руку длинными сильными пальцами так больно, что она чуть не вскрикнула.

— В мой кабинет! — прошипел он.

— Хорошо, дядя, — ответила девушка сдержанно.

Они прошли через зал, мимо большой комнаты справа. Ондайн быстро заглянула в нес и увидела, что ничто не изменилось с того далекого дня, когда она уехала из дома. В огромном, на всю длину стены, камине горел огонь. Длинный стол времен Тюдоров по-прежнему занимал середину комнаты. Буфет все так же украшали прекрасные ирландские кружева се матери, и в нем все так же поблескивал серебряный сервиз.

— Идем! — резко сказал Вильям, подтолкнув ее вперед так, что она чуть не упала. Опустив голову, Ондайн злорадно улыбнулась, поняв, что он чрезвычайно напуган и пытается всячески скрыть ее от глаз домочадцев.

Он влетел через открытую дверь в свой кабинет. «Его кабинет! Нет, это кабинет отца», — подумала она с болью. В окно виднелись длинные ряды живой изгороди. Большую часть комнаты занимали сундуки и книги, преимущественно французские, поскольку Вильям считал, что французские вещи придают его жизни привлекательную загадочность.

Ондайн слышала, как закрылась позади нее дверь, но не обернулась и смотрела в окно на прекрасный падающий снег, зная, что дядя не спускает с нее глаз.

— Где ты была, черт побери, все это время? — закричал он.

Она повернулась, выскользнула из манто и небрежно бросила его на подоконник.

— Ах, дядя, где я только не побывала, даже в самом аду, — ответила Ондайн беспечно.

Глядя на нее с настороженностью, он большими шагами прошел через комнату к нише в стене, где стояли бесчисленные бутылки с самыми разнообразными винами и портвейнами. Не сводя с нее глаз, он опрокинул рюмку и налил еще одну.

Теперь он, кажется, взял себя в руки. Он подтащил кресло к столу и сел в него, махнув ей рукой и приглашая тоже сесть.

— Не дерзи мне, племянница, — предупредил он с угрозой. — Достаточно мне щелкнуть пальцами, и мои люди схватят и отведут тебя в Тауэр. В моем распоряжении есть улики, которые доказывают твое участие в заговоре с целью покушения на жизнь нашего короля.

Ондайн засмеялась:

— Ох, брось, дядя! Мы же одни! Чьих это рук дело? Разве не твоих, дядя? Это ведь тебя грела мысль завладеть титулом и имуществом моего отца!

Он поднялся с кресла, налил стаканчик портвейна и подал Ондайн, глядя ей прямо в глаза с жестокой улыбкой, скривившей узкие губы.

— Ондайн, я всю жизнь подозревал, что ты не слишком умна, но под ударами судьбы ты, кажется, и вовсе перестала соображать. Дура! Если уж осталась жива, то в первую очередь тебе следовало бы постараться и дальше сохранить свою жизнь. Но ты так глупа, что вернулась. Теперь рви на себе волосы, маленькая ведьма. Все равно ты ничего не изменишь. Все ясно. Твой отец погиб за попытку убить короля. Мы, твоя семья, пребываем из-за этого в немилости. Король знает, что у меня есть документы, подтверждающие твое участие в заговоре, и знает, что я, заботливый и любящий дядя, не хочу предавать свою племянницу. Карл неравнодушен к женщинам, Ондайн. Особенно к молодым и красивым…

Он задумался. Кажется, совсем успокоившись, он налил себе еще портвейна и поднял стакан за здоровье Ондайн.

— У тебя была возможность сочетаться браком с Раулем и сделать этот дом общим, но ты отвергла моего сына. Это будет стоить тебе жизни. Ты ведь сама понимаешь, что я не могу оставить тебя в живых.

Ее сердце бешено забилось. Она отпила глоток из стакана, надеясь, что огненная жидкость придаст ей смелости.

— Вы собираетесь убить меня прямо здесь, в вашем кабинете? А что скажут слуги?

Ондайн спокойно улыбнулась и прошлась вдоль стола, небрежно постукивая пальцами по счетам, которые лежали на столешнице. Затем она обратилась к Вильяму:

— Напоминаю вам, дядя, что именно я герцогиня Рочестерская.

— Да, но я твой законный опекун, пока тебе не исполнится двадцать один год. Еще два года, Ондайн! За это время ты вполне можешь оказаться в Тауэре или на плахе!

Ондайн обошла кресло, в котором сидел Вильям, и присела на край стола.

— Нет, дядя, мне совсем не хочется умирать, — сказала она с очаровательной улыбкой. — И именно поэтому я вернулась.

Вильям, сохраняя спокойствие, подошел к столу, уперся в него руками и посмотрел на племянницу с вновь пробудившимся интересом.

— Ты что, хочешь выйти замуж за Рауля? — спросил он.

— Когда-то вы предлагали мне эту сделку, не так ли? Если я выйду замуж за Рауля, улики против меня, которые вы собирались показать королю, исчезнут. Правда?

За дверью раздался какой-то шум.

— Кто там? — взорвался Вильям.

— Рауль.

Вильям что-то прошипел, подошел к двери и впустил сына, поспешно закрывая за ним. Рауль, даже не взглянув на Вильяма, бросился к Ондайн.

Он был очень похож на своего отца: высокий и подтянутый, с темными волосами и карими глазами. Его можно было бы назвать даже красивым, если бы не вороватая манера держаться и выражение жестокости в лице. Семена зла Вильяма проросли, как видно, в его сыне. Судя по всему, Рауль с удовольствием пользовался свалившимся богатством. На нем были мягчайшие кюлоты из кожи молодого оленя, рубашка, богато украшенная галунами, а рукава и накидка из роскошной парчи.

Поначалу он смотрел на Ондайн так же, как и другие, — с удивлением, как будто не веря в реальность ее присутствия. Он протянул руку и потрогал ее огненные волосы, свободно падавшие на бархатное платье. Выражение в его глазах постепенно менялось. Вместо удивления появилась похоть. Ондайн похолодела и чуть вскрикнула в ответ на его легкое прикосновение, хотя он хотел просто удостовериться, что она — живая, а не мираж.

— Ты вернулась! — сказал Рауль.

Когда-то он был ее другом и наперсником, но до того ужасного дня она даже не догадывалась, что он любой ценой хотел завладеть ею и всем ее состоянием.

— Да, она вернулась, — сердито проворчал Вильям у него из-за спины. — И кажется, ничего не боится!

Вильям уже совсем оправился от растерянности и решил не церемониться. Он обошел стол, грубо схватил Ондайн за подбородок и повернул к себе лицом, пристально глядя ей в глаза:

— Сейчас ты выглядишь гораздо роскошнее, моя дорогая, чем при нашей последней встрече. Еще раз спрашиваю: где ты была?

— Дядя, — сказала Ондайн с королевским достоинством, которое она напускала на себя, когда считала необходимым, — не прикасайтесь ко мне. Я пришла к вам по делу, и первая моя просьба — держать от меня подальше свои обагренные кровью руки.

Вильям отрывисто и зло засмеялся, но освободил ее и, казалось, даже смутился:

— Девочка, если ты выйдешь замуж за Рауля, уверяю тебя, он-то уж даст волю рукам!

Она закусила губу, чтобы не крикнуть, что скорее умрет, чем разделит постель с Раулем, на совести которого тоже смерть ее отца.

Нет, еще не пришло время для этих слов. Ондайн опустила глаза, боясь себя выдать. Она должна быть очень осторожной и сыграть свою роль.

— Дядя, пока я не его жена. И кроме того… — Она содрогнулась от презрения. — Это он будет прикасаться ко мне. Только он один. А пока я требую оставить меня в покое!

— Ты требуешь?! — возмутился Рауль, но отец прервал его и снова уперся руками в стол.

— Ты требуешь, Ондайн? — произнес он спокойно. — Но это смешно! Вернувшись сюда, ты предалась целиком в мои руки! Твоя жизнь теперь зависит только от меня, а ты все еще разговариваешь как какая-нибудь принцесса-недотрога! Это я буду требовать, Ондайн, а ты будешь плясать под мою дуду и стараться мне угодить!

Она села в кресло и посмотрела на них с самым смиренным видом, хотя внутри кипела от ненависти и презрения.

— Рауль! — сказала она дружелюбно. — Давай договоримся, что до нашей свадьбы я могу рассчитывать на твое понимание!

Он стоял от нее так близко, что вполне мог коснуться ее еще раз. Она думала об этом с замиранием сердца. Этот человек не имел ничего общего с другом ее детства. В его темных глазах кипели ненависть, жестокость, алчность и какая-то тоска. Неужели он действительно когда-то любил ее?

— Кузина, я понимаю ваши чувства, но меня они мало волнуют. Визжите и брыкайтесь, если хотите. Самое главное, моя дорогая, чтобы вы не попортили свою красоту, а я буду делать то, что захочу. Я с превеликим удовольствием займусь после свадьбы вашим воспитанием и растолкую вам, что значит быть послушной женой, чего бы мне это ни стоило, Ондайн. Будьте уверены, я даже смогу сделать из вас пылкую любовницу. Я хочу этого, Ондайн, и будем считать, что одного моего желания достаточно. Я хочу обладать вами и вашим имуществом. Последнее я получу в любом случае. А уж от вас будет зависеть, каким будет этот случай. Выбирайте: или мои объятия — или топор палача.

Ондайн встала и, сдерживая дрожь в руках, налила еще один бокал портвейна.

— Ну разумеется, я не собираюсь расставаться с жизнью, — сказала она, повернувшись спиной к ним обоим. — Давайте лучше договоримся по-хорошему.

— Что значит договоримся! — взорвался Вильям, опять багровея лицом от ярости. — Еще раз напоминаю тебе — правила здесь устанавливаю я…

— Давайте послушаем ее, отец, — примиряющим тоном сказал Рауль, подпустив, правда, в голос легкую насмешку. — Неужели вы не хотите полностью насладиться триумфом? Титул и земли рано или поздно все равно будут нашими! Даже если она не согласится стать моей женой!

«Так! — соображала Ондайн, быстро опустив глаза. — Они боятся!» Похоже, в их кознях есть слабое место, так что дяде выгоднее видеть ее живой, а не мертвой.

— Давайте послушаем ее, — повторил Рауль.

Портвейн придал Ондайн уверенности. Надеясь выиграть время, она повернулась к ним и сказала:

— Мне нужен месяц.

— Месяц? — спросил Вильям подозрительно.

— Да, один месяц. Я выйду замуж за Рауля спустя месяц, начиная с сегодняшнего дня. Рауль не будет меня домогаться, а я снова поселюсь в доме и смирюсь с мыслью о будущем.

— А почему, — спросил Вильям, — я должен давать тебе какое-то время?

— Потому что, если вы этого не сделаете, я устрою скандал в церкви. Я расскажу слугам и всем, кого только увижу, что это вы убили герцога Рочестерского. Конечно, может быть, вы и упрячете меня в Тауэр, но тихо это сделать не удастся, уверяю вас! Все слуги во дворце любили моего отца. Стоит только дать им повод, и они заподозрят вас и поднимут бунт. Подождите один только месяц, и я буду молчать. И к тому же, — она вздохнула и бросила на Рауля загадочный взгляд, — нам нужно какое-то время побыть женихом и невестой, чтобы узнать друг друга получше перед свадьбой.

Ах, как же быстро Рауль прикусил язык! Она даже пожалела его, увидев искру надежды, блеснувшую в его глазах.

— Хорошо, я согласен ждать месяц, — сказал он хрипло и шагнул к ней навстречу.

Но отец оттолкнул его и стал надвигаться на Ондайн, сверля ее полным недоверия взглядом.

— Не торопись, Рауль! Ты просто болван и ничего не понимаешь. Я хочу знать, Ондайн, где ты пропадала все это время.

Она снова вздохнула:

— Я же говорила, дядя, что не сидела на одном месте. Сначала я скиталась с бездомными в лесу. А потом… нашла работу в одном замке на севере…

— Неужели ты купила всю эту одежду на честно заработанные деньги, Ондайн? Все равно я узнаю, откуда у тебя эти наряды.

— Я купила их в Лондоне.

— А откуда взяла деньги, девочка?

Он продолжал грозно надвигаться на нее, а она пятилась, пока не села на подоконник.

— Я их выиграла, дядя, поэтому я и вернулась домой! Мне стали ненавистны грязь и постоянная нищета! Я взяла все свои сбережения и вернулась обратно в Лондон. Там я стала играть в кости. Мне повезло, я выиграла много денег и купила все эти вещи! Я так страдала от нищеты! Наконец я поняла, что, приняв предложение Рауля, смогу снова вести образ жизни, к которому привыкла, и что это лучше, чем прозябать в нищете и грязи!

Она опустила глаза, чтобы дядя не заподозрил ее во лжи.

— Я думала… если мне дадут немного времени… я привыкну к этой мысли и смогу принять предложение Рауля, чтобы вернуть свое положение. Я… мне нужно только немного времени.

— Оно твое! Мы снова подружимся!

Рауль стоял на коленях у ее ног и страстно сжимал ее руки. Она посмотрела на его длинные, тонкие, ухоженные пальцы, без единой мозоли, и вспомнила об Уорике. Его пальцы были загрубевшими от работы, коричневыми от загара…

Ей хотелось закричать. Она не могла выносить ласковое прикосновение этих мягких пальцев, когда сравнила их с другими. Она почувствовала головокружение, вспомнив, как задыхалась от страсти, лежа с Уориком в постели. Даже в ту ночь, когда он был так груб с ней, его сладостные прикосновения достигали самой глубины ее сердца. А Рауль… Рауль только мечтал о близости с ней! Но даже мысль об этом казалась Ондайн настолько отвратительной, что она чуть не упала в обморок.

Но она не могла отвергать Рауля. Сейчас пришло время играть новую роль, и играть ее блестяще.

— Ничего подобного! — сказал Вильям, возвращаясь к столу и садясь так, чтобы видеть их обоих.

Рауль упрямо поглядел на отца.

— Я хочу ее! Она стала еще красивее…

— И все-таки меня интересует, где эта красота шаталась? — отрезал Вильям. — По правде сказать, меня интересует, не была ли наша герцогиня обыкновенной шлюхой.

— Отец!

Вильям передернул плечами, не обращая внимания на выпад сына.

— Но это нетрудно проверить. Нужно просто позвать врача, чтобы перед свадьбой освидетельствовать ее хваленое целомудрие. Тебе и самому не помешает в этом убедиться, смею тебя уверить. Если она носит ребенка, то наследником будет этот ребенок. И будь я проклят, если это поместье достанется в наследство сыну потаскухи, а не моему отпрыску!

Ондайн почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, хотя ничем не выдала своего смятения. Один месяц… У нее так мало времени! Теперь ей хотелось покончить со всем этим как можно быстрее!

— Как скажете, отец! Мы сделаем все, что вы хотите, — холодно ответил Рауль. — Можем ли мы считать дело решенным? Тогда я поскачу к епископу, чтобы он огласил помолвку. Ондайн получит месяц за свое молчание, я получу титул, а вы, отец, — права на наследство и деньги! Кажется, каждый получит то, к чему стремился.

Вильям недоверчиво посмотрел на Ондайн.

— Я ей не верю, — сказал он сыну, не сводя с нее тяжелого взгляда.

— Чему здесь можно не верить? Она будет моей женой. Я выучу ее ходить по струнке, отец. Вам не придется волноваться.

— Чего бы тебе это ни стоило? — спросил Вильям, оскалившись в сторону Ондайн.

— Чего бы мне это ни стоило, сам знаешь! Вильям фыркнул:

— Тогда по рукам.

Он вышел из-за стола и подошел к Ондайн, держась на расстоянии, чтобы не задеть ее.

— Ну что ж, дело сделано, — повторил он тихо и пристально посмотрел ей в глаза. — Герцогиня, ваши вещи принесут в вашу прежнюю комнату. Но помните, дорогая племянница, я буду присматривать за вами, и в отличие от Рауля на меня не распространяются ваши чары. Через месяц вы обвенчаетесь с моим сыном и не вздумайте вставлять мне палки в колеса. Вы будете ходить по струнке, моя дорогая: И еще кое-что! Хотя я знаю, что вы лгунья, но очень надеюсь, все-таки не шлюха. Но у меня есть способы и средства это проверить. Я собираюсь разузнать, Ондайн, где вы проводили время с тех пор, как сбежали отсюда. И с кем. — Он выпрямился и бросил сыну: — Идем, Рауль. Проследи, чтобы помолвку огласили немедленно. У вас будет самое пышное венчание.

Рауль кивнул и быстро вышел из комнаты. Вильям повернулся и с сардонической усмешкой отвесил Ондайн поклон:

— Добро пожаловать домой, герцогиня!

Глава 23

Казалось, что замок Четхэмов содрогнулся от страшного стенания. Это случилось утром, когда Уорик проснулся и обнаружил исчезновение Ондайн.

Да, она действительно исчезла. В безумном отчаянии он бросился к брату и кузену. Трагедия последних дней сблизила их, и Уорик рассказал им всю правду от начала до самого конца. Он клялся, что его жестокое обращение с Ондайн было вынужденным и что так он надеялся ее спасти. Он клялся в любви к жене.

Наконец они сошлись на том, что леди Четхэм определенно скрывала какую-то тайну, но ни один из них не обратил на это должного внимания. Вдруг Уорик ударил кулаком по столу и сказал, что поедет во дворец короля, так как Карл, кажется, что-то знает. Юстин решил сопровождать брата, а Клинтон с Джеком должны будут прочесать деревенские окрестности и присоединиться к ним позже в Лондоне, как только похоронят Матильду.

Уорик и Юстин в считанные часы доскакали до Лондона, но как раз в это время король отправился в путешествие туда, откуда они только что приехали, — на север. Они остановились во дворце святого Джеймса, поскольку Букингем уверял их, что король рано или поздно окажется там.

Наконец Карл вернулся. Уорик не мог ждать ни минуты. Нетерпеливый и взволнованный, он напоминал пистолет со взведенным курком, готовый выстрелить в любую минуту. Не успел король выйти из кареты и добраться до своих покоев, как к нему без доклада ворвался Уорик, расталкивая опешивших королевских слуг и даже вступив в короткий бой с личной охраной короля.

В спешке он не поклонился Карлу и сказал:

— Мне немедленно нужно поговорить с вами, сэр! Опрометчивое поведение Уорика чуть не стоило ему жизни.

Он так свирепо смотрел на стражников, что те с полным правом могли бы его убить.

Карл выгнул дугой темную бровь.

— Слушаю, — сказал он сухо и обратился к стражникам и слугам: — Оставьте нас. Хотя лорд Четхэм, кажется, сегодня испытывает острый недостаток почтения, но все-таки я надеюсь, он не собирается покушаться на меня.

Уорик густо покраснел. Он был так возбужден, что просто ничего не замечал вокруг. Когда за последним слугой закрылись двери, он выпалил:

— Где она?

— Кто, мой дорогой?

— Моя жена. Она исчезла… Вы знаете, где она!

— Мой добрый друг! — сказал Карл с достоинством. — Я никогда не соблазнял жен своих друзей…

— Нет, что вы! Я совсем не это имел в виду, ваше величество…

— Ваше величество! Наконец-то он вспомнил, кто я такой!

— Карл, она исчезла! Неужели, сэр, вы и теперь скажете, что ничего про нее не знаете! Когда я впервые привез ее ко двору, она тряслась от страха как осиновый лист и все время пыталась сбежать. Но как только она увидела вас, все изменилось! К сожалению, сэр, я настолько был занят своими собственными делами, что…

— Я слышал, что ваши трудности разрешились.

— Да, Карл. Не жестокий убийца, а сумасшествие Матильды свело Женевьеву в могилу; бедная женщина хотела отправить туда и Ондайн. Девушку спасли, но Матильда умерла.

— Мои соболезнования, Уорик, хотя я испытываю некоторое облегчение. Признаться, я тогда думал, что вы просто сошли с ума от горя из-за смерти Женевьевы. Скорблю вместе с вашей семьей, но я рад, что привидения больше не будут бродить по вашему замку, — сказал Карл.

Уорик кивнул, благодарный за сочувствие.

— Сэр. — Он старался говорить спокойнее, не выказывая нетерпения. — Вы все-таки не ответили мне на вопрос, который тяжелым камнем лежит у меня на сердце.

Карл вздохнул, сбросил ботинки и уставился в пустое пространство, а потом пожал плечами.

— Значит, — пробормотал он, — ваша тайна открылась, но после этого ваша жена исчезла.

— Да, — процедил Уорик сквозь зубы.

Король смотрел, явно наслаждаясь теми величайшими усилиями, которые прилагал Уорик, чтобы сохранять видимость спокойствия.

— Вы просили меня довести до сведения церкви, что я одобряю ваш развод с той дамой, которая теперь является причиной вашего сильнейшего беспокойства.

— Господи! — взмолился Уорик, теряя остатки терпения. — Просто я боялся, что ее убьют из-за меня!

— Ах, мой друг, так, значит, вы ее любите?

— Она моя жена, Карл!

— Я вас спрашиваю не об этом. Я и так знаю, что ваш брак — законный. Я имею в виду ваши чувства.

— Черт побери! Да, я люблю ее, Карл! Не знаю, как и когда, но она проникла в мое сердце, стала частью моей жизни. Ради Бога, ваше величество! Я всю жизнь служил вам верой и правдой, я готов положить за вас жизнь! Так помогите мне теперь, умоляю вас… Нет, требую! Помогите мне!

Карл поднял обе брови, давая понять Уорику, что он все-таки король из династии Стюартов, помазанник Божий, хотя, впрочем, человек, приемлющий до определенной степени нарушения этикета, когда это оправдано ситуацией.

— Так, значит, требуете?

Уорик сжал за спиной руки в кулаки и стоял молча, потупившись в землю.

— Однако, Четхэм, экое вы грубое чудовище! Но как бы то ни было, ради такой преданной службы, как вы ее описываете, я прощаю вам дерзость языка. Но сомневаюсь, что скажу вам что-нибудь полезное, принимая во внимание ваше неуравновешенное состояние.

Король кивнул в сторону двери.

— Уорик, позовите кого-нибудь, чтобы нам принесли хорошего, крепкого эля. Длинное путешествие утомило меня, и я хочу утолить жажду, перед тем как дать вам кое-какие разъяснения.

— Но время…

— Времени у нас достаточно, Уорик. Вам пока некуда торопиться. Пошлите кого-нибудь за элем.

Уорик, хорошо знакомый с королевским упрямством, послушно выглянул за дверь и увидел слуг, ожидающих приказаний, вместе с двумя стражниками, которые еще раз подозрительно его оглядели.

Когда эль был доставлен в апартаменты короля, Уорик порадовался капризу Карла, потому что и сам почувствовал страшную жажду. Закрыв дверь за слугой, Уорик уселся на королевскую постель, пока тот в задумчивости ходил туда и обратно перед камином, потягивая эль.

— Эта история, Четхэм, началась очень давно. Некогда состоял на королевской службе один герцог. Он не принадлежал к кавалерам и находился в оппозиции королевской власти, будучи уверен, что король должен управлять страной, считаясь с парламентом, и не имеет права его распускать. Но герцог также не был и «круглоголовым», хотя имел связи с некоторыми людьми, служившими Кромвелю. — Карл вдруг остановился, словно задумавшись о чем-то, затем пожал плечами и продолжал: — По правде сказать, мой отец был честнейшим человеком, но не самым умным королем! Он так и не смог пойти на компромисс, чтобы не потерять головы на плахе! — вздохнул король. — Прости, что я говорю о прошлом, но без него нет настоящего. Итак, этот герцог не голосовал за казнь моего отца, и его участие в делах государства было настолько серьезно, что я чуть не призвал его к себе на службу, когда впервые оказался на троне. Время все расставляет по местам. Этот герцог оказался среди тех, кто требовал моего возвращения на родину после смерти Кромвеля.

Карл остановился и взглянул Уорику прямо в глаза.

— Вы хорошо помните день вашего турнира с Хардгрейвом?

— Да, Карл, — сказал Уорик, нахмурясь, — мне трудно забыть этот день.

— Ах да! — пробормотал Карл. — Прости, я совершенно забыл, что в этот же день умерла Женевьева.

Король откашлялся.

— Итак, именно в тот день я принял решение вернуть этому достойному человеку королевскую милость и снова приблизить его ко двору.

Уорик стал внимательно перебирать в уме события этого дня, вспоминая все до мельчайших подробностей. Вдруг он закашлялся и еле выдавил:

— Неужели покушение на вашу жизнь… Этот человек — убийца?!

— Вероятно. Но старый герцог Рочестерский имел дочь… Уорик закашлял еще сильнее, так что Карл покачал головой и счел необходимым похлопать его по спине. Уорик помахал рукой и поднялся, вскрикнув:

— Ондайн?

— Да, — подтвердил король, забрав у Уорика кружку с элем, потому что он угрожал расплескать ее содержимое по всей комнате.

— Тогда, ради всех святых, как же она оказалась на виселице в Ньюгейте?

— Вы не выслушали меня до конца, Четхэм! — укоризненно сказал Карл. — Сядьте! Уорик, говорю вам, сядьте! Успокойтесь, дорогой, или я не буду рассказывать!

Подавляя кипевшие в нем чувства, Уорик снова присел на край постели. Карл посмотрел на него, удостоверился, что все в порядке, и осторожно передал ему кружку с элем.

— А теперь, Уорик Четхэм, будьте предельно внимательны! Ее положение крайне неустойчиво, и только она сама сможет укрепить его, и то если будет соблюдать величайшую осторожность.

— Карл, ради Бога…

— Спокойствие и выдержка, Уорик, пожалуйста! Вы знаете, что герцога обвинили в покушении на мою жизнь, предполагается, что он убийца.

— Что вы имеете в виду, говоря «предполагается»? Разве вы не присутствовали при этом?

— Конечно, Уорик! Но я стоял спиной, а на спине у меня глаз нет. Я услышал, как кто-то закричал, и увидел умирающего на полу герцога. Его прекрасная дочь сбежала, спасая свою жизнь, а те, кто убил герцога, пустили слух, что она причастна к покушению. Из слуг никого вокруг не было, разве только двое стражников. Похоже, герцог выбрал подходящий момент, чтобы покончить со мной.

Уорик молчал; он невидящим взглядом смотрел в пространство, а потом прошептал:

— Девушка у ручья!

— Что?

— Я… я видел ее тогда. После турнира я поехал прогуляться в лес, чтобы немного успокоиться. Я прилег на траву и заснул, но был разбужен какими-то криками. Внезапно из чащи выскочила девушка. Я захотел ей помочь, но она прыгнула в протекавший рядом лесной ручей и исчезла под водой. Я попытался ее спасти, но, сколько ни нырял, найти ее не смог. Тогда я решил, что мне все это пригрезилось. Я так и сказал Джеку, что мне привиделась русалка. — Он подумал немного и добавил: — От кого она убегала?

— Уорик, — сурово обратился к нему король, — именно в этом вопросе я прошу тебя соблюдать благоразумие. Я не могу сказать с уверенностью, с кем она тогда спорила. Предполагаю, что это был либо ее дядя Вильям Дуво, либо кузен Рауль. Они ее дальние родственники и теперь — после смерти старого герцога — наследники его состояния. До меня доходили слухи о возможном браке Ондайн и Рауля, но Рочестер это отрицал. Его дочь, казалось, имела другие планы. Если она сказала мне правду — а похоже, что это так, — ее кузен и дядя сплели против ее отца интригу и, инсценировав покушение на мою жизнь, объявили его убийцей, а затем стали шантажировать Ондайн и требовать наследство.

— Но если вы все это знаете…

— У меня нет никаких доказательств, Уорик. Я доверяю только своим чувствам и бедной девочке. Немногих очевидцев этого события, наверное, заставили поверить в то, что Рочестер действительно виновен, и я, как король, обязан придерживаться закона. Девушка поняла, что ее арестуют и посадят в Тауэр, потому что ее алчные родственники состряпали какие-то подложные улики и могли заставить суд поверить в истинность этих доказательств высочайшей измены.

Уорику показалось, как будто в нем закипела кровь и огонь опалил все его существо. Голова кружилась, глаза застилал кроваво-красный туман.

— И вы отпустили ее к этим двоим? — спросил он.

— Послушай меня, человек! — взорвался король. — Она должна выяснить, что они замышляют и какие у них есть улики против нее!

— Но ведь вы король и можете ее помиловать!

— Ей этого мало! Вы же и сами ее знаете, Уорик! Она не успокоится, пока не снимет с отца обвинение в предательстве.

Уорик в нетерпении прошелся по комнате.

— И вы думаете, я буду сидеть сложа руки, в то время как моя жена находится среди людей, которые хотят ее убить? Карл! Она моя законная жена! Я имею полное право поехать туда и потребовать, чтобы она вернулась ко мне!

— Да, разумеется, вы имеете такое право, но если вы так поступите, Уорик, то потеряете Ондайн навсегда. Законная она ваша жена или нет, но ее посадят в Тауэр. И даже если я помилую ее, герцог не будет оправдан. Все вокруг будут подозревать его в предательстве, и ее жизнь превратится в сплошной кошмар.

Уорик поднял руки.

— Вы хотите сказать, что она отправилась домой, к этим подколодным змеям, и я не могу ничего сделать?

— Я не знаю, действительно ли она уехала домой, но могу предполагать это. По крайней мере так я ей советовал.

— Вы ей это советовали?

— Уорик, насколько я помню, ты женился на ней только затем, чтобы поймать убийцу?

Уорик застонал:

— А вдруг она уже мертва! Король покачал головой:

— Нет, не думаю. Вильям хочет выдать ее замуж за Рауля, чтобы окончательно закрепить за собой титул и землю. А ее кузен Рауль просто… хочет ее. Она достаточно осторожна и умна и, надеюсь, сможет найти выход из трудного положения.

— Невозможно, сэр, чтобы я знал об этом и бездействовал! — как-то равнодушно сказал Уорик.

— Знаю, знаю, — вздохнул король, но усмешка играла в уголках его губ. По правде говоря, он был очень доволен. — Вы должны быть рядом, чтобы убить дракона, если ему вздумается поднять голову. Но я прошу вас, не вмешивайтесь в эту историю. Если вы действительно любите ее, найдите другой способ помочь ей доказать свою невиновность. И ради Бога, Уорик, держите себя в руках! Ох уж этот ваш темперамент!

— Я сделаю все, что в моих силах! — сухо отозвался Уорик.

— Помните, от этого зависит жизнь вас обоих. Четхэм глубоко вздохнул:

— Где лежат земли Рочестера?

Король снова улыбнулся и вздернул бровь.

— Герцогиня живет не более чем в двух часах езды отсюда. На юго-западе, Четхэм, во дворце Дуво. Прекрасное местечко, очень живописное. И дворец гораздо красивее, чем ваш варварский северный замок.

Уорик бросил на короля оскорбленный взгляд; король в ответ только рассмеялся, хотя вполне понимал серьезность ситуации.

— Я и сам собирался нанести туда визит, — пробормотал Карл. — Недели через две. Интересно, выяснится ли что-нибудь за это время? Думаю, мы встретимся!

Уорик улыбнулся, поставил пустую кружку на каминную полку и, уходя, поклонился королю с подчеркнутой учтивостью:

— До скорой встречи, ваше величество.

Глава 24

Выйдя наконец из кабинета дяди, Ондайн поднялась по дубовой лестнице в свои комнаты, закрыла за собой дверь и задвинула задвижку. Она постояла немного, прислонившись спиной к стене, и перевела дыхание. Одно дело сделано! Она прошла живой и невредимой через первое испытание.

Едва держась на ногах от усталости, Ондайн пересекла просторную гостиную и вошла в свою спальню. Там девушка бессильно опустилась на кровать, из глаз у нее полились слезы.

Здесь тоже ничто не изменилось. Все оставалось по-прежнему: на постели — покрывала из прекрасного дамаскина, которые купил отец у испанского торговца; балдахин из светло-розовой ткани, привезенной из далекой Японии, свисал с толстых столбов кровати; на белом с золотом туалетном столике стояли кувшин с водой и ваза, купленные также ее отцом много лет назад в Венеции.

Ондайн закусила губу, удерживая рыдания. Она уже знала, что бесполезно сожалеть о прошлом, но возвращение в родные стены, где больше не было отца, разбередило ей душу. Этим домом, по праву принадлежавшим ей, владели и управляли теперь те, кто заманил в ловушку и убил герцога.

— Ах, отец! — прошептала она.

Ондайн старалась глубже дышать, чтобы успокоиться; наверняка у дяди есть свои люди среди домочадцев, которые подслушивают у ее дверей!

Она попыталась справиться с растущим отчаянием, подавленностью и чувством обреченности. Ей предстояло найти иголку в стоге сена… и она сама определила время для этих поисков. Только тридцать дней…

Кровь бросилась к ее щекам, она перевернулась на живот и зарылась пылающим от стыда лицом в подушку. Врач! Он проверит, сохранила ли она девственность до свадьбы… для этой ядовитой гадюки!

— О Господи, помоги мне! — молилась она, борясь со страхом. Нет, ей нечего бояться. Она постарается до свадьбы отыскать эти пресловутые улики, но, даже если не найдет, все равно сбежит отсюда. А пока она с улыбкой будет давать сдержанный отпор любым подобным требованиям.

Но самое плохое то, что Вильям не верил ей и поклялся узнать, где она была все это время…

Ондайн встала с постели и нервно заходила по комнате, потом подошла к двери на балкон, распахнула ее и вышла на небольшую овальную площадку. Она посмотрела вниз на лужайку, запорошенную снегом. Старый дуб напротив балкона тоже был в белоснежном уборе, и казалось, будто хрустальные звезды, упавшие с небес, запутались в его ветвях. Какая красота…

Четхэм. Интересно, как сейчас выглядит Четхэм? Он тоже похож на ледяной дворец, скованный зимой? Или, скорее, убран траурным крепом. Бедная Матильда уже отправилась к привидениям, чьи голоса не давали ей покоя. Ее тело, должно быть, лежит в склепе, и каменщики работают в ее честь. Наверное, у Клинтона все еще тяжело на сердце, и он бродит по замку с печалью на лице, а Юстин, мягкий и заботливый, старается облегчить всем жизнь и направить ее вновь по привычному руслу. А Уорик….

Где сейчас Уорик? Конечно, он рвал и метал, обнаружив ее исчезновение! Ведь он не выносит, когда не подчиняются его приказам. Как нежен он был в последнюю ночь, как заботлив и ласков…. Но цепляться за эти воспоминания было глупо. Не он ли сам с грубой прямотой сказал ей как-то, что ласковый любовник еще не любящий муж. Теперь, поняв, что не может отослать ее за океан, он, наверное, уже скачет на полной скорости в Лондон, чтобы испросить у короля разрешение на развод. Он больше не боится привидений и может выбрать невесту, какую пожелает.

Ондайн закрыла глаза, почувствовав подступившие к горлу рыдания. Она должна запретить себе думать о нем! Должна ненавидеть его, презирать, забыть и думать только о своих делах. Но увы, теперь он составлял неотъемлемую часть ее страхов. Кто знает, куда заведут Вильяма поиски ее прошлого!

Девушку стала бить сильная дрожь. Она схватилась за обледенелые перила балкона, чувствуя, как лед обжигает ей пальцы. Если Вильям узнает, что она уже замужем, он убьет ее.

Ондайн вышла с балкона и, бесконечно усталая, прилегла на постель. Но заснуть ей не удалось: стоило только закрыть глаза, как перед ней появлялся Уорик, ее муж, стройный и сильный. Обнаженные плечи поблескивают в лунном свете, золотистые глаза горят страстным желанием, и он устремляется к ней, муж — к своей жене…

— Ах! — тихо застонала Ондайн и перевернулась на постели. Нет, она не могла забыть ни его, ни его поцелуев и объятий! Она страстно желала, чтобы он был здесь, рядом, лежал с ней на этой постели, обнимал ее и успокаивал…

Негодуя на себя, она вскочила на ноги. Она не должна больше думать о нем! Ей стоит лучше подумать, с чего начать поиски бесценной иглы в стоге сена! «Сегодня вечером, когда все уснут, надо пробраться в кабинет дяди. Хотя, — горько подумала она, — наверняка там ничего нет. Вильям слишком хитер, чтобы хранить такие вещи на видном месте».

В дверь постучали; она заторопилась в гостиную.

На пороге стоял Джем с двумя слугами за спиной. Они принесли сундуки с одеждой. Ондайн улыбнулась и разрешила ему войти, радуясь, что в доме еще остались верные ей люди.

— В спальную комнату, ребята, — скомандовал Джем, и слуги повиновались.

Ондайн не знала этих двоих и, насторожившись, подумала, что дядя, должно быть, переменил большую часть слуг. Тем более казалось странным, что Джем остался на своем месте.

Парни поставили вещи на место, и Джем велел им вернуться на работу в кухню.

Когда они ушли, он схватил Ондайн за руку.

— Дорогая, любимая девочка! Если тебе потребуется моя помощь, помни, я рядом! Одумайтесь, госпожа! Вам нельзя выходить замуж за Рауля! Только пока вы живы…

Ондайн зашикала на него, боязливо оглядываясь, зная, что здесь даже стены имеют уши.

— Я не выйду за него замуж, Джем, не бойся. Но умоляю, держись от меня на расстоянии! Если что-нибудь случится, я не хочу, чтобы ты пострадал.

На морщинистом лице старика выразилось глубочайшее достоинство.

— Я готов пожертвовать жизнью, госпожа.

— Нет-нет! Никаких самопожертвований! Поверь, Джем, я сама все устрою!

Он недоверчиво посмотрел на нее и спросил:

— Прислать вам горничную, чтобы она разобралась с сундуками? Глаза Ондайн радостно заблестели. Она подумала о Лизе, славной молоденькой девушке, своей горничной, которая осталась здесь.

— Лиза! — закричала она. — Ох, как я хочу поскорее ее увидеть! Джем сокрушенно покачал головой:

— Лиза теперь на кухне. Вильям назначил к вам другую — Берту.

— Берту? — нахмурилась Ондайн. Она не знала никакой Берты.

— Она новенькая, госпожа, — задумчиво произнес Джем. — Слушается только вашего дядю и шпионит за всеми остальными!

Ондайн тяжело вздохнула и удрученно посмотрела на Джема. Она предполагала, что Вильям будет следить за ней пристальным взором. Ее плечи бессильно опустились.

— Ну что ж, тогда присылай ее, Джем. А я пока наведу здесь порядок!

Берта прибыла со сверхъестественной скоростью. Почти сразу после того, как Джем закрыл за собой дверь. Это была высокая женщина, ростом с Ондайн, довольно полная, но не грузная, с широкими плечами, мускулистыми руками и невыразительным квадратным лицом, на котором светились хитрые маленькие, как у свиньи, глазки, ни темные, ни светлые, какого-то неуловимого цвета… Она вошла в комнату и посмотрела на Ондайн чуть ли не с усмешкой.

— Мадам, мне приказано прислуживать вам, — сказала она, стараясь сделать свой голос приятным.

Ондайн готова была рассмеяться.

«Tебе приказано все что угодно, только не прислуживать!» — подумала она, но приветливо улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Берта. Уверена, мы славно поладим друг с другом Не разберете ли вы мои сундуки?

Берта кивнула и проковыляла мимо. Ондайн подумала, что хотя Берта и обладает недюжинной силой, зато она неуклюжа неповоротлива.

Ондайн снова вышла на балкон и с наслаждением вдохнул холодный свежий воздух. Берта распаковывала ее вещи. Нескладная женщина оказалась довольно расторопной. Она быстро справилась с работой и обратилась к Ондайн:

— Его сиятельство велели передать, что обед в восемь и вам нужно спуститься вниз точно к этому времени. Уже темнеет. Приготовить вам ванну?

— Нет, спасибо, я не принимаю ванну перед обедом. Берта продолжала стоять.

— Его сиятельство… ваш дядя считает, что вы должны принимать ванну каждый день с наступлением темноты.

— Что значит, дядя считает? — раздраженно спросила Ондайн, стараясь сдержать возмущение.

У Берты хватило чутья или такта, потому что она опустила глаза и проговорила почти участливо:

— Рауль хочет видеть вас свежей все время, миледи.

— Рауль! Рауль! — огрызнулась Ондайн. — Мой кузен боится, что, если я не буду каждый день мыться, он умрет от легочной болезни. И мне еще приказывают… Ну хорошо же!

Дрожа от возмущения, она напомнила себе, что вообще-то любит принимать ванну и что это испытание не так уж ужасно. Берта откашлялась.

— Мне также приказано… миледи, если вы откажетесь, оказать вам соответствующую помощь.

Ондайн резко обернулась к ней.

— Берта, вы хотите сказать, что в случае моего отказа вам при казали приволочь меня в ванну силой?

Берта молчала, переминаясь с ноги на ногу. Ондайн вздохнула:

— Принесите ванну!

Теперь у нее не возникало сомнений, что она всего лишь пленница в собственном доме и ее положение ничуть не лучше, чем положение служанки. Даже хуже! Служанки по крайней мере были избавлены от строгого надзора дяди и омерзительных домогательств Рауля.

Когда Берта подошла и хотела намылить Ондайн, та сдержанно сказала, что теперь хочет остаться одна. Берта удалилась, и она погрузилась в горячую воду, почувствовав хоть какое-то облегчение. Но покой длился недолго. Берта скоро вернулась и встала наготове с полотенцем, а после принялась расчесывать и укладывать волосы госпожи. В этом так мало похожая на горничную служанка оказалась на удивление талантлива: локоны скользили сквозь гребень, почти не причиняя Ондайн боли. Между женщинами вновь возникло разногласие, когда Ондайн захотела сделать высокую прическу, а Берта сказала, что Рауль хочет видеть ее с распущенными волосами.

Ондайн только пожала плечами.

Затем она попросила принести ей скромное платье с глухим воротником. Берта вернулась с роскошным платьем из органди с глубоким декольте. Ондайн подумала, что эдак ее терпение скоро лопнет, но пока успокоила себя тем, что швырнула щетку на кровать и прокляла про себя Рауля. Ну что ж, кузен, смотри на меня! Пялься! Но клянусь, ты сгоришь в аду раньше, чем прикоснешься ко мне!

Одетая, как было приказано, Ондайн вышла на лестницу и прошла через холл в большой зал, где за столом ее ожидали дядя и кузен. Они встали при ее появлении и помогли ей сесть. Сквозь опущенные ресницы она отметила их взгляды: подозрительный — Вильяма, оценивающий и самодовольный — Рауля.

— Добрый вечер, племянница, — сказал Вильям довольно дружелюбно, усаживаясь на свое место, как только она опустилась на стул. — Добро пожаловать… к своему столу.

— А это разве мой стол? — спросила она вежливо. Он скорчил гримасу и налил ей вина.

— Вы прекрасно выглядите, — заметил Рауль.

— Точно как вы приказали?

— Да, я приказал именно так.

Ондайн изо всех сил старалась улыбаться. Рауля, как более слабого, она могла использовать в своих целях. Неожиданно она нахмурилась, увидев незнакомого человека, который держал серебряный поднос с телятиной. За столом должен был прислуживать Джем.

Ондайн подождала, пока они останутся одни, и спросила:

— А где Джем?

Дядя положил в рот кусок хлеба и, неторопливо жуя его, задумчиво посмотрел на девушку.

— Джем теперь работает на кухне. Ондайн задохнулась от негодования:

— Он слишком стар для такой тяжелой работы! Это убьет его.

— Думаю, он справится, — бесстрастно перебил Вильям. Рауль потянулся через стол и взял ее за руку. Она хотела толкнуть его, но сдержалась.

— Так-то лучше, — сказал он.

— Это самое лучшее, племянница, что я могу сделать для вас с Джемом! — сказал Вильям бесцветным голосом. — Он мне подозрителен, так что держитесь подальше друг от друга, Ондайн, если не хотите навлечь на вашего дорогого слугу гораздо большие неприятности!

Она глотнула вина, но поперхнулась и выкрикнула:

— Ох, как же я презираю вас обоих! Рауль онемел; Вильям улыбнулся.

— Посмотри на эту прекрасную киску, которой ты домогаешься, Рауль. Ее не назовешь послушной!

— Но, отец, ее сердце… разбито. Она еще научится с грацией и достоинством носить свои цепи. Всего через месяц, Ондайн, — добавил он тихо, — ты будешь совсем другой, полностью покорной.

Она посмотрела на него с плохо скрываемым отвращением.

— Вы совсем не едите, моя дорогая, — заметил Вильям.

Она промолчала, и дядя, очевидно, утратив к ней всякий интерес, обратился к Раулю:

— Коренная лошадь потеряла еще одну подкову. Нужно поскорее найти нового кузнеца.

Ондайн выскочила из-за стола, к изумлению их обоих. Мало того, что они отослали на кухню Джема, они собирались избавиться и от Ната, который служил нескольким поколениям Дуво.

— Джем вам не угодил, дядя, — сказала она, упрямо уперев руки в бока и подняв подбородок, — так вы собираетесь вымещать свою злобу еще и на Нате! Клянусь, что я не буду ни встречаться, ни говорить с ним! Не выгоняйте его, я… — Она помедлила, сглотнула комок в горле и смиренно добавила: — Умоляю, прошу вас! Пожалуйста, я сделаю все, что вы потребуете, только не выгоняйте Ната! Хотя бы пока не наступит лето!

Она осмелилась взглянуть на Вильяма, на лице которого играла циничная и самодовольная усмешка.

— Прелестно, очень прелестно, моя дорогая! Но увы! Мне не нужно от вас никаких взяток! Я не собираюсь выгонять из-за вас Ната. Просто он умер на прошлой неделе самой естественной смертью! Счастливый старик!

Ондайн огорченно замолчала, потом посмотрела через стол на Рауля. Его темные глаза были устремлены на нее с любопытством, ее страстная защита Ната только подогрела его похотливый интерес.

Конечно, Рауль предпочитал видеть ее мягкой и уступчивой, но не возражал и против такой перемены. Тем большее наслаждение надеялся он получить, подчиняя себе ее волю.

Ондайн подняла голову и тихо спросила его:

— Это правда?

— Да, Ондайн. Его жена сказала, что вечером он пришел домой, вполне здоровый и, как обычно, в хорошем настроении, заснул и просто не проснулся.

Ондайн снова села за стол, но есть не смогла, хотя изысканная телятина, приправленная травами и специями, была приготовлена выше всяких похвал. Один вид еды вызывал у нее чувство отвращения. Ондайн решила, что это следствие нервного потрясения, которое она испытала, вернувшись домой.

Она смиренно попросила позволения оставить их и вернуться к себе в комнату. Вильям смотрел на ее склоненную голову, пытаясь обнаружить очередное притворство.

— Вам придется научиться находить удовольствие в кругу семьи, герцогиня!

— Я очень устала, дядя, — сказала она еле слышно. — Я проделала длинный путь и так разволновалась от возвращения домой…

Ее голос совсем затих. Наконец она услышала короткое «Можете идти!», поднялась и почти выбежала из комнаты. В холле она остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Ондайн!

На плечи ей легли руки Рауля. Он развернул ее к себе лицом и долго смотрел на нее. В этот момент Ондайн подумала, что другая женщина нашла бы его очень красивым — черты его лица были изысканны, отточены и правильны. Но она видела в этом лице только жестокость и слабость, порожденную распущенностью. Он всего лишь послушная игрушка в руках отца, хотя и способная на кровопролитие ради достижения своей цели.

Ондайн не стала высвобождаться из его объятий, но в притворном смирении склонила голову:

— Что тебе, Рауль?

Он молчал. Ей казалось, что от его близости кусок, который она успела проглотить за обедом, готов выскочить наружу. Рауль дотронулся до ее щеки. Она стиснула зубы. Он взял ее за подбородок.

— Ты так красива. Я мечтал о тебе всю свою жизнь. Я не хочу причинять тебе боль. Иди сюда!

Она пожала плечами.

— Я и так здесь, Рауль. Твой отец прекрасно со всем управляется, так что мне не остается ничего другого, кроме как выполнять все ваши пожелания.

— Полюби меня! — сказал он горячо. — Клянусь, я никогда не желал тебе зла!

— Именно поэтому ты убил моего отца, Рауль? — не сдержалась она.

— Ондайн, ты сама в этом виновата! — вспыхивая от гнева, ответил Рауль. — Разве вы все не презирали меня…

— Слава Богу! — Ондайн прервала его саркастически. — Ты хоть признаешься, что это сделал!

— Ни в чем я не признаюсь! Я хотел поговорить с тобой! Я хотел спасти тебя от себя самой! Но ты вырвалась от меня и убежала, надменная ведьма! Ты все равно за все заплатишь, моя герцогиня! Как только нас обвенчают, мадам, ты заплатишь!

Неожиданно для нее он наклонился и впился ей в губы поцелуем, стараясь глубже проникнуть в нее языком. Застигнутая врасплох, Ондайн едва могла опомниться.

— Нет! — Резким, сильным рывком она вырвалась от него и, глядя на Рауля с ужасом и отвращением, поднесла к посиневшим губам руку, чувствуя приближение дурноты: — Вы же обещали! Вы клялись, что дадите мне время!

Казалось, Рауль вот-вот ее ударит, но он все же совладал с собой и с преувеличенным интересом спросил:

— Неужели дело только во времени, Ондайн?

Она думала только о том, чтобы пресечь его домогательства.

— Мне необходимо время, — прошептала она в мольбе, чтобы забыть, что на твоих руках кровь моего отца! Чтобы привыкнуть к тебе! Пожалуйста, мы будем вместе! Я буду с тобой гулять, разговаривать… но только дай мне время!

Рауль задумался, притянул ее к себе, поцеловал в лоб и отпустил:

— Спокойной ночи! Значит, завтра мы поедем прогуляемся верхом и заодно поговорим.

Она кивнула, страстно желая убежать наконец к себе в комнату.

— Ради меня ты позволишь Берте прислуживать тебе? — спросил он.

Она снова кивнула.

«Ох, скорее бы он оставил меня в покое!» — думала она, чувствуя, что от его поцелуя ее в самом деле сейчас стошнит.

— Тогда я сейчас же пришлю ее к тебе, — сказал он почти нежно.

— Нет! Только не сейчас! — вскрикнула Ондайн и просительно добавила: — Рауль, мне так хочется побыть одной, пожалуйста!

Он еще раз поцеловал ее лоб.

— Ах, Ондайн, Ондайн… Я хочу заботиться о тебе, лелеять твое тело! Только не испорти все сама! Иди спать и думай обо мне и нашем будущем! .

Думать о нем?! И в самом ужасном кошмаре такое не привидится!

Ондайн изобразила на своем лице застенчивую улыбку. Рауль выпустил ее, и она быстро побежала вверх по лестнице, чувствуя, что он провожает ее взглядом.

Войдя в комнату, она закрыла дверь на задвижку. Берта хорошо потрудилась: в камине ярко горел огонь, и в комнатах было тепло.

Ондайн пробежала через гостиную в спальню к ночному столику и едва успела подставить вазу, как ее стошнило.

Спазмы не прекращались, и ей казалось, что она умрет. Но вскоре все закончилось. Обессиленная, едва держась на ногах, она ополоснула лицо и руки водой из кувшина и, пошатываясь, вышла на балкон, чтобы глотнуть обжигающего ночного холодного воздуха. Постепенно она пришла в себя.

«Откуда эта слабость? — с неудовольствием спрашивала она себя. — Неужели ты ей поддашься? После всего, что ты вынесла!»

Она, которая умирала от голода, скитаясь в лесах, гнила в Ньюгейте, побывала на виселице с петлей на шее и в лапах алчных бандитов! Сонный порошок и даже безумие Матильды не сломили се. Так неужели она отступит теперь перед легким недомоганием?!

Ондайн подумала, что даже в самых страшных испытаниях ее поддерживал Уорик, она была графиней Четхэм! И в ее жизни были эти волшебные минуты, когда его сила ограждала ее от всех страхов, мыслей, от всего на свете…

«Увы, миледи, его больше нет!» — напомнила она себе.

Воспоминания мешали ей привести мысли в порядок. Ондайн поежилась и поняла, что совсем закоченела, хотя на морозе чувствовала себя гораздо лучше. Призвав на помощь здравый смысл, она постаралась рассуждать логично.

Единственное ее спасение — в покорности. Она должна убедить Рауля в искренности своих слов, а также завоевать доверие Вильяма, иначе у нее не будет возможности ускользнуть из-под его надзора.

— Хорошо, я буду послушной! — прошептала она, глядя на луну, освещавшую снег серебристым светом. Но сначала ей нужно укрепить сердце… и желудок. Рауль не должен знать, что одно его прикосновение способно вызвать в ней такое серьезное расстройство.

А что касается Уорика…

— Ох, черт его побери! — зло пробормотала она и, совсем окрепшая, вернулась в спальню.

Ондайн с помощью снега, который она принесла с балкона, привела комнату в порядок, освежила вазу, затем подтащила кресло к огню и стала ждать.

Прошло несколько часов. Наконец она встала, надела теплое платье из грубой шерстяной материи и осторожно вышла из спальни.

Все было тихо.

Она бесшумно прокралась вниз по лестнице и зашла в кабинет дяди. Луна ярко отражалась на стенах дворца Дуво, но ее света все равно оказалось недостаточно.

Боясь поскользнуться и упасть, Ондайн остановилась, немного подумала, потом нашарила на полке длинные каминные спички, зажгла и поднесла одну из них к маленькой лампе на столе. Свет наполнил комнату, и она торопливо начала обыскивать ящики стола, чтобы найти ложные улики и уничтожить их. Конечно, это не оправдает ее отца, но по крайней мере положит конец их угрозам посадить ее в Тауэр!

Время шло, она быстро просматривала ящик за ящиком. Ничего особенного пока в них не было. Гусиные перья и чернила, промокательная бумага, счета и бухгалтерская книга, деньги, вырученные за аренду.

Ондайн с досадой подумала, что из Вильяма Дуво получился бы прекрасный управляющий — он выбивал долг до последнего шиллинга!

Она открыла нижний ящик и почувствовала, как на нее навалилась тоска. Там тоже ничего не было! Но она ведь предполагала, что так и будет, разве нет? Наверняка улики хранились в каком-нибудь потайном месте…

Вдруг она замерла, услышав шаги на лестнице. Тишина. Еще шаг. Она мигом сообразила, что кто-то пытается застать ее врасплох.

Мгновенно она схватила с полки книгу, взяла лампу и заторопилась к подоконнику. Она поставила на него лампу и уселась рядом с книгой в руках.

Неожиданно дверь резко распахнулась. Ондайн вскрикнула и прижала книгу к груди.

На пороге стоял Вильям Дуво в ночном халате и колпаке и смотрел на нее с величайшим подозрением.

— Ох, дядя! — выдохнула она. — Как вы меня напугали!

Он вошел в комнату и, нахмурившись, не произнося ни слова, осмотрел все вокруг. К счастью, она с величайшей тщательностью положила все вещи на место.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он раздраженно. Она невинно посмотрела ему в глаза.

— Я не могла заснуть и решила почитать что-нибудь.

Он стремительно подошел к ней поближе, присмотрелся и выхватил у нее из рук книгу, ехидно спросив:

— И часто ты читаешь книги вверх ногами, Ондайн?

— Что? Ох, я просто уронила ее от неожиданности! — обиженно сказала Ондайн.

Он продолжал улыбаться, спрятав книгу за спиной.

— И что же ты читала, моя дорогая?

Ей хотелось закричать от отчаяния, но вместо этого она изо всех сил напрягла память. Это пыльная книга в зеленой обложке, книга с золотым обрезом…

— Шекспира! — выкрикнула она.

Догадка оказалась правильной; Ондайн подметила изумление дяди.

— И что же именно?

Она снова покопалась в памяти.

— «Короля Лира» — первую пьесу в этом томе, дядя, — сказала она безмятежно.

Он открыл книгу, посмотрел первую страницу, с шумом захлопнул и протянул ей обратно.

— Уже поздняя ночь. Вдруг ты устанешь и заснешь здесь с зажженной лампой, вспыхнет пожар и спалит нас всех. Иди в постель.

Ондайн не стала спорить, а прижала книгу к груди и быстро побежала вверх по лестнице. Она почувствовала себя в безопасности, только когда оказалась в своей комнате с дверью, запертой на задвижку. Девушка опустилась на пол, дрожа от страха.

Надо научиться быть осторожной… очень осторожной!

Постепенно она успокоилась, поднялась и пошла в спальню. Забравшись в постель, Ондайн помолилась и закрыла глаза, надеясь, что сон принесет ей некоторое облегчение. Но всю ночь ее преследовали сначала кошмары о Рауле, а потом мучительные видения, напоминавшие об Уорике.

Она проснулась усталой и совершенно разбитой, Уорик! Неужели теперь он будет управлять даже ее сновидениями! Ах, если бы она только могла рассказать ему, кто она есть на самом деле, и посмотреть на его высокомерную физиономию! Ондайн со стоном уткнулась в подушку и сжала виски, с волнением осознав, что вчерашняя болезнь преследует ее до сих пор. Она чувствовала себя отвратительно, даже лежа в постели. Тошнота, головокружение…

О Боже!

Ее бросало то в жар, то в холод, и она благодарила Бога, что Берта пока не пришла к ней.

Напрягая память, Ондайн стала восстанавливать в памяти даты, события последнего месяца, проведенного в Четхэме, одну за другой интимные подробности своих отношений с Уориком, пока окончательно не утвердилась в своих подозрениях.

Теперь она знала, что ни Рауль — каким бы омерзительным существом он ей ни казался! — ни усталость, ни перевозбуждение, ни нервозность не являются причиной ее недомогания. Просто она беременна ребенком Уорика Четхэма… и не придуманным, а самым настоящим.

Глава 25

Клинтон и Джек тем временем приехали в Лондон, и именно Джек обнаружил местечко, где можно было что-нибудь разузнать о землях, которыми владел Вильям Дуво.

На окраине Лондона, не более чем в сорока пяти минутах езды от поместья Дуво, стояла таверна под названием «Белое крыло».

Это увеселительное заведение охотно посещали всевозможные работяга, честные и не очень. Говорили, что за соответствующее вознаграждение здесь можно было достать практически все: женщин и эль, сонный порошок и яд и совершенно бесплатно — разнообразные сплетни.

Клинтон предложил ради предосторожности немного изменить внешность, поэтому все четверо: он сам, Джек и Уорик с Юстином — для начала купили простые плащи, без всяких украшений. Затем под видом рабочих с севера они поскакали к этой таверне.

Они вошли, заказали бочонок эля к баранине и большую часть времени провели, внимательно изучая обстановку. Так что пышногрудая блондинка, прислуживавшая гостям, могла не торопясь решить, кто же ей нравится больше — Уорик или Юстин. Оба заигрывали с ней и сыпали монеты ей за пазуху, а когда за несколько монет хозяин разрешил ей присесть за их столик, предложили ей огромную кружку эля. Девушку звали Молли. Она была грубоватой, но задушевной, по мнению Уорика, как раз такой, какой нужно.

Она без тени смущения сидела между двумя братьями, хихикала и сдувала пену со своего эля. Юстин нес какую-то чушь, Уорик между делом пытался выведать что-нибудь поважнее.

— Скажи-ка, подруга, как работящему парню с умелыми руками найти работу в этих краях?

— Ах, парни, держу пари, что руки у вас умелые и чуть что вы их пускаете в дело! — ответила она, заливаясь смехом. Юстин скорчил гримасу своему брату за спиной блондинки, а Клинтон прокашлялся.

Джек решил, что, наверное, они переборщили с элем.

— А если без шуток, подруга? Что это за поместье, про которое все вокруг говорят? Дворец Дуво, кажется?

— Да! Теперь там новый хозяин! По слухам, очень суровый.

— Расскажи. Девушка закудахтала.

— Ах, милый, это потрясающая история, — сказала она и икнула. — Старый герцог был прекрасным человеком, тихим и добрым. Но, как говорят, в тихом омуте черти водятся! Оказалось, что он вместе со своей дочкой покушался на жизнь нашего доброго Карла! Кто бы мог подумать! Она была просто красоткой, ни в сказке сказать, ни пером описать! — Молли энергично толкнула Уорика под ребро и подмигнула. — Из тех, что так нравятся нашему доброму королю! Так вот болтают, что эта девка сначала была вместе с отцом, а потом исчезла. А ее дядюшка с кузеном все захапали!

Молли поднесла кружку к губам и скорчила жалостливую гримасу.

— Кажется мне, все это не к добру! Я слышала, красотка вернулась и собирается выйти замуж за этого своего кузена. — Молли поежилась. — Чертовски красивый парень, но как посмотрит — кровь холодеет. А эта девушка, говорят, вроде ничего, хорошая, терпеливая и ласковая. А я вам скажу, парни, м«е жаль ее, вот что! Этот ее братец, похоже, из тех, которые бьют своих жен смертным боем!

Мужчины переглянулись, но Молли так увлеклась своим элем, что ничего не заметила. Она с улыбкой смотрела на Уорика.

— Если вас с души не воротит от таких людей, как Дуво, то там, я знаю, платят хорошо.

— В самом деле? А что ты скажешь, если, к примеру, такой парень, как я, захотел бы туда наняться?

Молли смотрела на него некоторое время в недоумении, а потом ее неожиданно озарило:

— А чего, старый кузнец у них как раз помер! Им, наверное, нужен человек! Если не боишься тяжелой работы, можешь завтра попытать счастья.

— Завтра? Когда? Где?

— Да в городе, на базаре.

— Большое тебе спасибо, Молли, — сказал Уорик; вставая.

— Эй-эй! Куда это ты собрался так быстро? — завопила Молли обиженно.

— Спать, я ведь завтра собираюсь стать рабочим человеком, дорогая! — сказал он и насмешливо взглянул на брата. — Но ты не волнуйся, подруга; к счастью, мой брат довольно ленивый парень и повсюду ищет одни удовольствия! Понимаешь, что я имею в виду? Он не даст тебя в обиду, Молли!

— Что значит, не даст в обиду? — опешил Юстин, но было поздно: Молли уже переключила на него все свое внимание, настойчиво шаря руками в складках его панталон.

Клинтон засмеялся и тоже встал из-за стола. Джек последовал его примеру. Юстин взвыл от отчаяния:

— Молли! Я обещал стать священником, правда!

— Такой красавчик, как ты? Нет! Не может быть!

— Так и есть, Молли, увы! Я хотел разгуляться напоследок, но чувствую, что моя душа отправляется в ад. Ой! Больно! — С величайшей поспешностью Юстин вскочил со скамьи, блеснул на прощание улыбкой, бросил на стол монету и со всех ног побежал за уже покидавшими таверну товарищами.

— Священник, говоришь? — обернулся Клинтон со смехом, завидев догоняющего их Юстина.

— Ай, больно! Больно! — пошутил Джек.

Юстин скорчил гримасу и бросил на Уорика обиженный взгляд.

— Она вовсе не в моем вкусе! — пробурчал он брату. — Если ты цепляешь девушек, сам с ними и разбирайся. Меня почти изувечили! У нее пальцы как клешни!

Никто не отнесся к его жалобам слишком серьезно, а Уорик разразился громким хохотом. Они отошли уже довольно далеко от таверны, когда Клинтон неожиданно остановился и серьезно посмотрел на Уорика.

— Скорее, это я должен наняться кузнецом. Я провел половину жизни около лошадей.

— А я разве нет, кузен? — Уорик предупреждающе приподнял бровь.

Клинтон отрицательно махнул рукой.

— Ты всю жизнь управлял поместьем или служил королю. Я единственный из вас, кто знает лошадей.

Уорик покачал головой.

— Я знаю их достаточно. И я должен быть там.

— По-моему, лорд Четхэм, — заметил Джек, — из нас изо всех именно вам не нужно там быть.

— Ах, черт вас побери! — выругался Уорик. — У меня достаточно здравого смысла, и я должен ее увидеть. Она моя жена.

Юстин подхватил Клинтона под локоть.

— В самом деле, я с удовольствием погляжу на нашего лорда в роли кузнеца. Боюсь, ему придется как следует попотеть, если дело выгорит.

— Да, представляю себе, — согласился Клинтон. Джек весело захихикал.

— Юстин…

— Всего одно замечание, брат, ничего больше! — сказал Юстин весело и задумчиво потер подбородок. — Видишь ли, ты слишком чистый для кузнеца. Что скажешь, Клинтон?

— Да, невероятно чистый.

— Нам потребуется изрядное количество грязи.

— Да, но сейчас нигде нет грязи, мои дорогие, так что вам лучше забыть об этом! — заявил Уорик.

Клинтон принял озабоченный вид.

— Уорик, тебе же хуже, если ты появишься в столь изысканном виде. Ты просто вызовешь подозрения у Вильяма Дуво. Я помню, у входа в таверну было очень грязно! Не помешает и черная полоска под ногтями.

— Грязь и трудовые мозоли! Вот что нам нужно! Просто восхитительно! — воскликнул Юстин.

Уорик посмотрел на свои руки.

— Здесь до черта мозолей! — сказал он.

— Ладно, — согласился Клинтон, — спасибо и на этом! Хотя они не в тех местах, где обычно бывают, когда имеешь дело с подковами.

Уорик пожал плечами.

— Ну что ж, ведите меня к этой грязи. Юстин, все равно тебе не придется долго наслаждаться моим видом. Ты вместе с Клинтоном поедешь обратно в Лондон.

— Куда? — спросил Юстин.

Клинтон, уже знакомый с планом Уорика, кивнул и объяснил Юстину:

— Мы должны выяснить подробности покушения на короля. Наверняка кто-нибудь что-нибудь видел в тот день.

— Но только не останавливайтесь во дворце, а снимите комнаты где-нибудь поблизости, — посоветовал Уорик. — Думаю, вам стоит присмотреться к простому народу. Послушать болтовню и сплетни в тавернах.

— А что с Джеком? — спросил Юстин.

— Джек останется здесь, на случай, если он мне понадобится. Порасспрашивает пока людей.

— И кроме того, — добавил Джек, и на его лице хитроумного гнома появилась улыбка, — мне очень понравилась Молли!

Подойдя к таверне, братья рассмеялись, засучили рукава и набрали полные горсти грязи. Юстин проявил недюжинный талант, превращая своего брата из графа в кузнеца. Они хорошо потрудились. Перед ними стоял на редкость грязный человек. Его задачей было не показывать, что больше всего на свете он желает вымыться и тем более что ежедневное купание вошло у него в привычку.

Когда смех улегся, Юстин встревоженно спросил брата:

— Откуда ты знаешь, что тебя возьмут на эту замечательную должность? Наверняка множество работящих кузнецов в городе захотят получить место у Дуво.

— А я и не собираюсь в город. Завтра утром я заявлюсь прямо во дворец. — Он задумался. — Я больше не могу ждать и быть вдалеке от Ондайн. Я должен хотя бы увидеть ее и убедиться, что она жива и здорова!

На следующий день за обедом Ондайн чувствовала себя гораздо увереннее. Все утро она провела вместе с Раулем, скача по заснеженному поместью. Он был сдержан с ней, и Ондайн осталась довольна прогулкой. Они болтали об отвлеченных вещах: о лондонском театре, об опере и вообще об искусстве. Рауль, знаток и поклонник великих художников, был хорошо начитан и имел необыкновенный нюх на таланты и шедевры.

Ондайн старалась выглядеть очаровательной и милой, поскольку поняла, что Рауль — единственная ее надежда на спасение, если обстоятельства будут складываться не в ее пользу.

А ведь она беременна! Пока что Ондайн не решала проблем, а лишь добавляла новые к уже имеющимся. И тем не менее она чувствовала, что обожает будущего ребенка и страстно желает выразить ему всю свою любовь, которую никогда уже не сможет дать его отцу. Наверное, это будет резвый мальчик с удивительными золотистыми глазами, как у Уорика, или чудесная девочка со светлыми кудрями, послушная и прелестная…

Даже в глубине души она не смела думать о графе Четхэме. Захотел бы он ее возвращения ради того, чтобы получить законного наследника? Позволил бы ей жить здесь ради того, чтобы вывести на чистую воду пару негодяев? Скорее всего нет. Он ведь такой властный человек! Она представила себе гнев Уорика, если он узнает, что она посмела сбежать, нося под сердцем его будущего наследника. Конечно, он простил ей украденные золотые монеты, тем более что она их заработала, но свою плоть и кровь, своего ребенка…

— Тебе нехорошо, Ондайн?

— Что? Нет! — запнулась она, переводя взгляд с кузена на дядю.

— Ты совсем ничего не ешь, — заметил Вильям.

— Наверное, это из-за бессонной ночи, — пробормотала она, пробуя кусок мяса, и поблагодарила: — Спасибо, дядя, очень вкусно.

Вильям одобрительно потрепал ее по руке.

— Как вы очаровательны, когда захотите, моя дорогая.

— Да, я так хочу, дядя, — сказала она тихо.

— М-м-м, возможно, — промычал он с сомнением в(голосе.

Ондайн с улыбкой посмотрела на Рауля. Тот, кажется, не сомневался.

— Как ты находишь нового кузнеца? — спросил Вильям сына. Рауль подумал, его рука с вилкой застыла в воздухе на полпути ко рту.

— Недурен. Но кажется, довольно дерзкий, не правда ли?

— Кузнецы не бывают слабовольными, — заметил, пожав плечами, Вильям и вернулся к еде. — Он довольно угрюмый, но север приучает к некоторой суровости. Зато он очень сильный, с такими плечами только и работать в кузнице. Но мы еще посмотрим, как у него пойдет дело.

Вильям взглянул на Ондайн, но она этого не заметила. Сегодня дичь казалась ей нежной и вкусной, а она просто умирала от голода. Тошнота чудесным образом оставила ее, и она относилась к этому, как к подарку судьбы.

— Сегодня вы поиграете нам на клавикордах? — спросил Рауль.

— Я… — Конечно, ей хотелось сбежать пораньше, но нужно было добиться доверия Рауля. Кроме того, игра на клавикордах не такой уж тяжкий труд. — Разумеется, если вы хотите, Рауль.

Обед закончился. Они вошли в бальный зал в левом крыле дома — прекрасную просторную комнату с хорошей акустикой, но довольно прохладную. Даже ярко пылающий камин не прогревал ее как следует. Ондайн играла мелодию за мелодией, то пристукивая ногой, то подпевая, находя в игре определенное удовольствие и для себя самой. Вильям сидел в большом кресле, потягивая бренди, тихий и умиротворенный, считая, что ведет себя как истинный джентльмен.

Рауль с бокалом портвейна стоял, прислонившись к клавикордам, и смотрел на нее.

Наконец Вильям остановил Ондайн, сказав, что в зале становится слишком холодно, и, взяв ее под руку, вывел на лестницу. Здесь он перепоручил ее Раулю.

Рауль с великим почтением поцеловал руку Ондайн, и она, пряча отвращение, приторно улыбнулась ему и сказала, что будет рада увидеться с ним завтра.

Ах, как славно захлопнуть за ним дверь! Она с облегчением вздохнула. Неожиданно до нее донеслись приглушенные голоса. Отец и сын о чем-то спорили при выходе из галереи. Ондайн прижалась ухом к двери и, затаив дыхание, стала слушать.

— Говорю тебе, это нужно сделать немедленно!

— Отец! Но она, кажется, начала мне доверять и находить удовольствие в моем обществе! Если ты теперь сделаешь это…

— Ты хочешь заполучить в жены шлюху? Рауль горько засмеялся:

— Если она в самом деле шлюха, отец, тем лучше: она сможет мне угодить и в постели. Девственница или шлюха, она герцогиня! И ее поведение нисколько не влияет на этот факт.

— Ладно, но я бы хотел знать это поточнее! — упрямо повторил Вильям. — Если она путалась с другими мужчинами — неизвестно, какого сорта! — я не позволю ей разгуливать по дворцу, изображая из себя святую невинность! Я настаиваю, чтобы ты немедленно послал за врачом и так или иначе выяснил это.

— Отец! Но ведь жениться на ней собираюсь я!

— Тогда, если хочешь, узнай что-нибудь от нее. Иначе я сделаю это сам. Даю тебе пару дней сроку. Все!

Рауль что-то ответил. Ондайн не разобрала; мужчины удалились. Встревоженная, она вошла в комнату, постукивая пальцем по подбородку. Что же ей теперь делать?

Рауль, единственная ее надежда. Может, броситься к его ногам с мольбой, чтобы он убедил отца оставить се в покое?

Снаружи послышался какой-то звук. Сдвинув брови, Ондайн подошла к балкону и обнаружила, что балконные двери прикрыты неплотно. Она вышла на балкон, выглянула наружу и испугалась, увидев внизу высокого и мускулистого незнакомого человека, который стоял, прислонившись к дубу. Она вгляделась повнимательнее, но мужчина постоял и исчез.

В волнении Ондайн закрыла дверь, поежившись от вечернего холода. Ах, неужели это ее судьба и какой-нибудь алчный вор придет и убьет ее во сне!

Чувствуя страшную усталость, девушка решила поскорее отправиться в постель. Завтра утром она собиралась снова проникнуть в кабинет дяди, пока он разбирает судебные дела в своей конторе. Конечно, это опасно, и ей придется соблюдать крайнюю осторожность. Она не может позволить себе и малейшей оплошности.

Но, даже лежа в постели под теплым одеялом, Ондайн не переставала дрожать от страха. Ее не так пугала мысль о незнакомце, разгуливавшем под ее окном, или о дяде, который может застать ее у себя в кабинете. Больше всего она боялась, что Уорик узнает, что она, беременная, сбежала от него!

— О Боже! — шептала Ондайн, стараясь побороть растущее внутри беспокойство. Об этом она подумает позже. Ей предстоит проникнуть в комнату дяди и сочинить какую-нибудь историю для Рауля. «Думай, думай! — подгоняла она себя. — Сохраняй спокойствие! Уорик за тридевять земель… Он — часть совсем другой жизни».

Прошло несколько дней. Ондайн научилась ладить с Бертой. По утрам служанка входила с чашкой чая, зная уже, что ее госпожа любит читать, прихлебывая чай. Она выбирала для Ондайн платье, помогала ей одеваться, умело укладывала волосы и удалялась. Ондайн спускалась по лестнице, встречалась с дядей и Раулем за завтраком, а потом отправлялась бродить по дворцу, пока они обсуждали разные дела. Девушка делала вид, что ей совершенно безразличны их разговоры, опасаясь, как бы они не подумали, что после свадьбы она рассчитывает сама управлять своими владениями!

Однажды утром Ондайн охотно приняла предложение Рауля встретиться около конюшни через час. Когда мужчины, по обыкновению, удалились в кабинет дяди, она сделала вид, что возвращается к себе, но вместо этого прошла мимо своей комнаты и вошла в дядину.

Она невольно остановилась; это были комнаты ее отца и матери. Отцовский стол, его портрет кисти Ван Дейка, огромная, на ножках в виде лап, итальянская постель… Все здесь принадлежало ее отцу, и все присвоил этот ужасный… негодяй!

Но Ондайн не могла долго предаваться отчаянию и горю. Тяжело вздохнув, она прошла через комнату, напоминая себе, что должна действовать осторожно.

Но и на этот раз ее поиски не увенчались успехом. Перерыв все, что только было можно, Ондайн не нашла интересующих ее бумаг. Она почувствовала, что готова разрыдаться.

Снизу донесся бой часов. Все, ее время истекло. Она решила, что при первой же возможности еще раз проникнет в кабинет, а сейчас ей надо возвращаться.

Она слегка приоткрыла дверь и, посмотрев, нет ли слуг на галерее, выскользнула наружу. Не успела она сделать и нескольких шагов, как на лестнице, раздувая щеки, появилась Берта:

— Где вы были, герцогиня? Я битый час стучалась к вам! Ондайн притворно зевнула:

— Неужели? Наверное, я спала. Странно, что вы не вошли без моего позволения.

Берта опустила глаза.

— Но я уважаю ваш покой, мадам!

«Ах, как бы не так!» — сказала про себя Ондайн, но радостно подумала, что, должно быть, это Рауль приказал не беспокоить се во время отдыха.

Она лучезарно улыбнулась.

— Берта, не принесешь ли ты мое манто? То, что из лисицы. Я встречаюсь с Раулем в саду и боюсь замерзнуть.

Подозрительно посмотрев на девушку, Берта неохотно отправилась исполнять приказание. Ондайн, не переставая улыбаться, подождала, пока женщина вернется и набросит на нес меховой плащ, затем помахала рукой, отпуская ее.

— Спасибо, Берта! И пожалуйста, поддерживай все время огонь в камине. Я не люблю принимать ванну в холодной комнате!

Конюшня стояла недалеко от дома, но Ондайн успел пробрать холод. Она прижимала серебристый мех к горлу. Под ногами похрустывал снег.

Рауль расхаживал снаружи в нетерпеливом ожидании. Едва она приблизилась, он схватил обе ее руки и жадно поцеловал их, но тут же нахмурился:

— Ты одета не для верховой прогулки.

— Я подумала, что сегодня слишком холодно, — сказала она. — Рауль, мне нужно поговорить с тобой.

— Пойдем обратно в дом.

— Пойдем.

— Да, очень холодно, — согласился он, но, подумав, сказал: — Вон там, за кузницей, можно укрыться от ветра. И жар от горна будет нас согревать.

— Отлично, — одобрила Ондайн.

Они направились от конюшни к соседнему домику. Позади дома был навес, а под ним даже стояла скамейка, где кузнец мог присесть — подальше от жара — и отдохнуть после тяжелого труда. Из открытого горна их окатывали волны благодатного жара.

Ондайн чувствовала растерянность. Но она уже начала этот разговор и теперь должна его закончить, и закончить хорошо. Она не смела поддаться слабости!

— Рауль… — прошептала она с болью в голосе, беря его руку и нежно проводя пальцем по тонким голубым венам. — Ах, Рауль…

— Что случилось? — Он посмотрел ей в глаза и увидел в них неподдельное горе. Тогда он взял ее руки в свои, сжал их и страстно воскликнул: — Ондайн… Я угрожал тебе только потому, что был вынужден! Но я люблю тебя, моя красавица! Я буду твоим мужем. Если ты в затруднении, скажи мне!

— Рауль! — вздохнула она, и в глазах у нее блеснули слезы. — Если твой отец узнает…

— Забудь про отца! — с жаром сказал Рауль. — Ты будешь моей женой, и герцогом буду я, а не мой отец! Скажи, скажи мне все, и я встану на твою защиту!

— Если бы ты мог! — прошептала Ондайн. Слова лились сами собой. Она прекрасно играла свою роль, и сознание этого придавало ей еще большую уверенность.

— Ондайн, ты веришь мне? — Голос Рауля дрожал. Ондайн шагнула к нему и грациозно опустилась на колени у его ног, отбрасывая капюшон и глядя ему в лицо.

— Да, Рауль, конечно! Даже не знаю, почему я тогда убежала! Хотя мне нужно поближе узнать тебя… Но теперь я уверена, что мы могли бы быть счастливы… вместе.

— Конечно! Встань, Ондайн, иди ко мне!

Он хотел поднять ее и прижать к себе. Но Ондайн осталась стоять на коленях и таким образом сумела избежать его омерзительного поцелуя.

— Что значит «могли бы быть»? Нет ничего на свете, что бы помешало мне!

— Если бы так, Рауль! — безнадежно отмахнулась она. — Я солгала тебе, боюсь теперь не за свою жизнь, а за бессмертие своей души!

— Что за чушь?

— Я боюсь! Рауль, когда я сбежала из дому, то спряталась в лесу. Там я встретила человека, который помог мне, и я вышла за него замуж. По крайней мере я думала, наши отношения будут законными. Но потом я оставила его, потому что он был просто грубый, неотесанный мужлан. Но если он еще жив, Рауль, наша свадьба невозможна. Его нужно найти живым или мертвым… и аннулировать документы о нашем браке. Ты должен отыскать его, Рауль.

Рауль рассвирепел и закричал:

— Так, значит, ты вовсе не девственница! Но мне ты отказываешь…

— Нет! — закричала она в самом патетическом тоне. — Я не тебе отказываю. Рауль, ты ведь и сам знаешь, что это не так! Пожалуйста, Рауль, найди его!

Она закусила губу, и опять в ее глазах заблестели слезы.

— Рауль! — прошептала она прерывающимся голосом. — Твой отец хочет позвать врача. Это разлучит нас навеки! И я больше никогда не смогу любить тебя!

— Люби меня сейчас!

— Да-да, конечно! Но моя душа, Рауль!

— К черту твою душу!

— Ах, я готова отдать свою жизнь ради вечного спасения!

— О Боже! — воскликнул Рауль, ломая руки.

Они не замечали напряженного и гневного лица мужчины, который держался в стороне и глядел на них через открытую дверь кузницы. Его челюсти были стиснуты, глаза горели ненавистью.

«Спокойно! Спокойно! Держи себя в руках, Уорик!» Он едва удерживался, чтобы не броситься между ними, не оттолкнуть ее от Рауля и не убить его одним ударом своего огромного молота.

«Спокойно! Господи, помоги! Еще немного терпения!» — уговаривал он себя.

И ему хватило терпения. Он стоял неподвижно, глядя на Рауля и красавицу в роскошном манто. Огонь и лед. Он перевел дыхание, разжал пальцы на рукояти своего молота, повернулся к ним спиной и стал любоваться падающим снегом. Развязка впереди, и она будет в его пользу.

Теперь уже Рауль стоял на коленях перед Ондайн.

— Клянусь, я найду этого человека! Клянусь, что мой отец не тронет тебя! Только молчи и доверься мне.

— Как скажешь, Рауль.

Улыбаясь, она погладила его по затылку и поежилась, как будто замерзла. Рауль решил, что пора возвращаться в дом, и рука об руку они побрели по снегу.

Ондайн ликовала, что день прошел как нельзя лучше. Она позвала Берту пораньше, чтобы та помогла ей вымыть волосы и высушить их перед огнем. Сегодня Берта выбрала нарядное платье с очень глубоким декольте, но Ондайн оделась безропотно.

Теперь было бы разумно поддерживать в Рауле страсть. Ондайн на какой-то момент стало его даже жалко: таким слабым и беспомощным выглядел он перед ней! Но он был беспомощен и перед отцом. Это следовало помнить прежде всего…

Что может быть проще: спуститься к обеду, мило улыбаться в ответ на их замечания, с удовольствием наслаждаться едой, даже ловить через стол взгляды Рауля, вспыхивать и стыдливо опускать глаза, чтобы потом опять как бы невзначай встретиться с его глазами.

Даже Вильям казался миролюбивым в этот вечер, обрадованный неожиданно воскресшей между молодыми людьми дружбой. Она играла на клавикордах, пила с ними бренди в кабинете и шаловливо подставила Раулю щеку для поцелуя, когда собралась подняться к себе.

Дядя остановил ее вечером, схватив за руку, прежде чем она скрылась в своей комнате.

— Герцогиня, даже я готов поклясться, что вы в самом деле изменились.

Ондайн изобразила искреннее удивление:

— Ах, дядя! Что же, по-вашему, мне остается делать? Просто я поняла, что жизнь только такая, какой мы ее сами сделаем! Кем бы я стала без вашей протекции?

— Вы действительно так думаете?

— Конечно, сэр!

Он кивнул, правда, не до конца уверенный, но довольный ее поведением, по крайней мере в этот момент.

Ондайн улыбнулась, небрежно высвободила руку и вошла к себе в комнату.

Закрыв за собой дверь и задвинув щеколду, она вздохнула с облегчением и прошла через гостиную, на ходу расшнуровывая платье. Все шло хорошо; ей больше не нужно сражаться с дядей, за нее это сделает Рауль. Завтра утром она еще раз как следует обыщет стол Вильяма.

Девушка начала насвистывать незатейливый мотивчик, вбежала в спальню и сбросила платье. В одной рубашке она томно растянулась на постели, окончательно поверив, что только ее собственные силы и воля помогут ей победить.

— Добрый вечер! — раздались слова, которые в одну секунду разрушили ее веселье.

Ошеломленная, Ондайн широко открыла глаза и увидела одетого во все черное мужчину с черным от копоти лицом, который небрежно сидел на ее туалетном столике, покачивая ногой.

Она открыла рот, набрав в легкие воздуху, но крика так и не получилось. Мужчина быстро поднялся, закрыл ладонью ее рот и сильно прижал к мускулистой груди онемевшую Ондайн.

— Не кричите, миледи, «висельная» невеста, графиня! Теперь уже даже герцогиня! Тс-с! Ай-ай-ай! Как нехорошо! Но все-таки не кричите. Это всего лишь я… грубый, неотесанный мужлан, за которого вы так необдуманно вышли замуж!

Глава 26

— Уорик! — выдохнула она его имя, как только он позволил ей это сделать. Все вокруг закружилось.

— Он самый, миледи.

Ее одолевали настолько противоречивые чувства, что она с трудом могла в них разобраться: удивление, что это действительно Уорик; радость, что он рядом и снова держит ее в объятиях; ужас и тревога, что если кто-нибудь из слуг обнаружит мужчину в девичьей спальне, то убьет его в считанные секунды и будет оправдан.

И конечно, любовь! Потом снова страх, потому что он как будто сердился на нее. Его странный вид сбивал Ондайн с толку. Что происходит?

— Новый кузнец! — догадалась она вдруг.

— Совершенно верно. К вашим услугам, мадам!

Комната все еще кружилась у нее перед глазами! Ондайн никак не могла с этим справиться и боялась упасть в обморок. Но потом подумала, что обморок безотказно действует на мужчин и сейчас был бы вполне кстати.

Она закатила глаза, вздохнула, как бы теряя последние силы, и обвисла всем телом у него на руках. .

Уорик осторожно опустил ее на пол, но никаких нежностей за этим не последовало. Сквозь ресницы она увидела, как он присел рядом с ней, опершись рукой о колено.

. — Не трудитесь, Ондайн. Я ведь вам не Рауль, миледи, вспомните, я обыкновенный грубый мужлан.

— Идите вы к черту! — огрызнулась она.

Уорик засмеялся, но его глаза — единственное, что можно было разглядеть на его лице, — оставались очень серьезными. Его измазанные сажей щеки заросли щетиной, и весь он был покрыт грязью, черной угольной пылью и копотью от кузнечного горна.

— Какой вы грязный, — пробормотала она.

— Увы, но теперь круг замкнулся, и мы, кажется, квиты.

Он смотрел на нее сверху вниз. Распростертая на полу, она осознала неловкость своего положения и попыталась сесть, но он удержал ее.

— Что вы здесь делаете?

— Думаю, нетрудно догадаться. Я пришел за вами.

— Но… — возразила она, боясь впасть в истерику.

— Хотя вы и лгунья, моя дорогая герцогиня, но все-таки пока еще моя жена.

— Больше вас это не должно волновать.

— Напротив, меня очень даже волнует. Подумайте лучше, моя любовь, о своей бессмертной душе! — рассмеялся он.

— Убирайтесь, пожалуйста, отсюда и поскорее! И вообще как вы здесь оказались?

— Через балкон… И какое-то время мне придется приходить к вам именно этой дорогой.

— Разве вы не понимаете? Они же убьют вас. Он пожал плечами.

— Неужели это вас огорчит?

— Конечно! Вы спасли мне жизнь, и я не хочу подвергать опасности вашу!

— Ах, как трогательно! А что же мне сделать, чтобы заслужить вашу любовь? Может быть, я должен стать Раулем, чтобы вы бросились передо мной на колени!

Она сжала зубы.

— Рауль просто…

— Интересно, он тоже принадлежит к числу ваших мужчин?

— Моих мужчин?

— Ну конечно. Рауль, Юстин… Клинтон туда же. Джек! Хардгрейв… Король! Кто еще, моя дорогая?

— Не будете ли вы любезны уйти? Из вас получился очень глупый кузнец!

— Еще бы, я не из тех, кого легко дурачить, не так ли?

— Уорик! — Она понизила голос и прошептала более настойчиво: — Ради Бога, вы не отдаете себе отчета… Они убьют вас!

— Леди, хотел бы я посмотреть, как с этой задачей справится ваш дядя или этот слезливый Рауль. Я бы с удовольствием пронзил мечом их обоих или даже просто сломал им шеи! — Он задумчиво посмотрел на свои руки. — И мне обидно за эти прекрасные руки кузнеца. В них достаточно силы, чтобы справляться и с инструментами, и, когда потребуется, с врагами, и даже с непослушными женами.

— Между нами все кончено, лорд Четхэм, — прошипела она, стараясь поскорее от него избавиться, потому что, похоже, он действительно не осознавал опасности и даже не старался говорить тише. — Вы женились на мне, чтобы выяснить, что случилось с… с Женевьевой. Теперь вам это известно. Вы обещали мне свободу…

— Но вы же не стали дожидаться, пока я отпущу вас на свободу, миледи?

— Я… не могла! — пробормотала Ондайн, отводя в сторону глаза. — Наверное, теперь вы уже знаете, что мне нельзя было уезжать из страны!

Он лихорадочно соображал, как заставить ее слушать. Как сказать, что в тот день, когда она чуть не рассталась с жизнью, она стала ему необыкновенно близка… Как заставить ее вернуться и полюбить его?!

— Это глупое оправдание! — сказал он.

— Глупое?! — возмутилась Ондайн. — Четхэм, вы что, слепой? Этот дом и земли принадлежат мне по праву! Но даже не в этом дело! Черт побери, как вы…

— Я разговаривал с королем.

— Значит, вы знаете, — прошептала она, — что меня до сих пор подозревают в предательстве и я легко могу лишиться головы?!

— Нет, я знаю, что вы сбежали от ужаса и по неопытности, не понимая, чем еще более усугубили свое положение. Карл никогда бы не послал вас на казнь, не разобравшись…

Она прервала его тихим стоном:

— Уорик, даже самые верные отцу люди поверили в эту клевету.

— Карл помилует вас. Она покачала головой:

— Возможно, но меня обвинят по закону. Я никогда не избавлюсь от подозрений и насмешек, и история не простит моему отцу злодеяние, которое он не совершал!

Уорик тяжело вздохнул, и она попыталась угадать, о чем он думает в этот момент.

— Ондайн, — сказал он наконец, — когда мы встретились, вы готовились умереть на виселице. Гордость — не такая вещь, за которую стоит умирать! Почему вы не сказали, кто вы на самом деле?

— Чтобы сменить виселицу на топор палача?

— Но сейчас все в прошлом. Вы разговаривали с Карлом. Вы знаете, что он уверен в вашей невиновности.

Ондайн пожала плечами:

— Карл не может ее доказать. Только я могу сделать это. Уорик поднялся и медленно прошелся по комнате. Ондайн наблюдала за ним. Наконец он опять подошел к ней, опустился рядом на корточки и твердо проговорил:

— Вы же понимаете, что я могу прийти сюда с представителями закона — с целой королевской армией, если хотите, — и потребовать вашего возвращения, потому что вы моя жена, герцогиня. Я могу заявить на вас свои права и сам уладить эту историю. Слезы навернулись у нее на глаза.

— Но у меня ведь еще есть время! — взмолилась Ондайн тихо, не зная, заботится он о ней от любви или просто потому, что не может позволить никому действовать помимо его воли и против его желания. — Пожалуйста, Уорик! У меня осталось меньше месяца, прежде чем меня принудят к… э-э-э…

— Это называется двоемужием, моя любовь. Она нервно облизнула губы и покачала головой.

— Я никогда всерьез не думала об этом…

— Ах, дорогая герцогиня! Но зато как убедительно и прекрасно вы играли сегодня! Вам повезло, мадам, что я не досмотрел ваше представление до конца.

— Уорик! Я должна найти эти подложные улики! Тогда я смогу использовать их как доказательство против них самих!

— Но я не могу ждать целый месяц, сударыня. Ее сердце учащенно забилось.

— Значит, вы уйдете? Вы не будете вмешиваться?

— Да нет уж, я буду вмешиваться, как бы вы ни старались избавиться от меня. Мне все это очень не нравится, слишком это бесшабашно и опасно. Так что я не уйду и буду сторожить вас день и ночь, моя любовь. И я вам даю, чтобы управиться, не месяц, а только две недели.

— Две недели!

— Чем ближе ваша «свадьба», тем опаснее здесь находиться. И кроме того, советую вам, миледи, впредь следить за своим поведением и не выводить меня из терпения.

Она возмущенно тряхнула головой, отчего ее волосы заструились по спине, как огненный поток, и сапфировые глаза ослепительно блеснули.

— Сэр, кажется, вы успели заметить, что я не простолюдинка. Я — герцогиня Рочестерская, Уорик, и не позволю вам обращаться со мной как….

— Моя госпожа, я не дам за вас и ломаного гроша, если даже в ваших жилах течет кровь и полусотни королей! И вы будете слушать меня, потому что вы Четхэм и я намерен уберечь вас от опасности. И еще потому — уверяю вас! — что не собираюсь терпеть, чтобы кто-нибудь домогался моей жены. Надеюсь, теперь мы пришли к общему пониманию, как вы думаете?

Она потупилась, стиснула зубы, но утвердительно кивнула.

— Послушайте, Уорик, сейчас не я, а вы находитесь в опасности!

— Тс-с! — сказал он вдруг и посмотрел на наружную дверь. В холле послышались чьи-то шаги. С минуту они молчали, потом Уорик с облегчением вздохнул. Шаги удалились.

— Пожалуйста! — прошептала она. — Уходи!

Он покачал головой. В его глазах появилось выражение, от которого ее сердце забилось, и вся она задрожала от возбуждения… Но осуществление ее сладостной мечты невозможно.

— Уорик…

— Сегодня ночью я никуда не уйду.

Господи, как это опасно! Он, кажется, совсем сошел с ума! Она ужасно встревожилась, поняв его намерения.

— Нет, Уорик…

— Но ты моя жена.

— Только не здесь и не сейчас. Я не могу…

— Какая разница, где и когда, моя любовь.

— Но ты весь в саже!

— Извини!

— Уорик…

Ее возражения растаяли в воздухе, время для слов кончилось. Он положил руки ей на плечи, притянул к себе и коснулся губами ее губ. От этого сладостного и живого ощущения она сначала ослабела, а потом почувствовала, как будто с головой погрузилась в океан счастья и радости, от которых трепетало ее сердце.

Этот влажный поцелуй был нежным и страстным, неторопливым и изысканным. Уорик оторвался от нее и посмотрел ей в глаза, загадочно улыбаясь. Его голос слегка охрип.

— Так, значит, ты все же рада видеть меня?

Она покачала головой и в смущении опустила ресницы.

— Тогда иди ко мне.

Она подняла на него удивленные глаза и прошептала:

— Уорик, но я не могу! Ты ведь весь в саже…

— Не обращай внимания, зато у меня чистая душа. Она снова покачала головой и совсем смутилась:

— Ты не понимаешь! Они же следят за мной во все глаза! Берта будет перебирать мои веши, заметит и расскажет дяде про…

— Про что?

— Про грязь на простыне! Он громко расхохотался:

— Это поправимо, моя любовь.

Он сдернул с кресла свой широкий плащ из грубой серой шерсти с подкладкой из мягкого льна. Уорик не носил его в кузнице, и плащ был чистым. Четхэм бросил его на постель и полностью накрыл тонкую простыню.

— Иди ко мне, — прошептал он и потянулся к ее рукам.

— Подожди! — тихо возразила Ондайн.

— А теперь еще что? — раздраженно спросил он, с трудом переводя прерывающееся дыхание и еле сдерживаясь от нетерпения.

— Моя рубашка… Твоя одежда вымажет ее!

Он выругался, сел на край кровати и стал стаскивать с себя ботинки, грубые рабочие штаны, рубашку, толстые шерстяные носки. Ондайн стояла и с каким-то удовлетворением и спокойствием смотрела на то, как он раздевается. Он сбрасывал с себя одежду непринужденно и совершенно без смущения, как будто считал Ондайн частью себя самого. Но теперь и он был частью ее собственной жизни! Покрытый сажей и высокомерный, он все равно восхищал ее: совершенные линии его тела пленяли глаз, рождая желание прикоснуться к нему. Ондайн любовалась его широкими плечами и улыбкой, сверкавшей на смуглом лице. Она обожала крепкие бедра и икры, плоский живот, округлые мощные мускулы, пульсирующую жилку на шее…

Ондайн улыбнулась, подумав, что любит его всего, а при виде. налившегося от желания мужского достоинства ее улыбка стала еще удовлетвореннее от сознания того, что именно она — предмет его страсти, творец всей этой мужской красоты. Ослепленная этой красотой, она трепетала от ощущения, что скоро они коснутся друг друга…

— Почему вы улыбаетесь? Или, может быть, смеетесь, миледи? — обиженно сказал он, приближаясь к ней.

Ондайн тихо вскрикнула, уклоняясь от его объятий:

— Моя рубашка…

— Тогда сними ее. И поскорее, — сказал он почти ворчливым тоном. Она засмеялась, но поторопилась послушаться, по выражению его лица поняв, что его терпению приходит конец.

Она сняла рубашку и бросила ее на пол и в ту же секунду почувствовала себя в плену мускулистых рук. Какое восхитительное ощущение! Ее обнаженное тело стало его Телом. Она вся прижалась к нему, беззащитная и доверчивая, и удивленно улыбающаяся.

— Герцогиня, миледи, простушка… жена! Как ты смеешь смеяться надо мной! — шутливо погрозил он.

Ондайн с улыбкой покачала головой и сказала без всякого притворства:

— Я не смеюсь, а улыбаюсь, милорд. От счастья.

Она услышала его восторженное восклицание, напоминавшее счастливый победный клич, такой искренний, что она снова не сдержала улыбки. Теперь она поняла, что победа любви — обоюдная победа. В любви нет победителей и побежденных, ее можно лишь разделять. Как только она поддалась Уорику, подчинилась ему, она стала частью его самого, как и он — се частью.

Он на руках донес ее до постели. Его давно не бритый подбородок покалывал ее нежное тело, но она не замечала этого. Она забыла даже об опасности, которая скрывалась за дверью. От его прикосновений в ней закипала кровь, их сердца бились в такт магической песне соединения, звучавшей высоко-высоко среди серебристых волшебных облаков. И когда мелодия достигла кульминации, у Ондайн вырвался безумный крик любви. Уорик поспешно закрыл ей рот рукой, чтобы приглушить его.

Она открыла глаза и от стыда спрятала голову у него на груди. Страсть постепенно улеглась, и к ней вновь вернулся страх.

— Теперь уходи! — прошептала Ондайн.

Он нехотя отодвинулся от нее и уставился в потолок ничего не видящими глазами.

— Но мне так не хочется.

— Пожалуйста, Уорик, мы…

Он снова приблизился, сжал ее руки, горячо прижался губами к ее губам и, заглянув ей глубоко в глаза, сказал:

— Если я вдруг пойму, что оставаться здесь по какой-либо причине больше нельзя, ты придешь ко мне по первому моему требованию… Хорошо, лучше скажем, я прошу тебя прийти…

Она опустила взгляд, благодаря Бога, что пока он ничего не знает о ребенке, иначе он увез бы ее отсюда, несмотря ни на какое сопротивление.

— Хорошо, Уорик.

Он не отводил от нее взгляда. Ондайн с удивлением на него посмотрела.

— Я люблю вас, миледи.

— Ах, Уорик!

Она обняла его за шею и прижалась к нему в приливе радости. Ненастные облака над ними, казалось, рассеялись навсегда. Их жизнь заливал солнечный свет и овевал легкий освежающий ветерок.

— Будь ты служанка или леди, браконьерша или герцогиня, я люблю тебя, — добавил он нежно, крепко сжимая ее пальцы.

Она прошептала, что любит его, любит навеки… Приближался рассвет.

— Моя любовь… — с тоской произнес Уорик, понимая, что пора расставаться.

— Любовь моя… — повторила она отрешенно.

Он посмотрел на нее, и в его глазах вновь вспыхнул огонь желания.

— Жена моя, любовь моя! Я испытал величайшее блаженство, но умоляю тебя: не касайся ногами моих ног, не мучай мою плоть возбуждающей красотой розовых бутонов на нежных холмах, иначе я не смогу уйти, прежде чем снова не утолю свое желание.

— Ах! — вздохнула она, почувствовав, что его страсть обретает новую силу. — Иди же! — Она слегка оттолкнула его от себя.

Он улыбнулся, последний раз коснулся ее губ мимолетным поцелуем, с величайшей неохотой откатился от нее на край кровати и поднялся.

Ондайн отвернулась, не в силах смотреть, как он одевается; она тоже страдала от предстоящей разлуки.

Одевшись, Уорик посмотрел на нее. Нежная улыбка тронула его губы. Какой прекрасной была его жена, стройная, с совершенными формами, целомудренная и казавшаяся еще неотразимее на сумрачной коричневой ткани его плаща, который контрастировал с золотистым солнечным блеском ее роскошных волос.

— Ондайн! — прошептал он ласково. Она повернулась.

— Плащ… Я бы с радостью оставил его, но, боюсь, он может нас выдать…

Ондайн поднялась, сдернула плащ с постели и протянула ему. Он завернулся в него, и она опять бросилась к нему на шею. Они еще раз крепко обнялись, счастливые любовники, обретшие наслаждение и восторг, пусть даже и отравленный мучительной болью.

Наконец он оторвался от нее, радуясь, что она не смущается своей наготы в его присутствии, и страдая оттого, что ему надо уходить!

Вдруг его охватил страх за ее будущее — он вспомнил о Рауле и почти грубо взял ее за руку.

— Поосторожнее с Раулем, миледи! Следите за своим поведением. Если в моем присутствии вы окажетесь слишком близко друг от друга, мое терпение может лопнуть, и тогда все пропало!

— Я никогда…

— Я уже видел! Сегодня, миледи, оно чуть не лопнуло, а ваш так называемый жених чуть не отдал Богу душу под ударом моего молота!

Она вспыхнула.

— Хорошо, я буду осторожна.

— Любимая, я еще вернусь.

Он улыбнулся на прощание, поцеловал ее в лоб, открыл балконную дверь и исчез.

Ондайн с минуту смотрела в темноту, трогая пальцами губы, как будто удивляясь и не веря, что еще недавно их целовал Уорик.

Дрожа, она вернулась в спальню.

Да, он любил ее, любил по-настоящему! И за всем ужасом ее нынешнего положения проступало будущее: жизнь вместе с Уориком в любви и радости, достатке и счастье.

Но пока ее первой заботой было раскрытие гнусного преступления.

Она нервно обошла комнату и убедилась, что ничего не упустила, затем подошла к гардеробу, вытащила ночную рубашку, надела ее и легла обратно в постель.

Она никак не могла смириться с настоящим. Она вздыхала от переполнявших ее чувств, трогала место на постели, где только что лежал Уорик, и мечтала о дне, когда сможет ему сказать, что их любовь принесла плод и вскоре они станут родителями. Она думала о зарождавшейся внутри нее новой жизни и о том миге, когда они с Уориком встретят появление в этом мире их обожаемого малыша…

Все теперь казалось ей возможным. Она не ведала слабости и страха. Уорик опять был вместе с ней. И он любил ее.

Любил…

Проснувшись на следующее утро, Ондайн сияла от счастья и, когда Берта появилась с чаем, обняла ее и с сердечной заботой спросила о ее здоровье, совершенно забыв о том, что эта женщина причиняла ей одни неприятности. Ондайн с удовольствием выпила чай и только улыбнулась, когда Берта показала, какое выбрала для нее платье.

Само собой разумеется, служанка смотрела на нее с подозрением, но Ондайн не скрывала торжествующей улыбки, поскольку ничего обличающего Берта обнаружите не могла.

Внизу герцогиня поздоровалась с дядей и Раулем необычайно оживленно; теперь ей это ничего не стоило. Близость Уорика придавала ей смелости. Отныне она была уверена, что скоро покончит с этими двумя негодяями.

— Как спалось, моя дорогая? — спросил Вильям, обескураженный ее лучезарной улыбкой и сияющими глазами. Ондайн смотрела на Рауля так, как будто ей в самом деле не терпелось поскорее назвать его своим мужем.

— Прекрасно, дядя, спасибо. Никогда еще мне не было так уютно в моей постели! — сказала она и с удовольствием отломила свежеиспеченный хлеб.

Рауль рассмеялся, возбужденный ее появлением и уверенный, что из-за него так сияют ее глаза и что скоро она будет ему принадлежать.

— Тебе будет еще уютнее, когда ты станешь моей женой, — сказал он.

В другое время она бы рассмеялась ему в лицо, но сейчас опустила глаза, зарумянившись, чем явно доставила дяде удовольствие.

Так прошел завтрак. Ондайн не торопясь вышла из-за стола и попросила через некоторое время принести к себе в комнату еще чая, когда дядя сказал, что должен поработать в конторе, и попросил Рауля присоединиться к нему. Они удалились, и Ондайн, предприняв все необходимые меры предосторожности, скользнула вверх по лестнице в кабинет дяди.

Полная решимости, она целенаправленно побежала к столу, но опять ее постигло разочарование. Перерыв все бумаги и документы самым тщательным образом, она не нашла ничего.

Девушка сидела в полной растерянности и чувствовала, как в ней поднимается отчаяние, но вдруг насторожилась и наклонилась поближе к столу. Она заметила промокательную бумагу, на которой отпечатались какие-то буквы.

Ондайн присмотрелась внимательнее и задрожала от радостного возбуждения. Хотя нужных ей документов она не нашла, зато держала в руках неоспоримое доказательство их подделки. Бумага свидетельствовала, что кто-то практиковался в ее почерке! Учился копировать ее подпись. Но это же прекрасное доказательство!

Ах, как она мечтала схватить промокательную бумагу со стола и убежать! Она закусила губу и задумалась. Этого недостаточно! Она не могла убежать из дома только с этим! Ей нужны более убедительные доказательства. Если она убежит теперь с этой бумагой, то все серьезные улики будут уничтожены, прежде чем она сможет ею воспользоваться.

Ондайн осторожно вышла из комнаты и прошмыгнула в свою, где могла успокоиться и все обдумать. Но едва она закрыла за собой дверь, постучала Берта и тут же без предупреждения вошла.

— Я пришла прибраться, — сказала она недружелюбно. — Здесь какая-то грязь вокруг вашей постели!

— Неужели? — пробормотала Ондайн. — Возможно, это я принесла ее на ботинках со двора.

Берта пристально посмотрела на нее и сказала:

— Внизу вас ожидает Рауль.

— Правда? Спасибо.

Она была рада поскорее избавиться от испытующего взгляда Берты и сбежала вниз по лестнице навстречу Раулю. Он взял ее руку и щелкнул пальцами следовавшей сзади Берте:

— Принеси герцогине меховой плащ, Берта. Мы собираемся на прогулку.

Берта повиновалась. Ондайн закуталась в манто из серебристой лисы, великодушно позволив Раулю накинуть себе на голову капюшон.

Она смиренно взяла его под руку, но, когда поняла, что он направляется к скамейке возле кузнечного горна, потянула назад.

— Рауль, сегодня так холодно…

— Увы, моя дорогая, мы можем поговорить без посторонних ушей только на прогулке!

Если бы он знал, кто его здесь может подслушать! Ревность Уорика представляла реальную угрозу. И кроме того, теперь, когда она знала, что он следит за ними, ей гораздо тяжелее было играть свою роль.

Присев на скамью, Рауль страстно схватил руки Ондайн:

— Расскажи мне все об этом человеке… Его внешность, имя, название места, где ты с ним встретилась. Я быстро найду его!

— У него светлые волосы! — задумчиво сказала она. — Очень светлые, почти бесцветные, как лунная пыль. И голубые глаза Нордическая внешность, я бы сказала.

— А имя?

— Том.

— Кто он?

— Мельник. Ах да. Вернее, сын мельника. Он решил, что лучше грабить путников, чем возиться с мукой. Если его еще не повесили, он должен скрываться где-то в лесах неподалеку от Вестминстера.

— Я отыщу его! — поклялся Рауль. — Я отыщу его! И тогда, моя любовь, ничто не будет стоять между нами. Ондайн, поцелуй меня! Только один раз! Дотронься до моих губ, почувствуй страсть моего сердца! Дай мне коснуться тебя…

Вдруг дверь кузницы с треском распахнулась. Вышел Уорик, неся перед собой на листе железа красные горящие головни. Он бесстрастно посмотрел на обоих и ничего не сказал.

Рауль с ненавистью выругался сквозь зубы на неотесанных простолюдинов и крикнул:

— Что тебе здесь надо?

— Я кузнец, — тупо проговорил Уорик, глядя на остывающий уголь.

Ондайн подальше отошла от Рауля, заметив по блеску в глазах Уорика, что он накалился не хуже железа, которое собирался ковать.

— Рауль, я замерзла! — пожаловалась она.

Но внимание Рауля привлек отец, который нетерпеливо махал ему рукой со ступенек дома.

— Моя любовь, я сейчас вернусь.

Сдвинув брови, он погладил ее по щеке и мимо Уорика поспешил к дому навстречу отцу.

Не приближаясь к Ондайн, Уорик прошептал с угрозой, от которой она похолодела:

— Я же предупреждал тебя, моя любовь, вести себя осторожно!

— Я уже почти все сделала! — взволнованно сказала Ондайн, не спуская глаз с дома. — Я кое-что нашла…

Рауль стоял к кузнице спиной.

— Расскажешь сегодня ночью.

— Нет! Тебе больше нельзя ко мне приходить! — Ондайн покраснела. — Берта кое-что заподозрила!

— Тогда, любимая, постарайся развеять ее подозрения, потому что я все равно приду!

— Уорик! — воскликнула она, но дверь в кузницу уже закрылась. Ондайн подумала, что все-таки с кузеном ей сладить гораздо легче, чем с Уориком, и побежала навстречу Раулю по заснеженной лужайке. — Я так замерзла, мой дорогой кузен, встретимся за обедом!

Она направилась к дому, взбудораженная, но все-таки довольная. Вернувшись в свою комнату, она едва справилась с сердцебиением.

Вскоре появилась Берта с подносом с едой. Наступило время принимать ванну. Но в задумчивости Ондайн не замечала ни времени, ни Берты.

Однако Берта замечала все. Стоя наготове с полотенцем, она во все глаза рассматривала молодое тело герцогини, когда та погружалась в ванну.

И хотя Ондайн не давала Берте поводов для подозрений, служанка была полна ими и наконец пришла к удовлетворившему ее заключению.

Она убрала волосы Ондайн и оставила ее одну. Та вздохнула с облегчением и прошептала вслед служанке:

— Слава Богу, хоть эта ведьма больше не шпионит за мной!

Ондайн и не подозревала, что Берта направилась прямиком к Вильяму. Пока у нее не было дурных предчувствий. Она мечтала об Уорике, вспоминая ночь, которую они провели вместе, упиваясь красотой и любовью.

Все еще в мечтах, Ондайн пошла на обед. Рауль выказывал необычайную любезность. Вдохновленная незримым присутствием Уорика, она продолжала изображать преданность и покорность. Кроме того, она так радовалась своей утренней находке в комнате Вильяма, что не заметила ничего странного в поведении дяди а он сегодня был на редкость добродушен и очарователен!

— Ваш стакан, дорогая, пуст. Поухаживать за вами?

— Да, дядя, спасибо.

— Еще мяса? Дичи?

— Пожалуй, нет. Спасибо.

— Вы сегодня выглядите немного усталой! Вам не стоит играть для нас на клавикордах или томиться в нашем присутствии. Если хотите, идите в свою комнату и отдыхайте.

— Да, я немного устала.

Устала! Да ее просто переполняла радость. Все шло по ее плану…

Подставив Раулю лоб для поцелуя, герцогиня отправилась к себе в комнату, надела ночную рубашку и стала ждать. Ожидание сменилось нетерпением и тревогой. Она сбросила с себя рубашку, завернулась в серебристый мех лисицы и принялась ходить туда-сюда около балкона в ожидании и тревоге, тревоге и ожидании.

Пришла полночь, а вместе с ней и Уорик.

Она встретила его счастливым восклицанием и обняла за шею:

— Любимый! Я так счастлива видеть тебя, но как же мне страшно! Все это так опасно…

— Стоило прийти ради одного того, чтобы услышать это от тебя. Я постарался притащить не так много грязи.

— Мне все равно.

— Люби меня…

— Люблю.

Уорик крепко обнял ее, потерся подбородком о волосы, вдыхая их аромат. Его руки касались шелковистого лисьего меха, но се кожа под ним была еще шелковистее. Он подумал, что она стала еще прекраснее.

— Люби меня прямо сейчас…

— С радостью, Уорик…

— У тебя под манто ничего нет.

— Ничего… Только та, что любит вас так безумно, милорд! — ответила она.

Вместе с полночной темнотой пришло наслаждение, тихое перешептывание в слабом мерцании поленьев в очаге! Утолив страсть, они лежали рядом, тихие и умиротворенные. Он снова пенял на ее поведение с Раулем, она припомнила ему прошлое — леди Анну и ночные прогулки в Четхэме.

— Мне нужно было скакать верхом, иначе я бы сошел с ума! — клялся он. — Теперь ты и сама понимаешь, что я не смел любить тебя.

— Значит, у тебя не было другой женщины?

— Нет, — сказал он. — С того самого дня, когда я увидел тебя.

— Ах, Уорик! — Она страстно поцеловала его, прижимаясь к нему всем телом, наслаждаясь янтарным блеском в его глазах, спокойным выражением его лица. — А как же Анна?

Он пожал плечами.

— Анна — это просто… так. Ондайн, я никогда не обманывал Женевьеву. Она была милая и нежная, но все-таки я не любил ее так, как люблю тебя.

— Ах, Уорик! — повторила она и еще раз поцеловала его.

— Что же касается Рауля… — глухо проговорил он.

— Уорик! — перебила его Ондайн, вспомнив о своем посещении кабинета дяди. — Я нашла кое-что, что помогло бы мне. Конечно, это не совсем то, что надо. На столе у дяди лежит промокательная бумага, и по отпечаткам на ней легко догадаться, что кто-то учился подделывать мой почерк и мою подпись! Но вместо радости Уорик пришел в неописуемую ярость:

— Ты что, обыскивала его комнату?

— Но это было необходимо…

— А что, если бы они тебя поймали?!

— Но…

— Нет! Я сам достану эту бумагу. Завтра. Обещай, что ты и близко не подойдешь больше к этим комнатам. Мое терпение и так уже на исходе. Я возьму все, что ты там нашла, прямо завтра, и мы уедем отсюда завтра же ночью.

Она помолчала и ткнулась лицом ему в шею.

— Уорик, но этого недостаточно.

— Что?

Она чуть слышно всхлипнула:

— Пожалуйста, дай мне еще хоть несколько дней! То, что я нашла, конечно, важно, но этого мало, чтобы оправдать моего отца!

Он вздохнул:

— Три дня, Ондайн, не больше. Я не могу выносить, что Рауль домогается тебя! На третью ночь мы уезжаем!

— Ты придешь за мной? — спросила она тихо.

— Нет, ты сама проникнешь незаметно ко мне в домик, как только кончится обед. — Он задумался. — Потому что мне не очень нравится идея побега через балкон.

Уорик повернулся к ней и с силой сжал ее руку.

— Я люблю тебя, Ондайн, — сказал он, и страсть озарила его напряженное лицо, решительное и бесконечно прекрасное. — Но, увы, кажется, сейчас именно балкон ждет меня.

Она припала к нему, проклиная этот момент расставания.

— Ты придешь ко мне завтра?

— Конечно, мадам. Ведь я не могу долго оставаться вдалеке от вас! — сказал он и обнял ее на прощание.

Опять приближался рассвет.

Глава 27

Лондон

Клинтон и Юстин остановились в маленьком домике на правом берегу реки. В их задачу входило узнавать всякие сплетни. Это оказалось нетрудно, тем более что Юстин дружил с молодым Букингемом, а Букингем славился своими широкими и разнообразными знакомствами во всех слоях общества. Они принимали участие во всех развлечениях, начиная от придворных балов и кончая уличными плясками в толпе пьяных гуляк. Друзья давали обеды и даже познакомились с молодыми деревенскими парнями и дамами определенного сорта.

Непосвященному взгляду они казались просто богатыми, знатными юношами, которые пустились во все тяжкие, чтобы развеять тоску.

Первую важную информацию получил Клинтон от одной молодой леди, шестой по счету дочери графа, с маленькой надеждой на наследство и еще меньшей — на замужество по любви. Отец девушки твердо решил, что она выйдет замуж только за человека своего круга, даже если он окажется престарелым людоедом.

Молодую леди звали Сара, и Клинтон полюбил ее за красоту, открытый характер, честность, нежность и страстность.

Однажды они проводили приятный вечер, лежа в постели, когда она сказала, что один из королевских стражников сразу после турнира умолял короля об отставке, хотя не мог объяснить причину своей неожиданной просьбы. Когда Клинтон спросил, можно ли узнать об этом человеке поподробнее, девушка призналась, что когда-то давно находилась в любовной связи с этим человеком и хорошо его знала.

Клинтон сказал, что эта встреча для него — дело величайшей важности и неотложности. Сара согласилась помочь. На следующий день, ближе к полудню, она пришла в дом у реки и сказала, что Клинтон с Юстином могут встретиться с этим человеком в трактире около Чаринг-Кросс.

Наступил вечер. Юстин в отличие от Клинтона не был влюблен в девушку до потери памяти, но все-таки решил ей довериться. Он знал о ней от Букингема. Ее отец, не дав за ней никакого приданого, тем не менее держал ее очень строго. Внешне она подчинилась ему и не строила планов побега с возлюбленным. Но, гордо подняв маленький подбородок, она все же жила так, как считала нужным. Не чуждая удовольствиям придворной жизни фрейлина королевы, она пользовалась свободой и наслаждалась молодостью, пока не объявился этот «людоед»-муж, охочий до юных невест с наследством или без такового.

Юстин не раз замечал в блестящих коричневых глазах Сары явное обожание, с которым она обращала свои взоры на его кузена.

— Сара пойдет вместе с нами, — сказал Юстин Клинтону. — Иначе мы не узнаем этого человека. Ошибиться в этом еще опаснее, чем вообще ничего не узнать.

Сара сказала:

— Джон Робине очень боялся этой встречи, Клинтон. Я ничего не понимаю, но вижу, как сильно он чего-то боится. Он сказал, что согласен встретиться только там, где много людей. Мне кажется, он боится кого-то, кто может расправиться с ним.

Юстин переглянулся с Клинтоном поверх головы Сары. Наверное, в общем гомоне никто не станет прислушиваться к их разговору о том далеком дне, когда был убит герцог Рочестерский, якобы поднявший меч на короля.

— Мы все пойдем, — решил Юстин.

Пожав плечами, Клинтон помог Саре надеть накидку, и они вышли на улицу, поджидая экипаж.

В трактире было полно народу. Здесь собирались отбросы лондонского общества. Мужчины пили, сквернословили и пыхтели трубками, дым которых перемешивался с копотью от кухни и горящего очага. Все казалось покрытым густым туманом.

— Прекрасно, — одобрил Юстин.

Повсюду сидели люди. Отыскать свободное место на скамье казалось еще менее вероятным, чем отыскать какого-нибудь человека среди других.

— Пойдем в самый дальний конец, — предложила Сара. — Там темнее всего, и Джон Робине наверняка будет искать нас именно там.

Какой-то мертвецки пьяный бедолага попытался приласкать Сару, пока они пробирались через комнату. Клинтон стукнул его по руке, и человек взвыл от боли и неожиданности:

— Ах ты, дрянь! Ты, видно, не уважаешь простой народ! Я же только пошутил!

— Шути как-нибудь поудачнее! — огрызнулся Юстин. — Ты, как видно, не можешь отличить благородную леди от веселой подружки?

Пьяный засмеялся:

— Ах, сэр, вы, наверное, не знаете, какое это заведение?

— И какое же? — спросил Юстин. Пьяный посмотрел в кружку и рыгнул.

— Веселое! — усмехнулся он, посмотрев снизу вверх на Юстина уже довольно добродушно. — Вы, я смотрю, и сами из благородных, мой молодой лорд. Но, впрочем, не такой уж молодой, чтобы не знать, что кровь играет и в благородном теле!

Он погрузился в молчание, схватив кружку, а потом поманил Юстина, чтобы тот подошел поближе.

— Там сзади, сэр, есть комната. Простой человек или лорд, служанка или госпожа найдут там все, что пожелают. — Он скорчил гримасу. — Ну, я имею в виду всякие необычные желания! Вы понимаете, о чем я?

Юстин опустил ресницы и понимающе улыбнулся; да, он понимал, о чем говорил этот забулдыга. Букингем хорошо знал это место! За известную плату здесь мог развлечься любой лорд; равно как и благородная дама, надев плащ и маску, могла повеселиться втайне от семьи и друзей. Пьянчуга не сомневался, что Сара как раз и была из таких охотниц за приключениями.

Юстин бросил монету на стол и сказал:

— Выпей за мое здоровье, человек, но предупреди своих дружков, что эта дама не про них.

— Спасибо, сэр! Спасибо! — промычал пьяный, а Юстин заторопился вслед за Клинтоном и Сарой.

В дальнем углу они отыскали свободные места. Юстин заказал эля, и они сели за стол, провожая глазами каждого входившего и выходившего из трактира. Через некоторое время к ним подошел высокий, худой человек, плотно укутанный в серый шерстяной плащ, как у пилигрима.

Похоже, он знал их, вернее, Сару. Он опустился за стол рядом с Юстином и потянулся к кружке с элем, как будто ее заказали именно для него. Он держал голову низко склоненной, так что было трудно разглядеть черты его лица, но Юстин все же заметил, что на вид ему не более тридцати лет, у него нервное, усталое лицо и печальные глаза.

— Я пришел сюда только ради Сары, — сказал он. — Говорите быстрее, а я постараюсь ответить на ваши вопросы, если смогу!

Он бросил на Сару быстрый взгляд. Глубокая печаль мелькнула в его глазах и пропала. Он снова уставился на свою кружку.

— Нам нужно кое-что выяснить о покушении на короля и о человеке, которого за это убили, — сказал Юстин.

Джон Робине замер.

— Э-э-э, вся эта история уже в прошлом, — сказал он. — Какой прок вспоминать о ней! Герцог мертв, его дочь, думаю, тоже.

Юстин схватил его за руку.

— Нет, она жива! И ей очень нужна ваша помощь.

Джон Робине испуганно оглянулся по сторонам; даже здесь он боялся.

— Приятель, мы не угрожаем тебе! — заверил его Юстин. — Это делает кто-то еще?

— Да, и не только мне! Если узнают, что я проболтался… — Он вздохнул, отхлебнул эля и добавил: — Моя мать доживает последние дни, и у меня есть четыре сестры, молодые, прелестные и ни в чем не повинные. Возможно, за мои слова расплачиваться придется не мне, а тем, кого я люблю.

— Но кто же вам угрожает? — спросил Юстин. Человек в капюшоне вдруг посмотрел ему в лицо.

— Говорите, она жива? Дочь герцога? Но как вы это докажете? Она убежала в день покушения, и все, что я мог для нее сделать, это не участвовать в преследовании ее! Тогда я даже не посмел ничего говорить, потому что все делалось от имени короля. Я и сам не понимал, что же тогда произошло, потом пришел знатный господин, который мне все объяснил.

— Кто он? Вильям Дуво? Человек покачал головой:

— Нет, его сын. Рауль. На его руках кровь старого герцога. Он сказал мне, что хорошо знает, где живет моя мать с сестрами, и если его посадят в Тауэр, то по его приказу моих сестер похитят… а матери перережут горло.

Джон замолчал и жадно припал губами к кружке с элем, затем безучастно посмотрел на своих собеседников.

— Даже если бы мне не угрожали, я, кажется, мало что мог бы вам рассказать. Понимаете, все это напоминало волшебный трюк и произошло так быстро. Неожиданно у старого герцога появился в руках меч. Так же неожиданно герцог умер. Все казались взбудораженными и искали его дочь, чтобы убить ее прямо на месте.

— Тебе нечего бояться! — горячо сказал Клинтон. — Сам король хочет, чтобы с дочери герцога сняли подозрения и вернули ей дворец Дуво.

Джон Робине посмотрел недоверчиво.

— А при чем здесь вы? Кто вы такой? Откуда вам известно, что дочь герцога жива? Почему я должен верить, что король на вашей стороне?

— Мой брат, — сказал Юстин тихо, — Уорик Четхэм, граф Северной Ламбрии.

— Любимец Карла… — пробормотал Робине.

— Да, он самый. Теперь он скрывается под видом слуги в поместье Дуво, не спуская глаз с дочери герцога, потому что она его жена. Мы — Четхэмы и, клянусь вам, имеем большое влияние..

— Ах, вот и Четхэм! — раздался откуда-то из-за его спины женский голос.

Опешив, Юстин обернулся и окаменел от ужаса.

— Леди Анна, — пробормотал он.

— Да! И очень удивлена встретить вас в таком месте!

Она обошла вокруг их стола с явным намерением к ним присоединиться; это уже оказалось чересчур для перепуганного Джона Робинса. Он вскочил и, сбивая всех по дороге, бросился к двери.

— Ох, будьте вы прокляты! — взревел Юстин, вскакивая на ноги и устремляясь в погоню. Он с трудом пробирался между столами, расталкивая пьяных, вслед за Джоном Робинсом, но было уже поздно: когда Юстин выбежал на улицу, Робинса и след простыл. Юстин бросался во все стороны, но снег вперемешку с черной грязью был сплошь истоптан людьми и лошадьми.

Выругавшись, Юстин оставил поиски и вернулся в таверну. Он не знал, какую роль в происходящем играет Анна. Теперь она сидела на его месте.

Анна! Черт бы ее побрал! Она всегда появлялась именно в тот момент, когда ее меньше всего ждали! Сейчас она облокотилась на стол и весело болтала. Юстин подошел ближе и коротко кивнул Клинтону, дав понять, что их подопечный скрылся.

Анна! Юстин должен был догадаться, что она посещает подобные заведения! Она была слишком сластолюбива, чтобы, потерпев неудачу с Уориком, дожидаться, пока найдет ему достойную замену. То, что притягивало к ней мужчин, впоследствии надоедало и утомляло их. Она свободно говорила о плотских удовольствиях и производила впечатление женщины, которой ни в коем случае нельзя доверять.

Уорик! Если бы его брат предвидел последствия своей легкомысленной погони за удовольствиями. Из-за Анны дело, не терпящее отлагательств, оказалось на грани провала, а это грозило смертельной опасностью графу Северной Ламбрии и его супруге. Впрочем, безрассудство страсти в той или иной мере было присуще всем Четхэмам, и многие это знали. Вероятно, по этой причине свадьба Уорика ничего не значила для Анны. Юстин знал, что, любимая или презираемая, Анна намеревается вернуть его. Она отказывалась понять, что Ондайн для Уорика не мимолетная вспышка страсти, что она его жена, единственная женщина, которую он полюбил навсегда, страстно и нежно.

Юстин тяжело вздохнул. Сейчас Анна мешала, как бельмо в глазу. Теперь им придется много часов потратить на поиски Джона Робинса, снова уверять его и клясться, что они защитят его и его семью, и убеждать рассказать королю всю правду.

— Юстин! Как это невежливо с твоей стороны уходить, когда я появляюсь! — медоточиво сказала Анна.

Юстин заметил, что Клинтон кипит от раздражения и, кажется, готов убить Анну, на щеках у Сары румянец, а в глазах возбужденный блеск, как у бойца, готового к драке.

— Ты помешала нам, Анна, — сказал он небрежно и придвинул поближе кружку, изнывая от жестокой жажды.

— Да, я вижу! Прошу прощения, но мне до сих пор не верится, что вы назначаете таинственные встречи в таком месте! — засмеялась Анна. — Не поделишься ли со мной, Юстин! Кто этот человек?

— Я рассказал ей, что у нас украли лошадь, — быстро вставил Клинтон, — и что нашелся человек, который обещал вывести нас на вора… Но теперь мы его потеряли.

Юстин пожал плечами и посмотрел на Анну.

— Так ты же все уже слышала, — любезно улыбнулся он и решил перейти в наступление, прежде чем она задаст следующий вопрос: — Ах, Анна, леди Анна! До чего довела вас жизнь, что и вы оказались в таком пошлом и… отвратительном месте.

Анна вызывающе откинула за спину свои длинные черные волосы и ответила, живо блеснув глазами:

— Да, я стала умирать от придворной скуки и этого бесконечного этикета! Так интересно время от времени приобщиться к жизни низов. Это даже возбуждает, разве не так?

Юстин посмотрел на нее долгим взглядом и снова подумал, что она в самом деле пленительная женщина, ошеломляюще красивая… и настолько чувственная в каждом своем слове и жесте, что у любого мужчины при одном только звуке ее хрипловатого голоса, при одном только взгляде на нее закипала кровь. Вокруг нее витал какой-то иссушающий густой аромат. И все-таки она не могла сравниться с его невесткой. Изысканная красота Ондайн производила гораздо более глубокое впечатление: соблазнительной посадкой головы, звуком прелестного голоса, который проникал до глубины души. Ондайн обладала не только смелостью, в которой нельзя было отказать и Анне, но и страстностью: если она любила, то до гроба. Но Юстин, уже знакомый со способностью Анны возбуждать чувственность в мужчинах, знал и другие ее стороны и потому, не опасаясь, мог позволить себе поиграть с ней.

Он улыбнулся и насмешливо спросил:

— Скажи, ты пришла сюда только затем, чтобы посмотреть на других?

Она тихо засмеялась, ничуть не задетая его насмешкой:

— Юстин Четхэм, да вы просто шантажист, сэр! Скажи, к чему этот вопрос, и, возможно, я на него отвечу.

— Праздный вопрос.

— М-м-м. — Анна откинулась на спинку стула и бросила взгляд через стол. — Странно, что и Сара здесь.

— Она с моим кузеном, — пояснил Юстин. Анна воодушевленно воскликнула:

— Ах да, какая надежная защита! Клинтон, я всегда знала, что ты прекрасно разбираешься в породистых лошадях! Впрочем, это твоя работа. Да, дорогая Сара! Твой выбор хорош! Только не обманывайся насчет будущего, дорогая. Твой отец не одобрит Клинтона, ведь он не настоящий Четхэм, а всего лишь побочный сын и носит это имя, потому что живет в их доме! Бедная Сара, брак тебе не светит, увы! Но не могу не согласиться, что для получения удовольствия твой выбор удачен. Уж я-то, поверь, хорошо разбираюсь в мужских достоинствах этой фамилии. Один их рост чего стоит! Да, надо признаться, ты со вкусом выбираешь себе любовников.

Юстин задержал дыхание. Он раздумывал, задушит ли Клинтон Анну прямо сейчас или чуть попозже, поскольку в этом его темпераментный кузен до смешного напоминал Уорика. Разумеется, Анна вела себя как обычно, но сегодня это могло стоить ей жизни, и потому Юстин решил ей ответить, не дожидаясь, пока это сделает Клинтон. В этом, однако, не оказалось необходимости, поскольку Сара была не из тех, кто лезет за словим в карман:

— Ты права, Анна! Впервые я нашла для себя сильного и любящего защитника. Я всегда выбирала любовников с величайшей осторожностью, но даже если дело и не доходило до свадьбы, я всегда была искренна и преданна в любви. А что касается фамилии Четхэм… Да, я считаю, это имя вполне соответствует истинному благородству Клинтона.

— Браво! — воскликнула Анна, хлопая в ладоши от удовольствия, и снова повернулась к Юстину с вопросом: — Я слышала, вы с Клинтоном широко гуляете и, наверное, уже лишили целомудрия не одну неопытную девицу, а где же твой брат, великий лорд Четхэм? И его прелестная жена?

Юстин пригубил эль и заговорщицки улыбнулся:

— А я-то думал, что ты лучше всех осведомлена об этом, Анна! Они страстно влюблены и, не ставя никого в известность, просто сбежали, чтобы наслаждаться друг другом в полном одиночестве!

Анна побледнела от злости, доставив этим Юстину бесконечное удовольствие. Наконец она процедила ядовито:

— Как прекрасно! И как романтично! Да, я хорошо себе это представляю. Благородный граф спасает от виселицы какую-то простолюдинку, и они… убегают из замка и живут, как простые крестьяне!

— Не нуждаясь ни в чем, кроме любви! — радостно закончил Клинтон.

Если бы в этот миг взгляд Анны превратился в кинжал, ее собеседники получили бы смертельные раны. Анна поднялась с холодной улыбкой, сделав вид, что разговор ей наскучил:

— Спасибо, мне пора. Оставляю вас наедине с вашими мыслями. Да, говорят, у вас прекрасные званые обеды! Обязательно пригласите меня.

— С величайшим удовольствием, Анна! — сказал Клинтон, обнимая Сару. — Конечно, только если ты можешь вынести общество незаконнорожденных.

— Брось, Клинтон! Я нахожу их — так же как и публику в этом трактирчике, — даже привлекательными!

Она ушла, но на этот раз Клинтон не обиделся, а только рассмеялся и покачал головой:

— Откуда в такой великолепной красавице столько злобы?

— Не думаю, что она злая, дорогой! — сказала Сара, погладив его по щеке. — Просто она как испорченный ребенок! Если не получает, чего хочет, думает только о том, как это заполучить… любыми средствами, не обращая внимания, что кого-то при этом ранит. Наверное, она действительно его любит.

— А по-моему, она даже не знает, что такое любовь, — раздраженно сказал Юстин. — По крайней мере сегодня она очень сильно нам навредила.

Сара хлопнула его по руке:

— Я найду Джона Робинса еще раз.

Юстин с сомнением взглянул на нее. Время работало против них. Его беспокоило, что Уорик все еще находился во дворце Дуво. Конечно, Четхэм обычно проявлял осторожность и расчетливость, а в открытом бою — недюжинную силу, но теперь все было по-другому. Юстин вспоминал взгляд брата, бросившегося в погоню, когда Ондайн исчезла со скачек. Не мог он забыть и ужас, изобразившийся на его лице, когда он увидел девушку в церкви, в двух шагах от смерти.

Юстин вздохнул:

— Время… работает против нас. Нужно торопиться. Чтобы предстать перед королем, нам нужно, во-первых, найти Джона Робинса и, во-вторых, прибыть во дворец Дуво прежде…

— Прежде чем что? — осторожно спросила Сара.

— Прежде чем мой брат увидит свою жену в объятиях этого проклятого ее кузена и потеряет рассудок вместе со своей жизнью!

— Но как же вы отпустили его туда! — воскликнула Сара.

— Никто не в силах его куда-либо отпустить или не отпустить, — грустно сказал Юстин, затем решительно встал. — Пойдемте из этого сомнительного заведения.

Клинтон и Сара последовали за ним. Юстин заметил, что Сара сочувственно погладила по руке Клинтона, и расслышал, как она тихо прошептала:

— К сожалению, Анна права. Мой отец никогда не разрешит нам пожениться. Но несмотря ни на что, я люблю тебя… и буду с тобой!

«Чертова Анна! — с досадой подумал Юстин. — Как походя она ранит других!»

Впрочем, он тут же забыл о ней, обеспокоенный тем, как им побыстрее найти Джона Робинса. Робине теперь будет еще осторожнее, если вообще не исчезнет на время в какой-нибудь из бесчисленных лондонских трущоб.

Попрощавшись с Четхэмами, Анна вовсе не ушла из трактира, а отправилась в задние комнаты, где рекой разливалось вино, обделывались темные делишки и развратники воплощали в жизнь свои фантазии.

Там сидел Хардгрейв с осоловевшими от пьянства глазами и, громко смеясь, играл с хозяином в кости. Две молоденькие девушки в ожидании сидели на скамье рядом со столиком. Анна холодно посмотрела на девушек, которых Лил припас для ночных развлечений. Но он пока не торопился. Время было не позднее, и, прежде чем завалиться в постель, ему хотелось поиграть.

Анну не интересовало ни то, ни другое. Не обращая никакого внимания на партнера Хардгрейва, она подошла к виконту:

— Нам пора уходить!

— Куда еще? — раздраженно заворчал Хардгрейв, не глядя на нее. — Зачем? Мы только начали…

Анна наклонилась и прошептала что-то ему в ухо. Он тупо и немного сконфуженно смотрел в пространство, затем, кажется, до него постепенно начал доходить смысл ее слов.

— Где? — пророкотал он и встал, опрокидывая стул.

Анна улыбнулась, довольная, что ей удалось его расшевелить. Она одобрительно похлопала его по руке, обращаясь с ним как с маленьким ребенком.

— Успокойся, Лил! — сказала она. — Не стоит бежать туда сломя голову. Положимся пока на волю случая! Нам нужно придумать, как получше воспользоваться этой ситуацией. Пожалуй, есть один способ…

— Так расскажи мне скорее! — рявкнул он.

— Лил! Пойдем, теперь нам нужно поговорить с глазу на глаз. Возможно, это наш последний шанс, и мы должны быть очень осторожны. У меня есть идея.

Хардгрейв застонал:

— Твоя последняя идея чуть не довела меня до Тауэра!

— Но теперь у нас гораздо больше возможностей, и, кроме того, я надеюсь найти сообщников.

— Как ты все это узнала?

Она поднесла губы к самому его уху и прошептала:

— Здесь был Юстин Четхэм. Я подслушала их разговор! Сейчас Уорик и его золотая девочка совершенно беспомощны! Лил, она, оказывается, вовсе не простушка… Впрочем, это даже к лучшему. Ах, Лил! Думай! Думай только о своем неистовом желании отомстить ему и о своей страсти к ней. Лил, кажется, наша дружба наконец-то принесет достойный плод. Тебе достанется девочка, а мне — Уорик!

Раскрасневшийся и возбужденный, Хардгрейв некоторое время колебался, затем бросил на стол кости и сказал хозяину:

— Считай, что сегодня ты выиграл, Тэдди. Спокойной ночи, парень! — Он махнул шляпой девочкам, сидевшим на скамейке: — Еще увидимся, подружки!

Анна схватила Хардгрейва за обшитый галунами лацкан щегольского камзола и поволокла его прочь, чтобы пошептаться с ним в каком-нибудь укромном уголке. Она так явственно представляла Уорика, который снова ищет успокоения в ее объятиях после потери очередной жены.

Хардгрейв под руку с Анной вышел из трактира. Свежий холодный воздух быстро отрезвил его, и виконт пронзительно посмотрел на Анну.

Да, это действительно странная дружба! В ней не было ничего общего с любовью, но она казалась даже глубже, чем любовь, сильнее, чем страсть. Их дружба была замешена на вожделении и мести.

— Лил! Думай! Эта маленькая ведьма появилась на сцене как раз в день твоего турнира с Уориком! Турнира, который ты проиграл! Все расписано как по нотам. И теперь круг должен замкнуться! Теперь ты в отместку заберешь ее у него!

Лил посмотрел в ее горящие предвкушением глаза.

— М-м-м, — пробормотал он. — Как мы раньше и задумали, я, получу ее… Потом мы подделаем свидетельство о ее смерти. Щ наконец твой Четхэм вернется к тебе.

— Да! — радостно выдохнула Анна. — Он быстро забудет ее. Й знаю, что смогу заставить его забыть ее! Я сделаю его счастливым! Я доставлю ему необыкновенное удовольствие! Я могу удовлетворить любого мужчину!

— Конечно, моя дорогая. Я нисколько в этом не сомневаюсь, Анна, — промычал Лил Хардгрейв и про себя добавил: «А вот здесь-то наши дорожки и расходятся… Я-то вовсе не хочу, чтобы он был счастлив. Я желаю его смерти…»

Он сделал знак кучеру, чтобы тот подал поближе карету, и сказал Анне, стараясь не выдать своих мыслей:

— Так, значит, наша простолюдинка оказалась благородной дамой. Но как же мы сделаем все это и с какими такими помощниками?

Анна даже застонала от нетерпения:

— Ты больше ничего не помнишь о дне своего турнира с Уориком?

— Только то, что я проиграл, — ответил он горько.

— В тот же день убили герцога Рочестерского — за высочайшую измену и покушение на жизнь короля! Хотя… в этот момент ты действительно был слишком занят! Тогда же умерла Женевьева, поэтому я так хорошо вес помню. Ондайн, эта глупая маленькая девочка, убежала, и поместье попало в руки ее родственников, которые только об этом и мечтали! Ее дядя или кто-то еще взял поместье в управление, но, я слышала, она вернулась домой. Уорик устроился там же… слугой, представляешь! Но здесь явно что-то не так, какая-то ошибка… потому что говорят, что она собирается выйти замуж за своего кузена. Ну а теперь, мой дорогой лорд, даже самый большой тупица догадается, что человек, завладевший ее имением, не захочет, чтобы оно вернулось к законной наследнице! Можно предположить, что он собирается женить на ней своего сына, потому что не располагает полными сведениями о ее прошлом и, думаю, не откажется об этом узнать!

— Но в этом случае он наверняка предпочтет, чтобы она умерла.

— Нет, не умерла, а просто исчезла. Мы убедим его и пообещаем, что она исчезнет из страны и никогда больше здесь не появится. Когда она тебе надоест, это можно будет легко устроить!

— Как в прошлый раз? — ядовито спросил Хардгрейв. Анна гордо вскинула подбородок:

— Ты и в самом деле трус? Все еще боишься Уорика Четхэма? Хардгрейв напрягся и заскрежетал зубами. Она затронула самую больную струну.

— Ну ладно! Тогда давай держаться поближе к этому дворцу, — сказал он. — Пошлем этому человеку записку и намекнем, что можем быть друг другу полезны.

— Да, давай. И сделаем это немедленно! — промурлыкала Анна.

Глава 28

Утром Ондайн проснулась усталой и разбитой после бурно проведенной ночи и медленно приходила в себя. Снизу доносились громкие голоса. Это спорили о чем-то дядя и Рауль. Неожиданно голоса стихли — кто-то сказал, что их крики прекрасно слышны наверху и скоро весь дом узнает об их личных делах.

Ондайн подумала, что их, должно быть, предупредила Берта. После этого наступила тишина, а Берта вошла к ней в комнату.

Ондайн отвернулась, зевнула и зарылась лицом в подушку, не испытывая никакого желания видеть Берту. Но разве у нее был выбор?

— Герцогиня, просыпайтесь! Вставайте. Ваш дядя требует, чтобы вы немедленно сошли вниз.

— А в чем, собственно, дело? — сухо спросила Ондайн.

— Герцогиня! Вставайте!

— Встаю, встаю, Берта. Я уже проснулась.

Наскоро выпив чай, она оделась с помощью Берты, горя желанием увидеть Вильяма не меньше, чем он хотел увидеть ее. Ей предстоял трудный день. И хотя Уорик был против, она все же решилась еще раз проникнуть в кабинет дяди. Это необходимо было сделать, тем более что время работало против нее.

Ондайн сидела в кресле перед туалетным столиком, пока Берта ее причесывала, с ворчанием разбирая спутанные локоны. Герцогиня сдерживала смех и желание сказать Берте, что ничего нет удивительного в том, что ее волосы спутаны, — ее муж всю ночь играл с ними.

Через пару минут она спустилась по лестнице в обеденный зал и с удивлением увидела, что Вильям и Рауль стояли в странных напряженных позах в другом конце комнаты, не обращая никакого внимания на дымящиеся блюда, ожидавшие их на столе. Высокий, мускулистый незнакомец с отсутствующим выражением на желтоватом лице, выполнявший теперь обязанности дворецкого, заложив руки за спину, ждал у дверей, когда хозяева приступят к еде.

— А, наконец-то племянница соизволила к нам присоединиться, — отрывисто проговорил Вильям, сверля ее глазами.

В его словах не чувствовалось даже намека на любезность; он как будто предупреждал, что дальше будет гораздо хуже.

— Я опоздала? — спросила она невинно и заняла свое место.

— Да, племянница, опоздала.

Она с удивлением слегка приподняла бровь и посмотрела на Рауля, мрачно стоявшего в углу комнаты.

Рауль вспыхнул и отвел взгляд. Ондайн пожала плечами, затем повернулась к похожему на обезьяну дворецкому:

— Пожалуйста, принесите мне чашку чая. Прямо сейчас. К сожалению, я не знаю вашего имени.

Наверняка этого человека выбрали за способность слепо повиноваться ее дяде. Услышав приказ, он сначала посмотрел на Вильяма. Вильям готов был взорваться, но справился с собой и с дьявольской усмешкой сказал:

— Подай герцогине чай. Ондайн, его зовут Берольт, на случай если в дальнейшем тебе что-нибудь потребуется.

— Спасибо, дядя. Спасибо… Берольт.

— Берольт, можешь идти, — клацнув зубами, выдавил Вильям.

Ондайн внутренне сжалась, не зная в чем дело. Неужели Вильяму что-то стало известно? Она, стараясь выглядеть безмятежной, добавила сливок в принесенный Берольтом чай и снова посмотрела в сторону Рауля. Теперь в его глазах была мольба, хотя он по-прежнему казался взвинченным и сердитым.

Ондайн сделала глоток и выжидательно посмотрела на дядю:

— Вы упрекнули меня за опоздание, а сами вот уже полчаса не сводите с меня глаз. Неужели, дядя, у меня выросли рога?

— Рога? Нет, вроде не похоже. Ты по-прежнему сладка, как мед… и чиста, как свежевыпавший снег.

Он подошел к Ондайн, уперся руками в стол и навис над ней, пристально глядя ей в глаза.

— Господи, дорогая, ты и впрямь выглядишь больной! Тени под глазами… бледная, усталая. Ты уверена, что вернулась домой здоровой?

— Я чувствую себя прекрасно! — сказала Ондайн, прищурив глаза и желая поставить точку в этом разговоре. — Сэр, признаюсь, я очень удивлена, что вас так беспокоит мое здоровье! По правде говоря, дядя, в ваших словах есть некоторое притворство! Вы бы безмерно обрадовались, узнав, что я безнадежно больна и лежу при смерти.

Он взял ее за подбородок. Ондайн, казалось, даже не замечала его прикосновения и с чувством полного превосходства прямо ответила на его горящий ненавистью взгляд.

— Вы слишком молоды и здоровы, моя дорогая, чтобы раньше срока оставить этот мир!

— Ваша правда, дядя, — живо согласилась она. — Я вовсе не собираюсь облегчать вам жизнь! Бог знает мою правоту и, надеюсь, не откажет мне в прекрасном здоровье!

Он улыбнулся и отпустил ее.

— Ну вот мы и вернулись снова к самому главному вопросу! Видите ли, поскольку вы помолвлены с Раулем, он обязан следить за состоянием вашего здоровья. Ведь вы скоро станете членом нашей семьи.

Ондайн допила чай, стараясь выглядеть совершенно спокойной, но внутри у нее нарастала тревога.

— Но этот вопрос, кажется, уже решен.

— Я бы сказал, в процессе решения.

— И что же дальше? — спросила она вежливо.

Вильям улыбнулся с таким самодовольством и злобой, что у нес екнуло сердце. Да, что-то произошло. Уорик! Неужели его поймали при выходе из ее комнаты? А вдруг он ранен или убит? О Боже! У нее упало сердце. Все как будто покрылось туманом. Ею овладел смертельный ужас.

— Ондайн, моя дорогая… — начал Вильям, но так и не закончил.

Дверь вдруг с шумом распахнулась, и в комнату ворвался Берольт. Болезненное тупое выражение исчезло с его лица. Он был крайне взволнован.

— Я не звал тебя! — завизжал Вильям.

— Но…

— Я должен повторять до бесконечности? Вон отсюда!

— Но там король! — успел выпалить Берольт.

— Король? — повторил Вильям в изумлении.

— Да, сам король! Сейчас подъедет его карета! С ним отряд по крайней мере из дюжины всадников. Мы совсем не готовы! Что прикажете делать?

Ондайн с облегчением вспорхнула с кресла, радуясь, что Карл неподалеку, но все еще опасаясь за Уорика. О Боже! Что же все-таки случилось? Тут же она вспомнила, что должна изображать страх перед королем.

— Ах! — воскликнула она.

Вильям бросил на Ондайн неприязненный взгляд:

— Не будь дурой! Веди себя естественно! Я не собираюсь тебя выдавать! С тобой все будет в порядке. Берольт, ступай на конюшню и предупреди, чтобы встретили карету, а лошадям дали овса и воды. После зайди на кухню и посоветуйся с Джемом. Он проследит, чтобы подали наш лучший эль и приготовили что-нибудь из еды для его величества.

Берольт немедленно удалился выполнять приказания Вильяма.

Ондайн вдруг почувствовала, что ее сердце сжалось от боли, а глаза наполнились слезами. Дядя посмотрел на нее, схватил за волосы на затылке и резко их дернул, так что ухо Ондайн оказалось перед самым его ртом.

— Теперь, моя прекрасная племянница, — прошипел он, — следи за каждым своим словам и движением. Я не выдам тебя, потому что ты вернулась, но если ты вздумаешь пожаловаться королю, я предъявлю ему доказательства твоего участия в заговоре. Если я погибну, девочка, клянусь, я утащу тебя с собой! Смерть приходит мгновенно, ты сама это прекрасно знаешь. Ты видела, как умер твой отец. Какая тонкая черта отделяет дневной свет от могильной тьмы! Не вынуждай меня класть под топор твою прекрасную голову.

Он потащил ее за собой вниз, в зал.

— Отпустите меня! — гневно закричала Ондайн. — Мы уже давно обо всем договорились, и перестаньте меня запугивать!

Но он не отпускал ее от себя до приезда короля.

Король прибыл с гвардией. Пять всадников ехали впереди кареты, пять — сзади. Берольт возвестил о приближении короля, хотя все и так пришло в движение. Люди бежали от конюшни, готовые принять лошадей у стражников. Лакей с подобострастием выдвинул из-под дверцы королевской кареты ступеньку, и через секунду показался Карл. Он обвел всех веселым любопытным взглядом, на его губах играла беззаботная улыбка.

— Ваше величество!

Ондайн приблизилась к королю и низко склонилась в грациозном реверансе, поцеловав кольцо на руке монарха. Дядя не без изящества повторил за ней ритуал приветствия. Но Рауль превзошел в элегантности всех, обнаружив прекрасное знание королевского этикета.

Ондайн очень обрадовалась приезду Карла, но ее сердце щемило от страха за Уорика. Вдруг она увидела его. Он стоял в толпе мужчин, прибежавших из конюшни, и держал под уздцы кобылу одного из королевских стражников.

— Герцогиня, как я рад вновь видеть ваше прекрасное лицо! — ласково сказал Карл, приветствуя ее в первую очередь и целуя в обе щеки. — Ах, несносный ребенок, я так расстроился, когда ты сбежала! Тебя никто ни в чем не обвинял, моя дорогая. Ходили слухи о каких-то там доказательствах, но так ничего и не появилось. Я очень рад, что ты вернулась в свой дом!

— Спасибо вам, сэр, — пробормотала она, едва сдерживая смех, потому что Карл был прекрасным актером, а Уорик — жив, здоров и на свободе.

— Вильям, Рауль, также рад вас видеть.

— Ваше величество, — ответил Вильям, низко поклонившись, — вы бесконечно милостивы, что посетили наше убогое жилище.

— Убогое? — Карл разразился смехом и хлопнул Вильяма по спине. — Да что вы, сэр, это же самые прекрасные земли чуть ли не во всей Англии! Убогое! Между нами говоря, стоимость поместья во много раз превосходит мое личное состояние!

— Не окажете ли любезность войти в дом, ваше величество? — пригласила Ондайн. — Мы рады вам служить.

— Да, конечно. Я приехал ненадолго, только чтобы удовлетворить свое любопытство. Ах, пардон! Кажется, я испачкал туфли…

Король остановился и поглядел вокруг. Ондайн нахмурилась, не понимая его намерений. Она не заметила, что Карл узнал Уорика, в простой одежде, небритого и перепачканного сажей.

Впрочем, почему бы и нет? Ведь король знал Уорика много лет и был его самым близким другом, настолько близким, конечно, насколько это позволяла его корона. Карл махнул рукой в сторону Уорика:

— Эй ты, парень! Да, ты, верзила с широченными плечами. Подойди-ка сюда!

Уорик помедлил всего лишь мгновение, затем передал лошадь, которую держал под уздцы, стоявшему рядом мальчику-конюху и подошел к королю, став боязливо перед ним на колени.

— Хороший работник, Дуво! Настоящий кузнец! Кажется, работа как раз по нему, он как будто создан для нее. Тебе нравится здесь служить, парень?

— Да, спасибо, — пробормотал Уорик, стоя на коленях. Король, похоже, был в хорошем настроении и не собирался его отпускать.

— Мои туфли, человек, совсем испачкались. Почисти их хорошенько! Ты понял?

— Да, ваше величество.

Ответ прозвучал после некоторой паузы, но громко и отчетливо. Ондайн еле сдерживала смех, когда встретилась глазами с Карлом. Только они вдвоем могли расслышать, как Уорик скрипит от ярости зубами, и наслаждаться зрелищем унижения гордого лорда Четхэма, любимца короля и армии!

— Ну вот и прекрасно! Спасибо, мой мальчик! Удачи тебе!

С этими словами Карл прошел мимо него, взял под руку Ондайн и вошел с ней в дом.

Оторвавшись от Рауля с Вильямом, король прошептал ей в самое ухо»:

— Я просто не мог устоять! Кузнец, а?

— Совершенно верно, сэр! И должна признаться, что я несказанно обрадовалась вашему приезду!

— Зная твои обстоятельства, моя дорогая, я был уверен, что рано или поздно тебе придется столкнуться с его властной натурой, так что наш дорогой лорд Четхэм сегодня заслуженно попробовал, каково на вкус лекарство, которым он сам всех потчует.

— Конечно! — тихо рассмеялась Ондайн, блеснув глазами. — Значит, вы знали, что Уорик здесь?

— Мне пришлось ему все рассказать, моя дорогая. Он слишком хорошо меня знает, чтобы я мог скрыть от него что-нибудь. Вы не сердитесь, что я выдал вас?

— Я сердечно благодарю вас за это, хотя и очень боюсь за него. Он такой вспыльчивый.

Король сказал тихим и мягким голосом:

— Игра — это то, чем все мы время от времени наслаждаемся, но никогда не стоит переигрывать. Вы нашли что-нибудь?

Она хотела сказать ему о промокательной бумаге, которая по крайней мере может дать ключ к дьявольским замыслам, но возможности говорить больше не было — Вильям оказался рядом с ними.

— Вы слышали, ваше величество, о помолвке моего сына и герцогини и, следовательно, об объединении наших домов?

— Ах да, до меня долетали какие-то слухи о свадьбе!

Они вошли в зал. Карл скинул плащ, и Ондайн увидела, что на нем парадная одежда Стюартов, а на боку шпага. Король сел во главе стола, а следовавшие за ним два стражника стали по обе стороны от него.

Его величество бросил на стол перчатки и принял бокал с элем, который Джем принес с кухни. Карл пригласил хозяев к столу:

— Я прервал вашу трапезу! Присаживайтесь и продолжайте. Я посижу вместе с Вами.

Все заняли свои места. Король отказался от еды и только одобрительно улыбался, когда Берольт сервировал теперь уже совершенно холодный завтрак. Никто этого не заметил.

— Если все у тебя в порядке, — сказал Карл, — я доволен. По правде сказать, моя дорогая, я не держу зла на твоего отца… Думаю, в этом поступке было больше безумия, чем продуманного злодейства. Мне тяжко думать, что такую прекрасную молодую девушку подозревают в высочайшей измене. Но, я вижу, все кончилось благополучно! Теперь, когда эти два джентльмена, твои родственники, стоят на страже твоей жизни и интересов, я спокоен за тебя!

— Я был страшно опечален, сэр, — вступил в разговор Вильям, — когда узнал, что моего брата постигло безумие и он поднял на вас руку… Сэр, поверьте, это самый ужасный день в моей жизни, но теперь мы стараемся забыть печальное прошлое…

— И правильно, оставьте все в прошлом! — сухо согласился король и, вытащив из-за пояса короткий нож, принялся не торопясь чистить ногти. Вдруг он чертыхнулся: — Черт возьми, это лезвие совсем затупилось. Рауль! Дуво! Позовите-ка сюда вашего кузнеца! Я хочу, чтобы этот парень как следует наточил мое лезвие!

Рауль тут же поднялся, поклонился и вышел. Король остался в зале. Вильям еще раз поблагодарил Карла за высочайшую милость к семье, которая, по справедливости, заслуживала только его гнев.

Вскоре следом за Раулем в зал вошел Уорик. По его золотым глазам было видно, что он уже знает, зачем его позвали.

— А, вот ты и здесь! Кажется, у меня затупился нож, но я уверен, ты сможешь его хорошенько заточить.

— Ваше величество, я постараюсь сделать все от меня зависящее. Уорик встал на колени перед королем и Ондайн и протянул руку за ножом. Карл уронил его на пол.

— Ах, кажется, мои пальцы закоченели от холода.

— Ничего страшного, сэр, — ответил Уорик и поднял нож. — Всей моей жизнью я рад служить своему королю.

— Правда? Как это очаровательно! — зааплодировал король. Ондайн уткнулась в тарелку, давясь от смеха. Она чувствовала, что вся эта хитрая игра короля имеет какой-то тайный смысл, но пока не могла его разгадать.

Ей надо было срочно поговорить с Уориком наедине и узнать, удалось ли ему похитить промокательную бумагу со стола дяди.

Возможно, король вызвал Уорика именно за этим, потому что вдруг поднялся и пошел в дальний конец комнаты к окну и начал разговор о том, как используются принадлежащие Рочестерам земли. Вильям и Рауль приблизились к королю, оставив коленопреклоненного Уорика наедине с Ондайн.

Она притворилась, что допивает чай, и, опустив низко голову, торопливо спросила:

— Ты достал бумагу? Мы могли бы прямо сейчас передать ее Карлу…

— Нет! — ответил он, тяжело дыша. В его золотистых глазах мерцали огненные искорки. — Она исчезла. Когда я пришел, на столе ничего не было.

Ондайн с ужасом посмотрела на него. Он жестом напомнил ей, что вокруг люди. Герцогиня поборола отчаяние и страх и повернулась к подходившему королю с улыбкой.

— Ах, можешь встать, человек! — сказал король Уорику. — Иди посмотри, что можно сделать с моим ножом!

Уорик поднялся, коротко поклонился и заторопился прочь из зала. Король с удовольствием допил эль и еще раз заметил, что не держит зла на семью Дуво. Затем он сказал, что ему пора ехать, но что он вскоре вернется.

— Мы пришлем ваш нож во дворец… — предложил Вильям.

— Нет нужды. Я сам с удовольствием загляну в кузницу! — сказал король, накинул на плечи плащ и вышел из зала быстрым шагом.

Рауль и Вильям переглянулись и бросились за ним следом. Ондайн осталась на своем месте, напряженная и снова обеспокоенная. Промокательная бумага исчезла. Неужели они видели ее выходящей из комнаты? Может быть, просто Вильям решил прибраться у себя на столе?

О Боже! Но чем объяснить тогда этот острый сарказм и гнев дяди сегодня утром? Что-то все же ему стало известно. Но ее видел здесь король, и теперь они не посмеют убить ее. Хотя они ухитрились убить ее отца при свидетелях и остаться героями. Возможно, Уорик прав. Ее дальнейшее пребывание здесь смертельно опасно. Тем более что ей не удалось отыскать ни одной улики.

Она тихо вздохнула и повела плечами. Опасно или нет, ей все-таки придется довести дело до конца. Она горячо любила отца и всем сердцем хотела восстановить его доброе имя.

Карл знал, что Вильям и Рауль Дуво следуют за ним. Все равно они не посмеют войти в кузницу, если он закроет перед ними дверь.

Именно так он и сделал.

Уорик стоял около огня, даже не делая попытки упасть на колени… За последние десять лет службы он не раз уже доказывал преданность и почтение своему королю.

Лорд только грустно улыбнулся, протянул Карлу отточенный нож и склонился в преувеличенно подобострастном поклоне:

— Ваше величество! Надеюсь, этот нож теперь достаточно острый, как вы хотели!

— Все равно не острее, чем твой язык! — быстро ответил Карл и улыбнулся. — Скажи, и побыстрее, что здесь происходит.

Уорик вздохнул почти с отчаянием.

— Ничего! Ондайн нашла какую-то бумагу, но, когда я собирался ее похитить, она исчезла. Карл, в пребывании здесь нет никакого смысла! Она должна это понять. Она ослепла от любви к отцу, и гордость не позволяет ей отступить. Даже если она найдет эти улики, эти подложные письма, которыми они ее пугают, к чему все это? Все равно она не докажет, что ее отец невиновен. Я дал ей три дня и все. Я сказал, что, если потребуется, я уеду с ней из этой страны. Все равно я увезу ее отсюда, поскольку имею на это полное право! И да поможет мне Господь! Эти двое — воплощенное зло, и, кажется, мы уже зашли слишком далеко. Ондайн достаточно перенесла ужасов за свою жизнь. Сколько раз может Женщина обмануть смерть?

Карл посмотрел на своего взволнованного друга и вздохнул:

— Уорик, именно поэтому я приехал сюда. Уверяю, теперь, когда они знают, что мне известно о местонахождении Ондайн, они десять раз подумают, прежде чем решатся повредить ей. — Король на мгновение замолчал. — Хотя я согласен с тобой: оставаться здесь больше трех дней ни к чему. Лучше потерять эти земли, но сохранить жизнь. Уорик кивнул:

— Мне тоже нельзя слишком долго оставаться здесь кузнецом. Хорошо еще, что я знаком с ремеслом и могу выдать себя за простого человека!

Король собрался уходить.

— Карл! — позвал его Уорик. Король обернулся. Уорик встал перед ним на колени, на этот раз лицо его выражало искреннее волнение.

— Спасибо за твою заботу. Король улыбнулся:

— Когда-то давно ты спас мне жизнь. Помнишь? Четхэмы всегда верно служили своему сеньору; я не забуду кровь, которую твои предки пролили за моего отца. Видишь ли, Уорик, — добавил он и криво улыбнулся, — я понимаю Ондайн. Моего отца тоже убили предатели, хотя и совсем по другому поводу. Ну, поднимайся с коленей! У тебя все равно это не слишком хорошо получается!

Уорик поднялся. Король обнял его и ушел. Стоя на пороге кузницы, Уорик слышал, как король весело сказал, что очень доволен работой кузнеца и своим ножом. Он посмотрел вслед удаляющемуся королевскому эскорту и вернулся к огню, радуясь, что у него было много работы и можно занять руки, потому что в голове царил невообразимый хаос.

Уорик начал плавить железо, но его работу прервали. Проводив короля, Вильям и Рауль Дуво, вместо того чтобы вернуться домой, направились к кузнице, о чем-то горячо споря по дороге.

Уорик спрятался за дверью, стараясь не пропустить ни одного слова из их разговора. Это оказалось несложно. Звук их высоких голосов ясно раздавался в морозном воздухе.

— Говорю тебе, это правда! — бушевал Вильям.

— А я говорю, это не больше, чем предположение! — отвечал Рауль.

— Предположение? Тогда скажи, сын, разве уже одно это тебя не настораживает?

— Ты веришь на слово какой-то толстозадой и тупоумной крестьянке!

Наступила долгая пауза; затем послышалось учащенное дыхание и сопение Вильяма Дуво.

— Берта нам очень пригодится, если твоя прекрасная и божественная невеста окажется в интересном положении. Берта очень умна и проницательна, особенно в отношении женских секретов. Она не могла ошибиться. Твоя драгоценная девственница беременна.

Уорику показалось, что его сердце на мгновение перестало биться. Холодный пот выступил на лице. Его мозг лихорадочно заработал. Боже правый! Как же она могла это сделать? Оставить его, оставить Четхэм, нося под сердцем его наследника! Как решилась играть в эти опасные игры, ставя на карту не только свою собственную жизнь?

И какой же он сам дурак! Служанка заметила, а он — нет! Он, ее муж, который ласкал и обнимал, и любил ее целую ночь…

— Я знаю, что она не девственница, отец. Она рассказала мне правду, которую не посмела открыть тебе. Но какое это имеет значение? В конце концов, это я собираюсь на ней жениться!

— Ты меня плохо слушаешь! Она не просто лишилась девственности, но носит ребенка какого-то олуха!

— С этим, отец, тоже легко управиться! Нужно только держать ее взаперти, пока она не разрешится от бремени, а потом избавиться от ребенка.

— И ты действительно думаешь, что она будет любить и слушаться тебя, после того как ты убьешь ее ребенка?! — фыркнул Вильям.

Рауль засмеялся:

— А что в этом такого, сэр? Мы же убили ее отца!

— Нужно избавиться от нее немедленно…

— Что? Король будет подозревать нас! Отец, я не откажусь от нее!

— Дурак! Весь твой ум — у тебя в панталонах!

— Отец…

— Хватит, я больше не буду с тобой препираться! Веселись с этой ведьмой, если ты так в нее влюблен! Бери ее, но помни, что ты попадешь прямо в ад!

Уорик, стоявший в стороне, сжал кулаки.

«Нет, Рауль Дуво и сэр Вильям, — подумал он. Мир перед его глазами окрасился в красный цвет. Цвет крови. — Я отправлю прямиком в ворота ада вас обоих!»

— Я умываю руки! — воскликнул Вильям и насмешливо добавил: — Делай что хочешь, Рауль, а я посмотрю, как у тебя пойдут дела. Завтра меня не будет целый вечер.

— Куда ты собираешься?

— Ничего особенного. Я получил письмо от одной старой приятельницы и хочу повидаться с ней и провести вместе вечер.

— Женщина? — захихикал Рауль. — Ах, отец! Значит, есть еще порох в пороховницах?

— М-м-м. Вполне возможно. Ну, ладно. Я пойду, а ты целый вечер можешь наслаждаться обществом своей бесценной красотки. Лучше сказать, соломенной вдовушки!

— Отец, я без ума от нее!

Вильям что-то ответил. Они удалялись, и Уорик не расслышал последних слов.

Хорошо, что они ушли. Страшный гнев, от которого весь мир погружался в кроваво-красный туман, кипел внутри Уорика. Задержись они хоть на минуту, и он издал бы первозданный дикий клич, бросился на них и задушил их голыми руками или погиб сам в смертельной борьбе.

Фу, какая глупость! Ведь если он умрет, то Ондайн окажется полностью в их власти. Ондайн… и их будущий ребенок.

Теперь по крайней мере в одном он не сомневался: это сражение касается не только Ондайн. В глубине души он предчувствовал, что двое негодяев вскоре погибнут в открытом бою от его руки.

Ондайн…

Он стиснул зубы. Ему больше не придется подыскивать веские доказательства в спорах с женой!

Глава 29

Джек сидел в дальнем углу таверны «Белое крыло» и лениво потягивал из высокой кружки эль. Он забросил ноги на скамейку и удобно прислонился спиной к теплой стене. С добродушной улыбкой он следил за происходящим в зале: в одном углу играли в кости, в другом — в карты. Мужчины пили и смеялись. Веселые девушки, выставив пышные груди, смеялись в ответ и подавали им еще эля. Мясо дикого оленя поджаривалось над открытым огнем очага, источая дразнящий аромат. Здесь было уютно и тепло. Прекрасное местечко, чтобы укрыться от пронизывающего, холодного ветра, который свирепствовал за дверями.

Джек улыбался, глядя, как Молли, предмет его страсти, накладывает на тарелку мясо и половником наливает жирную подливку. Он оказался в выигрыше от этого приключения. Лорд Четхэм работал у наковальни, Юстин и Клинтон рыскали по Лондону, а он всего-то должен был пару дней держать ухо востро и глядеть во все глаза. Вот так работка! К тому же Молли, кажется, оценила его доброе сердце и не имела ничего против его внешности, так что свободное время он проводил в ее обществе. Единственное, о чем он сокрушался, было то, что рано или поздно ему придется уйти.

Молли поставила перед ним еду и, покраснев, как невеста, обтерла руки о юбку.

— Что ты за прекрасная девушка, Молли! — сказал Джек, засовывая монету между ее роскошными грудями. Она снова зарделась и слегка хлопнула его по руке.

— Ешьте лучше, сэр, пока не остыло! И следите за своими руками! Хозяин смотрит!

Джек разразился смехом, поскольку хозяин был готов продать все, что только можно. Джек подмигнул проходящей Молли, окунул кусок хлеба в подливку и засунул в рот. Что бы там ни говорили про это заведение, но никто не стал бы отрицать, что «Белое крыло» славится прекрасной кухней и всегда горячей едой.

— Пальчики оближешь, Молли, подружка! — похвалил Джек и добавил: — А ты сама, красотка, еще более лакомый кусочек!

— Да, так я тебе и поверила! Все вы сладко поете!

Она чмокнула его и собралась уходить, но Джек вдруг напрягся, устремив глаза на дверь таверны.

Она резко распахнулась, впуская нового посетителя, а вместе с ним и порыв сильного ветра с хлопьями снега.

Однако Джек не заметил ни ветра, ни снега, а во все глаза смотрел на запоздалого гостя. Точнее — гостью.

Это была леди Анна, закутанная с головы до ног в темный плащ, только прекрасные глаза сверкали из-под капюшона. Но Джек узнал эти глаза. Да, он знал их очень хорошо!

Какой-то бедолага закричал, чтобы поскорее закрыли дверь. Джек увидел, что Анна не одна; следом за ней вошел огромный неуклюжий человек, при первом появлении которого в трактире все стихло. Широченные плечи и рост выдавали в нем опасного противника, привыкшего пользоваться мечом и пистолем, который торчал у него из-за ремня.

— Хардгрейв, — прошептал Джек, прижимая к себе Молли.

Молли промямлила что-то и попыталась высвободиться из его рук.

— Еще не хватало, Джек, чтобы ты щипал меня за задницу!

— Молли! Тихо! — Он перешел на тревожный шепот, прячась за ней и стараясь повернуться так, чтобы остаться незамеченным вошедшими. — Молли, девочка, ты меня любишь?

— Что такое, Джек? — спросила, она подозрительно.

— Молли, ты любишь меня хоть немножечко? Если любишь, тогда помоги мне.

Молли нахмурилась, но, кажется, почувствовала важность момента.

— Ну ладно, Джек, милый, что тебе надо? — спросила она, как и он, переходя на шепот.

— Вон леди и джентльмен, которые только что вошли… Пойди обслужи их и слушай как можно внимательнее, о чем они говорят.

Молли обернулась и с любопытством посмотрела на Хардгрейва и Анну. Они сели на длинную скамью напротив очага, неподалеку от Джека. Хардгрейв бросил перчатки на стол, с отвращением оглядывая комнату.

— Фу, постоялый двор! Девка, сюда!

— Но он ведь только что присел! — оскорбившись, сказала Молли. — Не иначе как какой-нибудь важный лорд.

— Молли, иди к ним, пожалуйста! Будь хорошей девушкой. Давай быстрее! И ни слова обо мне. Давай!

Молли секунду подумала и пошла, раскачивая бедрами, между столами.

Джек вжался в стену и вытянулся к ним, стараясь расслышать слова. Шум в трактире, затихший было при появлении гостей, постепенно стал возрастать, но лорд Лил Хардгрейв, казалось, вовсе не опасался, что его могут подслушивать, и орал во весь голос:

— Какое у вас есть вино, девочка?

— Никакого, сэр. Только эль…

— Принеси! Да смотри — самого лучшего! Если это окажется какое-нибудь свиное пойло, я его вылью тебе на голову, попомни меня!

— Хорошо, сэр, самого лучшего! — сказала Молли, делая небольшой реверанс. Он распорядился подать ему также жаркое и предупредил, что и оно должно быть отменным, иначе на ее голове окажется и подливка. Молли снова поклонилась. Леди Анна неодобрительно покачала головой и отказалась от еды, но охотно согласилась выпить эля. Молли заторопилась выполнять заказ, а леди Анна посмеялась над привередливостью Хардгрейва.

— Лил, чего ты ждал? Это ведь обыкновенный деревенский трактир, не более! Ты думал, что тебе предложат коллекционные вина от лучших виноделов Франции?

Она рассмеялась, довольная собственной шуткой. Джек заметил, что она выглядела на редкость взволнованной в этот вечер. Ее глаза блестели, как алмазы, от радостного возбуждения.

— Нужно было пообедать в Лондоне, — обиженно заворчал Хардгрейв.

— Как ты можешь думать о еде в такой момент! — воскликнула Анна. Ничто, казалось, не могло испортить ей настроение. Когда Молли вернулась с хлебом и элем, она одарила ее ангельской улыбкой и сказала Хардгрейву, что считает обслуживание превосходным.

Молли сделала реверанс и поспешно отошла к очагу. Джек наблюдал, как она кладет на тарелку Хардгрейва куски мяса. Неожиданно он нахмурился, потому что Хардгрейв вдруг заговорил, понизив голос, и Джек уже ничего не мог расслышать.

Анна снова засмеялась серебристым, мелодичным смехом, который очень беспокоил Джека, гораздо больше, чем даже то, что эти двое сидели рядом с ним! Все это неспроста! «Белое крыло» не принадлежало к числу заведений с дурной репутацией, которые обычно посещала знать, желавшая ознакомиться с жизнью низов!

Молли поставила тарелку перед Хардгрейвом и не отходила от его стола до тех пор, пока он не потерял терпение:

— Что тебе еще, девочка? У меня уже есть еда… Можешь убираться отсюда!

Молли убежала на кухню и вернулась с кружкой для Джека, хотя он ничего не заказывал. Она была умная девушка, эта Молли, и сделала так специально, чтобы иметь возможность прошептать ему на ухо:

— Я не могу стоять около них, Джек! Но если я встану здесь, у огня…

— Нет, Молли, теперь я и сам прекрасно их слышу! Иди по своим делам, дорогая!

Она кивнула и ушла, убедившись напоследок, что ничего не упустила.

— Поторапливайся с едой! — подгоняла Анна Хардгрейва. — Я не хочу, чтобы Дуво застал тебя!

— А почему? — спросил лорд Хардгрейв, облизывая жирные губы и прополаскивая рот глотком эля. Он вздохнул и шутя погрозил Анне коротким пальцем. — Ты хочешь встретиться с ним наедине, чтобы э-э-э…

— Нет, дело не в этом! — сказала Анна раздраженно. — Просто ты быстро выходишь из себя и грубишь! А я быстрее все улажу. Я написала записку, и мы тут же получили ответ. Дуво — мужчина… А я лучше всех справляюсь с мужчинами! Разве мы не хотим сделать все тихо и быстро?

Хардгрейв что-то пробормотал. Но как Джек ни напрягался и ни вытягивал шею, ему не удалось ничего расслышать. Но и того, что он уже знал, было достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Дуво! Один из родственников Ондайн — дядя или кузен — придет сюда на встречу с этой не вызывающей доверия парочкой, от которой одни только неприятности, если не сказать настоящие беды.

Хардгрейв недовольно встал, вытер рот рукавом и рявкнул, вызывая служанку. Молли тут же подошла к нему.

— Убери здесь и пошевеливайся! Да принеси еще одну кружку этой обезьяньей мочи, которую ты называешь элем!

— Да, милорд, прямо сейчас! — пообещала Молли. Лил Хардгрейв посмотрел на Анну:

— Я выйду на улицу, мне полезен свежий воздух.

— Не торчи… на виду, Лил! Я не хочу, чтобы он видел тебя сегодня! Сначала надо понять, что у него на уме!

Хардгрейв направился к двери и рванул ручку с такой злостью, что Джек усомнился в том, что свежий воздух улучшит его настроение.

Анна сидела за столиком: прекрасное лицо было скрыто капюшоном, голова опущена, но на губах видна улыбка. Она изучала свои маленькие, изящные ручки, попивала эль и нервно постукивала ножкой по полу.

Но Джек ждал с еще большим нетерпением, натянутый, как струна, вот-вот готовая лопнуть.

В трактире по-прежнему смеялись мужчины, кокетничали девушки, стучали игральные кости. Потрескивали и пощелкивали поленья в очаге, наполняя комнату теплом и дымом. Ожидание не беспокоило Анну. Она выглядела безмятежной.

Джек, напротив, вздрагивал от каждого звука, сгорая от нетерпения. Леди Анна вдруг подняла голову. Он прижался к стене, так что почти слился с ней. Анна его не заметила. Ее мало интересовало, что творится вокруг.

Наконец, когда Джек уже думал, что вот-вот сойдет с ума, дверь снова открылась. Вошел мужчина, уже немолодой, но с прямой осанкой, подтянутый и красивый.

«Это дядя!» — решил Джек. Без сомнения, вошедший был именно тем, кого ждала Анна. Он был хорошо и богато одет: в бархатные панталоны неброских серых тонов и накидку, отороченную по краям и у горла мехом.

Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать Анну среди царившей вокруг суматохи. Он подошел прямо к ее столику и встал перед ней, настороженно глядя на нее. Анна ответила на его испытующий взгляд обольстительной улыбкой.

— Вы та самая дама, которая прислала мне записку? — спросил Дуво.

— Да, я.

— Почему я могу доверять вам?

— Садитесь, мой прекрасный сэр, и я расскажу вам.

Дуво сел, но отказался от эля, отодвинув кружку с отвращением.

— Кто вы? — спросил Дуво.

— Я не стремлюсь к известности, — сказала Анна кокетливо. — Зовите меня хоть Джеком, если хотите.

— Как?

— Я расскажу, что мне известно, сэр, и вы все поймете! А мне известно, что вы приемный брат герцога Рочестерского. Наследственные земли по праву принадлежат его дочери, вашей племяннице, но, я думаю, вы ничего не имеете против, чтобы взять их себе! У вас есть сын…

— Рауль, — вздохнул Дуво.

— Да, именно так! — улыбнулась Анна. — Да, я представляю! Обманутый маленький мальчик…

— Откуда вы все это знаете? — спросил Дуво хрипло.

Анна перегнулась к нему через стол, ее глаза горели в темноте, как у кошки.

— Я даже знаю, что герцогиня всего лишь очаровательная шлюшка! Хороша же невеста для вашего сына!

На этот раз красота подвела Анну. Дуво неожиданно схватил ее за руку и больно дернул.

— Это шантаж!

Анна сначала растерялась, но потом звонко и с удовольствием рассмеялась:

— Шантаж? Да нет, сэр! Я всего-навсего хочу предложить вам некоторую сумму денег!

— За что? — подозрительно спросил Дуво.

— Как я уже намекнула в письме, у нас есть общие интересы. Сэр, мне кажется, вам очень понравится, если ваша племянница навсегда исчезнет и ее исчезновение будет подтверждено документом о смерти. Тогда вы, будучи наследником, беспрепятственно завладеете всем имуществом и вам не придется коротать жизнь вместе с ненавистной невесткой, которая стоит у вас поперек горла. Дуво молча смотрел на нее и тяжело дышал.

— А вам зачем все это? Каков ваш интерес? И откуда деньги?

— Значит, вы все-таки заинтересовались! — просияла Анна. — Я очень рада.

— Подробности! — рявкнул Дуво.

— Понимаете, один джентльмен, мой друг, без памяти влюбился в эту девочку и готов заплатить за нее большие деньги.

— Нет! Я не согласен. Она сбежит от него и появится здесь снова.

Анна покачала головой:

— Мой друг этого не допустит. Он поживет с ней во Франции, пока она ему не наскучит, а затем… м-м-м, ну скажем… захочет вернуть свои деньги, заключив другую сделку с какими-нибудь моряками, которые считают прелестные личики наиболее прибыльным грузом.

— Но она будет жива.

— Да, почти, если можно так сказать. Не герцогиня, не леди, а наложница какого-нибудь жестокого султана!

Дуво задумался, затем откинулся назад, глядя на Анну с прежним недоверием. Она улыбнулась и положила на стол кожаный кошелек.

— Здесь золото, — прошептала Анна нежно.. — Прошу вас, дотроньтесь до него! Возьмите его в руки. Попробуйте его тяжесть…

Глаза Дуво заблестели. Он подумал еще секунду, взял кошелек, взвесил на ладони содержимое и, опустив его под стол, » заглянул внутрь. Затем он осторожно вытянул монету и, попробовав ее на зуб, торопливо бросил обратно и спрятал кошелек под плащом.

— Так каков же ваш интерес во всем этом? — спросил он Анну.

— Ах, — промурлыкала она, — уверяю вас, сэр, я внакладе не останусь!

— Значит, когда и как?

— Завтра вечером я со своим другом приеду к вам во дворец в закрытой карете. На дне кошелька, — она ткнула пальцем ему в грудь, туда, куда он только что его спрятал, — вы найдете пузырек с порошком, который подсыплете ей во время обеда. Сначала она как будто быстро устанет, а через полчаса будет спать мертвым сном.

— Но тогда как же я объясню ее исчезновение королю? — сердито спросил Дуво.

— Очень просто! — воскликнула Анна. — На следующее утро вы сделаете вид, что поехали на прогулку. Наверняка у вас найдется верная служанка, которая наденет какое-нибудь платье герцогини. На вас нападут воры, сэр, бандиты. Герцогиня исчезнет. Вам останется только немного растрепать себе волосы и кричать: «Караул!» Мы с моим другом позаботимся, чтобы в Лондоне нашли неизвестный труп, в котором опознают леди Дуво герцогиню Рочестерскую. Все прекрасно продумано! Не подкопаешься, милорд!

— Нет… не так уж прекрасно! Что делать с моим сыном?

— Отошлите его куда-нибудь по делам; он ничего не должен знать.

Дуво некоторое время обдумывал предложение.

— Пожалуй, это можно устроить, — сказал он.

— Ну конечно, сэр! Мы все сделаем как надо! — Анна соблазнительно улыбнулась и добавила: — Да, кстати, сэр, позаботьтесь также убрать куда-нибудь подальше вашего кузнеца.

— Это еще зачем? — настороженно прищурился Дуво. — Откуда вы его знаете?

Анна немного нервно рассмеялась:

— Я его не знаю! Но говорят, что он большой грубиян! Ответ, кажется, не удовлетворил Дуво, но Анна больше ничего не сказала. Дуво подвинул к себе отвергнутую сначала кружку и одним махом ее выпил, только слегка поморщившись.

— Так что же, сэр? — нервно спросила Анна. — Вы хотите, чтобы ваша племянница исчезла, или нет? Сделайте, как я сказала, и никто вас не заподозрит!

— Да, я хочу, чтобы она исчезла! — с ненавистью сказал Дуво. Анна улыбнулась и поискала глазами служанку. Джек нахмурился. Молли поблизости не было. Куда она подевалась?

— Эй, подайте сюда эль! — скомандовала Анна.

— Нет, с меня довольно. — Дуво поднялся со своего места и посмотрел сверху вниз на Анну. — Мадам, знайте, женская красота на меня не действует. Если план не удастся и я окажусь ни с чем, обещаю, что найду вас… и убью вместо нее.

Анна совсем не испугалась.

— Дуво, нет слов, как я довольна нашим разговором! Я не допущу провала, потому что заинтересована в успехе этого мероприятия не меньше вас!

Очевидно, ее страстное уверение убедило его. Он кивнул и вышел из трактира.

Джек, ни жив ни мертв, сидел в своем углу, не смея пошевелиться. Леди Анна наверняка узнает его, если он встанет сейчас со своего места. Но прежде чем искать способы предупредить Уорика, надо ждать, пока вернется Хардгрейв и эти двое уйдут из трактира.

Время тянулось бесконечно долго. Хардгрейв был, наверное, сам дьявол, что мог так долго выдерживать такой холод!

Даже леди Анна стала терять терпение, хмурилась, барабанила по столу пальцами и время от времени поглядывала на дверь.

Прошло не меньше десяти минут, прежде чем вошел Хардгрейв. Он почти задел Джека, проходя мимо него к огню, чтобы согреть руки и спину.

— Ради Бога, что ты там так долго делал? — набросилась на него Анна, когда Хардгрейв подошел к столу.

Он пожал плечами:

— Мне кажется, я просто потерял счет времени. Ну что, дело сделано?

— Да! — радостно воскликнула Анна, тут же потеряв интерес к тому, почему же он так долго торчал на улице.

Хардгрейв одобрительно кивнул:

— Ладно, а теперь давай побыстрее уберемся отсюда.

Он бросил на стол монету. Анна поднялась. Хардгрейв обнял ее за плечи, и вместе они удалились.

Джек встал и потянулся, разминая затекшее тело, когда в таверну ворвалась Молли, дрожа от холода и потирая красные озябшие руки. Она была так возбуждена, что бросилась Прямо к Джеку, не обращая внимания на бившую ее дрожь.

— Молли, — начал он, — мне требуется твоя помощь…

— Даже больше, чем ты думаешь! — перебила она его встревоженным шепотом. — Этот отвратительный и надменный господин — я видела из кухни — кого-то поджидал на улице и вел себя так, как будто у него на уме что-то недоброе! Я подкралась к нему, Джек, и узнала все, что он собирается сделать…

— Прямо так, в одном платье? Храни тебя Бог, девочка!

— Тихо, тихо! Слушай дальше! Когда Дуво…

— Откуда ты знаешь Дуво?

— Ну это же я сказала тебе о Дуво! — напомнила Молли с достоинством. — Теперь слушай! Когда Дуво вышел и кликнул лошадь, этот человек подошел к нему. Дуво хотелось побыстрее уехать, но лорд заговорил об этом твоем друге ..

— Уорике? — спросил Джек.

Молли отвела в сторону глаза и спросила:

— Он не настоящий кузнец, правда?

— Ах да, Молли, только это между нами…

— Ты думаешь, что нельзя доверять девушкам из трактира, я знаю! — упрекнула она его. — Ладно уж, все равно теперь придется это делать, Джек!

— Молли, я верю тебе! Ради Бога, говори, что было дальше!

— Лорд сказал Дуво, что он и есть тот джентльмен, о котором шла речь, и что все сказанное леди — правда, но не вся правда. Есть еще кое-что. Этот человек сообщил, что кузнец — любовник герцогини. Дуво закричал, что убьет этого подлеца, а лорд сказал, что хочет убить его сам, но та леди ничего не должна знать об их разговоре! Лорд очень настаивал. Дуво даже начал сердиться, тогда лорд сказал, что он сам расправится с Уориком, потому что ждал этого случая много лет. Дуво наконец успокоился, и лорд отдал ему какой-то пакет и сказал про порошок, который Дуво должен подмешать в питье кузнеца, чтобы тот крепко заснул. И еще джентльмен сказал, что нужно сделать это все завтра к обеду.

Джек схватил ее за щеки и звучно поцеловал.

— Ах, Молли, ты самая прекрасная девушка на свете!

— Ты тоже мне нравишься, Джек. Сам знаешь!

— Но сейчас я как-то должен добраться до Уорика, — пробормотал он озабоченно.

Молли засмеялась и прыгнула к нему на колени:

— Я действительно самая прекрасная девушка на свете, Джек! Моя сестра замужем за сыном одного старого слуги во дворце Дуво; она может послать сынишку отнести дедушке гостинец вместе с твоей запиской. А старый Джем передаст записку кузнецу! Джем — настоящий друг!

— Тогда дай мне скорее перо, Молли! И знай, что ты тоже настоящий друг, а этот кузнец — любимец короля. Он тебя отблагодарит, Молли!

— Это не ради награды, Джек! — призналась Молли. — Это ради любви!

В своем домике неподалеку от дворца на жестком тюфяке лежал Уорик и смотрел в потолок, ожидая глубокой темной ночи. Отблески пламени от очага танцевали на потолке. Он следил за постоянно меняющимся рисунком. Его мысли то и дело путались, а тело то напрягалось, то расслаблялось.

Ах, эти чувства! Они мучили его, глаза застилала кроваво-красная пелена, а кулаки непроизвольно сжимались, когда он думал о Вильяме и Рауле. Как он хотел расправиться с ними в открытом бою! Даже если сам дьявол будет на их стороне! Хладнокровные убийцы! Предатели, хитрые и коварные гадюки!

Рауль, готовый убить ребенка! Его ребенка!

— О-о-о-о! — застонал он и перевернулся на живот, пытаясь успокоиться. Решение уже было принято — он вызовет этих двоих на бой. Трусы… Их нельзя считать достойными противниками! Они привыкли действовать хитростью и коварством. Они подстроили убийство герцога так, что он до последней секунды не подозревал об их предательстве!

Но Ондайн…

Уорик снова перевернулся на спину и стал смотреть на танцующий узор на потолке. Он почти боялся встретиться с ней этой ночью. Господи, как же она посмела оставить его, убежать из Четхэма, приехать в это разбойничье логово, будучи беременной! Его душили гнев и обида. Чем дальше, тем сильнее он чувствовал горечь. Нет, он больше не пойдет к ней. Но ему нужно идти. Хотя бы для того, чтобы сказать, что завтра они уедут отсюда навсегда. Он ее законный муж и отец ребенка, которого она носила под сердцем и столь беспечно подвергала опасности. Он человек, который любит ее больше всего на свете!

Уорик вскочил с кровати и накинул плащ. Завтра он увезет ее отсюда, а потом вернется, чтобы отомстить и восстановить справедливость. Конечно, Карл, если захочет, выгонит его за это из королевства, но Четхэму все это уже было безразлично.

Вдруг он прислушался. Чья-то тень мелькнула мимо его окон, и послышались шаги около двери. Уорик приготовился распахнуть ее и встретить пришельца ударом, когда раздался тихий стук. С любопытством и осторожностью он открыл дверь.

На пороге стоял старик и дрожал от холода. Уорик узнал старого дворецкого. Сухонький и сморщенный, дрожащий, как осиновый лист на ветру, он определенно не представлял угрозы.

— Входи, старик, — сказал Уорик, подавая ему руку и подталкивая поближе к огню.

Человек благодарно кивнул, присел на деревянный чурбан поближе к очагу. Уорик, скрестив руки на груди, смотрел на него и терпеливо ждал.

Постепенно зубы старика перестали выбивать дробь, и, прежде чем Уорик задал вопрос, он заговорил:

— Кузнец, у меня к тебе записка из «Белого крыла» от человека по имени Джек.

— Послание? Давай его сюда скорее, старик!

Сдвинув брови, с величайшей озабоченностью Уорик взял запечатанный конверт из трясущихся старческих рук.

— В чайнике на огне есть чай. Согрейся немного, — бросил он с отсутствующим видом, вскрывая конверт.

Послание Джека было кратким.

«Замышляется заговор, — гласила записка. — Приходи в трактир. Срочно. Не ходи к Ондайн сегодня ночью!»

Уорик посмотрел на старого слугу, предпринимавшего попытки налить себе чай в оловянную кружку. Но дрожь колотила его так сильно, что чайник только звякал об олово.

Уорик взял чайник из рук старика, налил в кружку дымящуюся жидкость и присел перед ним на корточки, ожидая, пока тот сделал несколько глотков.

— Как ты получил эту записку? — спросил он. В глазах старого дворецкого блеснула гордость.

— Мне это несложно, сэр! Сестра моей невестки прислуживает в трактире. Сегодня вечером ко мне пришел внук с гостинцем и дал мне для вас этот конверт. Еще мальчик сказал, чтобы я предупредил вас ни в коем случае не ходить во дворец.

— Ты можешь передать от меня послание госпоже? — сказал Уорик напряженно.

Глаза старика ожили, и он охотно кивнул.

— Я не хочу подвергать тебя опасности… — начал Уорик.

— Сэр, я вижу, что вы такой же кузнец, как эти двое — лорды! Если вы здесь, чтобы помочь герцогине, я с радостью рискну ради нее своей жизнью, потому что служил ей так много лет и скорее готов умереть, чем видеть ее замужем за этим вероломным негодяем!

— Спасибо, хороший ты человек! — сказал Уорик с ласковой улыбкой. — Тогда скажи ей вот что: она во что бы то ни стало должна прийти сюда завтра не позже полудня! Сможешь это сделать?

— Да. Они стараются держать нас подальше друг от друга но я передам, сэр! Клянусь в этом!

— Спасибо.

— Джем, сэр. Меня зовут Джем.

— Спасибо, Джем. Благослови тебя Господь. Если завтра все пройдет удачно, ты снова будешь встречаться со своей госпожой в любое время, когда только пожелаешь!

Джем отдал Уорику оловянную кружку и поднялся. Он больше не дрожал. Его худые плечи распрямились.

— Завтра вы заберете ее отсюда?

— Да.

— Да благословит вас Бог, сэр! И да пошлет этим двоим вечное проклятие!

— Аминь! — закончил Уорик.

Он выпустил Джема за дверь и потянулся за плащом. Ему предстояли длинное путешествие и тайная встреча с друзьями в «Белом крыле».

Глава 30

Ондайн так и не узнала, что послужило причиной плохого настроения дяди в то утро. После отъезда короля Вильям ненадолго зашел в дом и тут же уехал, бросив ей на ходу, что допоздна не вернется.

Рауль также все утро был в отъезде. Берольт пояснил, что он уехал куда-то по делам. Ондайн подумала, что вряд ли еще когда-нибудь представится такой случай. Ускользнув от вездесущего ока Берты, она направилась в комнаты Рауля, надеясь там найти нужные ей бумаги.

Она так увлеклась, обыскивая его гардероб, что не заметила, как вошел Рауль.

— Что ты здесь делаешь, Ондайн? Неужели жгучий интерес к моим чулкам завел тебя в мои апартаменты?

Она вспыхнула, но тут же рассмеялась:

— Нет, Рауль! Конечно, я пришла сюда не из-за твоих чулок. Я пришла, чтобы…

— Чтобы что? — рявкнул он. Она запнулась, но потом сказала:

— Я просто… Мне хотелось увидеть твою комнату.

— Герцогиня, — сказал Рауль с недоверием и угрозой в голосе. Его темные глаза совсем почернели, а тело напряглось. — Отвечайте, что вы здесь делали?

— Рауль! Мне просто захотелось сравнить! Ведь меньше чем через месяц мы поженимся, и мне показалось разумным заранее выбрать для нас комнаты. Я так привыкла к своим апартаментам. Но поскольку считать свое самым лучшим некрасиво, я решила сравнить размеры и расположение наших комнат и подумать, какие будут удобнее… для нас обоих. И вот… Ну хорошо, я признаюсь! Меня одолело обыкновенное любопытство. Я покопалась в твоих вещах и обнаружила чудовищный беспорядок!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Рауль расслабился, приняв эту сладкую вдохновенную ложь за правду.

— Никогда еще женщина не заботилась обо мне, — сказал он, погладив ее по волосам.

Он подошел к ней совсем близко.

— Уже темнеет! Мне надо торопиться, чтобы успеть принять ванну перед обедом! — воскликнула Ондайн. — Рауль! Дяди сегодня не будет целый вечер, так что мы остались одни!

С этими словами она покинула его.

Она не успокоилась, пока не добежала до двери своей комнаты и не захлопнула ее за собой. Наконец она отдышалась и подумала, что поторопилась сбежать от Рауля и даже не спросила ничего ни о странном поведении дяди за завтраком, ни о его вечернем исчезновении. Что ж, придется поговорить о Вильяме за обедом.

— Герцогиня, вы побледнели!

Она открыла глаза и с раздражением обнаружила Берту, которая стояла перед ней, уперев в плотные бока полные руки и глядя на Ондайн самодовольно и чуть ли не с насмешкой.

— А я думала, что вы не входите в мою комнату без моего разрешения, — сухо сказал герцогиня.

Берта невинно всплеснула руками:

— Миледи! Но ведь уже так поздно. Я приготовила ванну. Вам нужно торопиться, пока вода не остыла.

Ондайн улыбнулась и, раздевшись, погрузилась в ванну, отомстив Берте тем, что-то и дело роняла мыло, всякий раз вежливо прося служанку подать ей его. Конечно, Берта понимала, что Ондайн издевается над ней, но что она могла сделать?

Уже одетая к обеду, Ондайн снова почувствовала страх. Рауль был так суров, застав се у себя в комнате. Она пыталась догадаться, что же на самом деле было у него на уме… как и у его отца.

Она горделиво подняла подбородок и спустилась вниз по лестнице. Прежде чем войти в зал, она сложила губы в любезную улыбку и только тогда скользнула внутрь.

Рауль ожидал ее, стоя перед очагом и заложив руки за спину. Она прошла мимо, привлекая его внимание, затем присела в реверансе и покружилась в пируэте, чтобы он полюбовался темно-лиловым платьем из легчайшего органди, которое он выбрал специально для этого вечера.

— Прекрасно, — одобрил Рауль.

Ондайн тут же подумала, что не стоит выглядеть слишком очаровательной, чтобы лишний раз не вызывать в глазах Рауля похотливый блеск.

Его взгляд совершенно не походил на тот, которым Уорик время от времени смотрел на нее. В глазах Четхэма искрились юмор и озорство, но также восхищение и страсть, от которой огонь загорался в ее крови и все внутри начинало трепетать в сладостном предвкушении. Взгляд Рауля был другой. Хотя, возможно, намерения те же самые. Рауль понятия не имел о гармонии, об удовольствии отдавать, а не только брать, о возможности делить чувства с другим человеком. Он был просто сластолюбцем, который замышлял что-то недоброе, и Ондайн замечала его порочность всякий раз, когда он глядел на нее.

Она заторопилась к своему месту за столом и даже не обратила внимания на стоявшего у нее за спиной презренного Берольта, собиравшегося отодвинуть для нее стул. Заметив свою оплошность, Ондайн позволила ему помочь ей. Рауль подошел следом за ней и, воспользовавшись отсутствием отца, занял его место во главе стола.

Она наклонилась к нему и тихо прошептала, пока Берольт отошел к буфету за тарелками:

— Нельзя ли его отослать, как только подадут еду? У меня к тебе дело чрезвычайной важности и секретности.

Любопытство засветилось в темных глазах Рауля, и он кивнул в знак согласия.

Берольт стоял сзади. Ондайн положила себе на тарелку вареные овощи и телятину и следила за Раулем, сделавшим то же самое.

— Можешь идти, — сказал Рауль.

Берольт замялся. Неужели ему было приказано шпионить за ними?!

— Я сказал, можешь идти! — закричал Рауль.

У Берольта не осталось выбора. Он неохотно вышел из зала и закрыл за собой двойные двери.

Но ни Рауль, ни Ондайн не обратили внимания на его настроение. Рауль потягивал вино.

— Так в чем же дело? — спросил он.

Ондайн поводила вилкой по тарелке и посмотрела на него исподлобья.

— Скажи, почему твой отец был в таком настроении сегодня утром? Допрашивал меня с такой ненавистью и упорством! Почему, когда приехал король, он вцепился мне в волосы, так что чуть не выдрал их с корнем? Зачем угрожал мне? Рауль, титул пока что принадлежит мне… и тому, с кем я его разделю! Что случилось с твоим отцом? Разве не ты будешь герцогом и хозяином, а он?

Рауль ответил ей не сразу, осторожно, не спуская с нее глаз, как орел, высматривающий добычу.

— Конечно, ты герцогиня, я буду герцогом.

Ондайн презрительно фыркнула и снова переключила внимание на свою тарелку.

— Я очень удивлена, Рауль, — сказала она вкрадчиво. — Дядя чуть не разорвал меня сегодня в клочки, а ты даже не заступился за меня, хотя поклялся защищать!

— Трудно, моя прекрасная невеста, тебя защищать, если ты лжешь или говоришь полуправду!

Она укоризненно посмотрела на него.

— Когда же я солгала? Я доверилась тебе! Призналась, что я замужем! Так что же, эта моя дурацкая ошибка вызвала ярость твоего отца?

— Нет, — ответил Рауль, все так же не спуская с нее глаз и не обращая внимания на еду. Он откинулся на спинку стула и положил ноги на стол. — Мой отец не знает ничего о твоем замужестве.

Глаза Рауля сверкали, и Ондайн поняла, что он собирается ей что-то сказать и наблюдает за ее реакцией. Она внутренне собралась и приготовилась.

— Отца привел в бешенство ребенок, которого ты носишь под сердцем.

— Ах!

Никакая подготовка не могла помочь Ондайн. Она вздрогнула и побледнела. Как Вильям мог догадаться? Как? Ведь она не прибавила в весе, ничуть не изменилась!

— Так, значит, это правда, — сказал Рауль с тяжелым вздохом. Ледяной ужас сковал ее сердце. Она подумала, что он, не задумываясь, убьет ее на месте, ведь однажды он уже совершил убийство.

— Да, — прошептала она чуть слышно. Отпираться не имело никакого смысла. Застигнутая врасплох, она выдала себя.

Он вдруг вскочил на ноги, обнял ее за шею и наклонился к ней, коснувшись ее щеки длинным острым носом.

— Отец хочет убить тебя, — поставил ее в известность Рауль бесстрастным голосом, от которого холод проник ей в самое сердце. — Теперь ты можешь убедиться, как я тебе предан. Я прощу тебе ребенка. Я даже готов его признать. Я так и сказал отцу. И так будет. Я стану герцогом и твоим повелителем, а у тебя появится хороший повод для благодарности!

Ей не нужно было смотреть на Рауля, чтобы почувствовать исходившие от него ненависть и злобу. Дядя хотел убить ее, но она знала, что и Рауль не лучше. Он согласился признать ее ребенка, но он мог его и убить!

«Берта!» — вдруг догадалась Ондайн. Эта омерзительная жирная свинья, которая притворно охала и ахала, выражая сочувствие, выдала ее. Заметив легкую перемену в ее теле, она просто стала за ней следить. Берта, эта проклятая, порочная женщина!

Ондайн сцепила руки и сложила их на коленях. Она наклонила голову, как будто от застенчивости, но на самом деле чтобы скрыть вспыхнувшую ненависть в глазах.

— Так, значит, ты женишься на мне в любом случае, — сказала она тихо. — И примешь ребенка простолюдина как своего собственного? Да, кузен, я в самом деле удивлена. И конечно, сердечно благодарна!

Ее слова, кажется, льстили Раулю и развлекали его одновременно. Он снова сел и вытянул ноги, в этот вечер представляя себя лордом и хозяином поместья.

— Тебе придется сносить отцовские оскорблений.

— Да, я понимаю.

— Он бывает очень грубым.

— Да, я Знаю.

— Ничего, я всегда буду рядом. Я готов на все, чтобы обладать тобой.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. На ее губах заиграла улыбка.

— Мной, титулом и поместьем. Он пожал плечами:

— Но это одно и то же!

— Да, до тех пор, пока я жива.

Он снова вскочил и раздраженно выкрикнул:

— Я получу все, что захочу! Отец еще увидит! Если ты будешь терпеливо сносить его гнев, который вполне заслуживаешь, во всем повиноваться ему и не спорить, я все устрою.

Она встала и оттолкнула от себя кресло, едва держась на ногах. Он поднялся, желая задержать ее, но она взмолилась:

— Рауль, я очень расстроена. Я…

— Но у нас только одна ночь! — сказал он с тревогой. Она покачала головой:

— Я плохо себя чувствую. Пожалуйста, прости меня, Рауль. Скоро мы соединимся навсегда. Пожалуйста! — Последние слова она произнесла почти с отчаянием. — Рауль! Я так благодарна тебе, так счастлива и жду не дождусь дня, когда мы соединимся! Но сейчас я так слаба и так устала!

В ее словах не было притворства; она чувствовала головокружение, слабость и неимоверный страх.

Рауль медленно кивнул.

Ондайн только этого и нужно было. Она повернулась, подобрала юбки и заторопилась вверх по лестнице, чтобы поскорее ощутить себя в безопасности за дверью с задвинутой щеколдой.

Но теперь ничто уже не могло ее успокоить. Так, значит, дядя все знал… О Боже, кто бы мог предвидеть такое? А Рауль… Рауль — бессердечный лжец. Она-то уж наверняка знала, что он не потерпит ребенка от другого мужчины, тем более от неграмотного сына мельника, как она Представила дело.

Ондайн металась по комнатам, из гостиной в спальню и обратно. Рауль все еще верит в их свадьбу… Но она поняла, что Вильям не допустит этого. Значит, он что-то замыслил. Но что?

Наконец она легла на постель, прижавшись горячей щекой к прохладной подушке. Наверное, Уорик прав и ее идею надо признать дурацкой. Сейчас самое время сбежать, не дожидаясь дальнейших неприятностей…

Уорик! Если Берта заметила ее состояние, то обнаружить се мужа и любовника было только делом времени. Она тихо застонала. Поверит ли когда-либо Уорик, что она приехала сюда, ничего не зная о ребенке, которого носила и любила.

Уорик…

Скоро он придет. Он придет ночью, скользнув в ее комнату, как большая темная тень. Он обнимет, приласкает и успокоит ее, прогонит страх, который гибельной петлей, казалось, стягивался вокруг ее шеи.

Когда он обнимет и прижмется к ней со всей силой, она согласится бежать немедленно, потому что здесь больше ничего нельзя добиться. Но какая же она дура! Как ужасно она рисковала! Своей жизнью, жизнью ребенка… и даже жизнью Уорика.

Ее горящее лицо не освежали даже прохладные простыни. Она закрыла глаза и решила, переборов страх, спокойно обдумать ситуацию. Сейчас она должна дождаться своего мужа и, предав в его руки свою жизнь, целиком на него положиться. .

Немного успокоившись, она встала с кровати, ополоснула холодной водой лицо и села перед туалетным столиком, расчесывая волосы. Она чувствовала тепло очага, всматривалась в темноту ночи за окном. Какой холодной была эта ночь! Снег укутал землю как одеялом. Стонал и завывал ветер.

Ондайн отложила щетку для волос и встала, ожидая, что Уорик скоро придет, сильный и смелый. Они не скажут друг другу ни слова. Он явится и потушит огонь, и в их сердцах вспыхнет другое, испепеляющее пламя, пламя любви и страсти. Они стиснут друг друга в объятиях и обрадуются тому, что живы и вместе, пока…

Грустно улыбаясь, Ондайн не торопясь начала снимать с себя одежду: туфли, чулки, подвязки, верхнюю юбку и нижние. Затем, дрожа от холода, вскарабкалась на постель, забралась под одеяло и потеплее укуталась.

Он придет. Скоро он придет. Он согреет ее…

Свет от камина освещал комнату. Ондайн смотрела на движение теней на потолке и думала об Уорике. Она представляла его лицо, глаза, щеки и подбородок, такой упрямый и правильный, его руки, бронзовые по сравнению с ее белой кожей, ..

Ее сладкую дремоту неожиданно нарушили тяжелые удары в дверь.

Она прижала одеяло к груди. Сердце бешено колотилось.

— Ондайн! Впусти меня!

— Секундочку, дядя! — еле слышно выдавила она из себя. Ей пришлось облизнуть губы и повторить.

Это непредвиденное вторжение посеяло в ней новые страхи. Она подлетела к гардеробу, второпях нашла какое-то платье и, на ходу застегивая пуговицы, побежала к двери. О Боже! Зачем бы дядя ни пришел, она должна избавиться от него прежде, чем появится Уорик…

Запыхавшись, со спутанными распущенными волосами, она открыла дверь.

Дядя оттолкнул ее в сторону и почти вбежал внутрь, огромными шагами пронесся через гостиную в спальную комнату. Потом он вернулся обратно и подошел к ней. При вспышках пламени она посмотрела ему в глаза и вздрогнула: в них пылала такая безумная ненависть, как если бы она была причиной всех бед и несчастий в его жизни!

Дядя моргнул, и этот странный взгляд исчез, как будто его никогда и не было, сменившись на хитрый и немного насмешливый.

— Ондайн… Ах, дорогое мое дитя, я страшно обеспокоен!

— Обеспокоены? — повторила она, не без основания сомневаясь в его словах.

— Да, — пробормотал он, подходя к огню, чтобы отогреть руки. Она последовала за ним, сохраняя дистанцию и раздумывая, какая новая опасность скрывается за его неожиданным появлением.

— Я был в городе, — сказал он, бросив на нее испытующий взгляд. — Кажется, в нашем краю появился какой-то сумасшедший. Убийца, который обычно орудует в полнолуние, пробираясь к молодым девушкам через окна и балконы и убивая их прямо в постели.

— Убийца, дядя? — повторила Ондайн, в невинном изумлении округлив глаза и про себя думая только о том, чтобы в этот момент не пришел Уорик.

— Как только я это услышал, сразу бросился обратно домой, вспомнив про дуб, который стоит прямо перед твоим балконом. Ведь этот человек может легко к тебе взобраться.

Ондайн опустила ресницы, решив проверить правдивость слов Рауля и заодно выпроводить дядю.

— Конечно, дядя, я могла бы поверить, что ты с удовольствием вышвырнул бы из окна этого убийцу, если бы он появился в нашем доме, но, Вильям, я знаю, что тебе все обо мне известно! Так что, думаю, ты даже был бы рад найти меня в постели мертвой. Наверное, ты медлишь с убийством только потому, что боишься короля. Поэтому скажи мне, дядя, прямо, к чему вся эта твоя история?

Он отошел от огня и поудобнее устроился в кресле, стоявшем недалеко от камина.

— Ондайн, это правда, я знаю все о тебе и ненавижу тебя за то, что ты оказалась хитрой шлюхой! — ответил он с приятной улыбкой, которая удивительно не подходила к его грубым словам. — Но, увы! Этот глупый ребенок, мой сын, влюбился в тебя по уши, поэтому я, любящий отец, должен сделать все от меня зависящее, чтобы с тобой ничего не случилось! И, мое драгоценнейшее дитя, — он поднялся, подошел к ней и слегка коснулся пальцами ее щеки, — если бы я захотел убить тебя, то не отказал бы себе в удовольствии сделать это собственными руками! Нет, уверяю тебя, девочка, сегодня я пришел защитить тебя от всякого, кто попытается взобраться на эти стены!

Побледневшая и дрожащая, она отпрянула от него. Он опять улыбнулся и с довольным видом уселся обратно в кресло.

Ондайн смотрела на него в ужасе. Он не скрывал торжествующей улыбки. Она попыталась что-то придумать, но ее разум был парализован, как и все тело, от страшной мысли, что дядя и не собирается уходить! Он явно намеревался просидеть в этом кресле всю ночь напролет!

Нет, это невозможно! Вот-вот придет Уорик. Он же безоружный. Если Вильям нападет на него с пистолем или мечом, Уорик не сможет дать ему отпор.

— Девочка, ты выглядишь как привидение. Не стой у меня над душой! — обозлился Вильям. — Иди в постель!

Но она не двигалась. Нет, он не может подозревать Уорика! Конечно, он знает о ее беременности, но скорее всего Рауль уже рассказал ему историю, что она вышла замуж за вора в лесу и зачала от него ребенка.

— Иди в постель!

Нет, нельзя! Надо стоять около балкона и дать знак при первом его приближении.

— Так вы считаете, дядя, что этот убийца, — заговорила она, придя наконец в себя, — перелезает ночью через балкон?

Она подошла к балконным дверям и резко распахнула их, надеясь, что Уорик окажется внизу и она успеет его» предупредить. Но на снегу не было никаких следов. Совсем никаких.

— Ондайн! Уходи отсюда! — Вильям вскочил на ноги, бросился к ней, захлопнул двери и втолкнул ее в комнату: — Иди в постель, девочка! Немедленно! Я посплю в кресле!

Поспит… Да, он должен заснуть. Это казалось сейчас ее единственным спасением.

Она покорно опустила голову, проскользнув мимо него, легла в постель и натянула одеяло до самого подбородка.

«Нет, не приходи, моя любовь. Только не приходи!» — твердила она про себя.

Ах, как невыносимо медленно идет время, когда лежишь без сна, в страхе и отчаянии! Каждое потрескивание дров в камине, каждый порыв ветра мучительно отзывались у нее в душе. Она ворочалась с боку на бок и дрожала от страха. Ветер без устали шуршал ветками старого дуба.

Вильям задремал. Она тихо выбралась из постели и свернулась калачиком на полу возле балкона. Если Вильям обнаружит ее здесь, то изобьет или даже задушит на месте. Но она будет кричать и визжать, и Уорик по крайней мере успеет спастись.

Время…

Время шло. Ондайн пыталась поначалу бодрствовать, но потом задремала. В страхе проснулась она от поскребывания веток о каменную стену, совершенно замерзшая, с болью в затекших суставах, но вскоре опять задремала…

Вновь она проснулась, когда забрезжил рассвет.

Рассвет. А Уорик так и не пришел.

Слезы навернулись у нее на глазах. Она не знала, предупредил ли кто-нибудь Уорика, или он просто покинул ее. А что, если — ох, не дай Боже! — его поймали и он лежит, истекающий кровью…

Где же Уорик?! Что с ним случилось?

Глава 31

Ондайн перебралась на постель и лежала без сна, пока не встало солнце, разогнав последние ночные тени. Она отчаянно пыталась понять, что заставило Вильяма Дуво сторожить ее всю ночь напролет и почему не пришел Уорик. Она убеждала себя, что с ним ничего не случилось. Очевидно, Вильям пронюхал что-то о ее ночном госте. Иначе зачем придумывать такую странную историю про балкон и какого-то убийцу? Но если «преступление» Уорика было уже установленным фактом, то наверняка Вильям нашел бы средство с ним разделаться, не мучась целую ночь в ее кресле!

Нет, наверное, Уорик каким-то образом узнал о подозрениях Вильяма и предусмотрительно не пришел! Вильям провел ночь в пустом ожидании, а с Уориком все в порядке.

Больше она не могла оставаться в постели. Она должна как-нибудь увидеть Уорика, удостовериться своими глазами, что он в самом деле жив и здоров. Теперь она не допускала и мысли, что дяде что-нибудь известно. Она найдет Уорика… и согласится бежать отсюда прямо сейчас!

Ондайн быстро оделась, надеясь спуститься вниз и выйти из дома прежде, чем появится Берта или проснется дядя. Надев самое теплое платье и меховую накидку с капюшоном, она, едва дыша, тихонько прокралась к двери мимо скрюченного в кресле Вильяма и отодвинула щеколду.

Оказавшись за дверью, Ондайн облегченно вздохнула и побежала вниз по лестнице и через зал к выходу. Здесь ей пришлось остановиться, поскольку в дверях стоял Рауль, отдавая властным голосом приказы одному из фермеров. Они о чем-то спорили. В этом году зима выдалась на редкость суровая, и фермеры опаздывали с рентой. Казалось, Рауля это не касалось. Он не намеревался давать какую-либо отсрочку выплаты денег.

В какой-то момент Ондайн почувствовала сильное желание вмешаться: ведь это ее люди, люди ее отца. Любой рачительный хозяин понимает, что нельзя отнимать последнее и что сейчас проявленная милость принесет большую выгоду в будущем.

Ондайн кусала губы от досады. Но пока что она здесь никто. У нее нет ни власти, ни возможности управлять хозяйством, и она сама в тяжелейшем положении. Радуясь, что спор отвлекал все внимание Рауля, давая ей возможность пройти незамеченной, она поспешила через зал к черному выходу из кухни.

Герцогиня прошла через темный зал с занавешенными окнами к буфетной и дальше — в кухню, подумав, что хотя слуги уже наверняка встали, но они заняты привычными заботами. Она молилась только о том, чтобы в кухне не оказалось Берольта или Берты. Войдя в освещенное солнцем помещение, Ондайн остановилась, ожидая, пока глаза привыкнут к яркому свету. Здесь только и было слуг, что молодая девушка, склонившаяся над очагом, да Джем.

— Джем! — радостно прошептала Ондайн, уверенная, что старый слуга не выдаст ее. Как хорошо, что он оказался в этот момент здесь.

Джем оторвался от доски, на которой резал хлеб, и посмотрел на нее. Его лицо озарилось улыбкой.

— Миледи! — вскрикнул он и бросил боязливый взгляд на девушку около огня, но она не обращала на них никакого внимания. Джем засуетился и подошел к Ондайн, которая все еще стояла в дверном проеме.

— Миледи! — повторил он, понизив голос до тихого шепота. — У меня для вас послание от кузнеца. Он заберет вас отсюда сегодня. Вы должны прийти к нему в домик до полудня. Поняла, дочка?

Она кивнула. Слава Богу! Уорик цел. Его предупредили. Теперь все устроится, как только она доберется до него.

— Я не спал всю ночь, — пробормотал Джем. — Ломал голову, как поскорее до вас добраться! Ах, миледи…

— Герцогиня! Вот вы где!

Берта! О Боже! Как некстати сейчас эта коварная низкая шпионка!

— Да вы совсем одеты! И ваше прекрасное манто на вас, миледи! Похоже, вы далеко собрались!

Ондайн гордо выпрямилась.

— Да, на улицу, Берта. Мне просто дурно от жары в доме! Мне нужно немного свежего воздуха!

Она хотела пройти через кухню и вздрогнула от неожиданности: Берта остановила ее, схватив за рукав. Ондайн брезгливо поморщилась, как будто к ее одежде прилипла грязь. Но Берта была не из тех, на кого действует презрение. Служанка улыбнулась:

— Только не сейчас, герцогиня. Ваш дядя ждет вас. Наш дорогой хозяин очень расстроился, когда проснулся и обнаружил, что вы ушли! И это после того, как он сторожил вас ночь напролет, миледи!

— Я хочу пройтись перед завтраком… — начала Ондайн, но Берта снова улыбнулась и неожиданно громко крикнула: — Берольт!

Берольт не замедлил появиться.

Ондайн поняла, что они готовы тащить ее силой, если она не пойдет сама. Она вскинула подбородок, сбросила руку Берты и тщательно отряхнула мех, как будто служанка его запачкала. Теперь лучше идти по своей воле. Она сбежит после завтрака.

Ондайн вздохнула и взглянула на Джема. Он смотрел на нее так безнадежно, что она ободряюще ему улыбнулась, затем повернулась к Берте с выражением крайнего недовольства:

— Ох, ради Бога! Я приду позже!

Берольт посмотрел на нее подозрительно, готовый в любой момент пустить в ход силу.

— Берольт! — Ондайн приподняла бровь. — Дай мне пройти! Он отодвинулся в сторону. Ондайн прошла через буфетную обратно в зал. Около камина стоял Рауль. Он удивился, увидев ее входящей со стороны кухни.

— Я хотела с утра пройтись по снегу, — сказала она холодно в ответ на его невысказанный вопрос, — но, кажется, другие знают лучше, что мне делать.

— В чем дело? — переспросил он, строго взглянув на Берту и Берольта, переминавшихся позади нее.

Ответ не потребовался, поскольку появился Вильям Дуво, с трудом двигаясь после ночи, проведенной в кресле.

— Ах, вот ты где, неблагодарная! — обратился он к Ондайн.

— Что здесь происходит? — рассердился Рауль. Вильям не спеша прошелся по комнате.

— Я узнал в городе об одном опасном преступнике, — коротко объяснил он сыну, — и счел необходимым самолично сторожить целую ночь твою невесту. И вместо благодарности за мое самопожертвование она исчезла! Берта, снимите манто с герцогини. Она сейчас в нем не нуждается.

Берта повиновалась, взяла у Ондайн манто и понесла его в комнату. Рауль хотел было возмутиться, но отец махнул на него рукой.

— Да, какой-то парень охотится за женщинами. Бедные создания! Но нам нечего беспокоиться, своих мы сумеем защитить. Меня огорчает только Ондайн. В ней нет и капли благодарности!

— Я просто хотела прогуляться! — воскликнула Ондайн и про себя подумала: «Ох, дядя, какой же ты лжец! А ты, Рауль, полный идиот!»

Больше всего она смутилась потому, что. не знала наверняка, почему дядя так странно себя ведет.

— Я возьму тебя на прогулку сразу после завтрака — успокоил ее Рауль.

«Только не это!» — подумала она, но проблема решилась сама собой. Вильям неожиданно заявил:

— Боюсь, сын, у тебя не будет свободного времени для прогулки с невестой. Сегодня ты поедешь во Фрамингам.

— Фрамингам?! — воскликнул Рауль. — Да туда же ехать два дня, с остановкой ночью! Почему я должен ехать в Фрамингам?

— Чтобы встретиться с испанскими купцами, которые привезли с Востока прекрасный шелк…

— Шелк! Чепуха! Зачем это еще…

— Для свадебного платья твоей невесты, сын, и для тебя тоже! Разве тебя не волнует…

— Ах, новое платье! — Ондайн радостно захлопала в ладоши, думая, что Рауль уедет на целых два дня и она без помех сбежит к домику кузнеца.

Берта вернулась в комнату и встала позади Берольта. Рауль, не обращая на них внимания, с неудовольствием возразил:

— Отец, но купцы могут сами приехать к нам…

Вильям покачал головой, кивнув в сторону слуг: В их присутствии разногласия между господами не обсуждались.

— Берольт! Посмотри, все ли готово к завтраку!

Берольт испарился. Берта, тяжело ступая, отправилась вслед за ним. Вильям улыбнулся, отодвигая от стола кресло для Ондайн.

— Садитесь, моя дорогая, — сказал он, улыбаясь с каким-то тайным удовольствием. Ондайн трепетала при мысли о том, что зреет в его голове. — Ондайн?..

Она подошла и села. Рауль занял свое место, все еще дуясь на отца. Вильям тоже сел, положив на стол руки.

— Рауль, я узнал об этом человеке из Фрамингама вчера вечером. Если бы ты был герцогом, тебя бы обожали и хотели видеть все купцы! Но пока он не видит смысла путешествовать так далеко на север, и ты должен сам поехать к нему. У него превосходные ткани. Тебе нужно заключить с ним сделку.

— Но я же не портной…

— Рауль! Ты выберешь все сам!

Берольт вернулся в комнату, за ним следовали Джем и Берта. Они быстро накрыли стол, подали еду. Рауля не заботило, что они слышат его жалобы.

— Целых два дня! И как же я буду улаживать дела с этим торговцем?

Вильям с невозмутимым видом добавил сахар в чай.

— Возьми с собой кого-нибудь из слуг! Мне все равно, как ты с этим справишься, сын, но эта свадьба будет целым событием для округи, и ты должен быть уверен, что ты и твоя невеста одеты подобающим образом.

— Это женское дело! — презрительно бросил Рауль, но тут же его глаза заблестели. — Хорошо, тогда пусть со мной поедет Ондайн.

Ондайн едва удержалась от восклицания. Джем, убирающий посуду со стола, не сумел скрыть своих чувств и уронил серебряный поднос. В ту же секунду он получил удар в плечо и выговор от Вильяма:

— Пошел на кухню, старый олух! — Затем Вильям гневно бросил Раулю: — Нет! Она останется здесь.

— Отец…

— Ты доверяешь ей, а я нет. Когда она станет твоей женой, ты будешь за ней следить и ею распоряжаться, если сможешь! А пока она на моем попечении, и я ей не доверяю. Она останется здесь.

. — Не расстраивайся, Рауль, — поспешила успокоить его Ондайн, почувствовав большое облегчение.

Он проворчал что-то и вцепился зубами в кусок мяса. Трапеза продолжалась в полной тишине. Ондайн ела, не разбирая, что лежит у нее на тарелке; она горела, как в лихорадке, от желания поскорее выйти из дома.

Наконец Вильям проворчал с нетерпением, обращаясь к сыну:

— Ты закончил? Иди собирай вещи! Тебе нужно торопиться, иначе купец уедет из города, не дождавшись, когда ты дотащишь до него свою ленивую задницу!

Рауль выругался, бросил вилку на стол, но подчинился команде отца. Ондайн опустила голову, подумав, что при первом удобном случае Вильям и Рауль предадут друг друга.

Рауль обошел вокруг ее кресла, положил руки ей на плечи и, нагнувшись, прошептал:

— Всего через пару дней, моя любовь, я привезу для тебя прекрасную материю. Твое свадебное платье будет самое красивое на свете!

— Спасибо! — пробормотала она и даже не отвернулась, когда он попытался поцеловать ее в щеку. Больше уже ей не придется сносить его прикосновений!

Рауль вышел из комнаты. Она услышала, как он взбежал вверх по лестнице.

Ондайн подождала с минуту, потом зевнула и отодвинула стул.

— Я засыпаю прямо на ходу! Но теперь, надеюсь, я могу пойти на прогулку, чтобы освежиться.

Вильям грубо схватил ее за руку и посмотрел на нее с откровенной злобой.

— Нет, моя дорогая племянница! Ты никуда не пойдешь!

Мороз побежал у нее по коже. Она почувствовала себя добычей в лапах разъяренного медведя, но все же сумела побороть свой страх.

— В самом деле, дядя, — она раздраженно отодвинулась от него, пытаясь освободить руку, — я хочу погулять…

— Ты хочешь сбежать со своим любовником, моя дорогая. Но у меня есть другие планы для вас обоих. Иди в свою комнату.

— Нет! — закричала она, испугавшись его решимости и отчаянно вырываясь. Он посмотрел куда-то поверх ее головы, и Ондайн тут же поняла, куда был устремлен его взгляд.

Сзади к ней подошел Берольт, обхватил ее огромными, привыкшими к черной работе руками и встряхнул. Больше она не могла сопротивляться и безвольно обвисла в его каменных объятиях.

Ей показалось, что ее несут куда-то вниз. Она завизжала, проклиная дядю, но тяжелая рука Берольта зажала ей рот. Ондайн не могла даже вздохнуть. Он нес ее куда-то. Она глядела в его бессмысленные глаза и чувствовала, что он лишил ее возможности не только кричать, но и дышать.

— Смотри не порань ее! — приказал Вильям. — Я обещал доставить ее в целости и сохранности!

Берольт кивнул, но Ондайн от этого не стало легче. Рука по-прежнему плотно прижималась к ее лицу, хотя она отчаянно извивалась и выворачивалась, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Но Берольт был неумолим. Силы начали оставлять ее, в глазах потемнело, и в сознании, едва пробивавшемся сквозь пелену тумана, мелькнуло, что она умирает…

Она не умерла, а только потеряла сознание. Руки, которые минуту назад яростно колотили по груди Берольта, теперь безжизненно опустились вниз. Казалось, Берольт нес пустую скорлупку.

Джем, выгнанный из зала, притаился в буфетной. Мертвенно-бледный, он стоял незамеченным за дверью и заламывал руки, когда Берольт схватил Ондайн. Что же ему теперь делать? Он не знал, что предпринять. Броситься ей на помощь или оставаться в своем укрытии, чтобы проследить, что насильники будут делать дальше? Конечно, он готов был ринуться в бой, но его мышцы совсем ослабели, а кости сделались такими хрупкими!

Он раздумывал, однако, не долго, затем осмотрелся. Берольт пошел вверх по лестнице. Берта слушала наставления Вильяма: Ондайн нужно запереть в ее комнате до вечера, Вильям сам хочет проследить за приготовлением пищи, которую ей отнесут.

На кухне осталась лишь одна кухарка, милая девочка, но придурковатая от рождения. Джем пробормотал ей что-то о том, что собирается подыскать в курятнике курицу, чтобы приготовить ее к обеду, и, выскользнув через черный ход, побежал по снегу к кузнице.

Ему не хватило времени одеться, а зимнее солнце ничуть не грело. Старик скользил по обледенелой дорожке. Вдруг острая боль пронзила его сердце. «Нет, надо идти! — сказал он себе. — Вперед!»

Он дошел до кузницы, но кузнеца там не оказалось. Джем постоял, перевел дыхание и направился к домику, где жил кузнец. Он с трудом передвигал ноги, слушая, как пульсирует в голове кровь.

Домик кузнеца был первый с краю небольшой деревушки, где обитали все работники. Джем из последних сил навалился на дверь, дрожа от холода и страха. На его счастье, кузнец оказался дома. Уорик подхватил старика под руку, подвел к огню и кое-как усадил. Сам опустился перед ним на корточки, совсем так же, как прошлой ночью.

— Что случилось, старик? — спросил Уорик встревоженно. Джем не мог вымолвить ни слова и только тяжело дышал. Потом он сказал:

— Она попыталась выйти сегодня утром, но они схватили ее. Вильям выслал Рауля из дворца и запер Ондайн в ее комнате. Я слышал, как она кричала, когда ее тащили наверх.

Уорик разразился проклятиями, вскочил и тяжело зашагал по комнате за спиной Джема.

— Мы слишком долго медлили. Вильям узнал, кто я такой на самом деле! Работорговля назначена на вечер, но у него ничего не получится!

Он продолжал ходить по комнате из конца в конец. Джем смотрел в огонь. Жизнь, казалось, покидала его, но он выполнил свой долг.

Уорик вдруг остановился и, подойдя к старику, взял его руки в свои.

— Джем, тебе пора возвращаться. Веди себя так, как будто непричастен к этому. Не бойся, я сейчас пойду за ней.

Джем посмотрел недоверчиво:

— Но как?

— Через балкон. Ей придется спускаться вниз этим путем. Джем, ты самый любимый и преданный слуга. Потерпи немного, и ты тоже окажешься на свободе.

Джем опустил взгляд и еле слышным голосом пробормотал:

— Что вы, сэр, я не могу об этом и мечтать. Уорик чуть насмешливо улыбнулся и сказал:

— У меня сейчас нет времени на длинные истории, Джем, но ты должен знать, что Ондайн моя жена перед Богом и я люблю ее больше жизни. Я ничего не знал об этом дворце, населенном змеями, пока она не приехала сюда. У меня есть замок далеко на севере. Человек, пославший мне записку прошлой ночью, мой самый дорогой слуга, теперь скачет в Лондон, чтобы позвать ко мне на помощь моих друзей. Если они приедут, когда нас с герцогиней здесь уже не будет, ты просто скажешь им, что граф Северной Ламбрии просил тебя служить у него в замке.

Джем посмотрел в глаза Уорика, горевшие силой и убеждением, и кивнул. Он испытывал почти благоговейный страх перед этим человеком и был уверен, что если кто-то может спасти его герцогиню, то только он, вне зависимости от того, насколько правдива рассказанная им история.

— Иди, — мягко сказал Уорик. — Ты должен вернуться обратно в дом.

Джем снова молча кивнул. Его силы были на исходе.

— Вскоре я последую за тобой, — сказал Уорик, открывая дверь. Джем остановился и сказал напоследок:

— Осторожнее, милорд! Будьте осторожнее…

— Хорошо. Буду. Иди, Джем.

Ондайн очнулась в своей постели. Несколько секунд она вдыхала воздух, радуясь тому, как он свободно наполняет ее легкие, потом спрыгнула с кровати и бросилась через гостиную к двери, хотя наперед знала, что она наглухо заперта.

Нет! — кричало все у нее внутри. Она принялась рыдать и бить изо всех сил в дверь. Остатки здравого смысла спасли ее, не дав поддаться панике.

Ондайн в бессилии опустилась на пол. Нет, ей никогда не сломать запоров на дверях из крепкого дуба. Отсюда не убежишь. Даже если каким-то чудом дверь откроется, повинуясь одному ее желанию, наверняка снаружи сидит Берта и самодовольно сторожит свою пленницу.

Но надо добраться до Уорика! Он ждет ее, должен ждать…

Воспоминание о муже придало ей сил и уверенности и натолкнуло на новую мысль.

Балкон. Ведь он приходил к ней через балкон, значит, и она может воспользоваться тем же путем.

Она остановилась у двери и прислушалась к звукам, доносившимся снизу. Рауль вернулся и снова спорил с отцом. Она не могла расслышать всех слов, но знала, что спорят о ней и о предстоящей поездке Рауля. Он считал поручение отца унизительным и отказывался таскать товары, как рабочая лошадь. Отец еще раз посоветовал ему взять с собой кого-нибудь из слуг.

Ондайн не стала их больше слушать, а решила сбежать прямо сейчас, пока Вильям с Раулем заняты спором.

Она вспомнила о холодной погоде и подбежала к гардеробу, обрадовавшись, что Берта повесила на место теплое манто, которое теперь очень пригодится. Ондайн набросила его на плечи, выбежала на балкон, стараясь не смотреть вниз, но не удержалась.

Земля показалась ей так далеко, а сучья старого дуба, за которые она собиралась ухватиться, такими тонкими и непрочными.

Но у нее не было выбора! Ондайн закинула ногу через перила и снова посмотрела вниз. Какой белый снег внизу! Под ней лежало как будто одеяло из облаков, которые защитят и смягчат удар, если она упадет.

Но нельзя сейчас думать о том, что она может сорваться с балкона и сломать ногу или причинить вред своему ребенку. Она внушала себе, что снег — это поле из мягких облаков, но что она ни за что не упадет на него.

Ондайн глубоко вздохнула и схватилась за ближайший к ней сук, думая о том, что он выдерживал ее мужа, гораздо более тяжелого, чем она. Она почувствовала головокружение и закрыла на секунду глаза. Справившись со слабостью, она перелезла через перила и ступила на сук.

Добравшись до ствола дерева, Ондайн стала осторожно спускаться вниз. Наконец она добралась до самого нижнего сука, но земля по-прежнему казалась очень далекой! Она прижалась к стволу. Слезы застилали ее глаза. Изо рта валил пар от частого дыхания. Она зажмурила глаза и разжала руки.

Снег набился ей в рот и в нос. Минуту она лежала под деревом, тяжело дыша и не шевелясь. Потом, убедившись, что все в порядке, поднялась на ноги, отряхнулась, запахнула манто и побежала к видневшимся вдали домикам.

Она бежала, и на душе у нее было легко и свободно. Дело сделано! Само худшее позади! Они хотели посадите ее в темницу, но она убежала. Все, что ей осталось сделать, — это добраться до Уорика и поскорее уехать прочь отсюда.

Внутри нее звучала песня. Сладостную песню победы распевало ее сердце, пока она бежала вперед, торопясь поскорее увидеть лицо Уорика, почувствовать его прикосновение, услышать его голос!

Тяжело дыша, она добралась до домика, вбежала внутрь, шепча его имя, и замерла озадаченно у входа.

Уорика не было. В печи горел огонь. В теплой комнате ощущалось его недавнее присутствие, но его самого не было. Она нетерпеливо вздохнула и подумала, что он, наверное, занят подготовкой к побегу. Она присела на жесткий матрас и провела по нему рукой, грустно улыбаясь. Придется решать, что делать дальше с дядей и Раулем, но для этого требовалось время. С ними пока можно подождать. Теперь же она испытывала бесконечную благодарность и уверенность, что муж любит ее и что она любит его всем сердцем. Скоро у них будет настоящая счастливая семья! Неплохая судьба для «висельной» невесты и кузнеца-самозванца! Если бы он был здесь! Если бы наконец ушел этот страх, гнездившийся в ее груди, страх, который не оставит ее до тех пор, пока дворец Дуво не окажется далеко позади…

В доме кто-то яростно спорил. Уорик, пробравшийся тихо к парадному входу, различал если не сами слова, то сквозившую в них ненависть.

«Вот и прекрасно», — подумал он и отошел от двери, где его можно было легко заметить.

Он обогнул угол дома и подошел к стороне, где стоял дуб, подаривший ему счастье любви прошлой ночью. Привычным движением он зацепился за ствол и полез вверх по дереву к балкону. Наконец под ногами он нащупал твердую поверхность, ступил на балкон и тихо шагнул через открытые двери в комнату Ондайн. Ее там не было.

С опаской он обыскал все кругом, проверил дверь и обнаружил, что она заперта снаружи. Сначала он до смерти испугался. Она могла уйти только тем же путем, каким пришел он сам. Оставалось надеяться, что она цела и невредима, спустившись по дереву без посторонней помощи.

Уорик тихонько вышел снова на балкон, посмотрел на снег и улыбнулся с горечью и любовью. Конечно, повсюду виднелись следы ее маленьких ножек, четко отпечатавшиеся на снежной белизне. Он хорошо знал свою жену, свою любовь. Ее нельзя запереть в темницу. Она боролась, пока в ней теплилась жизнь, и он любил ее за это.

Но даже теперь он сердился на нее за ее удаль!

С тихим вздохом он спустился по дереву и прыгнул на снег.

Когда он снова оказался у парадного входа, споры прекратились, но Уорика мало заботило происходящее внутри дома. Теперь он должен побыстрее встретиться с Ондайн, покрепче обнять ее и увезти прочь.

Уорик не знал, чем кончился страстный спор в доме. Для Джема он чуть не закончился сердечным приступом. Рауль хныкал и жаловался на унизительное поручение отца. Вильям напомнил еще раз, что Раулю не нужно тащить все самому, а просто взять с собой человека.

Рауль отправился на кухню за провизией и бутылкой вина в дорогу. Он стоял, дожидаясь, пока Джем уложит все в корзину, и бормотал:

— Кузнец! Пожалуй, я возьму с собой нашего нового кузнеца. У этого парня спина и плечи, как у Атласа. Он выдержит все!

Рауль взял у Джема корзину. Его глаза горели от ярости.

— Эй ты, пошевеливайся! Я вижу, ты совсем отупел! Благодари Бога, старый осел, что мы еще держим тебя в кухне!

Рауль ушел. Джем стоял как вкопанный, остолбенев от ужаса. Он дождался, пока Рауль отойдет подальше от кухни, и вздохнул. Опять нужно выходить на улицу, идти по снегу. Он решил сначала закутаться в теплый платок, который прислала недавно невестка. Как он скоро пожалеет об этих потерянных минутах!

Дверь распахнулась. Ондайн со счастливым криком выскочила на крыльцо и бросилась в объятия мужа. Уорик, ошеломленный такой встречей, обнял ее. Она была прелестна в манто из серебристой лисицы, и он забыл свой гнев, держа ее в объятиях. Однако вскоре он подумал, что здесь их легко увидеть и стоять снаружи опасно. Уорик поймал ее за руку и потащил в дом.

Ондайн не замечала его напряжения. Она была счастлива видеть и обнимать его, отчаянно желала говорить с ним.

— Уорик, моя любовь, бежим скорее! Сейчас же) Я чуть не умерла от страха за тебя сегодня ночью! Вильям сторожил меня целую ночь! Ему что-то стало известно. Я не знаю, что именно. Уорик…

Его лицо стало суровым. Он отстранил ее от себя. На скулах у него заиграли желваки. Глаза засверкали. Она почувствовала, как напряглись и сделались твердыми его руки.

— Уорик? — позвала она и отступила назад, хорошо зная это его угрожающее выражение. — Уорик, ты слышишь меня? Мы должны бежать…

— Да, моя любимая! — Он подбросил поленьев в огонь, любуясь ее красотой. Распущенные по спине волосы Ондайн горели ярче солнца. — Мы в самом деле уезжаем. Я послал конюшего за лошадью, которую нанял. Я не решился приехать сюда на Драконе. Он слишком породист для кузнеца.

Уорик улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было угрозы.

— Да, моя любовь, — сказал он, — я просто мечтаю поскорее забрать тебя отсюда и отвезти домой, чтобы как следует отшлепать тебя!

«Нет, наверное, он имеет в виду что-то другое!» — подумала Ондайн, глядя на него с изумлением. Скорее, его угроза — обычная мужская буффонада. Но за что же он на нее сердится? Самое плохое теперь позади…

— Уорик…

Он стоял и посмеивался:

— Бедная моя девочка, ты ведь не знаешь и половины этой истории! Ума не приложу, с чего лучше начать. Сегодня вечером, Ондайн, тебе хотели подсыпать в еду порошок и, сонную, продать моему старому врагу, лорду Хардгрейву!

— Хардгрейву?! — воскликнула она, удивленная, что и он замешан в это дело. — Не понимаю. Откуда тебе известно…

— От Джека. Он околачивался некоторое время в одном увеселительном заведении с дурной репутацией под названием «Белое крыло». Слышала?

Ондайн кивнула уклончиво.

— Как Хардгрейв пронюхал о нашем присутствии во дворце, я не знаю. Но он это сделал.

— Хардгрейв… и Анна?

— Да, — сказал Уорик и поворошил в очаге поленья. Затем он снова приблизился к ней. — Хорошенькая здесь у нас подобралась компания, а? Кажется, именно Анна нас разыскала. Она хотела расправиться только с тобой, надеясь, что я сначала буду в бешенстве, но со временем в поисках утешения попаду снова в ее похотливые объятия. Хардгрейв в любом случае намеревался меня убить. Они хотели усыпить тебя порошком и тихонько увезти отсюда сегодня вечером. Я должен был убиваться от горя. Анна состряпала первую часть дела, но Хардгрейв, заплатив твоему дяде, договорился о второй. Хардгрейв, если красотка Джека не ошиблась…

— Какая еще красотка?

— Прелестная служанка из трактира по имени Молли. Если Молли расслышала правильно, Хардгрейв договорился приехать сюда пораньше — сегодня в полдень, — чтобы насладиться моим отчаянием и убить меня. Анна ничего бы не узнала, пока меня, как и тебя, не признали без вести пропавшим.

Ондайн, как будто не веря своим ушам, качала головой, слушая невероятные подробности этой истории. Уорик мрачно улыбнулся и продолжал:

— Чтобы окончательно удивить тебя, могу добавить, моя любимая, что твой кузен ничего не знал о заговоре. Он настолько был очарован тобой, что твой дядя решил обделать все, пока Рауля не будет!

— Ах! — вскрикнула Ондайн, не в силах поверить во все это и боясь, что негодование Уорика распространится и на нее!

Но Уорик подошел к ней с улыбкой и посмотрел на нее с упреком.

— Моя любовь, мне известно все. Даже то, что твой дядя сначала хотел убить тебя, потому что… потому что ты беременна!

Последние слова он выкрикнул в гневе, который все это время клокотал в его груди.

Но она уже искупила свою вину, и он не мог отвергнуть ее мольбы. Ондайн положила руку к нему на грудь, надеясь, что он не будет долго сердиться.

— Уорик, я…

— Нет, не надо делать этого прелестного и невинного выражения лица! Я не какой-нибудь похотливый дурак, потерявший разум от вашей соблазнительной улыбки, мадам. Клянусь, вам придется попробовать тяжесть моей руки! Вы бросились в эти опасные игры, сбежали из дома, зная, что носите моего наследника!

— Нет, Уорик, я не знала!

— Да! — закричал он, сверкнув глазами и приблизив к ней лицо. — И вы еще смеете настаивать на своей невиновности, честно глядя мне в лицо! Мне, лорду и вашему хозяину!

— Хм! — хмыкнула Ондайн, постепенно накаляясь и не выдерживая его ярости. — Лорду, возможно. Но только не хозяину! У меня нет хозяина, пока я сама его не выберу!

— Выбираю я! — возразил Уорик, но она заметила в его глазах искорки смеха.

Ондайн подняла руки и обвила его шею.

— Уорик! Клянусь, я ничего не знала, когда уходила из Четхэма! Тем более что ты ясно дал мне понять, что хочешь от меня избавиться!

— Никогда… И ты это знала!

— Не знала! Ты ведь ничего не говорил мне о своей любви… Он прервал ее нежным поцелуем, прижав ладони к ее щекам и грустно улыбаясь:

— Признаюсь моей любимой в любви сейчас и обещаю, как только мы отсюда уедем, предаться ей душой и телом! Но все-таки сначала я тебя хорошенько отшлепаю, как того заслуживает такая гулящая жена, как ты…

— Уорик! — засмеялась Ондайн, вставая на цыпочки и прижимаясь к нему в сладостной истоме. — Я люблю тебя, люблю…

Они были настолько поглощены друг другом, что не слышали крадущихся шагов и не заметили, как дверь распахнулась и на пороге появилась фигура Рауля.

— Шлюха! — раздался дикий, полный ненависти крик. Ондайн не успела даже глазом моргнуть, Уорик — пошевелить и пальцем.

В следующий момент прогремел выстрел.

Ондайн истерически вскрикнула. Пуля просвистела у нее над самым ухом и задела Уорика. Его висок обагрился кровью.

В ужасе Ондайн смотрела в его золотые глаза. Смотрела, как они погасли и закрылись. Его руки скользнули вниз с ее плеч, и лорд Четхэм рухнул на пол.

Не замечая Рауля, она завыла и упала рядом с мужем, моля Бога, чтобы рана оказалась несмертельной.

— Уорик! Боже мой, Уорик!

Она оторвала кусок ткани от своей нижней юбки, пытаясь остановить кровь, его кровь, кровь ее жизни.

— Шлюха! — опять раздался голос Рауля.

Только сейчас Ондайн заметила его. Он грубо схватил ее за руку и оттащил, рыдающую и сопротивляющуюся, от Уорика. Ондайн как будто обезумела и вцепилась зубами в его руку.

Рауль выругался и выпустил ее, но только затем, чтобы в следующий момент с силой ударить ее в лицо. Она покачнулась и, потеряв сознание, рухнула на убогий тюфяк. Последнее, что она запомнила, было склонившееся над ней лицо Рауля, перекошенное дьявольской улыбкой и отвратительной похотливой страстью.

— С ним покончено, мадам. Ваш грязный любовник мертв. Вы отказывали мне и бежали к нему! Но с этим покончено, моя благородная шлюха! Он уже получил заслуженную награду. Теперь вы получите свою. Со временем.

Глава 32

Ондайн ничего не чувствовала, кроме саднящей боли от удара. Это ощущение было последним, что ее связывало с миром отчаяния и горя.

Теперь Рауль может, делать с ней все, что захочет. Для нее это не имело никакого значения. Она умерла, жизнь ничего для нее не значила. Ей стало холодно, снег, казалось, навеки сковал ее. Холод и немота, и в мыслях только одно — Уорик мертв. Сражаться больше не за что.

— Эй ты, девка, невеста дьявола, посмотри на меня!

Он снова ударил ее по лицу, пытаясь привлечь к себе ее внимание. Она перевела на Рауля замутненный, отсутствующий взгляд, но, казалось, не узнала его, пребывая в каком-то запредельном мире, — настолько велико было пережитое ею потрясение.

— Ну погоди же, ты меня сейчас признаешь! — выругался он вне себя от ярости и сорвал с нее манто. Ондайн осталась безучастной к его действиям.

Но когда Рауль попытался в бешенстве разорвать ее платье, она очнулась. Ей показалось неслыханным кощунством, что он дотронется до того, чем так нежно владел Уорик. Прикоснется к ней руками, дважды запятнанными кровью. Крик вырвался из ее груди, и она оттолкнула Рауля. Гнев придал ей сил. В этот момент она не думала о поражении, не допускала и мысли о том, что он сильнее ее и в конце концов победит.

Как раненая львица, она напала на него, готовая сражаться до смерти. Но после недолгой борьбы Рауль перехватил кисти ее рук. Ондайн все еще вырывалась, но скорее от безумия, чем от храбрости.

Он навалился на нее всем телом, и с отчаянием она поняла, что побеждена. Неожиданно дверь в домике распахнулась.

— Рауль!

На пороге стоял Вильям Дуво. Рауль не пошевелился. Тогда отец схватил его за плечо и оттащил от Ондайн. Ошеломленный, Рауль смотрел снизу вверх на отца.

— Она мерзкая шлюха! — сказал он, объясняя происходящее и пытаясь скрыть смущение оттого, что его так внезапно застали. — Мерзкая шлюха! Она спала с грязным кузнецом все это время, а от меня воротила нос!

— Я знаю…

— Знаешь?!

— Мы должны от нее избавиться!

— Избавиться? Нет, она будет принадлежать мне, как всем тем, кому принадлежала до меня!

Вильям переменил тон и сказал примирительно:

— Хорошо, сын, она будет твоей, но не здесь же. Кроме того, на ней не должно быть телесных повреждений.

— Повреждений? Да я разорву ее пополам!

Оглушенная и притихшая, Ондайн заметила Джема — дорогой Джем! — который неуверенно мялся возле порога. «Неужели это он привел Вильяма Дуво? — подумала она. — Привел сюда? Ах Джем! По правде сказать, это уже не важно». Для нее все потеряно в этой жизни! Все, что имело хоть какое-то значение, было отнято у нее!

Вильям оттолкнул Рауля в сторону и дотронулся до щеки Ондайн, осматривая ее, как будто лошадь, на которую поставил. Он увидел синяки.

— Рауль, слушай! Ты уже и так допустил оплошность, убив кузнеца; другой человек хотел это сделать! Мы очень дорого заплатили, чтобы эти двое исчезли из нашей жизни. У нее не должно быть никаких синяков!

— Нет! Нет! — запротестовал Рауль. — Я никому ее не отдам…

— Ради Бога, сын! Где твое достоинство? Эта проститутка никогда не станет твоей женой!

— Не женой, а наложницей! — капризно протянул Рауль.

— Тогда все нужно сделать быстро. Лорд, который заплатил за нес, очень скоро приедет. Приложи к ее щекам снег, чтобы синяк не казался таким ярким.

— Лучше я еще раз ударю ее…

— Не смей этого делать! Черт тебя побери, хотя ты мое собственное отродье! Ты разрушаешь все, что я строю! Уходи сейчас же! Иди в дом! Я сам приведу ее. Иди прямо к ней в комнаты и придумай слова, которые ты ей скажешь, чтобы разбудить в ней страсть и сделать из нее чудесную любовницу!

Рауль с недоверием посмотрел на отца. Терпение Вильяма иссякло.

— Убирайся немедленно! И не трать время, если вообще хочешь ее получить!

Ондайн как сквозь пелену густого тумана увидела, что Джем спрятался за дверь, чтобы Рауль его не заметил. Вильям Дуво склонился над ней и приложил холодное лезвие своего ножа к ее щеке. Ее глаза наполнились слезами, и она тихо засмеялась:

— Чем быстрее ты воткнешь в меня этот нож, дядя, тем больше будет моя благодарность!

Он улыбнулся, проведя ножом от ее горла к груди и еще ниже — к животу.

— Ты что-то путаешь, моя дорогая племянница! Ведь в животе у тебя последняя надежда на продолжение жизни человека, которого ты звала любовником и лордом. И ты так легко готова умереть? Возможно, ты и умрешь, но неужели ты вместе с собой предашь смерти нерожденного ребенка?

Она презирала себя, поскольку его изуверская насмешка дала ей понять, что она жестом или взглядом выдала свой страх. Да, это была правда. Уорик лежал мертвый, но его ребенок жил внутри нее. Если она любила его — да, любила, хотя и наделала глупостей, которые стоили ему жизни! — разве не обязана теперь во что бы то ни стало сохранить жизнь его маленькой крошки?

Отчаяние снова захлестнуло ее. Теперь она всего лишь пленница. Ее отдадут Хардгрейву, у которого нет ни капли милости — он не пожалеет ни ее, ни ребенка.

Казалось, Вильям прочел ее мысли, потому что вдруг сказал:

— Надежда умирает последней, моя дорогая.

Нет, ей не на что надеяться. В этой жизни ничего хорошего уже не случится…

— Вставай. Вставай немедленно и вместе со мной потихоньку двигайся к дому. Если ты сейчас же не встанешь, Ондайн, я убью тебя прямо здесь. Но не простым и быстрым способом. Сначала я разрежу тебе живот и вытащу ребенка, а потом и твои кишки. Я постараюсь действовать очень медленно, чтобы показать тебе твоего отпрыска, прежде чем ты испустишь последний вздох.

Она смотрела на дядю и знала, что он не преувеличивает. Он способен на такое преступление.

Вильям снова заговорил:

— Неужели ты позволишь убить свою плоть и кровь, его плоть и кровь? Тогда ведь ты будешь повинна в смерти ребенка!

Она заставила себя встать, но чуть не упала, так что Вильяму пришлось ее поддержать. Заметив, что Ондайн дрожит всем телом, он набросил ей на плечи серебристое манто и вывел из коттеджа. Она даже не взглянула назад. Вид мертвого Уорика, лежащего на полу, заставил бы ее вновь молить о смерти.

Джем все еще топтался снаружи, прячась от Вильяма. Ондайн улыбнулась ему на прощание полной отчаяния улыбкой, ведь бедный Джем старается изо всех сил.

Они пошли назад к дому. Ондайн почти не замечала морозного воздуха, освежавшего лицо, поскрипывания снега под туфлями, Вильяма, который крепко держал ее за руку.

Вдруг дядя вполголоса выругался, и Ондайн увидела, что на дворе перед домом стоит карста и из нее выпрыгивает человек.

Приехал Хардгрейв.

Переваливающейся походкой он пошел по снегу к ним навстречу. Вильям не переставал цедить сквозь зубы проклятия. Хардгрейв же разразился проклятиями в полный голос, нарушив тишину закутанного снегом пространства.

Ондайн тупо смотрела на них обоих, не изменившись в лице, даже когда Хардгрейв схватил ее за подбородок, изучая синяки.

— Черт бы вас побрал, Дуво! Что здесь происходит? Я говорил, чтобы вы не прикасались к ней и пальцем.

— Это всего лишь маленький синячок…

— Где Четхэм?

— Боюсь, уже мертв. Я…

— Черт бы вас побрал, Дуво! — злобно повторил Хардгрейв. — Я же говорил, что я…

— Возникла небольшая трудность, и нам пришлось его убить.

— Вы забыли об условиях нашего договора. Вильям издал нетерпеливый звук.

— Какая разница? Он мертв, а девчонка — ваша. Синяк совсем небольшой. Приложить к нему немного холодного снега — и все быстро пройдет, даже следов не останется.

Хардгрейв заглянул внимательно в глаза Ондайн.

— Что с ней такое? Она выглядит безумной.

— Шок, наверное. Но она обязательно придет в себя. Нужно только помочь ей выйти из этого состояния.

Хардрейв снова выругался.

— Если Четхэм мертв, какой мне смысл похищать его жену? Дуво, желаю вам сгнить на морской веревке! Вы просто набитый дурак. Теперь я буду звать вас именно так. Можете оставить себе труп и забавляться с вашей герцогиней по своему усмотрению.

— Но я уже получил ваше золото, — напомнил ему холодно Дуво. — Мне все равно, убить ее или отдать в ваше распоряжение. Так вы возьмете ее или нет?

Лил Хардгрейв задумался, переминаясь с ноги на ногу. Его бесцветные глаза внимательно осмотрели Ондайн.

— Где Четхэм? Я хочу увидеть его тело.

— Там, в небольшом поселке для слуг. Первый домик. Он убит выстрелом в голову и лежит около двери. Идите посмотрите на него сами.

Хардгрейв уничтожающе взглянул на Дуво, сжал свои огромные ручищи в кулаки и помахал ими перед носом Вильяма.

— Я взгляну на Четхэма и вернусь за ней. Смотрите, как ВЫ разукрасили ее лицо. Оденьте ее в чистое платье, и если вы снова посмеете не выполнить мои приказания, я покончу с вашей мерзкой семьей разом!

Вильям вздрогнул, но ничего не ответил. Хардгрейв прошествовал мимо. Ондайн почувствовала, как Вильям сжал ее руку.

— Пойдемте, миледи. Кажется, у вас есть возможность бросить прощальный взгляд на дворец Дуво! Ах да! И сказать последнее прости вашему несостоявшемуся мужу.

Оставшись один, Джем торопливо вошел в домик, ругая себя за то, что, замешкавшись, потерял драгоценное время. Приди он всего на секунду раньше, он предупредил бы любовников, что Рауль рядом. И тогда лорд Четхэм, возможно, избежал бы пули и остался в живых.

Удерживая слезы, Джем наклонился над телом, чтобы убедиться, закрыты ли глаза умершего, если нет, то оказать ему хотя бы эту последнюю услугу. Старик перевернул тело и ужаснулся, когда увидел сочившуюся из головы кровь, а услышав слабый стон, слетевший с помертвелых губ, и вовсе затрясся, как заяц.

— Вы живы! — выдохнул он и оживился.

Джем проворно подбежал к кувшину с водой и намочил в нем лоскут, который нашел тут же. Затем он вернулся к раненому, опустился перед ним на колени и осторожно стал смывать кровь. Ее было много, но, по правде сказать, рана оказалась совсем пустячной»; только кожа поцарапана, а кость осталась нетронутой.

— Очнитесь, сэр, очнитесь! — горячо приговаривал Джем, обмывая лицо Уорика чистой холодной водой. — О Боже, молю тебя, верни ему сознание! Сэр, несчастье!

Снова послышался стон, но губы Уорика теперь уже приобрели естественный розовый цвет, и вскоре он открыл затуманенные глаза и посмотрел на Джема с отчаянным усилием понять происходящее.

— Джем!

Он двинулся, пытаясь сесть, но тут же опять застонал, схватившись руками за голову.

— Я думал, вы мертвы! — закричал Джем. — Они тоже так думают!

— Наверное, даже смерть показалась бы прекрасной в сравнении с болью, которая раздирает мой висок! — пробормотал Уорик и оперся на плечо Джема. Неожиданно, забыв про боль, он встрепенулся: — Где она? Где Ондайн?

— Ее увели, сэр, в полуобмороке. Она думает, что вы убиты! Она умоляла, чтобы ее тоже убили, но ей жестоко напомнили о… о вашем ребенке.

Уорик поднялся на ноги, опираясь на тщедушного старика. Сознание его прояснилось, туман вокруг него рассеялся. Он решительно прошел по комнате к своей кушетке, поискал что-то под ней и наконец извлек длинный смертоносный меч. Посмотрев на Джема еще раз, Уорик спросил хрипло: .

— Они увели ее… в дом?

Джем пожевал губами и кивнул; кровь потекла сильной струей по виску Четхэма.

— Сэр! Я верю в вас.

Джем подошел к двери и, скрипнув ею, выглянул наружу. Затем он глубоко вздохнул.

— Милорд! Кто-то идет сюда уверенной походкой и прекрасно одетый.

— Хардгрейв! — выругался Уорик, прищурив глаза. — Иди в дом, Джем, посмотри, что там происходит. Пройди мимо этого господина, не обращая на него никакого внимания, как будто идешь по своим делам.

Джем судорожно сглотнул, сомневаясь, что лорд Четхэм достаточно хорошо себя чувствует, чтобы сражаться с широкоплечим господином, который столь решительно прокладывал себе дорогу через снежное поле.

— Иди, Джем!

Он увидел, что Уорик Четхэм снова лег на пол в прежней позе.

— Идет!

Джем выбежал из домика. Какой толк, что Четхэм спасся от смерти, если сейчас она настигнет его снова? Но наверное, толк был в том, чтобы побыстрее двигаться, поскольку, возможно, он в какой-то степени сможет оказать помощь своей хозяйке.

Проходя быстро мимо сурового господина, Джем почувствовал, что его пробрал могильный холод. Этот человек с безжизненными голубыми глазами казался самим ангелом смерти.

Хардгрейв ввалился в домик, все еще разгневанный после разговора с Дуво, но вдруг затих, испытав необычайное удовлетворение, когда увидел вместо Уорика Четхэма, великого и могучего графа Северной Ламбрии, безжизненное тело, груду безвольной плоти на полу.

Он засмеялся и прошелся по комнате, думая, что наконец-то его мечта сбылась, хотя и сожалел, что претворил ее в жизнь не собственными руками. Затем он подошел ближе и хотел встать на колени, чтобы посмотреть, где пуля прошила эту величественную голову, но только он присел на корточки и наклонился, как «труп» зашевелился! Пронзительные золотистые глаза уставились на него, полные огненной ненависти.

— Четхэм! — вскрикнул Хардгрейв и вскочил на ноги. Мысль о том, что враг еще может принять смерть из его рук, будоражила его. Он приготовился к сражению.

— Да, Хардгрейв! Я жив, мой друг!

Уорик, живо поднявшись с пола и перенося центр тяжести то на одну, то на другую ногу, обошел противника. Меч, который лежал в ножнах рядом с его распростертым телом, теперь опасно поблескивал в его руке.

Хардгрейв издал громкий военный клич и тоже вытащил оружие. Сталь заскрежетала о сталь. Хардгрейв стиснул зубы и перевернулся, отражая мощнейший удар своим мечом.

Но с этого момента он вдруг понял, что приговорен. Уорик пошел в атаку, нанося удар за ударом. Хардгрейв отходил назад, все ближе и ближе к стене. Он видел лицо Уорика, непроницаемое, холодное и непреклонное, и ему казалось, что он воюет с каким-то демоном. Уорик ударил еще раз и выбил меч из рук виконта. Хардгрейв всем телом обрушился на пол. Уорик приставил конец меча к его шее.

— Проси пощады!

— Убей! Просить пощады я не буду!

— Проси!

— Нет! Никогда!

Губы Уорика побелели и вытянулись в тонкую линию. Не спуская ненавидящих глаз с Хардгрейва, он поднял выбитый меч и бросил его противнику.

— Тогда дерись.

Хардгрейв улыбнулся, решив, что Четхэм спятил. Он схватил меч, вскочил на ноги и сделал поспешный выпад против Уорика, надеясь, что тот плохо приготовился и не сможет парировать прямой удар.

Но Уорик был готов. Он просто отошел немного в сторону и выставил вперед свой меч.

Хардгрейв напоролся на него.

Виконт смотрел на Уорика, пока его глаза не заволокло смертельным туманом.

На его губах застыла горькая усмешка: он проиграл решающий бой и потерял присутствие духа. Хардгрейв схватился за рукоять меча, торчавшую из его груди, издал нечленораздельный звук и умер.

Уорик смотрел на него и никак не мог вспомнить то давно забытое событие, из-за которого они стали заклятыми врагами.

Но времени на долгое раздумье не было. Его жена находилась в чрезвычайной опасности. Уорик хладнокровно вынул свой меч из тела Хардгрейва и бросился вон из домика.

Они уже почти дошли до дома, когда Вильям Дуво вдруг остановился, подумав, что Хардгрейв — полный идиот, даже больший, чем его сын. Он посмотрел на Ондайн и нахмурился, недовольный синяком, который появился от удара Рауля.

Вильям отпустил ее, решив, что сейчас она немногим лучше безмозглой куклы, и наклонился, чтобы захватить немного снега и приложить к ее лицу.

Сначала Ондайн не двигалась. Она тупо смотрела на его седую голову и слушала, как он продолжает ругать Хардгрейва. Затем ее неожиданно осенило, что Вильям хочет отдать ее сначала в руки Рауля, а потом — Хардгрейва. Этот человек, не только предавший ее отца, но и погубивший ее мужа, будет и дальше процветать, нажившись на продаже ее тела. Она не думала о спасении своей жизни. Какая у нее могла быть надежда?

Она знала только одно: дьявольская алчность Вильяма Дуво должна быть наказана. Покинувшие было ее силы вернулись к ней. Ондайн изо всех сил пнула Вильяма ногой и посмотрела, как он зарылся лицом в снег.

Не теряя времени, она повернулась и побежала обратно через снег мимо конюшен, кузницы, амбаров и домиков, через покрытое чистым снегом поле по направлению к лесу.

Ее сердце бешено колотилось. Она больше не чувствовала холода, напротив, ее лицо горело от жара. Когда перед ней показался густой лес, она осмелилась передохнуть и перевести дыхание, обернувшись на главный дом.

Оттуда донесся крик. Она увидела, что Рауль поддерживал едва державшегося на ногах отца, а тот указывал на лес. Несмотря на расстояние, Рауль увидел Ондайн и бросился бежать прямо в ее сторону.

Задыхаясь, хватая воздух ртом, готовая разрыдаться, Ондайн двигалась вперед, спотыкаясь о корни старых дубов, с трудом продираясь сквозь кустарник. Она не знала, куда идти, и тешила себя только надеждой, что лес, однажды спасший ее, сделает это еще раз. Деревья отбрасывали на снег неяркие серые тени. Ондайн бежала вперед. Замерзшие ветки, как прочная паутина, преграждали ей путь.

Кто-то продирался сквозь кустарник позади нее. У Ондайн перехватило дыхание, а сердце застучало вдвое быстрее.

— Ондайн!

Рауль. Это Рауль звал ее…

Когда-то давно он так же звал ее. Тогда она тоже от него убегала. Бежала все дальше и дальше. Он схватил ее, но она вырвалась из его рук, нырнув в протекавший рядом ручей.

Тогда она спаслась от него, потому что Рауль не умел плавать и появился какой-то славный рыцарь в старомодных доспехах, который вышел к ним на шум из леса.

Здесь тоже была река, которая проходила через их владения и бежала дальше на восток, пока не впадала в Темзу. Если бы она могла добраться до нее…

Но сейчас зима, и очень просто замерзнуть в ледяной воде.

Все равно ей придется рискнуть ради ребенка. У них только один выход.

Уорик вышел из домика. С его меча капала кровь Хардгрейва. Граф напоминал карающего ангела, когда настиг Вильяма Дуво, который все еще отряхивал снег с одежды и ворчал, проклиная Ондайн, своего сына и Лила Хардгрейва.

Услышав скрип шагов по снегу, Вильям поднял голову, ожидая увидеть Хардгрейва. Он беспокоился только о том, как объяснить последние события: бегство Ондайн и преследование Рауля, такого же похотливого и мстительного, как и сам Хардгрейв.

Но к нему быстро приближался вовсе не Хардгрейв. Казалось, это был злой дух, чудовище. Закутанный в черный плащ, высокий и темный, с запекшейся кровью на всклокоченных волосах и яростно размахивающий мечом, Уорик Четхэм сокращал дистанцию между ними.

Вильям слишком растерялся, чтобы хладнокровно рассуждать. Повинуясь инстинкту, он отступил, но поздно. С какой-то безнадежностью он подумал, что, наверное, близок его конец.

Но он не умер. На него обрушился удар невероятной силы, и он оказался лежащим на снегу. На нем сверху сидел разъяренный незнакомец и держал окровавленный меч около его глотки.

— Где она?

Лезвие больно кольнуло Вильяма в шею. Он вздрогнул и потерял дар речи, с отвращением осознавая собственную трусость. Он боялся боли и готов был сказать или сделать все, что прикажет этот человек, лишь бы он убрал от него свой меч.

Но пока Вильям молчал, ощущая меч около сонной артерии, и только судорожно сглатывал. Он как зачарованный не отрываясь смотрел в горевшие дьявольским огнем глаза пришельца и лишь махнул рукой по направлению к лесу. Незнакомец отвел меч в сторону.

— В лес! — выдохнул Вильям. — Она убежала в лес. Рауль… Вильям не договорил — огромное черное чудовище было уже далеко. Словно какой-то волшебный скороход, оно летело вниз по дорожке, по которой удалились и все остальные.

Вильям поднес руки к горлу и коснулся покрасневшей кожи, потом поднялся и медленно поплелся по следам Четхэма.

Зачем, зачем он идет за ними? Ему нужно бежать отсюда прочь, прежде чем придется опять встретиться с этим чудовищем лицом к лицу. Но он продолжал идти. В лесу был Рауль, и Вильям пока не осознавал, что влечет его туда. Быстро двигаться он не мог, с трудом переставляя одеревенелые ноги.

До него донесся какой-то звук, но он не обратил на него внимания, шагая вперед и глядя перед собой ничего не видящим взором. Он приобрел эти земли. Разработал дьявольский хитроумный план! Это дело его рук. И теперь все рушилось из-за какой-то щуплой золотоволосой девчонки. Он обманул знать и самого короля и оказался бессилен перед пигалицей, которая едва доставала ему до плеча.

— Стой, человек!

Вильям последовал приказу, вздрогнув не столько от звука голоса, сколько от руки, легшей на его плечо.

Он повернулся и слегка улыбнулся — на этот раз наверняка перед ним стояло настоящее привидение. Сначала это был восставший из мертвых кузнец, а теперь какое-то странное и бесцветное подобие того же кузнеца, но только гораздо тоньше и не такого высокого роста, но все-таки довольно плотного сложения, с глазами, горевшими, как изумруды, вместо кошачьих золотых.

Вильям потряс головой. За привидением маячила еще одна фигура, с очень мощными плечами.

— Что здесь происходит? — спросил зеленоглазый монстр, ощутимо встряхнув Дуво. Вильям посмотрел на новоприбывших и, обернувшись, увидел на дворе еще одну карсту. Ах, какой шумный день выдался сегодня во дворце Дуво! Редко больше одной карсты приезжало зараз! Около кареты стояли двое мужчин и женщина, все элегантно одетые, и с напряжением смотрели в его сторону.

Вильям медленно поднял руку и вяло махнул. Зеленоглазый незнакомец потряс его еще раз.

— Что случилось? Где лорд Хардгрсйв? Где Ондайн? Где Уорик Четхэм?

Вильям улыбнулся и указал пальцем.

— Кузнец и герцогиня в лесу. Давайте все пойдем туда!

— А Хардгрейв?

— Должно быть, он мертв, — льстиво сказал Вильям и покачал головой. — Я знал. Знал, что нужно было убить ее сразу, когда она приехала. Ах, молодость! Рауль воспылал к ней любовью! — Он засмеялся. — Наверное, он так и умрет!

Юстин и Клинтон обменялись встревоженными взглядами и, не обращая больше внимания на Дуво, побежали в застывший зимний лес.

Перед ней струилась река, бурлящая и сверкающая под солнцем, лучи которого проникали сквозь толщу холодной воды и играли на ее поверхности всеми цветами радуги.

Ондайн замешкалась на покрытом снегом берегу, прикинув, что ей нужно только пересечь речку, чтобы очутиться в безопасности на другой стороне. Это казалось возможным. Вода здесь неглубока. Наверное, меньше человеческого роста, но Рауль, не зная этого, не решится броситься в реку.

— Вот вы и попались, мадам! Теперь ты за все заплатишь!

Ее грубо схватили за плечи. Ондайн не слышала, как Рауль подкрался к ней, так как снег, припорошивший землю, приглушал звук шагов. Рауль развернул ее к себе лицом так резко, что се голова запрокинулась.

— Черт бы тебя побрал!

Он с ненавистью тряс се за плечи. Она вдруг рассмеялась. Он ударил ее. Она осела в снег, ее голова поникла, смех затих.

— Проклятая ведьма! Ведь только я могу спасти тебя! Боже, неужели ты так дешево ценишь свою жизнь, что даже ради ее спасения не вернешься ко мне?

Она посмотрела на него снизу вверх и произнесла:

— Ты безумен, Рауль! Никогда, ни за какие деньги я не вернусь к тебе! Ты убил моего отца… — От рыданий у нее перехватило в горле. — Ты коварно убил моего отца. Ты убил Уорика, выстрелив ему в спину! До скончания века я буду тебя ненавидеть! Мысль о смерти кажется мне милее, чем прикосновение твоих омерзительных рук, покрытых кровью!

Он побагровел от злобы и затрясся. Вены вздулись у него на лбу и, казалось, готовы были лопнуть. Он замахнулся, и Ондайн поняла, что он сейчас ударит ее и будет бить, пока не забьет до смерти.

Стараясь уклониться от ударов, она покатилась по склону берега прямо к воде. Поднявшись и посмотрев вверх, Ондайн увидела, как преследовавший ее Рауль с мрачной гримасой осторожно спускается вниз по склону.

— Нет! — крикнула она и с отчаянной смелостью бросилась в реку. Вода была ледяной; намокший тяжелый плащ тянул ее вниз.

Руки и ноги свело от холода, и они не слушались се. Ондайн не могла двигаться. Холод сковал ее и как будто обольстительно звал ее расстаться с этим миром…

Она вынырнула на поверхность, стараясь глубже дышать. Сильное течение сносило ее вниз, но у нее не было выбора. Она отдалась на волю потока и только молилась, чтобы река выбросила ее на противоположный берег.

«Стой!» — послышался ей какой-то далекий крик, похожий на рев разъяренного чудовища, но в этом крике ей почудилось что-то до боли знакомое. Ах, это смерть! Ее тень приблизилась к Ондайн, и зовущий голос был голосом Уорика. Этот звук показался ей настолько сладостным и благословенным, что она перестала чувствовать холод, ледяными пальцами схвативший ее за сердце. Уорик пришел встретить ее на другом берегу!

Течение безжалостно крутило и несло Ондайн. У нее совсем не осталось сил для сопротивления. Нет, течение не вынесет ее на берег, и она утонет; Ондайн снова вынырнула на поверхность, чтобы еще раз услышать сладостный зовущий голос!

— Ондайн! — пронзил воздух крик боли. — Молю тебя, держись! Я помогу тебе!

Она улыбнулась. Разве могла она бороться со смертью, когда Уорик ждал ее на том берегу?

Вдруг она почувствовала, что чьи-то руки, большие и сильные, подхватили ее, удерживая в холодном потоке, и повлекли против течения.

Это был Уорик. Она улыбнулась. Его щеки все еще не бриты, лицо измазано копотью, на лбу запекшаяся кровь в том месте, где его задела пуля.

— Любимый, — прошептала она и закрыла глаза, но тут же открыла их снова, поняв, что не умерла. Ее била нещадная дрожь и пронизывал до костей ледяной ветер. Никто не поддерживал ее. Она лежала на берегу, и рядом с ней происходила какая-то возня. С усилием она приподнялась на локте и осмотрелась.

— Защищайся, черт тебя побери! — послышался голос Уорика. Насквозь мокрый, он стоял спиной к Ондайн, уперев руки в бока, и смотрел вниз на какое-то хныкающее существо, которое пыталось спрятаться обратно за дерево, откуда его, по всей видимости, только что достали.

— Дуво! Я не убиваю безоружных людей! — вновь крикнул Уорик. — Возьми шпагу и защищайся!

— Пощади меня! — скулил Рауль. — Возьми ее. Я пальцем до нее не дотрагивался! Возьми… Она твоя!

— Проклятие! Будь мужчиной!

Перед ней все поплыло. Тихий, погребенный под снегом лес вдруг ожил. Послышались шаги и громкие голоса.

Ондайн тряхнула головой, пытаясь прийти в себя. От холода у нее не попадал зуб на зуб. Неожиданно она почувствовала, что ее окутало тепло. Все еще стуча зубами, она обернулась.

Человек, накрывший Ондайн плащом, стоял над ней и, поддерживая сильными, уверенными руками, пытался поднять ее на ноги. Это был родной человек, которого она уже не надеялась снова увидеть.

— Юстин! — воскликнула она с нежностью и дотронулась до его щеки.

Он озабоченно и мрачно посмотрел на нее, прижимая к себе, — драма еще не закончилась.

— Встань с коленей, подлый трус! — приказал Раулю властный голос, не принадлежавший Уорику.

— Он убьет меня! — захныкал Рауль.

Уорик не двигался. Вдруг Рауль с каким-то жалобным всхлипом ткнулся лицом в снег. Ондайн увидела, что из его спины торчит рукоять ножа, из-под которого хлещет кровь.

Это казалось невероятным.

Уорик, не веря своим глазам, сделал шаг назад.

Вильям подошел к поверженному сыну, встал рядом с ним на колени и вытащил свой клинок из его спины. Затем он перевернул тело, странно улыбнулся и закрыл Раулю глаза.

Он взглянул на Уорика и объяснил:

— Все равно он бы не выдержал пыток. Он бы мучился, сидя в Тауэре и ожидая смерти от руки палача. Увы, у нас больше не осталось ни чести, ни достоинства. Такой конец лучше, быстрее и милосерднее.

Наступила тишина, которую нарушало лишь завывание зимнего ветра.

Уорик отыскал глазами жену.

Ондайн, не улыбаясь, смотрела на него. Выражение удивления, что они оба живы, казалось, застыло на ее лице. Она просто помахала ему рукой.

— Уорик! — раздался издали чей-то предупреждающий возглас. Клинтон! Да, теперь они все были здесь, ее мужчины-Четхэмы. О таком она не могла и мечтать.

Предупреждение подоспело вовремя. Уорик обернулся, готовый отразить опасность, поскольку Вильям Дуво поднялся и бросился на него, как бешеная собака. Уорик едва успел поднять меч.

Как и Хардгрейв, Вильям Дуво сам напоролся на смертельный клинок, пронзивший его насквозь. Уорик наклонился, позволяя Дуво упасть на землю.

Этот человек все еще дико улыбался. Он двигал губами, пытаясь что-то сказать Четхэму. Наконец он простонал:

— Спасибо. Я тоже не хотел умирать под топором палача… из-за девчонки… Ондайн…

Его губы больше не шевелились. Уорик посмотрел на умершего, бросил рядом с ним свой меч и повернулся к Ондайн.

Она, тихо ожидавшая его в стороне, протянула к нему руки. Ее сапфировые глаза блестели. Юстин подвел ее к Уорику. В глазах Ондайн все еще стоял ужас.

— Ты жив! — наконец выдохнула она. — Мы живы. Потрясение оказалось слишком велико. Она закрыла глаза и, потеряв сознание, упала к нему на грудь.

Глава 33

Когда Ондайн снова открыла глаза, то увидела колыхавшееся перед ней море лиц, и среди них самое дорогое и любимое…

Она совсем очнулась ото сна и поняла, что лежит в своей комнате в постели. Ей больше не холодно. Горит камин, и в нем весело потрескивают поленья. Мокрая одежда исчезла. На ней надета муслиновая ночная рубашка, такая миленькая, с пуговичками до ворота. Она укрыта одеялами, а сверху парчовым покрывалом.

Справа от нее сидит король, хитро улыбаясь, держит ее за руку. Другая ее рука тоже в чьих-то теплых ладонях. Она повернулась и увидела мужа, тщательно выбритого, чистого, прекрасного. Вдруг она нахмурилась, заметив свежую ссадину на виске, которая сразу напомнила ей, как близко он находился от смерти. Ведь тогда, решив, что он мертв, она пришла в такое отчаяние, что готова была совершить безумный шаг… и потерять навсегда Уорика, свое счастье и свою жизнь.

— Ах, герцогиня! — обрадовался король. — Вы снова с нами!

Ондайн оторвалась от взволнованных янтарных глаз мужа, перевела взгляд на короля и улыбнулась. Да, это правда… Они все теперь вместе. Дорогой Юстин, Клинтон, милая женщина, которую она встречала при дворе в окружении королевы, и… какой-то незнакомец, высокий и стройный, с печалью на лице.

— Ваше величество! — смущенно обратилась она к королю. Он рассмеялся:

— Что, моя дорогая?

— Я так вам благодарна! Но как вы здесь оказались?

Он пожал плечами, его усы повторяли удивительный изгиб его губ.

— Видите ли, я решил вернуться и убедиться, что все благополучно, но захватил на всякий случай кое-кого из стражников! К сожалению, я прибыл, когда основное представление уже закончилось, но как раз вовремя, чтобы поздравить вас с началом новой жизни!

Ондайн опять перевела взгляд на Уорика и сжала его руку. Затем она, не обращая внимания на присутствующих, погладила его по щеке, как будто все еще не в силах поверить, что он живой и что для них начинается совсем новая жизнь.

Он улыбнулся и, тоже не замечая окружающих, поймал ее руку и поднес к губам.

Юстин кашлянул и присел на постель у нее в ногах.

— Дорогая сестра, я знаю, как ты обожаешь это чудовище, моего брата, но разве тебе совсем не интересно, как мы все здесь оказались?

Она улыбнулась Юстину в ответ:

— Дорогой мой брат, я, кажется, это уже знаю! Наверняка Джек сказал тебе, что мы попали в беду, и ты немедленно бросился сюда к нам на выручку! Юстин и Клинтон, не сомневайтесь в, моей благодарности! Я благодарю вас за заботу от всего сердца! Юстин снова кашлянул, но на этот раз от смущения.

— Боюсь, именно из-за нас ты оказалась в такой опасности! Видишь ли, нас с Клинтоном послали разузнать что-нибудь про тебя и твоих родственников. Очень некстати мы встретились с леди Анной. К несчастью, она подслушала нашу беседу и решила воспользоваться всей этой историей с выгодой для себя и заодно вовлекла Хардгрейва.

При этих словах Ондайн задрожала и посмотрела на Уорика.

— А где Хардгрейв? — пробормотала она.

— Мертв, — отрывисто бросил Юстин.

— Рауль и Вильям также мертвы, — тихо прошептала она, глядя на Уорика. — Как странно, что Вильям убил своего сына и потом набросился на тебя! Он ведь наверняка знал, что не победит!

— Да, знал, — мрачно согласился Уорик.

— Моя дорогая, — сказал король. — Эта пьеса сыграна.

— Да, — вздохнула она. — Все хорошо, и я так вам благодарна. Хотя теперь, боюсь, я уже никогда не докажу невиновность моего отца.

— Нет, она уже доказана! — воскликнул Юстин.

— Мы с Юстином были озабочены не только вашим спасением из рук Дуво, — сказал Клинтон, как будто оправдываясь. — но и, видит Бог, хорошо поработали для вашего отца! Впрочем, больше всего за это нужно благодарить Сару и Джона Робинса, этого молодого джентльмена, которого мы привели сюда в качестве свидетеля.

Ондайн смущенно потупилась. Уорик кивнул ей. Его глаза излучали любовь. Клинтон продолжал рассказывать конец этой истории:

— В Лондоне мы потихоньку расспрашивали людей, надеясь найти кого-нибудь, кто мог помочь нам, и встретили Сару. Она что-то слышала об этом деле и знала Джона, который в нем участвовал. Джон — один из стражников, служивших в тот день королю.

Грустный незнакомец выступил вперед:

— Моя леди, приношу вам самые искренние сожаления! Тогда я струсил! Мне показалось, я сошел с ума. По правде сказать, я и сам до конца не понимал, что же случилось. Вскоре мне пригрозили убить моих сестер и мать, если я кому-нибудь расскажу о том, что произошло в тот день. Ведь я видел, как Рауль вытащил меч, убил вашего отца и убежал!

— Благослови тебя Господь, Джон Робине! И тебя, Сара! О Боже! — вздохнула она, чуть не плача от счастья и бормоча: — Мне кажется, я в раю!

— Нет, нет! — уверил ее Юстин. — Скорее, ты испытываешь сейчас то, что чувствуют утомившиеся от страстной любви супруги!

— Юстин… — предостерег его Уорик. Но Ондайн засмеялась:

— Ох, Юстин, это правда! Я чувствую себя именно так! Король тоже остался доволен шуткой, затем встал и задумчиво хмыкнул.

— Но мы забыли еще об одном злодее, участвовавшем в этой необыкновенной шараде, — напомнил он. — Точнее, злодейке.

— Анна! — с раздражением вспомнил Уорик.

— Ты говорил, она должна приехать? — спросил король.

— Не позже сегодняшнего вечера, Карл, — ответил Уорик. — После восьми. Джек там, не спускает глаз с этой… мадам.

— Значит, она все еще сидит в этой таверне, «Белое крыло», кажется?

Уорик пробормотал:

— Думаю, мы все заслужили сомнительное удовольствие встретить Анну.

Юстин расхохотался глубоким гортанным смехом:

— Все без исключения, брат?

— Так точно.

Уорик и Юстин поднялись одновременно.

— Сара! — обратился Уорик к миловидной даме. — Ты побудешь здесь с моей женой?

Ондайн нетерпеливо возразила:

— Нет! Это несправедливо! — Мы с Сарой тоже заслужили пойти с вами!

— Любимая, ты останешься в постели! — твердо сказал Уорик. — Ты пострадала от жестокого обращения, замерзла в ледяной воде…

— А в тебя стреляли! И кроме того, ты тоже пострадал в холодном потоке!

— Она очень живая женщина! — сказал король Уорику, словно не замечая присутствия Ондайн. — Жизнь кипит в ней. Ясно, что с ней вам придется нелегко.

— И увы, она слишком остра на язык! — усмехнулся Юстин. Ондайн бросила в него подушкой. Юстин легко поймал ее и смиренно потупил глаза, встретив ее уничтожающий взгляд.

— Со своей женой я справлюсь, — уверенно сказал Уорик, — если вы все на минуту покинете эту комнату…

— Уорик… — устало застонала Ондайн.

Карл вышел. За ним последовали остальные. Ондайн осталась наедине с мужем, глядя на него с любопытством, смешанным с негодованием и любовью.

Он присел рядом с ней, взял ее за обе руки и склонил голову, хотя от нее не ускользнула странная легкая улыбка у него на губах.

— Ондайн, — сказал он ласково и посмотрел на нее.

— Уорик!

— Ондайн… — Он не сводил с нее глаз и нежно улыбался. — Скажи, ты веришь, что я люблю тебя всем сердцем, больше жизни?

— Да! — прошептала она.

— Тогда ты останешься здесь…

— Ты мне приказываешь?

— Нет, я прошу тебя.

— Но ведь ты же ранен гораздо серьезнее, чем я!

— Ондайн! — Он прижал ее к груди и погладил по голове. — Я хочу, любимая, чтобы ты осталась здесь, в тепле и безопасности, ради нашего ребенка!

— Ох! — прошептала она. — Хорошо… Он поцеловал ее и тихо вышел.

Джек заметил Юстина и Клинтона, как только они вошли в «Белое крыло», но ни малейшим движением не выдал своего с ними знакомства.

Анна сидела за столом, потягивая вино. Она казалась крайне взволнованной. Хардгрейв, по какому-то недоразумению, ушел из таверны на несколько часов раньше назначенного срока, и теперь он опаздывал к ней на встречу, которая не терпела отлагательств.

— Ах, леди Анна!

Улыбаясь, Юстин с видом величайшего удовольствия коснулся поцелуем ее изящных пальчиков, затем сел от нее справа, положив ногу на скамью. Не успела она и оглянуться, как место слева от нее занял также весело улыбающийся Клинтон.

— Что же вы здесь делаете? — спросил Юстин.

— Я, кажется, уже говорила вам однажды, что нахожу это место прелестным! — огрызнулась Анна, раздумывая, что произойдет, если сейчас войдет Хардгрейв.

Как неудачно все складывается! Почему этот виконт такой непунктуальный! Она задумалась с возрастающим беспокойством. А что, если эти двое пришли сюда на встречу с Уориком?

Да, действительно, он вошел сразу за ними, но не в одежде кузнеца. На нем были шелковая рубашка, бархатные панталоны, шляпа с пером и черный как ночь плащ.

— Анна! — приветствовал он ее дружелюбно и, как и его братья, сел к ней за стол, напротив нее, и безмятежно улыбнулся, как будто они случайно встретились на воскресной мессе в церкви.

— Уорик… — пробормотала она и попыталась улыбнуться, желая показать, что и ей приятна встреча, но ее усилия не увенчались успехом. Со всевозрастающим беспокойством она осознала, что попалась в ловушку: Юстин — с одной стороны, Клинтон — с другой и Уорик Четхэм, агрессивное, ошеломляющее чудовище, — перед ней.

Он кивнул на два стакана, стоявших перед ней:

— Я вижу, ты заказала вино для двоих! Могу я воспользоваться им или ты кого-то ожидаешь?

Она почувствовала некоторое облегчение и небрежно махнула рукой, как бы приглашая его присоединиться.

— Хотя нет, вряд ли я буду это пить. Местный эль прополаскивает глотку гораздо лучше! Молли! — Он поднял руку. Молли весело подбежала к ним и вскоре принесла для Четхэмов эль, пенившийся в высоких кружках. — Молли, дорогая, — сказал Уорик, — я думаю, это место грубовато для твоего нежного возраста. Не хочешь ли ты работать в другом месте? Вскоре я вернусь к себе на север, и, может быть, тебе полюбится наш климат.

— Конечно, сэр, я только об этом и мечтала!

Она подмигнула Джеку. Анна быстро повернулась, проследив за направлением ее взгляда.

Джек приветственно приподнял шляпу и насмешливо ей поклонился.

Анна хотела встать, но Уорик и Клинтон схватили ее за руки, каждый со своей стороны, и удержали за столом.

Она тряхнула черными как смоль волосами.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Анна, тебе придется признать свое поражение! — сказал Уорик.

— Поражение?!

— Лорд Лил Хардгрейв мертв, Анна, — сказал Юстин.

Она вдохнула воздух, глядя на них широко раскрытыми от ужаса глазами, но быстро пришла в себя.

— Ты убил его! Виконта! Пэра! Уорик Четхэм, ты думаешь, что тебе все позволено! Но ты ошибаешься! Когда об этом услышит король…

Высокий мужчина вдруг вышел на середину таверны и подошел к их столу, приподняв поля шляпы.

Карл Стюарт элегантно поклонился Анне и, как всегда, одарил ее очаровательной улыбкой:

— Леди Анна, продолжайте. Когда король услышит об этом… От неожиданности она потеряла дар речи и молча смотрела на короля. Карл опустился на скамью рядом с Уориком и небрежно обвел взглядом помещение.

— Не слишком роскошное заведение, не так ли, мои дорогие? Голос наконец вернулся к Анне.

— Карл! Ваше величество! Я неповинна в заговоре или измене, клянусь в этом! Это просто шутка, розыгрыш, веселое развлечение — ничего больше! Хардгрейв мертв! Но я ничего об этом не знаю…

— Анна, Анна! — Король успокоительно похлопал ее по руке и заговорил более мягким голосом: — Анна, я не подозреваю тебя в измене. Мне неприятна даже мысль, что твоя прекрасная головка может оказаться на плахе под топором палача. Розыгрыш, небольшая шутка, развлечение! А что, если я пожелаю решить твою судьбу так же, как ты собиралась решить судьбу леди Четхэм?

Она смертельно побледнела и проговорила дрогнувшим голосом:

— Сэр! Вы не сможете… вы не сделаете… Он засмеялся:

— Продать тебя марокканским работорговцам? Ты это имеешь в виду? Неплохая идея, принимая во внимание тот факт, что я постоянно нуждаюсь в денежных средствах! Увы, нет, леди! Я приготовил для вас нечто другое. Я предлагаю вам выбор: темница в Тауэре или свадьба. На острове, затерянном в Карибском море, живет один правитель, который когда-то хорошо и преданно служил мне. Он чахнет без жены. Правда, он толстый, как боров, и плешивый, как канюк… но и непреклонный. Думаю, вы хорошо подойдете друг другу!

— Я не… — сердито начала Анна.

— Тебе придется! — с угрозой предупредил Карл и сделал знак. Игроки, сидевшие за соседним столом, поднялись и сбросили плащи, представ в полном облачении личной королевской охраны.

Двое из них подошли к королю.

— Анна, тебя ждут.

Клинтон с улыбкой встал и помог Анне выйти. Она посмотрела на стражников, потом на короля. Лицо Карла выражало непреклонность. Все приближенные знали, что это значит.

— Карл! — закричала Анна в отчаянии. Она попыталась еще раз его разжалобить.

— Тебя ждут! — повторил он тихо.

Только теперь Анна по-настоящему почувствовала горечь поражения и, едва сдерживая ярость, подошла к стражникам.

— Не трогайте меня! — прошипела она, когда те окружили се у выхода из таверны.

Дверь за ними закрылась. Четхэмы переглянулись друг с другом и разразились веселым смехом.

Ондайн и Сара пили чай, сидя на ступеньках кровати, когда с самодовольной улыбкой вошел Уорик.

Ондайн бросилась ему навстречу, опрокинув фарфоровую чашку, которая, несомненно, разбилась бы, если б не Сара, вовремя подхватившая ее.

— Уорик!

Он обнял ее, поднял на руки и закружился с ней по комнате:

— Все кончено! Все негодяи наказаны! Задохнувшись от смеха, Ондайн спросила:

— И как же?

Он поцеловал ее в нос.

— Анне уготована наиболее подходящая для нее судьба. Карл выдал се замуж за толстого правителя самого отдаленного острова на Карибах. Она больше не помешает нам, моя любовь.

Ондайн положила голову на его грудь.

— Я рада. Это то, чего она действительно заслуживает. Сара встала со своего места и улыбнулась. Счастье, которое исходило от этой прекрасной пары, казалось настолько заразительным.

— Я оставлю вас, — пробормотала она.

Уорик оторвался от жены и, внимательно поглядев на Сару, усмехнулся:

— Клинтон ждет вас внизу. Кажется, у него есть для вас хорошая новость.

— Что такое? — Сара настороженно сдвинула брови.

— Он сам скажет, — ответил Уорик, и Сара нервно заторопилась прочь.

— Уорик…

Его вниманием вновь целиком завладела Ондайн, и хотя он смотрел на нее глазами влюбленного, на свете действительно не было женщины красивее ее. О, эти сапфировые глаза, мерцающие, как море, и золотистые волосы, как будто отражавшие солнечный свет или лунное сияние! Он с улыбкой спросил:

— Говорил ли я сегодня, что люблю тебя?

— О да! И я люблю тебя. Но, Уорик…

— Говорил ли, что твоя красота способна затмить солнце? Что ты самое совершенное Божье создание?

— Уорик! Как это прекрасно! Но…

Она хотела вырваться от него, но он упал вместе с ней на постель, обнимая ее, лаская ее лицо и настойчиво глядя ей в глаза.

— Уорик…

— Ты хорошо себя чувствуешь? — вдруг озабоченно спросил он, нежно погладив ее живот. — Ты здорова? Никаких последствий от этого ужасного дня?

— Прекрасно! — вздохнула она, чувствуя, как его рука пытается нащупать ребенка. Эти прикосновения возбуждали ее. — Уорик!

Она поймала его руку и прижала к своей груди, не удержавшись от вопроса:

— Что это Клинтон хочет сказать Саре? Уорик! Она так сильно в него влюблена! Это, конечно, счастье, но и горе, поскольку ее отец ужасный тиран и…

— Знаю. — Уорик поднес ее пальцы к губам и нежно поцеловал их один за другим.

— Уорик…

— Говорят, моя любовь, что любопытство погубило женщину! — пошутил он, целиком сосредоточив свое внимание на мочке ее уха, целуя, покусывая и обдавая ее влажным, горячим дыханием. Затем он посмотрел на нее страстно. В глубине его глаз вспыхнуло золотое пламя. — Но ты не обычная женщина, дорогая. Ты — русалка. Да, я даже так подумал однажды, в самый первый раз, когда увидел тебя. Я никогда не рассказывал тебе об этом? Я видел тебя в день турнира, бегущую от Рауля. Конечно, я не осознавал тогда, что мне предназначено судьбой взять тебя в жены и подарить тебе жизнь. Я думал, ты — мечта, игра воображения. И ты в самом деле такая. Но по правде сказать, моя любимая, это ты подарила мне жизнь и бессмертие, твоя любовь.

— Уорик! Я люблю тебя! Неужели ты видел меня тогда?!

— Да. Это было видение. Мечта. И мечта теперь принадлежит мне.

Ондайн обняла его за шею и прильнула к его губам в страстном поцелуе, затем оторвалась от него и посмотрела Уорику в глаза. Она знала, что будет любить его всегда, всю жизнь… и даже после нее.

Он рассмеялся, вставая с постели, чтобы скинуть один за другим ботинки.

— Ах ты, маленькая ведьма, уже забыла свой вопрос. Но так и быть, я отвечу тебе. Кое-какие земли и титулы в Англии остаются свободными. Последний муж Анны не оставил наследника, и Карл решил, что эти земли получит Юстин. Так что мой брат теперь герцог. Кроме того, у Хардгрейва тоже, как ты знаешь, остались земли. И во власти короля было распорядиться и этими землями, и титулом по своему усмотрению, поэтому Клинтон теперь виконт. Надеюсь, это удовлетворит отца Сары.

— Как прекрасно!

Она привстала на колени и изо всех сил обняла его за шею. Уорик засмеялся:

— Я здесь ни при чем! У меня нет такой власти. Нужно обнимать Карла… Нет! Считай, что я этого не говорил! Если ты посмеешь обнять короля, я приму жестокие меры!

Ондайн весело рассмеялась:

— О! Ты мое самое обожаемое чудовище! Как большинство зверей, вес больше лаешь и рычишь и почти совсем не кусаешься!

— Совсем не кусаюсь! — уточнил Уорик, поднялся и, стащив через голову рубашку, бросил ее на пол. — Не кусаюсь вообще! — повторил он, снимая с мускулистых ног панталоны. Он взглянул на нее сверху вниз. Его прекрасное обнаженное, полное силы тело поблескивало при свете огня. Она любила этого совершенного мужчину.

Ондайн улыбнулась, легла на спину и протянула к нему руки:

— Всякий знает, что звери рычат и кусаются от плохого обращения! Но я, милорд, хорошо выучила этот урок: даже сильное и опасное чудовище становится нежным и ласковым, когда его любят!

Он лег рядом с ней, его смех оборвался. Теперь его прекрасное лицо дышало страстью, янтарные глаза жадно блестели. Он обнял Ондайн и прошептал с нетерпением:

— Конечно, нежным, моя любовь, очень нежным! Ты уже приручила свое чудовище, моя ведьма, русалка, любимая. Иди напои меня, жена, ибо я умираю от жажды!

Эпилог

Май 1680 года Хэмптон-Корт

Весна в этот год выдалась холодная.

Уорик не замечал освежающего и приятного ветерка. Капли пота стекали по его лбу.

— Уорик! — коротко предупредил король, поскольку мяч летел в его угол корта, но мысли Уорика явно витали далеко от площадки.

Он взял мяч почти чудом и застонал про себя, поскольку король был слишком заинтересован в этой игре, в которой они играли против герцога Йоркского и Букингема. Странный дуэт! Уорик не мог позволить своим мыслям уноситься слишком далеко от корта, поскольку мяч летал молниеносно.

Удачный удар принес им очко. Пока герцог Йоркский готовился к подаче, Уорик окинул взглядом шезлонги и почувствовал небольшое облегчение. Ондайн сидела там вместе с несколькими фрейлинами и самой королевой. Она поймала его взгляд и лучезарно улыбнулась, показав ему знак победы.

— Четхэм!

В этот раз посланный мяч пролетел мимо, и Карл не сумел его подстраховать. Король перешел на половину Уорика и прошептал ему в самое ухо, пока на противоположной стороне готовились к подаче:

— Ради Бога, Уорик Четхэм! Я играю со своим братом! С младшим братом! Неужели ты позволишь мне ему проиграть?

— Сэр, тысяча извинений…

— Ты волнуешься, я знаю. Брось! Если ребенку предназначено появиться на свет сегодня, так и будет. Это одно из немногих дел, над которыми я не властен! Теперь играй!

Игра продолжалась, но уже не так напряженно, и Уорик обнаружил, что может позволить себе немного расслабиться. Внимательно следя за мячом, он размышлял над тем, как странно, что они с женой оказались в такой момент при дворе. Обычно наследники знатных фамилий появляются на свет в родовых поместьях, которые они со временем наследуют. Но этому ребенку предстояло унаследовать оба владения и титула — Северной Ламбрии и Рочестера, поэтому ни Уорик, ни Ондайн не могли решить, какое место будет более подходящим. Они перебирали в памяти все события их прошлого, вспоминая о счастливых днях, хотя и омраченных бедами. После того памятного дня во дворце Дуво они вдвоем с радостью последовали за королем ко двору. Уорика вскоре отослали по службе во Францию на несколько месяцев. Некоторое время он провел в Голландии по делам его величества, при дворе Вильяма и Мэри. В мае он просил короля не отправлять его в дальние путешествия, поскольку Ондайн готовилась в начале месяца стать матерью. С приближением положенного срока ее охватил страх, что сонный порошок, которым ее травили в начале беременности, и все остальное плохо подействовало на ребенка. Карл, не имея ни одного законного наследника, но будучи отцом по крайней мере дюжины прекрасных внебрачных детей, испытывал искреннюю симпатию к этой паре. Король держал Уорика при дворе и считал, что уж коль скоро оба родителя — англичане, хотя из разных частей страны, ребенок должен родиться под королевским надзором. Будущий герцог и граф, он вырастет и достойно послужит своему королю!

Итак, в мире и согласии они жили при дворе, не заботясь о своих обширных поместьях. Правда, Джек женился на Молли, но Уорик в случае каких-либо затруднений с управлением Четхэма всегда мог обратиться за помощью к Клинтону и Саре. Поженившись, они жили счастливо в прекрасном замке и рачительно управляли хозяйством в бывшем поместье Хардгрейва, которое нашли в полном запустении.

Джем следил за дворцом Дуво. Он отвечал за состояние дома, а Джон Робине, влюбленный в деревню, присматривал за арендаторами и рентой, относясь к фермерам с глубоким пониманием, отчего увеличивался не только их личный доход, но и процветал землевладелец. Уорик с Ондайн постоянно ссужали короля деньгами, хотя и находились у него на службе.

Уорик ухмылялся каждый раз, когда ему удавалось послать мяч мимо Букингема.

Вдруг он нахмурился, вспомнив о брате. Мысли о Юстине последнее время его очень тревожили. После событий, разыгравшихся во дворце Дуво, Юстин сильно переменился, сделавшись чрезвычайно серьезным и сосредоточенным, хотя и более мрачным. Он все время рассуждал о далеких странах и, приняв от короля пожалованные ему земли и титул — сдержанно и с достоинством, как и полагалось настоящему Четхэму, — сразу после принесения присяги отплыл в Новый Свет для знакомства с колониями в Виргинии. Он вернулся всего лишь несколько дней назад, чтобы присутствовать при рождении племянника или племянницы. В глубине души Юстин был убежден, что родится мальчик, поскольку род Четхэмов славился наследниками мужского пола. Молодой Четхэм рассчитывал отправиться снова за границу, как только кончится лето. Он просил Карла пожаловать ему земли на не освоенных пока территориях новой страны. Карл, подумав об интересах державы, решил удовлетворить эту просьбу.

Да, но Уорик все-таки беспокоился. Юстин казался таким непредсказуемым. Сначала он думал, что брат связан обетом и потому не женится. Но, возможно, Уорик догадывался о причинах, по которым брат не торопится жениться и предпочитает путешествовать. Юстин любил Ондайн, издалека, почтительно… и безнадежно. Он никогда не женился бы на женщине, менее красивой и стойкой духом, чем его блистательная невестка.

Уорик послал мяч на другую сторону. Игра! Она продолжалась вечность, казалось, сама жизнь — сложный бесконечный матч. Король издал звук, напоминающий победный клич, и радостно подбросил ракетку в воздух. Смущенный Уорик сдвинул брови, глядя на него.

— Черт побери, но это правда! Ты сегодня целый день витаешь где-то в облаках, Четхэм! Мы победили, дружище! Наша взяла!

Букингем перепрыгнул через сетку, чтобы пожать руку соперникам и поздравить их с победой. Герцог Йоркский последовал его примеру, но гораздо сдержаннее. То и дело раздавались взрывы смеха и шутки, друзья передавали друг другу прохладительные напитки. Уорик с отсутствующим видом кивал собеседникам и вдруг посмотрел в сторону шезлонгов.

Ондайн исчезла вместе с Сарой и королевой.

Он задрожал. Стражник сказал, что Ондайн вернулась во дворец двумя часами раньше. Он оказался прав; с самого утра он предчувствовал это по ее странному поведению! Их ребенок должен сегодня родиться.

— Я вернусь! — пробормотал Уорик. Карл отирал пот с лица рубашкой.

— Четхэм, не паникуй! Ребенку требуется время, чтобы войти в этот мир!

На этот раз король ошибся. Когда они вернулись во дворец, Ондайн, благополучно разрешившись от бремени, лежала на свежей постели, прекрасная, с распущенными волосами, которые распространяли вокруг нее солнечное сияние. Ее милая улыбка излучала любовь и радость.

Уорик постоял у дверей. Королева и женщины, ухаживавшие за Ондайн, тихо рассмеялись и разрешили ему войти. Екатерина хлопнула в ладоши — и прислуга исчезла. Она сама на минуту задержалась в дверях с радостной улыбкой, несмотря на то что у нее самой не было детей. Уорик робко подошел к постели Ондайн. Он увидел рядом с женой маленький копошащийся сверток.

— Миледи?.. — спросил он.

С улыбкой удовлетворения она развернула этот прекрасный сверток. Маленький сучил ножками и кричал, бесстыдно выставляя на обозрение признаки пола.

— Это сын! — закричал Уорик.

— И как кричит! Он совершенно здоров! — счастливо прошептала Ондайн. — Уорик, благодари Бога! Он такой упитанный и розовый!

— Просто замечательный, моя любимая, и я благодарю тебя от всего сердца! — Уорик наклонился над кричащим новорожденным наследником, чтобы поцеловать жену дрожащими губами, — он не в силах был скрыть переполнявшие его чувства.

— И в какое прекрасное время года он появился на этот свет! — с порога заметила королева.

— Это и моих рук дело! — сказал подоспевший король. — Я всегда говорил, что прогулка ранним утром весьма полезна, и настаивал, чтобы эта прекрасная леди гуляла каждый день!

— Не думаю, что нас они слышат! — пробормотала королева. Король улыбнулся на ее слова и, нежно обняв жену за плечи, повел ее из комнаты, тихонько закрыв за собой дверь.

Уорик совсем забыл о короле с королевой. Он присел на кровати, рассматривая сына и размышляя вслух:

— Любимая, посмотри на эти волосы! Солнечные, как твои!

— Но они еще могут потемнеть!

— А глаза… голубые!

— Мне кажется, все дети рождаются с голубыми глазами, — засмеялась она. — Но уж нос-то точно твой. Смотри, как он высокомерно вздернут!

— Нет! Он вздернут с величайшим достоинством! Ребенок, совершенно не интересуясь разговором родителей, замахал крошечными ручками, сморщил личико и жалобно закричал.

— Видишь! Голодный зверь… точно как отец! — сказала Ондайн улыбаясь. Она излучала радость, когда, расстегнув платье, нежно приложила ребенка к груди и замерла от удовольствия, когда он жадно к ней присосался.

— Зверь, а? — ухмыльнулся Уорик, проводя пальцем по нежной щечке младенца.

— Вот еще один Уорик Четхэм, граф Северной Ламбрии!

— И герцог Рочестерский, — добавил Уорик.

Она поймала маленькую ручку и поцеловала ее. Они оба смотрели с любовью и благоговейным страхом, как все молодые родители, на новую, рожденную ими жизнь.

Сапфировые блестящие глаза Ондайн встретились с золотыми глазами Уорика, и она улыбнулась:

— Я даже думала, будет чудесно, если появится ласковая и нежная девочка!

— Ласковая и нежная!

— Но теперь я так рада, что у меня сын — пусть он даже будет чудовищем по имени Четхэм! После того как я приручила одною, надеюсь, мне удастся справиться и с другим!

Уорик довольно рассмеялся и нагнулся над посапывающим ребенком. Он с величайшей нежностью поцеловал жену в губы и прошептал:

— Если ты захочешь еще и дочку, твое ручное чудовище сделает все, что в его силах, чтобы преподнести тебе и этот подарок! Ласковый и нежный!

Она свободной рукой обняла его за шею, счастливая от его прикосновения.

— Кажется, мы хорошо приручили друг друга, моя любовь! — ответила она. Их губы снова слились в долгом и нежном поцелуе, пока новый Четхэм не решил, что настало время заявить о себе. Он отчаянно замахал маленькими ручонками и заплакал.

Родители рассмеялись и обратили на него все свое внимание.

Примечания

1

Ондайн (англ.) — русалка.

Content

Шеннон Дрейк
Русалка

Пролог СУДЬБА И КОРАБЛИ, ПЛЫВУЩИЕ В НОЧИ

Часть первая РУСАЛКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая ГРАФИНЯ СЕВЕРНОЙ ЛАМБРИИ КОНЕЦ ИГРЫ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть третья ГЕРЦОГИНЯ РОЧЕСТЕРСКАЯ КРУГ ЗАМКНУЛСЯ

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Примечания