Шеннон Дрейк

Тристан и Женевьева (Среди роз)

Со всей любовью посвящается моей матери, Вайолетт Грэхем и, Вильяму Шерману, и приурочена к их юбилею. БИЛЛ! МЫ ТАК СЧАСТЛИВЫ, ЧТО ТЫ У НАС ЕСТЬ!

ПРОЛОГ

15 октября 1483 года

А так ли уж нужно девушке прелестное личико?

А должна ли она быть грациозной?

Эх-ма!

Она развеет печаль мужчины…

И, ох, ее прелести!.. – Предел его желаний!

Сэр Томас Тайдуэлл во всю глотку распевал балладу фривольного содержания, повернув лицо к темнеющему горизонту. Он выпил ни один кубок вина и, поэтому громко смеялся, раскачиваясь в седле.

И если бы не Джон Плизэнс, который ехал рядом и поддерживал его, сэр Томас давно упал бы на землю. Джон был почти также пьян, как и Томас. Он обнял за плечи своего приятеля и, болтаясь из стороны в сторону, они вместе запели непристойный припев:

Как же! Ей совсем не нужно прелестное личико,

И ей не нужно быть ни стройной, ни умной, ни грациозной…

Все, что ей нужно – это объятия мужчины,

Такие крепкие, чтобы его… меч вошел в ее ножны!

Когда уже сам Джон чуть качнулся вправо, Томас снова едва не свалился, если бы не был подхвачен несомненным лидером их группы, Тристаном де ла Тером, вторым сыном эрла[1] Бэдфорда Хита. Джон лукаво подмигнул Тристану, который приподнял черные брови и улыбнулся в ответ, укоризненно и, в то же время, снисходительно покачивая головой.

Троица эта возвращалась из Лондона, где Тристан был втянут в длиннющую дискуссию, посвященную вступлению на престол Ричарда III[2]. Можно ли было назвать Ричарда узурпатором? Или его восшествие на трон было вполне законным действием, оправданным тем, что прямому наследнику едва исполнилось двенадцать лет и мальчик был еще слишком слаб для того, чтобы удержать в своих руках страну, опустошенную в результате войны, названной впоследствии войной Роз[3]?

Но трудности на этом не заканчивались.

На протяжении нескольких лет Фракции Йоркской ветки королевского дома боролись за власть. Своеобразная маленькая война в большой войне.

Семья Тристана де ла Тер старалась оставаться в стороне от этого конфликта.

Тристан же, еще будучи подростком, участвовал в сражении на стороне короля Эдуарда IV[4] против сэра Варвика[5], одного из претендентов на престол. Но после смерти Эдуарда IV в 1483 году, Ричард, герцог Глостер, отобрал корону у своего племянника, сына и наследника короля.

Тристан знал, что именно с этого момента и начнется смута. Более того, это будет смута, в которую «тянут и семью де ла Тер, ибо она не сможет остаться в стороне.

– Пой, Тристан! – потребовал Джон, – ты же знаешь слова!

– Он знает слова, – согласился Томас, поправляя съехавшую набок шляпу. – Но ему не знакомы эти чувства. Ах! Эти прекрасные женщины, такие прелестные, с такими аппетитными телами! Как они ублажали нас в таверне мистера Вилькокса.

Он ткнул в сторону Тристана обвиняющим жестом руки:

– А ты, ты даже не притронулся ни к одной из них! Фи, мой сеньор! Мой лорд! Ты же был сущим дьяволом до женитьбы! Никто лучше тебя не знал, как выпить кружку старого доброго эля и отпустить пару хорошо приправленных штучек, от которых падали в обморок не только леди, но даже шлюхи!

Де ла Тер снова приподнял черные густые брови, но не вымолвил ни слова. Уголки его рта тронула еле заметная улыбка.

Все трое были юны и в самом расцвете сил, но уже тугие мускулы отягощали их тела, привычные ко многим часам верховой езды, натренированные в сражениях и рыцарских турнирах. Рожденные и вскормленные во время непрекращающихся братоубийственных войн между Ланкастером и Йорком, молодые люди были воспитаны как солдаты.

Все это накладывало на Тристана тяжелый отпечаток ответственности. Он был вторым сыном графа Юстаса Бэдфорда Хита, и земли, на которых они выросли, были доменом[6] его отца. В любое время Юстас мог выставить более тысячи кнехтов и рыцарей, его земли простирались до горизонта и дальше за горизонт, более чем мог охватить самый зоркий глаз, а шерсть, производившаяся на его фермах, славилась и по ту сторону пролива[7].

В один прекрасный день старший сын графа Бэдфорда Хита унаследует имение и титул отца, но Тристан, в отличие от многих других младших сыновей, не обратился в лоно Церкви, ибо отец пожаловал ему значительную часть собственных земель, и, хотя Юстас освободил своих крепостных, де ла Теру верой и правдой служили сотни арендаторов, йоменов[8] и мелкопоместных дворян, таких как Джон Плизэнс и Томас Тайдуэлл.

С того момента Тристан осознал всю тяжесть ответственности, возложенной на его плечи. Он мог выпивать со своими друзьями, но никогда не напивался допьяна, как они.

Он не мог оставаться вне политики, так как знал, что верность иногда бывает вынужденной, иногда добровольной, но всегда требует высокой платы.

На исходе дня, когда молодые люди возвращались домой, все вокруг казалось спокойным. Однако Тристан подозревал, что его друзьям скоро вновь предстоит сражаться.

Ричард сверг собственного племянника и захватил корону, и Лондон принял это как должное – корона должна принадлежать сильнейшему. Де ла Тер оставил при себе свое личное мнение. Он полагал, что Ричарду корона подходит больше – сильный, опытный, зрелый муж, ему по плечу удержать в руках бразды правления страной.

Внезапно, из своих темниц в Тауэре[9] пропали наследник и его младший брат. И, недобрые люди говорили, что Ричард приказал убить собственных племянников.

Тристан, как сын законного пэра королевства, потребовал показать мальчиков. Ричард всячески пытался уклониться, но Тристан упорно стоял на своем.

Вот тут-то и вмешался Букингем, который был вернейшим сторонником Ричарда, при его восшествии на престол. Букингем заявил, что каждый, кто не будет способствовать подавлению мятежа, вспыхнувшего на юге страны – считается предателем.

Тристан же, вежливо, но твердо отказался от участия в походе и добавил, что не принесет извинений за свое поведение, пока король не докажет свою непричастность к смерти детей.

Вопрос так и остался открытым в тот вечер, когда трое молодых людей покидали Лондон. Джон и Томас – достаточно пьяны, а Тристан – погруженный в невеселые раздумья. Он стремился достичь Большого замка засветло. Недавно отстроенное, вполне современное сооружение было предназначено скорее для комфортабельной жизни, чем для обороны.

Это был прекрасный дом, который становился для Тристана еще притягательней и прекрасней, при мысли о том, что там ожидала его жена Лизетта.

– Ха, – посмотри-ка на него Джон! – скорчив гримасу отвращения, вскричал Томас. – Посмотри на его лицо – на лицо человека, который не интересуется больше плотскими удовольствиями! Он же думает о ней! – Джон рассмеялся. – Ну да! Я бы тоже думал о ней, живи она в моем доме!

– Но ведь, она же его жена! – не отступался Томас. – Жена! Ба! Это всего лишь такая маленькая изящная штучка, являющаяся частью вашего имущества и достатка. Тристан! Милорд! Мой дорогой друг, Тристан! Ведь ты же знаешь, что жена создана, отнюдь не для радости! Радость дают другие, те девицы из таверны, они специально для того и существуют!

Юный лорд рассмеялся и подъехал ближе к Томасу. Он приобнял друга за плечи и грустно покачал головой.

– Эх, Томас! Томас! Сынок, мальчишка, дитя! Ты не прав. Шлюхи предназначены не для любви. Настоящую любовь нельзя купить, ни за какие деньги! Лучше, пой свою песню, Томас! Моя жена любит меня. И она всегда так счастлива, когда встречает меня! В эти минуты ее лицо прекраснее всего: оно просто сияет, а глаза глядят прямо мне в душу… И как же, Томас, я могу теперь желать другую? Аромат моей Лизетты сладок, вкус ее тела свеж, как весенний воздух, а от твоих шлюх несет, как из свиного загона.

– Брак совсем изменил его, – сказал уныло Томас, обращаясь к Джону.

Тристан расхохотался, запрокинув голову, и Джон заглянул в его глаза, такие темные, как безлунное ночное небо, глаза цвета индиго, и расхохотался вместе с ним.

Тристан и Лизетта и в самом деле были счастливой парой… Их брак был устроен отнюдь не по соображениям любви, но уже через полгода, молодые люди, так сильно привязались друг к другу, что окружающие только разводили руками, ибо на такие отношения между ними никто прежде не смел и надеяться.

Тристан был высок, как дуб и мускулист, как породистый жеребец. Лизетта была необычайно красива, с пышными темно-каштановыми волосами, мягкими движениями, музыкальным голосом и ангельским лицом.

Браки, подобные этому, случались крайне редко, их союз благословляли сами небеса. И в дополнении ко всему Лизетта носила в себе наследника Тристана.

Томас искоса посмотрел на Джона.

– Господи, да он же говорит, как поэт!

И оглянулся на человека, которому был беспредельно верен.

– О, она прекрасна, милорд! Прекрасна как ангел, красива и благословенна. И сладка, слишком сладка и хороша для тебя, о грубый солдафон! Но сэр, развлечения, о которых мы только что говорили…

Джон прекратил смеяться.

– Томас, ты же сам женился на богатой вдове с пышными усами, что ты можешь знать о счастье Тристана?

Тристан не смог сдержать при этих словах громкого смеха. И, вправду, жена Томаса была богата, благодаря своему прежнему мужу – меняле, но в дополнение к своему богатству она была страшна как ведьма.

Однако у нее был весьма острый ум, и Томасу она пришлась по душе. Уже через год жена родила ему крепкого здорового мальчика, и поэтому сейчас Томасу оставалось только попытаться отшутиться.

– Чтоб тебе заразиться сифилисом, Джон! – вскричал он с притворным ужасом. – А уж если ты и найдешь такую женщину и женишься на ней, то пусть она будет холодной, как монахиня!

Плизэнс уже собирался ответить Тайдуэллу, но слова застряли у него в глотке, ибо он увидел вдруг, как нахмурился де ла Тер. Лицо Тристана внезапно стало таким суровым, что Джон невольно отшатнулся от него.

Лицо графа де ла Тер было удивительно обаятельным, когда он смеялся, и становилось таким жестоко-суровым, когда он бывал рассержен чем-либо. Много раз Джон возносил хвалу небесам за то, что он с Тристаном, а не с его врагами. Теперь лицо Тристана было таким мрачным, что казалось сама ночь спустилась на него и изменила весь облик лорда.

Озабоченность, настороженность, предчувствие близкой опасности – вот что ясно читалось на его красивом лице.

– Тристан, в чем дело? – …Джон проследил за взглядом друга, устремленным вперед.

И тут Джон Плизенс все увидел сам. Они подъезжали к ферме на самой окраине земель де ла Тера. Сумерки наступали быстро и трудно было что-либо разглядеть, но даже в полутьме было видно, что ферма недавно горела. Дым все еще поднимался в вечернее небо. Де ла Тер пустил своего коня галопом. Друзья, моментально протрезвевшие, моментально последовали за ним.

Лорд соскочил с лошади у самого дома, сложенною из грубого камня и склонился над стариком-фермером. Он прикоснулся к его шее и невольно отпрянул, глядя на еще теплую кровь, испачкавшую ему пальцы.

Его спутники спешились и стояли рядом. Тристан быстро поднялся на ноги. Большими шагами направился он к дымящемуся дому и вошел через дверной проем с выбитой дверью. Джон пошел следом и встал позади него, у дверей. Потрясенные, они увидели следы варварского разгрома, учиненного внутри дома. Вся обстановка была порублена и свалена в дымящуюся кучу, в которой все еще тлели угли. Огонь по каким-то причинам не смог уничтожить следы содеянного.

Томас, тоже подошедший к ним, шумно вздохнул. И тут они увидели тело женщины. Тристан приблизился к ней и опустился на одно колено, в ужасе глядя на то, во что превратили женское тело. На женщине было разорвано платье, ее избили, избили жестоко и оставили умирать в горящем доме.

– О, Господи! – воскликнул Тристан. – За что? Нед был простым фермером, он только и знал, что свою землю. Эдит – обыкновенная фермерская жена. За что же?

Голос Тристана гулко раздался в помещении. Он выпрямился. Гнев и ужас исказили его лицо.

– О, Господи! – снова сказал он.

Джон и Томас были потрясены прозвучавшими в его голосе нотами ужаса и паники. Не сказав больше ни слова, граф де ла Тер развернулся, выбежал из дома, подбежал к лошади, вскочил в седло и вонзил шпоры в бока животного. Молодые дворяне немедленно последовали за ним, охваченные такими же чувствами, как и их сеньор.

Убийца, страшный убийца, совершил нападение на бедных беззащитных крестьян. А, что же тогда могло ожидать их в самом замке? Они мчались бешенным галопом, не разбирая дороги. Под копытами лошадей взметались в воздух комья дерна с осенней пожухлой травой.

Не успев отъехать далеко от разоренной фермы, как снова они увидали дым, поднимающийся в вечернее небо.

Поля, по обеим сторонам дороги, были опустошены и выжжены, дома и постройки сожжены, сады вытоптаны, ограды сломаны и повалены на землю. На пути им все чаще стали попадаться трупы людей и животных.

Наконец, де ла Тер и его друзья выехали на дорогу, ведущую к замку, построенному для мирной жизни, а не для войн и разрушений. Не веря собственным глазам, Тристан смотрел на трупы своих стражников лежавших то тут, то там, на мосту через ров, в котором прежде плавали лебеди, столь любимые его Лизеттой.

Как зловещее предзнаменование, длинношеие птицы плавали в лужах собственной крови, лишенные теперь былой грации, просто безжизненные тела, обезглавленные и бесформенные.

Плизэнс видел, как де ла Тер поспешно соскочил с лошади. На лице юного лорда застыла маска ужаса и страха. Тристан подошел к ближайшему павшему защитнику, капитану личной охраны. Этот мужественный и верный воин, истекая кровью, лежал там же, где его ранили, у самых дверей замка. Он сражался до самого конца.

Тристан опустился на колени и приподнял руками окровавленную голову капитана.

– Сэр Филдинг! Это я, Тристан, вы меня узнаете? Вы меня слышите?

– А, милорд! – воин нашел в себе силы, чтобы пожать руку Тристана. – Это вы, милорд, простите нас, – прошептал он слабеющим голосом, – Мы не ожидали, что такое может случиться, мы обманули ваши надежды… Вооруженные, без знаков и знамен, их люди… Они напали на нас внезапно… Мы приняли их как посланников короля! Они опустошили все вокруг… Они убивали, но не говорили почему… Милорд!.. – в глазах Филдинга показались слезы.

Тристан успокаивающе сжал его руку, но в голосе его была тревога, когда он поспешно спросил:

– А моя жена, сэр Филдинг, что с моей женой?

Слезы еще обильнее покатились из глаз Филдинга.

– Я не знаю, милорд, я не знаю, – едва промолвил он.

Джон подошел к Тристану, и они вдвоем, перейдя через мост вошли в замок. Неестественная тишина встретила их.

Повсюду царила смерть. Тристан переступил через мертвую служанку Лизетты, зверски убитую и брошенную с юбками, задранными до самого подбородка.

Какой ужас испытала она перед смертью?

Множество стражников лежали везде: мертвые или умирающие, истекающие кровью на каменных плитах.

– Лизетта!

Тристан позвал жену по имени с молитвой, надеждой и смертельным страхом в голосе. Ноги сами привели его к лестнице, он шел, уже почти не сознавая происходящего. Обыскивая комнату за комнатой, снова и снова выкрикивая ее имя, но ответа не было.

Наконец он вошел в детскую. Маленькая комнатка рядом с его спальней. Где колыбелька, шерстяные одеяльца и маленькие шелковые и льняные пеленки уже ожидали появления на свет ребенка.

Здесь он и нашел Лизетту.

Она лежала, склонившись над колыбелью и обнимая ее руками, как будто пыталась дотянуться до ребенка. Ее голова свесилась внутрь.

– Лизетта! – Тристан больше не кричал. В этом уже не было необходимости. Теперь его голос звучал, как молитва, произнесенная шепотом, жуткая молитва, звучащая не громче дуновения воздуха.

Он застыл на пороге, не в силах двинуться, его пальцы яростно сжимались в кулаки.

Через мгновение оцепенение прошло и молодой лорд бросился вперед.

Его жена выглядела совсем как живая… может быть… Тристан упал на колени и взял ее на руки, голова Лизетты запрокинулась, и он увидел на шее синяки, и тонкую красную полоску, из которой тут же полилась кровь.

Она была зарезана, как и ее любимые лебеди… Кровь… кровь… много крови.

– Лизетта!!!

Теперь это был вопль отчаяния, агонии, исторгнутый из глубины души. Тристан сжал жену в объятиях, прижал к себе и начал тихонько укачивать, как бы баюкая. Затем, подчиняясь внезапному порыву, он начал трясти ее, пытаясь вызвать хоть искорку жизни в прекрасном теле, которое раньше было олицетворением красоты и молодости.

К нему бесшумно подошел Джон, уже несколько минут с ужасом наблюдая за тем, как его друг гладит волосы Лизетты, прижимает ее к себе, баюкает, тормошит, как будто она жива, только крепко спит, и Тристан пытается разбудить ее. Кровь испачкала платье Тристана и его плащ, подбитый белым горностаем. Джону прежде не доводилось видеть людей в таком глубоком горе. Он боялся вымолвить слово, хотя ему нужно было еще многое сказать Тристану. Но, внезапно, вернувшись к действительности, последний заговорил сам. Его голос был подобен скрежету, издаваемому сталью, трущейся о камень.

– Что здесь произошло?

– Тристан!

– Что здесь произошло?

Джон сглотнул и начал докладывать, стараясь говорить спокойно:

– Джоффрей Ментейт лежит раненый… на них внезапно напали, без всякого предупреждения. Люди, которые не знали пощады. Наши солдаты бились храбро и отчаянно, пока все не были перебиты.

Он не мог продолжать, не мог говорить дальше. Он не мог рассказать всю правду Тристану.

– Что еще он рассказал? Продолжай! – прохрипел де ла Тер. – Господи, Боже! – его голос был похож на рычание льва, раненого, разъяренного, ужасного в своем гневе.

– Тристан, твой отец тоже убит. И твой брат… и его жена, и их маленький сын. Все мертвы.

Де ла Тер не пошевелился, он смотрел не мигая. Жар объял его, влажный, ужасный жар, жар от Лизетты, ее крови, ее жизни. Жизни их еще не родившегося ребенка, потерянного прежде, чем она сама стала мертвой. В углу раздалось всхлипывание, там плакала женщина. Плизэнс направился туда, ибо Тристан был не в силах тронуться с места. Он нашел в углу новую девушку, одну из служанок Лизетты, съежившуюся от страха, с глазами, расширенными от ужаса. Джон прикоснулся к ней, она пронзительно закричала и отшатнулась от него. Потом узнав в нем друга, она бросилась к нему, что-то неразборчиво бормоча. Наконец, через некоторое время речь ее стала связной и обрела смысл.

– О! Мои лорды! Господи, Боже мой! Как моя госпожа кричала, умоляла, просила о милосердии! – всхлипывала она. – Они схватили ее в зале и… взяли ее силой, но этого было недостаточно, она умоляла их, стоя на коленях, о своей и жизни ребенка… они настигли ее здесь…

Тристан сурово посмотрел на девушку и затем, ненадолго задержав на ней взгляд, отвел его в сторону, судорожно сглотнул и тихонько опустил тело жены на пол.

То, что он увидел, едва не лишило его рассудка.

Джон проследил за взглядом Тристана:

– О! Господи, – воскликнул он. – Господь должен покарать их!

Дитя Тристана лежало на полу. Шестимесячный ребенок, выкидыш, родился мертвым. Это был мальчик, ручки, ножки, все части тела которого были уже вполне оформившимися.

Де ла Тер положил тельце мертвого ребенка рядом с телом жены, внимательно, будто пытаясь осмыслить случившееся, посмотрел на них и бережно взял на руки.

Девушка снова начала говорить, не в силах остановиться от пережитого ужаса и страха.

– Тише, ты! – приказал Джон, он не хотел, чтобы Тристан услышал ужасные подробности. Но он еще больше испугался, когда увидел, как его милорд поднялся на ноги, осторожно ступая, понес мертвое тело жены в свою спальню и опустил ее на кровать, поцеловав в лоб, как будто она была все еще жива. Рядом с матерью он положил мертвое дитя свое.

Джон задержался на некоторое время, чтобы успокоить девушку и убедить ее в том, что разбойники уже ушли. Затем он поспешил за Тристаном, торопливо сбегавшим вниз. Они нашли капитана Филдинга. Он пил воду, которую ему принесла женщина, вернувшаяся из лесу, где она пряталась. Она рассказала подробности.

– Один из них сказал, что вам лучше не надо было требовать, показать принцев из Тауэра, лорд Тристан, что Ричард будет рад, и что они сегодня хорошо поработали.

– О! Господа, – воскликнул Джон в неописуемом ужасе. – Король не мог отдать приказ совершить такое преступление!

Филдинг устало посмотрел на него:

– Да, он не мог, но есть люди, которые хотели бы доставить ему это удовольствие…

– Куда они ушли? Куда они направились, – резко спросил Тристан.

«Он должен заплакать, – подумал Джон. – Никто не может носить в себе такое горе, он должен выплакаться».

Но молодой вдовец – новый граф Бэдфорд Хит не плакал. Он внимательно слушал Филдинга. В это время начали появляться вооруженные люди из северного крыла замка. Раненые были перевязаны. Тристан не говорил ни слова, но когда он обернулся, увидел, что все они стоят и смотрят на него. Все больше и больше людей скапливалось снаружи замка: крестьяне, слуги, стражники, возвращавшиеся из леса, и вылезавшие из своих укрытий. Не было отдано ни одного слова команды, ибо не было нужды в словах. Во внутреннем дворе начало появляться оружие и лошади, и в считанные минуты был сформирован хорошо вооруженный отряд, куда непременно пожелали войти даже раненые.

Графу Бэдфорду оставалось только поднять руку и все последовали за ним.

Они настигли убийц, идя по следам конного отряда, в полночь. Отряд Тристана уступал по численности, но это ничего не значило. Сам граф был, как карающий ангел, как воплощение смерти, его меч и палица, казалось, жили сами по себе, сея страх и ужас. Он не заботился о своей безопасности, и люди падали под его десницей, как скошенная трава.

Его воины взяли в плен несколько человек, визжащих и кричащих в страхе, так как знали, что им не ждать пощады. Они отказывались говорить, пока не увидели лица графа Бэдфорда, и тут же пленные наперебой загалдели, клянясь, что и не прикасались к его жене, не убивали отца и брата.

Тристан наклонился вперед и задал единственный вопрос:

– Кто это сделал? По чьему приказу?

После минутного замешательства раздался ответ:

– Сэр Мартин Лэндри, лорд Тристан, он умер под вашей рукой. Во имя Господа, смилуйтесь! Он сказал, что это с позволения короля!

И даже тогда Тристан не поверил, что Ричард приказал организовать это нападение. Ричард хотел наказать и отомстить каким-либо образом, но не путем убийства женщин и детей.

Правда, Ричард, смог приказать убить собственных племянников… и хотя он мог и не говорить этого прямо – «Пойдите и убейте», но он мог просто намекнуть на это, прекрасно зная, что повлечет за собой его намек.

И граф Бэдфорд Хит отвернулся от пленников.

– Что с ними делать? – спросил Джон. Томас стоял позади него, молчаливый и подавленный. Рядом с мертвым братом и невесткой Тристана, он нашел и свою жену, некрасивую, умную женщину, подарившую Томасу наследника, варварски зарезанного этими людьми.

– Милосердия! – раздался вдруг крик одного из пленных.

Тристан обернулся, он не мог вымолвить ни слова. Но у него и не было желания остановить Томаса, перерезавшего глотку кричавшему, который медленно умирал, захлебываясь собственной кровью.

Еще двое оставались в живых, но Тристан не мог найти в своем сердце места для милосердия. Он глубоко вздохнул:

– Мы будем держать их в плену, пока…

Один из пленных внезапно бросился в ноги Тристану:

– Не убивай меня! Дрю вошел в дом, он изнасиловал твою жену, я не прикасался к ней! Он зарезал ее над колыбелью!..

Но увидев на лице графа нечто ужасное, человек замолчал и в страхе отшатнулся.

Тристан посмотрел на кровь, испачкавшую одежду этого человека и понял, что тот не был ранен.

«И если он не трогал Лизетту, то откуда он мог знать, что та лежала на колыбели» – мелькнула мысль в голове Тристана.

– Я не убивал ее! Я не убивал ее, Дрю!..

Дрю, трусливо всхлипывая, вмешался в его монолог:

– Ты лжец! Ты был первым! Ты первый изнасиловал ее, а теперь обвиняешь меня в этом? Да ты…

Граф Бэдфорд отвернулся от них, ему хотелось, чтобы с них живых сдирали кожу, хотелось заставить умирать их медленной и мучительной смертью. Он никогда прежде не испытывал такой жестокой ярости.

– Они убийцы, Тристан, – тихо сказал Джон. – Смерть – самое справедливое для них наказание.

«Смерть – это слишком легко» – подумал Тристан, но, судорожно сглотнув, пошел прочь, бросив через плечо:

– Повесить их.

Больше он ничего не слышал: ни мольбы, ни криков.

Он молча ехал во главе отряда своих людей, возвращавшихся домой. Нет, не домой, в замок, поместье, владение, лен – но не домой. Это место никогда не будет для него домом.

Кровь уже была убрана. Тела его родственников были заботливо вымыты и облачены в погребальные одежды. Их готовили в последний путь, над их телами произносились молитвы…

Джон и Томас оставались с Тристаном всю ночь. Он ничего не ел, не пил, не спал, но и не плакал. Ужас и жажда мщения бушевали в его сердце, подобно шторму.

На исходе дня он поцеловал худую щеку старого отца, затем брата, его жену, ребенка. Поцеловал и жену бедного Томаса.

И Лизетту…

Он взял ее тело на руки, бережно покачивая. Распорядился, чтобы она была погребена вместе с их сыном, который даже не жил еще, не знал силу всей его любви к нему.

Тристан не остался на похоронах. Он ушел, опираясь на плечо Томаса. Джон следовал за ними, уводя своих людей.

На исходе дня у молодого графа Бэдфорда Хита был точный план его дальнейших действий.

Он уйдет в Британию, где Генрих Тюдор[10], претендент от Ланкастера, собирал свои силы и готовился отобрать корону у Ричарда III.

Генрих Тюдор будет очень рад принять его.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

15 августа 1485 года

– Черт побери! – выругался Эдгар, швыряя письмо в огонь и обращая свой гнев на герольда[11], принесшего послание. – Вы хотите, чтобы я снабдил провизией и фуражом армию, которая собирается воевать с моим королем? Нет, парень! Даже, если камни этого замка перевернутся, и сам замок сравняется с землей, я пойду со своими людьми, и буду драться с этим выскочкой Тюдором на суше и на море, парень! Так и передай своему командиру, этому… этому лорду де ла Теру.

Побледневший посланник немедленно развернулся и поспешил ретироваться. Когда он вышел через охраняемые двери, Эдгар Льюэллен лорд Эденби, удовлетворенно улыбнулся дочери.

– Жаль, дочка, что никто не может поднять руку на герольда! – сказал он в глубокой задумчивости.

Женевьева, сидя у огромного камина и почесывая уши большой собаки, глубоко вздохнула. Она глянула на тетю Эдвину и на Акселя, своего жениха, прежде чем скова посмотреть на отца.

– Отец! – сказала она твердо. – Оставь все как есть, могущественные герцоги, эрлы и бароны стараются сделать все возможное, чтобы избежать участия в этой войне. Я думаю, что осторожнее было бы не высовываться и выжидать…

– Выжидать! – воскликнул Эдгар, гневно сверкнув глазами.

Это был высокий, полный сил человек со светлыми, чуть тронутыми сединой волосами. Эдгар знал, что его дочь никогда не станет дрожать перед его взглядом, нагонявшим страх на всех прочих домочадцев.

И все же он напустил на лицо суровое выражение и с гневным пафосом изрек:

– А что же тогда такое верность? Я принес клятву нашему королю Ричарду, когда он всходил на престол! Я клялся поддерживать его людьми и оружием! И поэтому, дочь, я так именно и поступлю! Через несколько дней мы выступаем, чтобы присоединиться к королю и сражаться против этого мерзавца Тюдора!

Женевьева чуть иронично улыбнулась и снова занялась собачьими ушами, бросив на жениха смеющийся взгляд. Молодой человек хорошо знал о том, как ей нравится поддразнивать отца.

– Отец! У Генриха на знамени красный дракон Уэльса![12] Мы выступаем против…

– Ну да! Даже если все лорды Уэльса присягнули ему в вассальной верности! И тебе лучше прекратить свои насмешки!

Аксель, глядя на огонь, поймав взгляд Женевьевы, подмигнул. Она ответила тем же. Высокий, образованный, красивый и такой близкий ей человек уважительно заметил:

– Милорд Эдгар, ваша дочь, моя невеста очень тонко подметила одну вещь. Ведь, сэр, если вспомнить историю Генриха Перси, эрла Нортумбрии, то мы видим, что его прадедушка был убит в борьбе против Генриха IV. Его отец убит при Тоутонеи в это же время графство было захвачено. В 1470 году справедливость восторжествовала. Сэр! Теперь вы можете себе представить, почему Перси сидят в своем замке и им совершенно безразлично, кто будет королем?

– Перси присоединятся к королю Ричарду, – заявил Эдгар.

– Да, но будут ли они воевать? – поддразнила его Женевьева.

– Черт возьми! Девочка моя, мне никогда не следовало говорить в твоем присутствии о политике! – посетовал ее отец, но при этом он посмотрел на свою сестру Эдвину с мягкой улыбкой, которая противоречила смыслу сказанных им слов. Он очень любил Женевьеву, свою единственную дочь и наследницу.

Эдвина, которая совершенно не интересовалась политикой, ответила ему рассеянной улыбкой и снова занялась гобеленом, который она вышивала для спальни своей дочери.

Женевьева всегда считала свою тетю невероятно красивой. Она была старше Женевьевы не больше, чем на десять лет. Оставшись молодой вдовой, Эдвина со времени смерти мужа жила у своего брата Эдгара. Женевьеву радовало ее присутствие, Эдвина была для нее скорее близкой подругой, чем тетей, или старшей сестрой. А, кроме того, эта красивая молодая женщина всегда являлась незыблемым бастионом мира и спокойствия.

– Фу ты, – фыркнул Льюэллен. – Генрих Тюдор…

– Эдгар! – вмешалась его сестра.

– Не стоит и моего каблука, – закончил он упрямо, а потом подошел к своей дочери, погладил девушку по голове, и любуясь, приподнял прядь ее тяжелых золотисто-светлых волос, настолько длинных, что они ниспадали до самого пола, когда Женевьева сидела. А ее глаза… серебристо-голубые, как лучи лунного света, искрившиеся, подобно звездной пыли. К его горлу подступил комок. Мать Женевьевы, которую он так любил, умерла, когда дочь была еще совсем ребенком. О, как похожа его девочка на свою мать! Так же красива и сочетает в себе все ее качества: доброту, ум, гордость и знает, что такое долг и верность. Он перегнулся через спинку кресла дочери.

– Женевьева, – напомнил он ей. – Когда я поехал в Лондон, чтобы принести клятву верности королю Ричарду III, ты была со мной. Неужели ты хочешь, чтобы я отказался от собственных слов?

– Нет, отец, – Женевьева обернулась к нему. – Но правда и то, что самые родовитые фамилии пытаются оставаться нейтральными в этой войне. Отец, если война затянется еще несколько лет, то в стране не останется дворянства.

– Что же, у нового короля с этим не будет проблем, – сухо сказал Аксель, – ибо Ричард вполне способен создать дворянство заново.

– Этот вопрос, – пробормотал Эдгар, – дьявольски спорен. Но я поклялся с оружием в руках защищать короля Ричарда. Я дал слово и намереваюсь сдержать его. Аксель, когда наступит время, я собираюсь возглавить отряд людей из Эденби и пойти на службу к Ричарду. Полагаю, что ты тоже пойдешь со мной?

Аксель поклонился, выражая молчаливое согласие. Эдгар сказал еще несколько слов о происхождении Генриха Тюдора, которые заставили всех присутствующих улыбнуться, и быстро вышел из зала.

Эдвина расстелила свое шитье на столе, расправила гобелен и заявила, что пойдет навестить свою шестилетнюю дочь Энни, давая тем самым понять, что Аксель и Женевьева могут побыть некоторое время наедине.

Женевьева наблюдала за лицом своего жениха, когда тот смотрел на огонь. Она любила Акселя, очень любила. Он старался говорить мягко и осторожно, излагая свою точку зрения. Женевьева знала, что он всегда тщательно взвешивает каждое слово. Аксель доброжелателен, хороший слушатель, уважительно относится к ее мнению. Женевьева легко могла представить себя его женой и знала, что он будет ей хорошим, надежным мужем и другом на всю жизнь. «Кроме того, Аксель – настоящий рыцарь, – подумала Женевьева с гордостью. – А как он красив!.. Теплые карие глаза… волосы цвета спелой пшеницы… высокий, стройный, хорошо сложенный молодой человек, умный, образованный, с выдающимися способностями к языкам».

– Тебя что-то тревожит? – внезапно сказала Женевьева, внимательно вглядевшись в лицо Акселя.

Он с кислой миной пожал плечами:

– Я не хотел бы говорить об этом, – пробормотал юноша, бросив взгляд на Грисвальда, пришедшего из кухни, чтобы зажечь в зале свечи. Женевьева встала, тихо прошуршав шелком юбок и направилась к вошедшему. Она попросила слугу принести немного вина и шепотом добавила, что не прочь немного побыть с Акселем тет-а-тет.

Грисвальд принес вина и немедленно вышел из комнаты. Аксель и Женевьева уселись за стол, и она мягко погладила его по бронзовой от загара руке, ожидая, когда ее жених начнет говорить.

– Не могу перечить твоему отцу, – сказал он, наконец, глотнув терпкого старого вина. – Я также клялся Ричарду в верности, но этот случай с молодыми принцами поверг меня в глубокое смятение. Как кто-то может быть королем, если для этого ему приходится убивать детей?

– Аксель! Еще не доказано, что Ричард виновен в смерти мальчиков, – сказала Женевьева. – Многое не ясно в этом случае. Вообще сомнительно даже то, что принцы мертвы, – она помолчала, вспоминая свою встречу с Ричардом в Лондоне. Он произвел на нее большое впечатление. Несмотря на его хрупкое телосложение, в его облике было что-то притягивающее, а в глазах какой-то неземной магнетизм и отражение всей тяжести ответственности, которую ему приходится брать на себя. «Ричард, – подумала Женевьева, – не захватил трон».

Вся Англия поднялась против Вудвиллей[13], семьи «законного» наследника, сына его брата. Люди, включая английских купцов, просили Ричарда взять власть в свои руки, чтобы восстановить закон и порядок в стране и торговле. Женевьева не могла поверить в то, что суровый, сильный человек, виденный ею в Лондоне, был способен на убийство.

И ее отец был прав. Как и он, Женевьева принесла свою клятву верности и теперь это невозможно изменить, даже если ей докажут, что король является убийцей.

– Я вот думаю, а узнаем ли мы когда-либо правду? – промолвила девушка.

Аксель пожал плечами, затем взял ее за руку и повернув ладонью вверх, легко провел по ней пальцем, печально улыбаясь:

– Ничего из этого не имеет значения. Ричард останется королем. Генрих Тюдор противостоит ему, это правда, но даже Уэльские лорды, принесшие ему присягу вассальской верности, далеко не все станут под его знамена. Армия Ричарда превосходит численностью силы Тюдора, более чем в два раза. – Аксель поднял голову и ласково взглянул невесте в глаза: – Нам не стоит говорить об этом так много. Я не хочу, чтобы ты скучала…

– Ты же знаешь, что подобные разговоры не способны заставить меня скучать, – важно возразила ему Женевьева, заставив его рассмеяться.

– Ну, тогда я не хочу скучать сам. Так как мы с тобой обручены, и наша свадьба приближается, то я хотел бы знать, насколько красивым будет твой свадебный наряд. Будет ли он таким же манящим и соблазнительным, как и все, что ты на себя надеваешь? Или…

– Платье серебристо-серое, и весьма изысканное, – ответила Женевьева и добавила: – Эдвина расшила его жемчугом, и я уверена, что ты просто никогда в своей жизни не видел ничего столь же удивительного и прекрасного.

– Но это совершеннейшая чепуха!

– И вовсе нет… Оно…

Он поцеловал ее руку.

– Я не намерен спорить о достоинствах твоего платья. Я хочу сказать только, что то, что под ним гораздо более прекрасно, чем любая одежда на свете. Будь то шелк, шерсть, бархат или парча.

Женевьева смущенно воскликнула:

– Ох! – рассмеялась и быстро поцеловала его, сказав при этом, что Аксель – самый большой льстец на белом свете. Они поговорили еще немного, и девушка поймала себя на мысли о том, каким удачным должен стать их брак. Они любили друг друга, и Аксель считал необходимым делиться с ней тем, что угнетало его, заставляло беспокоиться и тревожиться. Конечно же, женясь на ней, Аксель приобретал много и в материальном плане, но он и сам был богат. Он одобрял то, что Женевьева хорошо знала все, что касалось наследства, хотя она никогда не говорила ему о полной стоимости своего приданного. Аксель считал, что они будут управлять своим маленьким миром вместе, и Женевьева сознавала, что более дальновидного и проницательного мужа найти очень трудно.

Когда он сказал ей, что должен присоединиться к её отцу, отправлявшемуся к Ричарду через несколько дней, она заметила, что прежде необходимо очень многое сделать. Аксель заторопился к себе, чтобы начать приготовления, и Женевьева, с нежностью и лаской глядя ему в глаза, поцеловала его на прощание. Когда он вышел, она снова вернулась к очагу и стала наблюдать за пламенем с легкой улыбкой, появившейся на ее губах. Ах, папа, папа! Как он стоек в своих убеждениях! Добрая половина Англии будет сидеть в своих норах, когда Ричард выступит на войну с узурпатором, но только не Эдгар!

Легкая дрожь пробежала по ее телу от внезапно появившейся мысли. Ее самый любимый, самый дорогой человек на земле, ее отец может быть убит!

«Но он же будет командовать более молодыми воинами, которые будут охранять его – пыталась убедить себя Женевьева. – И скорее всего он сам не будет участвовать в сражении. И наверняка Ричард быстро разгромит этого Тюдора и заставит бежать его обратно за Пролив. Ну, а если…»

От волнения сердце Женевьевы забилось быстрее, она встала и оперлась на каменную полку, когда внезапно осознала, что если она потеряет своего отца, то не сможет этого пережить. Ведь он еще совсем не стар, все еще красив и, что самое главное, очень добр и заботлив. И когда он говорит о ее матери таким нежным и благоговейным тоном, с глазами, в которых светится бесконечная любовь, она думает о том, как хорошо быть столь любимой, и мечтает о том, что ее саму будет кто-нибудь так же сильно любить.

– Мечтаешь? Это на тебя совсем не похоже.

Женевьева обернулась на насмешливый голос Эдвины.

– Я просто думала о том, что меня больше всего пугает, – честно ответила она.

Эдвина слегка вздрогнула, и Женевьева вдруг поняла, что ее тетя стала слишком пугливой с тех пор, как первые слухи о появлении Тюдора достигли замка. Эдвина подошла к очагу и, приобняв одной рукой племянницу за плечи, привлекла ее к себе.

– Эдгар, Аксель, сэр Гай и сэр Гэмфри сейчас во внутреннем дворе. Ах, эти мужчины! Я наблюдала за ними из моего окна. Они только что отправили две сотни солдат на подмогу Ричарду. А так как я знаю Эдгара, то уверена, что он конечно же послал с ними свое обещание, что вскоре явится и сам.

– Мне раньше никогда не приходило в голову, что я… что я могу потерять отца. О, Эдвина! Я ведь так его люблю! Он всегда был для меня самым близким человеком! Если…

Эдвина прижала к себе Женевьеву еще крепче.

– С твоим отцом ничего не случится. Ричард позаботится об этом. Но, Женевьева, запомни, если мужчина должен сражаться, то с этим уже ничего нельзя поделать. Мужчины живут, следуя законам чести.

– А женщины, разве для них слово «честь» – пустой звук? – резко спросила Женевьева.

Эдвина и не попыталась защищаться. Она улыбнулась, опустила глаза, затем подошла к большому столу и отпила несколько глотков вина из кубка, стоявшего там.

– Честь! Это слишком дорогая штука, – в ее голосе звучали какие-то странные нотки.

– О чем ты говоришь? – удивленно воскликнула Женевьева. – Эдвина – ты, кто помогал мне учиться блюсти честь, кто объяснял мне истинное значение этого слова!

– О да! Я, конечно же, могу сказать о себе: «Я честна!» – произнесла Эдвина, все еще улыбаясь, она приподняла кубок, словно обращаясь к Женевьеве с каким-то лишь им двоим понятным тостом, затем повернулась к портрету Эдгара, висевшему над камином: – Но любовь – гораздо более важная вещь, нежели честь. Я слишком сильно люблю свою дочь, и если честь Эдгара будет ценой жизни или безопасности моей дочери, то я, не задумываясь, пожертвую первой. Когда у тебя появятся дети, девочка, ты поймешь меня.

Женевьева опять повернулась к огню.

– Неважно, что их у меня пока нет, – сказала она негромко. – Я знаю, что такое любовь.

– Ах, да, Аксель! Довольна ли ты временем, проведенным со своим обожателем? – Эдвина переменила тон. Она снова была насмешлива и весела. Знала ли Женевьева о том, что ее тетка способна на серьезные поступки, знала ли она о твердости ее характера? Возможно.

– Обожателем? – девушка засмеялась. – Аксель – самый лучший парень и вовсе не обожатель, ты же это знаешь!

– Да, конечно, он неплохой жених… – заметила Эдвина, – я думаю, что у вас будет превосходная семья! Ты ни о чем не беспокоишься, Женевьева?

– Да, да конечно, – рассеянно ответила ее племянница.

– Надеюсь, ты не чувствуешь каких-либо колебаний по этому поводу? – не отставала Эдвина. – Ах, Женевьева! Я от всей души желаю вам счастья! Я так рада, что выбор твоего отца пал на человека, который пришелся тебе по душе!

– У меня совершенно нет никаких колебаний! – торжественно заявила Женевьева. – Просто… – она заколебалась, и румянец залил ее щеки. Но, тут же Женевьева беззаботно рассмеялась. Если она не может сказать этого Эдвине, то кому еще она скажет? – Ах, если бы ты знала… – она схватила бокал с вином и держа его перед собой выполнила несколько танцевальных па: – Аксель и я будем просто замечательной парой! У нас одни и те же вкусы, мы одинаково думаем об одних и тех же вещах, мы похожи во всем! Он уважает меня, а я восхищаюсь им. И более того! Я люблю его! Я представляю, как мы вместе сидим у камина на Рождество с бокалами вина в руках, молча глядим друг на друга. Когда мы вместе садимся за стол… Это просто что-то…

– Просто что? – спросила Эдвина с едва заметной усмешкой в голосе.

– Ах, я не знаю, я не знаю! – ответила Женевьева, кружась на месте. Ее волосы и подол платья взметнулись в воздух. – Просто что-то! Это что-то описано во всех сонетах, во всех стихах, во французских балладах, у Чосера[14], греческих поэтов. Эдвина! Неужели, неужели это происходит, когда ты вступаешь в брак? Это удивительное, это загадочное чувство! Когда можно умереть ради его поцелуя, ради его прикосновения! Это…

– Женевьева! – проницательно заметила Эдвина. – Ты любишь свою любовь к нему! Сама любовь – это нечто другое. Она спокойнее, глубже и остается с тобой навсегда. То, о чем ты только что говорила – это…

– Что? – задумчиво спросила Женевьева.

– Это страсть, – неохотно продолжила Эдвина. Она снова уселась за свое рукоделье, воткнула иголку и некоторое время молчала, глядя куда-то вдаль.

– Женевьева! Не отдавайся страсти! Подобные вещи всегда ранят тех, кто им позволяет взять над собой власть и даже тех, с кем это происходит случайно. Просто радуйся тому, что ты и Аксель – прекрасная пара, что он мягкий и рассудительный человек, что…

– А с тобой все было также? – Женевьева присела возле ног Эдвины. Женщина внимательно посмотрела в огромные, влажные глаза племянницы, глаза серебристого цвета, прекрасные, очаровывающие, сияющие, и чуть заметно вздрогнула, понимая, что Женевьева никогда не остановится на половине пути. Ее племянница слишком безрассудна и поглощена страстью, и внезапно Эдвина обеспокоено подумала о том, что Аксель, возможно, не самый лучший вариант для Женевьевы. Он, конечно же, прекрасный молодой человек, но больше ученый, чем рыцарь, и, пожалуй, слишком мягок для этой буйной души. Она с видимым усилием попыталась ответить на вопрос племянницы:

– Была ли в моей жизни страстная любовь? – и засмеялась. – Женевьева, моим первым ощущением, сопутствовавшим большой любви, было недоумение. Я задавалась вопросом, как кто-то может пытаться описать такое чувство в стихах? И тогда же…

– Все-таки это было с тобой! Когда ты вышла замуж! – упорно настаивала Женевьева. – Вот чего я хочу! Чтобы мужчина любил меня также, как Ланселот любил Гуиневере, как Парис[15] любил Елену!

– Это разрушительная любовь, учти, – предупредила ее тетка.

– Нет, это романтическая любовь, – не согласилась Женевьева. – Ах, Эдвина! Неужели это придет, когда мы поженимся? Неужели это случится?

Какой же ответ могла дать ее старшая подруга? Нет, это никогда не придет к тебе. Но разве это будет правдой? Любовь, которую описывают поэты в своих творениях, когда не хочется ни есть, ни спать, которая заставляет дрожать от сладостного предвкушения, которая дарит и радость, и горе, минует ли она ее племянницу, натуру нежную и страстную? Да, Эдвина познала любовь и открыла для себя, что она отнюдь не холодная женщина. Брак был удачным, и они оба были удивлены и обрадованы этим, но затем Филипп умер, и Эдвина постигла всю тяжесть одиночества.

Эдвина отвела свой взгляд, притворившись, что всецело погружена на мотке шерстяных ниток, который она держала в руках.

– Я думаю, что ты очень хорошо относишься к Акселю, и что вам вдвоем будет хорошо…

Дверь в большой зал внезапно открылась, и в нее ворвался сэр Эдгар, за ним, буквально наступая ему на пятки, вошли Аксель, сэр Гай, сэр Гэмфри.

– Господи! Это же невозможно вынести! – Голос Эдгара гремел, лицо было красным от гнева. Он швырнул свои боевые рукавицы на стол и принялся громко кричать Грисвальду, чтобы тот принес побольше эля и мяса.

– Что случилось, скажи! – Женевьева поднялась на ноги и подошла к отцу. Она внимательно посмотрела на сэра Гэмфри, старого и верного друга сэра Эдгара, затем перевела взгляд на сэра Гая, близкого друга Акселя, красивого молодого человека.

– Этот Тристан де ла Тер проклянет день, когда он родился! – поклялся Льюэллен. – Дочь! Посмотри на это! Просто посмотри на это письмо!

Женевьева вопросительно взглянула на жениха. Аксель пожал плечами под ее взглядом и молча кивнул, давая понять, что ей лучше прочитать письмо самой. Женевьева неохотно посмотрела на сломанную печать конверта и открыла клапан, чтобы достать послание. Почерк был довольно красивым и аккуратным, зато содержание говорило о наглости и самонадеянности автора – и, как сказал отец, – его нельзя было оставить безнаказанным. Письмо адресовалось Эдгару Льюэллену, господину Эденби.

Дорогой сэр!

Я, Тристан де ла Тер, верноподданный слуга Генриха Тюдора, торжественно призываю вас изменить свои позиции и перейти на сторону вышеназванного Генриха Тюдора, дабы сохранить свою честь, титул и земли. Если, сэр, вы сразу же сдадите свой замок, то я клянусь, что ничто из вашего имущества, и никто из ваших людей не пострадает.

Я, также, не могу не подчеркнуть особого значения вашего дружественного поведения по отношению к Генриху Тюдору, наследнику английского престола от Ланкастера. Прошу вас, сэр, открыть ваши двери и пригласить нас к своему столу.

Искренне ваш;

Тристан де ла Тер

Граф Бэдфорд Хит

по приказу Генриха Тюдора Ланкастерского.

Женевьева посмотрела на отца.

– Какая наглость!

Это все, что она могла произнести в этот момент, но когда она говорила, дрожь пробежала по ее телу, такая же дрожь, какая если бы она внезапно увидела призрак, восставший из могилы.

– Это возмутительно! – вскричал Эдгар. – И этот Тристан де ла Тер должен немедленно получить ответ! Аксель! Проследите за тем, чтобы, когда появится герольд, ворота были заперты! Сэр Гай, позовите священника, пусть он благословит наших людей. Гэмфри, нам с тобой нужно проверить оружие и как можно быстрее подготовиться к встрече с этим посланцем дьявола, чтоб ему гореть в аду!

– Отец!.. – начала Женевьева, но он не стал ее слушать. Эдгар погладил свою дочь по голове и немедленно удалился. Аксель поймал ее взгляд, и несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга. Она хотела что-то сказать, хотела остановить их, но было слишком поздно. У нее было ощущение, что неотвратимая машина судьбы начала свое движение. Взгляд Акселя был задумчив и печален.

Девушка подняла руку, чтобы задержать его еще на несколько мгновений, но он уже торопился к выходу.

Женевьева посмотрела на Эдвияу. Тетя подняла взгляд от своего рукоделья, несколько удивленная.

– Что происходит!? Что происходит? Что мы собираемся делать?

* * *

К наступлению ночи был составлен ответ. Эденби вступал в сражение за английскую корону еще до того, как это сражение началось. Замок готовился к осаде, люди Генриха готовились к штурму. У них были пушки, катапульты и тараны. Стены Эденби были такими прочными и неприступными; какими могут быть только стены. Всю первую ночь защитники замка осыпали осаждавших дождем стрел, лили им на головы кипящую смолу и горящее масло.

В свою очередь нападавшие засыпали защитников зажигательными снарядами. От взрывов содрогались земля и стены. Первой загорелась кузница, затем огонь перекинулся на мастерскую кожевника и другие деревянные строения. Но Эденби был очень крепким замком, и был способен выдержать длительную осаду. Кроме того Эдгар не верил, что де ла Тер сможет долго осаждать его замок. Генриху нужны войска для борьбы с Ричардом.

Вторая ночь прошла спокойно, но рассвет принес новый приступ. Во второй половине дня от де ла Тера пришло письмо с предложением сдаться.

Сэр!

Я бы с большим удовольствием поспешил прочь от этого места. Но Генрих оскорблен вашим поведением и приказал взять ваш замок. Генрих Тюдор говорит, что между Тюдорами и Льюэлленами издавна существуют неприязненные отношения, и что он очень задет вашим вызовом. Сэр! Я снова вынужден просить вас: сдавайтесь, ибо мне приказано не знать ни пощады, ни милосердия, если мы будем вынуждены взять замок Эденби силой.

Тристан де ла Тер.

– «Не знать пощады!» – разозлился Эдгар, отшвыривая письмо прочь. – Он не увидит пощады от нас! Глупец! Разве он еще не понял, что эти укрепления неприступны?

Очевидно нет, ибо пушки и катапульты обстреливали стены и на третий, и на четвертый день.

В эту ночь Женевьева поднялась на стену вместе со своим отцом, чтобы осмотреть лагерь неприятеля, разбитый почти под самыми стенами. Эдгар понял, что завтра утром нападающие собираются воспользоваться тараном и пойти на новый приступ! Какая гнусность!

Изнутри замка до ушей Женевьевы доносились стоны раненых, плач вдов и сирот. Едкий дым, поднимавшийся от продолжавших тлеть сгоревших домов, щипал ей глаза. Как же она ненавидела этого Тристана де ла Тера! Как он осмелился прийти сюда и напасть на них? Женевьева ненавидела его и боялась, так как, хотя стены Эденби и выдерживали огонь пушек, но это не могло продолжаться бесконечно, а силы нападающих значительно превосходили силы защитников. Она пожалела о том, что отец послал вперед своих людей на помощь к Ричарду.

– Нам нужно выждать, – сказал Аксель Эдгару, всматривавшемуся в неприятельский лагерь, освещаемый редкими огнями костров.

– Ждать и молиться, чтобы Генрих отозвал их для главного сражения с Ричардом, прежде чем они нанесут нам еще больший ущерб. И с Божьей помощью Ричард, который теперь командует столь многими нашими людьми, разгромит этого Генриха Тюдора, и мы будем спасены!

Но сэр Эдгар не согласился. Он внимательно осматривал наиболее слабый участок стены, где завтра могла быть предпринята попытка штурма.

– Мы должны сделать вылазку. Мы должны сделать вылазку сегодня же ночью и разрушить их коварные планы.

– Нет, отец! – воскликнула испуганно Женевьева. – Ты не можешь идти. Ты не можешь рисковать…

– Я не могу послать в бой людей, чтобы они сражались ради меня, если я не поведу их! – сказал Эдгар, привлекая к себе дочь, гладя ее волосы и улыбаясь. Он посмотрел на Акселя поверх ее головы и лишь только Аксель ушел, Женевьева поняла, что Эдгар уже отдал приказ своим людям, чтобы те готовились к ночной вылазке.

Отец взял ее щеки обеими ладонями и посмотрел ей в глаза с нежной улыбкой:

– Ты не должна бояться, дочь моя. Господь с нами и мы разобьем наших врагов!

Женевьева попыталась улыбнуться, но не смогла и снова прижалась к отцу. Они прошли обратно, спустились со стены во внутренний дворик и подошли к главным воротам. Затем сэр Эдгар оставил Женевьеву, и она видела, как ее отец поднял руку, отдавая команду, и его люди скользнули в темноту, чтобы напасть на спящий вражеский лагерь.

Женевьева увидела Акселя, который задержался наверху стены, перелезая через нее, и посмотрел вниз, на свою невесту. Она попыталась сказать ему глазами, как сильно его любит, она поднесла кончики пальцев к губам и послала ему воздушный поцелуй.

Аксель быстро спустился вниз к ней и прижал свои губы к ее губам с такой страстью, которая вызвала каскад неизведанных чувств в ее сердце, словно огнем опалив все ее существо. У него были теплые руки и сильное тело, она прижалась к нему… И затем он ушел, оставив ее в смятении и задумчивости. Это страсть, это любовь, это необходимость, чтобы он прикасался к ней снова и снова. О, Аксель! Он поднялся на стену и исчез в темноте.

Ночь окутала Женевьеву и, внезапно, она почувствовала себя ужасно одинокой в этой гнетущей тишине. Эдвина ушла укладывать спать свою дочь, качая Энни на руках. Может быть, священник развеял бы ее одиночество, но он теперь был слишком занят, давая последнее отпущение грехов умирающим.

Она была одна в этой тревожной тишине…

Но вот до нее донеслись крики, и покой ночи был нарушен. Но она все еще была одна, когда воины втащили обратно тело ее жениха Акселя, через приоткрытые створки ворот.

– Аксель! О, Господи, нет!

Они стояли вокруг нее, люди ее отца. Сэр Гэмфри откашлялся и сказал ей, что Аксель хорошо сражался, что он был смел и отважен.

Женевьева в ужасе смотрела вниз. На это лицо, прекрасное, дорогое лицо, на чудесные карие глаза, которые теперь навсегда закрылись. О, Аксель! Она наклонилась, чтобы поцеловать любимого, все еще не веря, и посмотрела на свои руки, выпачканные в его крови, вытекавшей из огромной раны в горле Акселя.

Но еще большее несчастье ожидало ее. Сэр Гай, с дрожью в голосе и ужасом во взгляде сообщил, что лорд Эдгар Эденби не вернулся из вылазки. Гай и Гэмфри собирались пойти, чтобы отыскать его, но Женевьева заявила, что никто не сдвинется с места, кроме как по ее команде и с нею во главе.

– Теперь, во время отсутствия моего отца, я здесь хозяйка, – сказала она им холодно, и, несмотря на все возражения, первой перелезла через стену, чтобы отыскать сэра Эдгара.

Именно она и нашла его, смертельно раненого, но еще живого. Женевьева заплакала и упала на колени, обхватила отца руками и прижала к груди, вытирая кровь своим платьем, всхлипывая и шепча, что все будет хорошо.

– Доченька! Мое бедное дитя! Мой ангел! – с трудом произнес Эдгар. Воздух со свистом выходил из его горла, рука дрожала, когда он поднял ее, чтобы прикоснуться к лицу Женевьевы.

– Дитя, теперь твое…

– Нет, отец! Я вымою твои раны, я…

– Ты, уже омыла их своими слезами, – сказал он ей нежно. – Я знаю, что должен умереть, и я оставляю все тебе с чувством величайшей гордости! Наша честь, наша верность! Женевьева, теперь ты владеешь всем! Будь осторожна, будь внимательна, будь верна, береги тех, кто служит тебе. Никогда, никогда не сдавайся! И будь благословенна! Не заставляй страдать своих людей. Женевьева, Аксель позаботится о тебе. Вы поженитесь…

Тело Эдгара начало содрогаться от конвульсий, он уже не мог говорить. Слезы залили щеки Женевьевы, когда она попыталась приподнять своего отца. Он не знал, что Аксель отправился на небеса еще раньше, он не знал о том – какой покинутой и несчастной чувствовала себя теперь Женевьева.

Сэр Гай подошел к ней и поднял ее на ноги.

– Женевьева, мы должны уйти в замок. Вокруг нас все еще враги…

– Тело моего отца! Мы должны его забрать! Я не оставлю его на съедение воронам!

Они перенесли тело Эдгара во внутренний двор замка. Женевьева осталась стоять на стене, ей никого не хотелось видеть. Она чувствовала свежий ночной воздух, касающийся ее щек, и взывала к духу своего отца, обещая ему, что никогда не сдастся.

Она взывала к Акселю, говоря ему, что их любовь не исчезнет бесследно.

– Де ла Тер! – кричала она в ночь, Тристан де ла Тер! Я отомщу тебе за все, клянусь!

Но ее гордый крик сменился всхлипыванием. Она не могла принять того, что отец ее умер, что она никогда не назовет Акселя мужем, что она больше никогда не будет жить в том светлом и любимом мире, какой создали для нее эти люди.

Наконец, совершенно опустошенная, Женевьева перегнулась через крепостную стену, опершись руками о шершавый камень, снова и снова повторяя слова, сказанные ее отцом:

– Никогда не сдаваться!

Войска де ла Тера будут снова и снова штурмовать крепость. А у нее осталось так мало людей, оружия, припасов! Что же делать, что же делать? Внезапно ей в голову пришла странная мысль… Ни о чем подобном она раньше не слышала… А если все-таки попытаться… Надо посоветоваться с сэром Гэмфри и сэром Гаем.

– Никогда не сдаваться!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Казалось, что в небеса взметнулось еще одно солнце, сверкающее, пылающее в своем огненном великолепии.

И вот громадный камень, завернутый в льняное полотно, пропитанное маслом и подожженное, рухнул вниз и из-за стен и каменных залов замка Эденби раздались пронзительные крики раненых и умирающих людей.

Орудия графа де ла Тера гремели и рокотали. Но каменные стены были столь массивны, что пушечные ядра не могли нанести им сколь-нибудь существенного урона, и поэтому в дело вновь вступила наспех сооруженная катапульта. Вокруг творился кромешный ад.

Среди вспышек огня и черного порохового дыма было очень трудно разобраться, кто здесь кто. Нападавшие почти не отличались от защитников, не было видно даже красных крестов на одеждах сторонников Генриха Тюдора. Приблизительное их местонахождение можно было определить лишь по крикам «Ланкастер»!

Тристан де ла Тер в полном боевом снаряжении, в шлеме и латах, восседал на огромном коне. На плаще рыцаря красовалась алая роза. Единственной видимой частью его лица были глаза, темные, как и ночь. Он прищурившись, молча наблюдал за происходящим. Хорошо тренированная лошадь стояла под ним, как вкопанная.

Внезапно яростное восклицание вырвалось у него:

– Проклятье! Неужели они не понимают, что сопротивление бесполезно? Мне надоело это бессмысленное кровопролитие!

Находившийся поблизости ближайший его друг и соратник заметил:

– Боюсь, милорд, что они в отличие от нас, совсем не желают признавать права Ланкастерского наследника на престол. Во всяком случае, мне кажется, что лорд Эденби совсем не собирается уступать свой замок.

Как и граф де ла Тер, он страстно желал, чтобы этот неравный бой, наконец, прекратился. Но нельзя было не восхищаться мужеством врага, и оба они, как истинные рыцари прекрасно понимали не желавших сдаваться защитников замка и не могли не проникнуться уважением к их стойкости.

– Эдгар Эденби должен понять, что война есть война.

– Угу, – пробормотал Джон, в это самое мгновение вынужденный соскочить с лошади, убитой осколками разорвавшегося не более чем в ста ярдах от них, их же собственного снаряда, который по каким-то причинам не долетел до неприятельских позиций.

– Тебе было приказано захватить этот замок и вступить им во владение на правах победителя, но приказ был отдан королем, еще не утвердившимся на престоле, – продолжал Джон.

– Тем не менее, я именно так и поступил, – сказал Тристан тихо, но твердо, и пожал плечами. – Бог свидетель, я пытался сделать все, что в моих силах, и хотя я получил приказ не знать пощады, до сих пор я щадил их. Но если они не прекратят это безумие, то наши люди просто озвереют, когда ворвутся во внутрь, – он помолчал несколько мгновений: – Иногда я и сам чувствую в себе безумную жажду разрушения.

– Насилие, грабеж и разбой! Вот какое нам поручено задание, – продолжил его мысль Джон. – Я бы и сам не прочь обзавестись столовым серебром. И, когда, наконец все это закончится – он помолчал, и с кривой усмешкой закончил, – хотел бы я как следует поразвлечься с хорошенькими женщинами, испить крепкого доброго вина, да повеселиться вволю.

Де ла Тер проворчал что-то в ответ и поднял вверх руку в боевой перчатке:

– Чертов замок! Этот гордый Эденби крепко держит свою клятву верности, – он исподлобья глянул на открывавшуюся картину. Огонь высоко взмывал в зимнее небо. На крепостном валу были отчетливо видны мечущиеся взад-вперед люди в кольчугах и шлемах, отчаянно пытавшиеся затушить пламя. Замок стоял на отвесном берегу моря, которое служило естественной защитой с тыла и слева. Впереди же возвышались массивные стены из грубого камня. В некоторых местах они уже были повреждены снарядами, но не настолько, чтобы вынудить защитников капитулировать.

Тристан мрачно наблюдал за действиями своих людей, усталых, грязных и разъяренных упорством защитников. Черные от копоти и сажи, вооруженные копьями, дротиками, луками и мечами, они тем не менее упорно продолжали штурмовать замок. Ярость снова забушевала у него в крови. «Во имя Господа, Эденби! Сдавайся, – подумал Тристан. – Я совсем не хочу разрушать твой замок, но у меня нет другого выбора! Все равно я буду победителем, Эденби! Я увижу, как Генрих Тюдор воссядет на трон».

Де ла Тер добровольно перешел на сторону Генриха Тюдора и служил ему преданно. Он не мог простить Ричарда. Вполне возможно, что король и не отдавал прямого приказа уничтожить семью Тристана, но дал ясно понять, что очень недоволен де ла Тером. Поэтому убийца сделал вывод: убить всех, кто дорог молодому графу, впавшему в немилость. Можно ли было все забыть, можно ли было простить Ричарда, чье недовольство повлекло за собой безжалостное истребление всех родных и близких Тристана. И сейчас, спустя два года, душа его изнывала под тяжестью непреходящей боли. Прошлое было незаживающей раной его сердца, агонией, которой не суждено прекратиться.

Генрих Тюдор, сын Оуэна и наследник английского престола по материнской линии, человек твердых и бескомпромиссных взглядов, желал скорейшего окончания жестокой и кровопролитной войны за престол. Правда, Ричард все еще занимал трон, но Тристан был глубоко убежден, что воцарение Тюдора – вопрос времени.

Страна была недовольна политикой коварного и вероломного короля Ричарда. По какому-то несчастному недоразумению Генрих Тюдор был зол на Эдгара Льюэллена. Весьма курьезный факт, ибо Генрих прекрасно знал, что очень немногие дворяне вступили в борьбу за корону. Для большинства же прочих нейтралитет был не только разумным, но и единственным способом выжить в этой войне. А так как Эденби отказался принять сторонников Тюдора, тот приказал взять замок силой, Льюэллен же яростно сопротивлялся, не желая сдаваться приверженцам своего заклятого врага, возможно, это из-за его валлийской крови, но более вероятно, что здесь лежат глубокие личные причины.[16]

– Я заставлю Эденби сдаться, – заверил де ла Тер Тюдора. Но это его только рассмешило. Последние тридцать лет Эденби был широко известен своими про-йоркскими взглядами.

– Однажды он обозвал меня сумасшедшим бастардом[17], – сказал Генрих Тюдор Тристану, – с тех пор он совершенно не изменился и не сдастся до тех пор, пока его замок не сравняют с землей. – Генрих нахмурился, по его лицу пробежала легкая тень. – Иди и разрушь замок Эденби, Тристан. – При этих словах он смерил Тристана своим пронзительным взглядом. – Не давай никому пощады. Возьми Эденби и Эденби твой. Не забывай, с какой жестокостью обошлись йоркисты с твоей семьей.

Тристан не забывал этого никогда. Но, несмотря на слова Тюдора, он прекрасно знал, что человеку, который собирается стать королем, не нужны земли, где некому будет работать. Тюдор мог дать выход своей личной вражде с Эденби, но претендент на престол был рачительным хозяином, ему нужны заселенные земли, чтобы и крестьяне и лорды исправно платили свои налоги.

Если бы только Эденби уважил их первую просьбу о пище и фураже! Тогда де ла Теру не нужно было бы обращаться к Тюдору за дальнейшими распоряжениями, и тот не отдал бы такого жестокого приказа.

– Черт бы их побрал! – снова гневно выругался Тристан. Когда они возьмут замок, невозможно будет удержать солдат от грабежа. Ведь нельзя же, отправив людей на штурм, подвергая их смертельной опасности, запретить им пользоваться плодами победы. Оставалось молить бога, чтобы все это кончилось, как можно скорее.

– Будь, что будет! – пробормотал он в сердцах и поднял руку, подавая сигнал Тибальду, управлявшему катапультой. Не успела его рука опуститься, как еще один ревущий горящий шар смерти полетел в направлении крепости.

Из замка раздались крики боли и ярости, пронзительные, громкие. Воины на валах засуетились и забегали, пытаясь затушить возникший пожар.

Де ла Тер, прищурившись, смотрел сквозь дым и пламя. Крепостные стены теперь были пусты, его люди заверили, что даже те, кто осмелился остаться, не смогут выдержать слишком долго.

Внезапно Тристан заметил высокую фигуру одиноко и гордо стоящую на валу. Он, всматриваясь, моргнул. Клубящийся дым, блики пламени создавали впечатление необычности и сверхъестественности происходящего. Чем больше Тристан вглядывался, тем слабее становились крики и стоны, казалось, что они перенеслись в другое место, и время. Там стояла женщина. Женщина, облаченная в белоснежное платье, которое разносилось на ветру. Солнечный луч, пробившийся сквозь пелену серого дыма, коснулся ее золотистых волос, ниспадавших до самых колен, и заиграл на них, создавая вокруг ее головы волшебный ореол. Женщина совсем не замечала ни дыма, ни огня. Она оперлась руками о стену и, казалось, внимательно смотрит прямо на Тристана. Ему не было видно ее лица, но каким-то шестым чувством де ла Тер ощутил, что у нее нет страха, что она преисполнена презрения к их безуспешным попыткам захватить замок. Женщина стояла так открыто, в ее позе сквозил такой вызов, что Тристан был потрясен такой дерзкой отвагой.

– Что она делает на крепостном валу? Где ее отец, муж, брат, почему они позволяют ей там стоять?

Бедная Лизетта умоляла пощадить ее, но над ней не сжалились. Эта же женщина стояла, смело глядя в лицо опасности, и ни один волос не упал с ее головы. Что-то всколыхнулось в сердце Тристана, ему отчаянно хотелось броситься к ней, стащить ее оттуда, хорошенько встряхнуть, чтобы она поняла, что ей угрожает.

– Милорд Тристан! – де ла Тер обернулся и увидел обращающегося к нему Тибальда. – Какие будут приказания?

– Может быть, дадим по ним еще один залп? – ухмыльнулся Джон.

– Пока нет, подожди, – Тристан повернулся и снова посмотрел на замок. Женщины на валу уже не было. – Мы продемонстрировали им всю нашу мощь, и теперь стоит еще раз послать им предложение сдаться.

Внезапно из-за крепостных стен вылетела туча стрел, многие из которых были подожжены. На этот раз крики раздались среди нападавших. Воины де ла Тера падали на землю, обожженные, истекающие кровью.

– Поднять щит! – скомандовал Тристан и его громоподобный голос перекрыл шум боя. Он не сдвинулся с места, только поднял, прикрываясь от смертоносного дождя, свой щит, на котором ястреб сражался с геральдическим львом. Его люди спокойно и уверенно подмяли щиты и сомкнули их края, чтобы дать возможность вынести с поля боя раненых. Наконец, обстрел прекратился.

Губы Тристана гневно сжались в тонкую полоску, узкую, как лезвие кинжала. Он резко обернулся к Тибальду.

– Они желают сражения! Ну так они его получат!

Еще один снаряд!

Тибальд кивнул воинам, обслуживающим метательную машину, и еще один снаряд был подожжен и затем отправлен в цель.

Де ла Тер теперь не слышал криков из-за стен замка. Он был слишком занят, отдавая распоряжения, руководя выносом раненых с поля боя. Даже его громадный конь испуганно приседал и переступал с ноги па ногу от происходящего вокруг столпотворения. Стоны людей смешивались с предсмертными криками лошадей, и все это тонуло в клубах густого порохового дыма.

Наконец, Тристан снова обратил внимание на замок. Над ним высоко взметались языки пламени, черный дым поднимался в небо, но нигде не было видно белого флага, означавшего готовность сдаться. Де ла Тер приказал возвращаться в лагерь. Тот же самый крутой обрыв, прикрывавший замок, позволил нападавшим разбить свой лагерь в непосредственной близости от замка, но вне досягаемости стрел его защитников.

К тому времени, когда воины смогли, наконец, справиться с катапультой и сдвинуть ее с места, лицо графа уже не предвещало ничего хорошего. Когда отряд достиг лагеря, и де ла Тер спешился, даже Джон, мельком взглянув на него, не осмелился с ним заговорить.

Черные, как вороново крыло, волосы Тристана, ниспадали на воротник платья, впереди же они почти доходили до бровей, но обычно были зачесаны набок. Кожа его приобрела бронзовый оттенок из-за долгого пребывания под солнцем. Черты лица были довольно резкие: густые брови вразлет, высокий лоб, выдающиеся вперед скулы, длинный прямой нос и подбородок, казавшийся высеченным из камня. Когда же у него было такое выражение лица? Когда-то он часто улыбался, но в последнее время, Джон очень редко видел своего друга улыбающимся.

В последние два года губы Тристана чаще всего были сжаты с такой суровостью, что даже очень смелые люди отводили взгляд. Глаза его, живые, подвижные, выразительные, в гневе загорались огнем, который, казалось, исходил из самых глубин ада. Достаточно было только глянуть на него, чтобы понять: Тристан де ла Тер, настоящий рыцарь, и соответствует этому званию гораздо больше, чем многие другие.

Он возвышался над прочими, худощавый, но с широкими плечами, под его одеждой угадывались стальные мускулы, окрепшие благодаря многолетней привычке к обращению с оружием. Тристану еще не было тридцати, по сравнению со многими баронами, он безусловно считался молодым человеком, но ни у одного из них не возникло и тени сомнения в его праве командования. Во всех сражениях он всегда был впереди своих воинов и порой, казалось, что граф намеренно бросает вызов смерти.

«Что-то гнетет его», – подумал Джон, наблюдая за своим другом.

Он последовал за Тристаном в его палатку и молча стоял, пока тот снимал шлем и доспехи, и умывался холодной водой.

– Позови Аларика, – коротко приказал де ла Тер, и Джон поспешил выполнить распоряжение.

Несколько минут спустя писец Аларик явился в палатку. Это был уже старый человек, служивший верой и правдой еще отцу Тристана. Граф сцепил руки за спиной и начал мерить шагами пространство палатки. Аларик спокойно следил за ним, ожидая, когда милорд начнет диктовать. Ярость Тристана была заметна только по блеску его глаз. Начав говорить, он не кричал, его голос был сух и спокоен, но те, кто знали его хорошо, могли легко догадаться по интонациям, что де ла Тер едва сдерживает себя.

– Скажи им, – произнес он наконец, – скажи им, что они не дождутся пощады, что мы завтра возьмем замок, и они будут молиться Богу о милосердии, но он будет глух к их молитвам, ибо я, Тристан де ла Тер, граф и пэр Англии на службе у Генриха Тюдора, возьму замок Эденби во что бы то ни стало.

Он замолчал. Закрыв глаза, обдумывая следующую фразу, Тристан, как наяву видел своих людей, умирающих, истекающих кровью под градом стрел. Его силы превосходили защитников замка по численности, он должен победить. Граф открыл глаза и посмотрел на писца:

– Да, именно так. Аларик, доставь это под стены крепости под нашим знаменем и огласи дважды, чтобы они поняли: пощады не будет.

Писец кивнул, поклонился и поспешил выйти из палатки. Тристан обернулся к Джону.

– Есть ли там для меня хороший кусок мяса? По-моему у нас должно еще остаться «Бордо»? Да, и я хотел бы услышать от Тибальда рапорт о наших потерях и состоянии раненых.

Некоторое время спустя они сели за стол, на котором их ожидала скромная трапеза. У графа был уже готов план атаки на завтра.

– Перед самым рассветом или на рассвете, – сказал он. Увидев Аларика, внезапно появившегося в палатке, Тристан вопросительно глянул на него и нахмурился.

– Они дали ответ на ваше послание, милорд. Они настоятельно просят, чтобы вы согласились встретиться с лордом замка Эденби, один на один в месте, удален ном от стен замка на два полета стрелы на скалистой площадке над морем.

– Не соглашайся на это, Тристан! – предостерег его Джон, – это не больше, чем просто уловка.

– Они просили вас, милорд, во имя Христа, согласиться на встречу, – напомнил Аларик.

Тристан колебался, задумчиво отпивая вино из кубка.

– Я постараюсь подготовиться к любым неожиданностям. И пусть обе стороны принесут клятву, что не будет устроена ловушка.

– Да, йоркисты обещали, что он будет один, и вам ничего не грозит.

– Их обещание весит не больше, чем обещание бешеной собаки, – воскликнул Джон.

Де ла Тер в сердцах стукнул серебряным кубком по столу.

– Господь свидетель! Я потерял уже достаточно много людей! И я клянусь, что, встретившись с этим лордом, я заставлю их сдаться мне, на моих условиях.

Не прошло и часа, как Тристан снова сидел на коне. Он не одел шлема, не взял с собой меч, единственным его оружием был кинжал, спрятанный за голенищем сапога. Джон сопровождал де ла Тера на место встречи. Наконец, они остановились и спешились у подножия скалы. Джону было знакомо это место, он побывал здесь в день, когда их солдаты впервые пошли на приступ замка.

– Будь, осторожен, Тристан, – предупредил он.

– Я всегда осторожен, – ответил тот и, повернувшись к скале, внимательно осмотрел ее. Сбросив с плеч плащ, он начал карабкаться вверх между огромными выветренными валунами, освещая себе путь небольшим фонарем, который держал в высоко поднятой руке.

Через несколько минут он достиг условленного места встречи. Никто не смог бы спрятаться на продуваемой ветром площадке. Здесь они будут наедине. Но все равно граф внимательно обследовал скалистое плато, так как не испытывал особого доверия к этим йоркистам.

– Эденби! – закричал он, – Покажись!

Позади Тристана послышался негромкий шум, и он немедленно обернулся, готовый тут же выхватить кинжал и ударить, но застыл, пораженный. Это была та самая женщина, которую он видел на крепостной стене. Она снова была в белом платье. Было ли это то платье, в котором она стояла там? Неужели дым и гарь не испачкали его? При лунном свете ее волосы, казалось, все еще хранили солнечные лучи. Это был воистину золотой цвет, волосы обрамляли прекрасное лицо, как бы вышедшее из-под резца скульптора, такое юное, бледное и нежное. Большие глаза притягивали и манили, и в то же время взгляд их был горд и дерзок, и лунные блики мерцали в их таинственной глубине. Она тоже держала фонарь, который бросал мягкие отсветы на ее лицо и играл золотом в прекрасных волосах.

Внезапно Тристан почувствовал, что начинает злиться и от того, что она пришла сюда, и от того, что она стояла на крепостной стене.

– Кто вы? – спросил он хрипло. – Я пришел для того, чтобы встретиться с лордом замка Эденби, а нахожу здесь… женщину.

Она смерила его холодным взглядом, затем опустила длинные ресницы, и презрительная улыбка тронула уголки ее рта.

– Лорд замка мертв. Он был убит на четвертый день сражения.

Де ла Тер поставил свой фонарь в расщелину скалы и, положив руки на пояс, медленно обошел девушку кругом.

– Итак, – сказал он. – Лорда Эденби нет в живых. Тогда где же его сын, брат, кузен или другой мужчина, который обладает правами наследника, и стал лордом замка после его смерти?

Она отступила, как будто Тристан попытался ударить ее, и ответила:

– Я, сэр. Я – лорд замка.

– Значит, это вы виновница бессмысленного сопротивления, которое стало причиной стольких смертей, значит на вас кровь всех павших?

– Я? – она приподняла золотистую бровь. – Нет, сэр. Я не приказывала ни на кого нападать, я не приказывала захватывать чужие дома, творить разбой, грабеж, и убийства. Я только пытаюсь защитить то, что принадлежит мне по праву.

– Я не хотел ни разбоя, ни грабежа, ни убийства, но теперь, леди, боюсь, что этого невозможно будет избежать, – задумчиво произнес Тристан.

Она слегка наклонила голову.

– Значит не осталось ни одного шанса на то, что я могла бы сдаться с честью?

– Поздно просить об этом, леди, – жестко ответил граф. Навряд ли я смогу что-либо изменить. Вы считаете, что мои люди – безжалостные убийцы и грабители? Да, они стали такими в результате вашего сопротивления.

Она подняла голову.

– Я спрашиваю вас, милорд, есть ли надежда на милосердие? – у нее был мягкий, бархатный голос, его певучий тембр взволновал Тристана, что-то поднялось в нем, что-то, о чем он уже давно забыл… Желание… Оно было внезапным, острым, мучительным. Любовь умерла и была погребена вместе с Лизеттой и их ребенком. Но за эти два года Тристан осознал, что любовь и зов плоти – это совсем не одно и тоже. С тех пор он желал многих женщин, и легко получал желаемое. Но это желание, внезапно проснувшееся в нем, было непохожим на все остальное.

Это было, как огонь, вспыхнувший и заполнивший его. Она прелестна. Ее золотистые волосы… он представил, как приятно было бы прикоснуться к ним, как приятно ощутить эти шелковистые пряди у своего лица. Золото ее волос… Как она привлекательна!.. Ее глаза были удивительного необычного цвета, необыкновенной формы, они были так непохожи на глаза других женщин.

Она обладала невероятной силой: заставляла мужчин желать себя с ужасающей, неимоверной страстью. Она зажгла его, заставила трепетать, он хотел заполучить ее, чего бы это ему не стоило. Она заставила забыть его обо всем на свете, ему захотелось тут же сорвать с нее платье и познать ее прямо здесь, на голых холодных скалах. Какой загадочный свет исходил из ее глаз, как они сияли в темноте!

Но так же сильно, как ей удалось привлечь его, она и отталкивала. Вот она стоит перед ним, такая холодная, гордая, упрямая. Ее голова высоко поднята, а в глазах ни тени снисхождения.

А как выглядела его жена, его Лизетта перед своим палачом? Умоляла, просила, чтобы ее не убивали. Просила хоть немного милосердия, но никто не сжалился над ней.

Тристан хрипло рассмеялся. Он был не тем человеком, которого могла бы сбить с толку какая-либо женщина, и не имеет значения, насколько она хороша.

– Миледи, а что вы можете предложить взамен?

– Себя, – ответила она просто.

– Себя? – де ла Тер от изумления даже отступил на шаг. Улыбка смягчила жесткую линию его подбородка. Он снова приблизился к ней.

– Миледи, завтра утром мы штурмом возьмем ваш замок и получим там все, что только пожелаем.

Ему показалось на мгновение, что ее взгляд стал таким же острым и пронизывающим, как его кинжал, но она быстро опустила ресницы, и он видел, как ее грудь вздымается при каждом вдохе. Она перевела дыхание:

– Я больше ничего не могу предложить вам, чтобы прекратить кровопролитие, завтра, милорд, прольются реки крови. Вы придете, чтобы взять наши жизни, и мы вынуждены будем защищаться. Мы будем стоять насмерть. Но если бы вы взяли меня в жены, то в глазах моих людей замок принадлежал бы вам.

– Взять вас в жены, миледи? – спросил он недоверчиво и едва удержался от того, чтобы сплюнуть. Она йоркистка! Самодовольная, наглая йоркистка, убежденная в собственной неотразимой красоте и привлекательности! Они смертельные враги. Она ведь принимала, пусть косвенное, участие в сражении. Тристан не мог забыть крики своих умирающих людей. – Я не собираюсь жениться, я собираюсь завладеть вашим замком.

Она не подняла головы, поэтому он не мог увидеть ярости, сверкнувшей в ее глазах.

– Я – леди Эденби и ничто не сможет этого изменить!

– Мне кажется, что и тут мы не сойдемся во мнениях, – вежливо перебил ее Тристан. – Когда Тюдор займет трон, он сумеет сделать это без особых усилий.

– Так произойдет только в том случае, если меня обезглавят. Неужели Тюдор осмелится зайти так далеко? Неужели он собирается убить всех своих противников? В таком случае палачи Англии очень долго будут заняты своей работой!

Тристан слегка улыбнулся, скрестив руки на груди.

– Это война, миледи. Я же – простой солдат короля, который запросто может лишить вас и земель и титула. Вы – никто, миледи! – насмешливо сказал он.

– Вы служите самозванцу! Король – Ричард!

– Я не намерен спорить с вами. Мы, здесь вдали от двора и вряд ли вы сможете призвать кого-нибудь, чтобы подтвердить свои аргументы. Меня не заботит ваше мнение. Я намереваюсь взять замок и стать в нем хозяином! – ответил он тихо, но затем повысил голос под влиянием наполнявшего его гнева. – И у меня совершенно нет желания взять кого бы то ни было в жены, не имеет значения, как богата или как красива была бы женщина, претендующая на это! А потому не предлагайте себя больше, миледи.

И снова она быстро опустила голову. Казалось, что вокруг нее сгустилась темнота, будто ночь укрыла ее своим крылом. Она была готова наброситься на него, как ястреб бросается на свою жертву, чтобы вонзить в него острые когти. Казалось, что ночной воздух вокруг них пропитан все возрастающим напряжением.

Наконец, она заговорила, но совсем не с той злобой, которой он от нее ожидал.

– Что же, в таком случае, не в качестве жены, – сказала она и продолжила после небольшой паузы, – как наложницу, любовницу или просто шлюху, – она смотрела ему прямо в лицо, улыбаясь светлой улыбкой, такой же светлой, как солнечный луч. – Ведь вы же завоеватель, разве нет?

Услышав ее последние слова, Тристан приподнял брови, пытаясь понять, что кроется за ними. Что она задумала? Она, конечно, хотела убедить его в своей покорности, он не верил ей, но ему пока было не в чем упрекнуть ее. Она горда и стыдливо прячет свой взгляд.

«Ах, леди! Если бы ты была простой казацкой девкой, то я бы с радостью принял твое предложение, – подумал Тристан. Ибо еще никогда и ни к кому я не испытывал такого влечения!» Это чувство было столь внезапным, столь глубоко отозвалось в его душе… Он должен или обладать ею, или забыть о ней! «Но ведь она твой враг, – напомнил он себе. – А к врагу не стоит относиться, как к очаровательной женщине».

– Леди, – начал он, волнуясь. – Я не уверен в том, что хочу вас. Может быть в замке есть более привлекательная дама, которая могла бы предложить себя в качестве… выкупа?

– Что? – воскликнула она в негодовании. Ее глаза засверкали от гнева. Если бы они имели осязаемые острия, то давно бы пронзили его сердце, добрую сотню раз.

– Я не нахожу вас особенно привлекательной.

– Я вижу, что вы не склонны… – Она прервала себя и снова опустила глаза. – Лорд де ла Тер, мы говорим о милосердии. Мы говорим о тех людях, которые будут препятствовать вашему продвижению ценой собственной жизни и жизни ваших людей, они будут сражаться до тех пор, пока мы не договоримся о мире. Если вы даже ворветесь в замок, вы ничего не получите кроме трупов, крови и развалин. Вы сомневаетесь в этом? Вы все еще не понимаете, зачем я пришла сюда сегодня?

– Вы готовы к самопожертвованию, да? – пробормотал он задумчиво. – Вы согласны отказаться от своих притязаний и даже поступиться своей честью.

Она не шелохнулась и продолжала смотреть на него, не опуская глаз, сияющих ярче, чем луна. Женевьева изо всех сил пыталась сохранить самообладание и дать достойный ответ.

– Лорд Тристан, при других обстоятельствах, я бы не сочла ваше происхождение равным своему для того, чтобы выйти за вас замуж.

Он рассмеялся. У него было достаточно благородное происхождение, и высокомерное заявление леди Эденби, было несколько неуместным, особенно при существующем положении дел.

– Ну, тогда все решается само собой, разве нет? Вы не хотите опорочить свое имя, а я не желаю взять в жены женщину, настолько высокомерную и глупую, что она не хочет признать собственное поражение. Но, я умоляю вас, пояснить мне, ради чего вы предлагаете мне себя в качестве… любовницы, если вы уверены, что это еще сильнее повредит вашему доброму имени?

Она помолчала, а затем подняла руку. И он внезапно понял, что девушка специально оделась так, чтобы быть наиболее привлекательной в его глазах. Белая ткань ее платья свободно ниспадала хорошо подчеркивая все достоинства ее фигуры. Глубокий вырез приоткрывал шею и верхнюю часть груди с соблазнительной ложбинкой, которую так хотелось поцеловать…

Платье было ей очень к лицу и делало еще моложе и еще прекрасней.

Она взволнованно взмахнула рукой.

– Я в отчаянии, – просто ответила Женевьева.

«Это было первое честное утверждение, – подумал Тристан – высказанное ею за сегодняшнюю встречу». Он вздохнул:

– Если сказать правду, миледи, то у меня нет особого стремления ни к убийствам, ни к грабежам, а тем более к насилию над женщинами. Я предпочитаю, чтобы женщины отдавались мне по доброй воле и желанию. Чтобы они испытывали ко мне такую же страсть, какую испытываю к ним я. Очевидно, что вы превосходно знаете о своей красоте. В противном случае вы бы просто не предложили себя мне. Но для меня это не имеет особенного значения. В мире очень много красивых женщин и среди них предостаточно тех, кто не думает о таких вещах как «долг» или «самопожертвование», они просто желают оказаться в объятиях мужчины и ничего больше.

Кажется, на этот раз он действительно задел ее. Было заметно, как краска прилила к ее матовым щекам, как залилась пунцовым румянцем шея и грудь там, где это было доступно взору Тристана. Но если, она даже и рассердилась, то не подала вида. И улыбнулась ему нерешительной улыбкой, полной чувственной красоты.

– Я наблюдала за вами, лорд Тристан, с крепостной стены. И я… мне кажется, что я смогла бы удовлетворить все ваши желания.

– И не испытывать при этом враждебности? – спросил он недоверчиво.

– Нет.

Де ла Тер неожиданно отвернулся от нее и с высоты скалы всмотрелся в непроглядную темень над морем, затем снова обернулся к девушке.

– Берегите себя, леди, если мир будет достигнут, мои солдаты войдут, как победители, вы будете лишены всего, я стану хозяином замка Эденби, но никто больше не умрет. Я смогу удержать своих людей. Ваши дамы будут рады, шлюхи разбогатеют…

Тристан поспешно повернулся и начал спускаться, но был остановлен ее криком.

– Лорд Тристан!

Он быстро повернулся на ее крик. Девушка следовала за ним, в ее глазах были ясно видны беспокойство и тревога. Грудь ее тяжело вздымалась. Она тронула его за руку, затем, видимо сама испугавшись своего поступка, отступила на шаг и опустила глаза, пытаясь справиться с собой. Наконец она заговорила:

– Я… Я…

– Что? – резко спросил граф. – «Черт бы тебя побрал! Оставь меня! – подумал он. – Уходи! Ты стала для меня настоящим наваждением! Кем-то, что я должен иметь непременно, даже если я ненавижу тебя, и все то, что ты представляешь! Я ненавижу само чувство, которое начал испытывать к тебе!»

– Так… так ничего не получится! Так, как вы сказали! Если я буду изгнана из замка, мои люди продолжат борьбу! Пожалуйста, во имя Христа! Я должна принять вас, а вы, вы должны прийти ко мне. Мы… вы и я… мы станем друзьями… И несколько больше, чем просто друзьями…

Он наклонил голову, внимательно вглядываясь в нее:

– Миледи! Поясните, что вы имеете в виду. О чем вы говорите?

– Я умоляю вас… прийти ко мне.

– Яснее, – настаивал Тристан.

– Стать моим любовником!

– Я завоеватель, а вы предлагаете стать вашим любовником в бывшем вашем замке?

– Да.

На мгновение Тристан прикрыл глаза и подумал о своей жене, такой прекрасной, такой любимой… Внутри него все загорелось огнем, который больно опалил его сердце. Но ведь он и прежде имел женщин! Разве сейчас что-то существенно меняется? Да, ему совсем не хотелось принимать мученическую жертву. Да, его привлекала она, заставляла думать о себе. Он любовался холодной красотой, и ему показалось, что он нечто уловил, нечто указывающее на чувственность, на бурную страсть и могучий дух. Он пожал плечами. Вполне возможно, что она и не была невинной жертвой, может быть, у нее прежде было бесчисленное количество любовников. Она вызывала в нем смешанное чувство горячего желания и одновременно неприязни, в природе которого с трудом мог разобраться он сам.

Тристану казалось, что стоит ему прикоснуться к ней, и он ощутит нечто, сейчас скрытое от него, но одновременно потеряет способность контролировать свои поступки и уже не сможет остановиться.

Выло хорошо известно, что самые знатные дамы ложились в постель со своими слугами. Вполне возможно, что для нее было нетрудно прийти к нему и предложить себя, ибо она хорошо знала о том, что происходит в спальне между мужчиной и женщиной из собственного опыта.

Тристан снова почувствовал, как его охватывает жар. Этому виной она. Она намеренно привлекала его, соблазняя своим телом, стремясь заставить думать о том моменте, когда два тела сольются в одно и не останется места ни для каких других мыслей. Она пытается овладеть его волей. Возможно, он и смог бы забыть о том, что она – йоркистка. Шлюхи, как он убедился, все одинаковы в темноте.

– Пожалуйста! – горячо прошептала девушка, и ее шепот громом отозвался в его ушах и заставил чувствовать какое-то неопределенное сожаление.

Она не должна вызвать у него никаких чувств. Он должен внимательно и осторожно присмотреться к ней и только тогда принять решение. Но, однако, как он, человек, в ушах которого еще звучат крики и стоны убитой жены, молящей о милосердии, может отказаться принять предложение, которое послужит для примирения двух враждующих сторон?.. Неужели он способен отказать в… милосердии?..

И кроме всего в нем горел огонь желания, непреодолимого влечения к ней. Тристан не хотел поддаваться ему, но как бы там ни было, он хотел обладать этим прекрасным телом.

Де ла Тер поднял руку вверх.

– Леди, это безумие!

Она не ответила.

– Вы слышали, что я сказал?

– Да, я слышала.

– Мне не нужна ваша жертва. Я обещаю, что мы не будем мстить.

– Неужели вы не понимаете? Этого будет недостаточно. Если же мои люди увидят нас вместе, они поймут, что я полностью признала свое поражение и это заставит их также сдаться на милость победителя.

– Леди, пусть будет все так как вы хотите! Ни одна шлюха не отличается ничем от других, ей подобных!

Она смерила его холодным взглядом.

– Не волнуйтесь, мы будем милосердны. Никому не будет причинен вред, – его голос внезапно стал сухим и жестким. – Но имейте в виду, что жена мне не нужна. И как бы дорого это вам не обошлось, замок будет принадлежать мне. Золото и драгоценности, а также запасы провизии будут поделены между моими людьми.

– Когда вы войдете в замок? – спросила она.

– В полдень. Мои люди, естественно будут голодны, и если ваши слова не расходятся с делом, то приготовьте достаточно вина и пищи.

«Девушка явно волнуется, – отметил про себя Тристан. – Это неспроста. Лгунья, ведьма, что же ты задумала?»

Женевьева кивнула:

– Мы будем ждать вас, лорд Тристан. Он снова начал спускаться вниз, но почувствовал на себе ее пристальный взгляд и обернулся. Серебряный луч ночного светила коснулся девушки и сделал ее еще прекраснее, что-то мистическое и жуткое было в ее красоте. Тристан не верил ей, он застал Женевьеву врасплох и окончательно убедился, как она желает отомстить ему.

Это не имеет значения, даже если она заманивает его в ловушку.

– Как вас зовут? – спросил граф.

– Женевьева – лорд Тристан, – ответила она.

Это был достаточно остроумный ответ, чтобы охладить его пыл. Девушка знала, как его зовут, правда в этом не было ничего удивительного, но вот ему нужно было бы знать имена членов семьи лорда Эденби. В ее голосе было столько презрения и сарказма, ее красота была такой холодной, что Тристан даже невольно поежился. Но ведь он победитель!

Гнев вырос мгновенно. Она затеяла опасную игру! Но по-прежнему Тристан желал ее. Несмотря ни на что, несмотря на логику и разум. Он знал, что Женевьева способна на коварство, наверняка она лгала и втайне готовила предательство. Но он все равно желал ее.

Де ла Тер развернулся и подошел к ней. В его взгляде было такое же презрение, но на губах играла легкая усмешка.

Она не отступила, хотя Тристан ожидал этого. Он стоял достаточно близко для того, чтобы хорошо видеть выражение ее лица, нежного и гордого, чтобы ощущать дыхание, видеть, как вздрагивает ее грудь при каждом ударе сердца, он почти слышал его стук. И когда девушка подняла на него глаза, Тристан улыбнулся, ибо увидел, как сильнее и чаще забилась тонкая голубая жилка на ее длинной красивой шее. Он без труда сохранял свою беззаботную улыбку, хотя внутри у него все кипело от гнева.

«Как она самоуверенна! Как настойчиво добивается милосердия и считает, что имеет на него право! А знает ли, эта милая леди, как жестоки и неумолимы бывают победители! Как бывают недоступны никаким мольбам и слезам? Она играет на эмоциях и желаниях, а… Лизетта была убита».

Был ли это гнев? Или это было чем-то еще, ему неведомым? Его сердце застыло, тело горело огнем и дрожало. Но ведь он мужчина, он сильнее ее. Он сможет разорвать шелковую паутину, которой она оплела его.

«Я добьюсь от нее правды» – пообещал себе Тристан.

И от этих мыслей он улыбнулся еще шире, поддразнивая ее.

– Я никогда не совершаю покупки, пока не испробую товар, – и с этими словами Тристан схватил Женевьеву и сжал в объятиях, чувствуя ее злость, ее боль. Он сгорал от желания и в то же время разум его был холоден, как лед. Он наклонился и поймал ее губы своими губами. Тристан слышал звук, который не смог вырваться наружу и остался где-то в глубине ее горла, ощущал, как напряглось хрупкое тело в его руках, ее панический страх. Он чувствовал, как бьется ее бедное сердечко, как она начинает задыхаться. Губы у нее были пьянящие, как хорошо выдержанное вино, но они инстинктивно сжались. «Она вовсе не желала его», – понял Тристан, но как победитель, он проигнорировал этот немой протест. Наконец, под напором его языка, ее губы разжались, и он проник вглубь ее горячего рта. Это взволновало… Такое интимное ощущение…

Девушка все еще отчаянно сопротивлялась ему. Она пыталась оттолкнуть его, освободиться от сильной руки, охватившей ее грудь. Под его пальцами ее сердце забилось еще сильнее, быстрее… Он пробовал и проверял, содрогаясь от волнения и желания, бушевавшего внутри… Ее грудь такая твердая и упругая, она так прекрасно сложена! Хрупкая и женственная, тонкая талия и такие округлые бедра…

Наконец, она высвободила губы и вскрикнула, она забилась в его руках, пытаясь вырваться, яростно отталкивая его, но поняв, что ее попытки бесполезны, затихла. Она уже не пыталась бороться с ним. Она злилась, но больше ничего не предпринимала. Тристан сам оттолкнул ее от себя, чтобы доказать, что она лгала, чтобы выразить ей свое презрение. И… чтобы спасти собственный рассудок. Женевьева дрожала. Ее глаза округлились, губы скривились. Потрясенная, она не могла отвести взгляда от лица Тристана.

– Вы не передумали, миледи? – спросил он пытаясь придать своему голосу безразличное выражение.

Она быстро ответила:

– Нет, милорд.

Он видел, как отчаянно вздымается ее грудь, как дрожат пальцы, которые она то сжимает, то разжимает. Женевьева опустила глаза.

Тристан внимательно смотрел на нее, освещенную лунным светом, пытаясь судить о ней объективно. Ее волосы, такие густые и пышные, были как солнечный луч в середине ночи, но если их напрочь срезать…

Она бы все еще сохранила какую-то часть своей красоты и прелести. Ее кожа, такая чистая и белая, нежная, как лепесток розы. Хрупкого, но совершенного сложения фигура. Прекрасно очерченный рот, слегка припухшие губы… И глаза… Их нельзя было бы назвать ни серыми, ни голубыми. Иногда они влажно и призывно блестели, но порой в их блеске угадывалась сталь хорошо отточенного и готового к бою клинка.

– Ну что ж, в таком случае я полагаю, что вы умеете это делать так же хорошо, как и другие…

Она так явственно вздрогнула, что Тристан едва удержался от смеха. Леди была явно вне себя от гнева. Ну что ж, пусть она злится, он добьется своего. Тристан отвернулся от нее, убежденный, наконец, в том, что она не всадит нож ему в спину.

– Доброй ночи, леди Женевьева, – сказал Тристан. В пятнадцати футах от нее он снова обернулся, ибо не мог отказать себе в удовольствии напоследок отпустить шпильку в ее адрес.

– Миледи?

– Милорд?

– Ваше отношение ко мне… это не совсем то, что я ожидал от вас, особенно после ваших обещаний. – Даже сквозь темноту ночи он разглядел, как вспыхнула от гнева ее лицо. – Изменится ли оно к лучшему? – спросил Тристан насмешливо.

Она заколебалась, затем мягко ответила. Ее голос прозвучал подобно шуршанию шелка, столь соблазнительно… проникая в самую глубину его сердца, Наваждение…

– Я обещаю это, лорд Тристан, – сказала Женевьева. – Я обещаю, что… порадую вас.

Она подняла руку в прощальном жесте и пропала в ночи.

Тристан проследил за ее исчезновением и напомнил себе, что ему следует быть внимательным и осторожным. И еще одно. Она должна сдержать данное слово.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Женевьева не находила себе места от душившего ее гнева. Она нервно шагала по спальне, которая располагалась над главным залом замка Эденби. Подол ее платья развевался, золотистые волосы беспорядочно рассыпались по плечам, руки то и дело взметались в воздух. Она едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик.

– О, как он осмелился? Как он осмелился! Он был словно скала, такой язвительный и едкий, такой жестокий и циничный! Какого труда мне стоило держать себя в руках, находясь рядом с ним. Так хотелось выцарапать ему глаза, перерезать глотку, столкнуть его со скалы. О! Я могла сделать это, Эдвина. Клянусь, что я смогла бы это сделать! Проткнуть его мечом насквозь! Тогда бы мы сегодня же избавились от него, но я была такой… такой…

– Милосердной? – предположила ее тетя.

– И униженной! – Женевьева сжала руки в кулаки и судорожно сглотнула. Униженной и оскорбленной и… загоревшейся страстью.

Она ничего не сказала Эдвине о его прикосновении, о том страдании и невыносимой муке, которую она испытала, находясь в его объятиях! Но она не забыла об этом! Это останется с нею навсегда; вкус его губ, ощущение сильных рук, мужского терпкого запаха, крепкого тела… Все это навсегда вошло в ее память. Она на всю жизнь запомнила его лицо. Прекрасное, жестокое, холодное, как лед и в то же время пылающее.

«Прекрати думать об этом», – приказала она себе, но не смогла остановиться. Стоило ей только вспомнить встречу с Тристаном, как она вся начинала дрожать и чувствовала, что ее бросает то в жар, то в холод. Ей хотелось зажать рот рукой, плотно стиснуть губы, забыть об этом, выкинуть из памяти, но…

– Я смогла бы убить его своими собственными руками! – поклялась Женевьева снова, но это был всего лишь шепот, который едва долетел до ее собственных ушей. Она боялась своего врага.

– И чтобы мы тогда делали? Все это так пугает меня. Я так беспокоюсь. Вот если бы он предложил приемлемые условия, – промолвила Эдвина.

– Приемлемые условия! – воскликнула девушка с новой вспышкой гнева. – Условия! Он собирается отторгнуть замок, наши земли и наших людей, и меня в придачу. О каких условиях может идти речь? – Женевьева была вне себя от ярости.

Эдвина вздрогнула и тяжело вздохнула.

– Если бы мы только открыли ему ворота в первый же день. Если бы Эдгар… – Взгляд, брошенный на племянницу, которую она так любила, заставил ее замолчать, не закончив фразы. Женевьева договорила за нее:

– Если бы только отец позволил им войти? – спросила она жестко. – Но теперь отец мертв, мертв и Аксель и многие другие!

– Мы сражались, каждый из нас, будь то мужчина или женщина, помогали оборонять замок от захватчиков. Мы пытаемся сделать то же с помощью хитрости, а это – опасный путь.

– Да, нет более рискованной хитрости, чем та, которую мы задумали, – тихо сказала Женевьева. – Эдвина, я всего лишь подала мысль…

– Да, я знаю, что это план сэра Гая, который тайно влюблен в тебя, но я не могу понять, почему твоя идея превратилась у него в хорошо продуманный план, – Эдвина помолчала, затем добавила, – если только он не хочет приберечь замок и тебя для себя самого.

– Нет, нет, он не способен столь низко воспользоваться смертью моего отца и Акселя! Он не способен на такое! Неужели все наши потери тщетны?

– Я не знаю, я ничего не знаю! – пробормотала Эдвина и устало прикрыла глаза, нервная дрожь пробежала по ее телу.

Она ожидала, что ланкастерцы ворвутся в замок уже сегодня и перережут всех его обитателей. Но этого не случилось, и она вместе с Женевьевой согласилась на план, к осуществлению которого они приступили сегодня вечером. Она ужасно боялась с самого начала.

Победители, как правило, весьма жестоко обходились с непокорными… За свою недолгую жизнь Эдвина была свидетельницей столь многих войн за английский престол, который каждый раз переходил из рук в руки, что уже сбилась со счета.

Генрих VI[18] потерял корону, которую отобрал у него Эдуард IV, эрл Марч. В свою очередь Эдуард утратил корону благодаря собственному приверженцу Варвику, который восстановил на престоле Генриха. Но затем Эдуард снова занял престол и правил страной в относительном мире и спокойствии пятнадцать лет. Но после смерти Эдуарда престол занял Ричард, сместивший принцев, сыновей Эдуарда, павших в Тауэре. Ходили слухи, что они убиты.

Эдгар Эденби был ярым приверженцем Ричарда, который заявлял, что хочет мира для страны, разоренной длительными междоусобицами, оставался он сторонником Ричарда и тогда, когда к стенам его замка подошел Тристан де ла Тер. И теперь за это приходится расплачиваться, а те, у кого меньше гордости, выйдут из этой бойни целыми и невредимыми. Эта внутренняя война всегда была несколько странной, она затрагивала жизнь страны далеко не везде. Земледелие и торговля в отдельных местах процветали, но там, где проносился смерч войны, царили голод и запустение.

И мы будем разорены, внезапно осознала Эдвина.

Она хотела сдаться на условиях победителя. Никаких хитростей, трюков, никакой игры! Она больше не хотела смертей.

Посланник Генриха сказал, что они все могут остаться жить в замке, который теперь будет принадлежать ему. А какие сокровища на земле, какие поместья более ценны, чем жизнь?

– Нам следует просто сдаться, – сказала она пустым голосом.

Женевьева вздрогнула, и на какое-то мгновение Эдвине показалось, что племянница готова согласиться с ней. Она побледнела и схватившись за один из столбов, поддерживающих балдахин над кроватью, Женевьева прикрыла глаза и встряхнула головой. Через несколько секунд, оправившись, она очень тихо сказала:

– Мы не можем. Я поклялась страшной клятвой, что не сдамся никогда.

– Я знаю, – ответила Эдвина, опустив голову, пытаясь смириться с безысходностью. Затем она подняла глаза и слабо улыбнулась Женевьеве, присевшей рядом с ножкой кровати. – Но если бы ты знала, как мне страшно! За Энни, за тебя, за всех нас… Я никогда не видела этого человека вблизи, но когда среди дыма и пламени он возвышается на своем громадном коне, сам такой огромный, непоколебимый, мне чудится, что его взгляд, острый как у ястреба или большого кота, пронзает меня насквозь, и кажется, он уже знает все наши планы…

– Эдвина, будь благоразумной! Он просто человек и ничего больше. Ланкастерец, посланный захватить наш замок. Клянусь, что я никогда не боялась его! – горячо воскликнула Женевьева. Затем она сама легко вздрогнула и поняла, что лжет, но никогда не признается в этом открыто. – Эдвина! Из-за чего погиб отец! – она опустилась у ног Эдвины на колени. – Мы не можем проявить слабость, не можем. Что нам еще остается делать?

– У него так много солдат, пушки, катапульты, аркебузы[19]…

– Но все равно лучшего оружия, чем старый добрый английский лук у него нет…

– Но у него тоже есть лучники!

– А у нас – аркебузьеры!

– Которые с десяти шагов не попадут в лошадь, – горько промолвила Эдвина.

– Неужели ты предпочитаешь всю жизнь служить тем людям, которые убили всех, кто был тебе дорог? – воскликнула Женевьева.

Эдвина твердо посмотрела ей в глаза.

– У меня дочь, и я готова умереть, только чтобы спасти ее! Да, я готова быть их служанкой! Я готова чистить их сапоги своими волосами ради дочери!

Женевьева решительно покачала головой.

– Мы не сдадимся, замок останется нашим. – Она нервно засмеялась и, встав, снова начала мерить шагами комнату. – Если я смогла пережить сегодняшний вечер, то смогу вынести и все остальное! О, он грязный бастард, – вот он кто! Он не хотел жениться на мне! Как будто я и в самом деле собиралась выйти за него замуж! Эдвина, это странно, он – странный человек! Я должна была упрашивать его, чтобы он, наконец, решился, но он – упрям…

– Может быть, так было бы лучше, – вздрогнув, сказала Эдвина.

– А что мы сделали неверно? – резко спросила Женевьева, – Томкин и Майкл спрячутся здесь, в тайнике. Для лорда Тристана уже готов особый напиток, к тому времени он уже должен на него подействовать. Томкин – силен и ловок, Майкл же сложен как молодой буйвол. Они…

– Я тоже видела издали лорда Тристана, – задумчиво сказала Эдвина. – Его трудно с кем-то спутать, когда он сидит на громадном своем коне и отражает пущенные в него стрелы щитом! Он в самом расцвете сил! Видно, что он всегда начеку, настороже, и что он ненавидит йоркистов, я слышала, что он им мстит за что-то. Еще говорят, что он никогда не расстается со своим мечом, даже, когда ложится спать, и что он очень быстр.

Женевьева вздохнула.

– Он высокий, у него широкие плечи, возможно он действительно… – она замолчала, про себя умоляя Бога, чтобы он помог ей избавиться от навязчивых воспоминаний, изо всех сил стараясь не дрожать! – «Думай о смерти, о крови, о мести! – приказывала она себе. Учись той холодной выдержке и жестокости, которые управляют этим человеком, твоим врагом!»

Девушка остановилась и пожала плечами.

– Да, он молод, с мускулами, крепкими как скала и всегда настороже. Но все же он человек, Эдвина, под этими мускулами течет кровь. И как все остальные, если ему вонзить нож в сердце, он умрет!

Эдвина посмотрела на свои руки, сцепленные – в замок.

– Это убийство!

– Убийство? – теперь Женевьева чувствовала, как ее переполняет ярость и жажда мести. – То, что он сделал с нами – это убийство! Мой отец – убит! О, Господи, милосердный Боже, Эдвина, как ты можешь забыть об этом? Мой отец умер у меня на руках! К моим ногам принесли тело Акселя. Подумай о вдовах и сиротах! Мы идем по его же пути! Мы поступаем совершенно правильно, ведь это он – убийца!

– И мы собираемся убить всех его людей? – с сарказмом спросила Эдвина.

– Нет, он не всех возьмет с собой, когда придет в замок. Я передам, что бы он привел не больше пятидесяти. – Женевьева решительно вздернула подбородок. – Мы не станем никого убивать, если не будем вынуждены сделать это. Даже Тристана, если он сдастся. Если же нет, тогда он умрет. Те, кто встанут на нашем пути, должны будут умереть – разве у нас есть другой выбор? Те же, кто выпьет вино с зельем – очнутся в подвале.

Девушка внезапно опустилась у ног своей тетки.

– О, Эдвина, я тоже очень боюсь! Я не думаю, что была когда-нибудь так напугана, как сегодня, когда встретилась с ним лицом к лицу. Он тверд. А его глаза… Ты права, кажется, что они пронзают тебя насквозь, как кинжал. А его прикосновение, о… – голос ее предательски задрожал, и она оборвала себя на полуслове, снова почувствовав озноб во всем теле. Жар и холод одновременно охватили ее. Женевьева вспомнила, что должна успокоить Эдвину, но ужас перед тем, что предстояло совершить, с такой силой сжал ей сердце, что она не смогла говорить; и все-таки она выдавила из себя улыбку, надеясь, что тетя не заметила фальши в ее голосе.

– Все будет хорошо, поверь мне.

«Будет ли?» Ее крепко сжатые пальцы дрожали, душа трепетала от страшных предчувствий. Как она сможет завтра сидеть рядом с ним, улыбаться и болтать о пустяках, выдерживать его пристальный настороженный взгляд? Как она сможет развеять его подозрительность, о которой ее предупредила Эдвина? Женевьева издала глубокий вздох. «Как он был красив, когда улыбался». Да, он из плоти и крови, его можно захватить врасплох. Убить, как сказала Эдвина. Женевьева собиралась заманить Тристана де ла Тера в ловушку, где его ожидает смерть. Но что ей остается в этой ситуации? Жить всю оставшуюся жизнь, как служанка или шлюха? Она утверждала, что никто не в состоянии лишить ее титула, но разве это так на самом деле? Если Генрих Тюдор займет престол, то он легко может лишить ее всех привилегий.

Но Генрих не станет королем! У Ричарда вдвое больше солдат! И он не должен позабыть ни об ее отце, самом любимом для нее человеке, ни об Акселе, который был для нее мечтой о счастливом будущем. Она легко прикоснулась к своим губам и вспомнила их последний поцелуй. Но ее мысли предательски потекли в другом направлении. Она снова думала о Тристане де ла Тере, его жестоком поцелуе, о той дрожи, которую она ощутила, когда его язык проник в ее рот…

Женевьева внимательно посмотрела на Эдвину и отрицательно затрясла головой, выражая ярость, гнев, решительность и испуг одновременно.

– Я смогу! – выкрикнула она почти в истерике, – я смогу убить его собственными руками!

Эдвина, прищурив глаза, взглянула на племянницу.

– У тебя нет никаких других мыслей?

– Нет. – Женевьева вздохнула. – Томкин набросится на него при первом же удобном случае, когда мы войдем вместе с Тристаном в мою спальню.

– А, что если наркотик не подействует, или они откажутся пить его?

– Тогда нам предстоит сражение, но мы их легко победим.

Она поднялась и попыталась улыбнуться. Ее кровать стояла на небольшом помосте, окруженном занавесями. Рядом с ней находился массивный деревянный гардероб, стены комнаты были отделаны панелями из мореного дуба. В панелях находились тайные двери, ведущие в небольшие каморки, где легко мог спрятаться мужчина.

– Томкин будет здесь, не дальше, чем в двух шагах, а для того, чтобы обеспечить безопасность и на всякий непредвиденный случай Майкл спрячется с другой стороны. Если даже де ла Тер вздумает обыскать комнату, он ничего не найдет.

Эдвина молчала.

– Ради всего святого! – воскликнула Женевьева. – Это не мой план, даже если я и согласилась с ним, это ведь не я придумала. Это предложил сэр Гай, и все остальные поддержали его.

Молодая женщина поднялась, подошла к Женевьеве и обняла ее.

– Я просто боюсь! – она попыталась улыбнуться племяннице. – Я боюсь, что не смогу должным образом поддержать игру!

– Ты сможешь!

– Постараюсь. Спокойной ночи. Мне прислать к тебе Мэри?

– Нет, скажи ей, чтобы она пришла рано утром.

Эдвина быстро поцеловала Женевьеву и вышла из спальни. Племянница проводила ее до двери, растирая руки, как будто они замерзли, хотя в очаге ярко горел огонь.

Внезапно она почувствовала себя ужасно одинокой, несмотря на то, что замок все еще был полон людьми, ее людьми. Внизу, в зале Майкл, Томкин, сэр Гэмфри, сэр Гай, наверное, пили эль, обсуждая детали предприятия намеченного на завтра. Солдаты также готовились к утру.

Все в замке, до последнего слуги, пребывали в состоянии нервного ожидания. И все они были готовы к тому, чтобы жестоко отомстить за причиненное им зло.

Женевьева снова задрожала и поспешила к кровати. Она быстро разделась, не заботясь о том, что платье упало на пол, быстро нырнула под льняные простыни и тяжелое шерстяное одеяло и хорошенько укрылась, натянув его почти до подбородка. Но дрожь не унималась. Завтра вечером, завтра вечером в это же время, уже все будет позади. Они вышвырнут этих ланкастерцев.

– Господи, умоляю тебя! Сделай так, чтобы это получилось, – вслух молилась Женевьева. Она пыталась уснуть, но каждый раз, как только она закрывала глаза, ее посещали ужасные видения. Перед глазами стояло лицо отца с закатившимися глазами, его кровь заливает ее колени, он пристально смотрит на нее, и она кричит… кричит…

Тело Акселя, принесенное к ней. Он кажется таким спокойным и умиротворенным. Мягкий, нежный Аксель, оказавшийся слишком гордым, чтобы пойти против воли ее отца. Теперь он ушел от нее навсегда…

– Моя любовь… – прошептала девушка, ей хотелось представить его, вспомнить его ясные глаза, нежную улыбку. Но вместо того, чтобы увидеть знакомые черты, она видела лишь какие-то чужие, незнакомые лица. Лица с глазами, темными, как сама ночь, с глазами дьявола. Глаза эти горели огнем и в то же время обдавали ледяным холодом. Жестокие и безжалостные и потому манящие… Их невозможно забыть. – Боже, помоги мне! – прошептала она, садясь и обхватывая себя руками. – Господи, помоги мне забыть его, помоги мне забыть! – Но его страшный поцелуй до сих пор жег ее губы. Женевьева соскочила с кровати и подошла к умывальнику. Быстро набрала холодной воды в ладонь и плеснув ее в лицо, еще и еще, глубоко вздохнула и вернулась в постель.

Она попыталась уснуть, но к ней вернулись видения.

Снова, перед ней, словно наяву, возвышался ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, с дьявольски горящими глазами, с насмешливой улыбкой на устах. Она так отчетливо видела его. Смуглая от загара кожа, выступающие скулы, изогнутые брови, насмешливо приподнятые, когда он глядит на нее, руки, надменно упертые в бока…

Его прикосновение, его ладонь на ее груди. Его прикосновение она ощущала и сейчас, оно вызвало в ней такие бурные чувства, что тело ее содрогнулось, а сердце забилось чаще.

«Будь ты проклят тысячу раз!»

Она проснулась с громким криком, вконец измученная Тристаном де ла Тер, воспоминаниями о его лице, о его глубоком, ровном, спокойном голосе, о его сильных руках…

Завтра он умрет, и она снова сможет спать спокойно, без этих видений. Ей больше не будут снится ни Тристан, ни Аксель, ни ее отец, ибо они будут отомщены.

И тут закричал петух. Солнце окрасило небосклон в розовый рассветный цвет.

Наступило утро. Сегодня он должен умереть.

* * *

Служанка Мэри пришла рано. Девушка, ровесница Женевьевы, была широка в кости и пышна в бедрах, ее непреходящая жизнерадостность порой подавляла.

Но даже она, сегодня утром молчала, помогая хозяйке мыться, вытирая полотенцем ее длинные тяжелые волосы. Когда же она стала их расчесывать, как всегда осторожно и неторопливо проводя гребнем по волнистым прядям, Женевьева даже прикрикнула на нее, решив, что сегодня ей предстоит задача важнее, чем угроза остаться лысой.

– Простите, простите, – воскликнула Мэри, ее губы задрожали, как будто она собиралась заплакать.

– Прекрати извиняться, лучше приготовь мое зеленое бархатное платье, – коротко оборвала ее Женевьева. Она чувствовала себя совершенно спокойной и прекрасно владела собой, хорошо понимая, как много теперь зависит от нее.

Служанка бросилась исполнять приказание, и Женевьева смягчилась.

– Мэри, мы не должны проявлять слабость, ни один из нас! Вся наша жизнь зависит от сегодняшнего дня!

Мэри вздохнула.

– Я просто очень испугалась! Что они сделают, когда пойдут? А если мы не справимся? Если они начнут сопротивляться? Я знаю, они такие жестокие…

– Они – англичане.

Мэри оттопырила нижнюю губу.

– Господи, да как же не бояться, решившись отомстить ланкастерцам?

– Сегодня наш день – день нашей победы, – сказала Женевьева. – Внимательно следи за собой, а я сейчас спущусь вниз для того, чтобы приготовиться к встрече наших… гостей.

Затем она вышла из комнаты, бросив лишь быстрый взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что все в порядке, и спустилась по длинной лестнице из камня, ведущей в нижний зал.

Сэр Гэмфри и сэр Гай были уже здесь, у камина, вместе с Майклом и Томкиным. Томкин, большое животное в человечьем обличьи, живший в замке ее отца, первым заметил появление Женевьевы, и кивнул головой в знак приветствия, но ничего не сказал.

Она прошла через зал с таким обычным видом, как будто сегодня был еще один день осады, и поцеловала Томкина в щеку, а затем и остальных.

Эти люди были самыми верными сторонниками отца, они охраняли спальни.

– Ну, что все готово?

Сэр Гай важно кивнул, он поглаживал пальцами воротник своего плаща, отделанного великолепным горностаем.

– Во дворе десять боровов жарятся на вертелах, в духовке пекутся пироги с мясом, готовится говядина и баранина, к столу будет подана щука. Еды в избытке.

– А как с питьем? – хотя она выглядела совершенно спокойной, в горле словно застрял какой-то комок.

– Присмотри за тем, чтобы де ла Тер пил только вино и не пил эля, – ответил сэр Гай. – В этом залог нашего успеха сегодня.

Женевьева кивнула и обнаружила, что ее ладони повлажнели. Она обернулась, чтобы оглядеть помещение. В старые времена десять слуг постоянно сновали между кухней и залом. Четверо из них погибло во время осады, поэтому Женевьева проверяла, как ведут себя сыновья фермеров, которых поставили, чтобы они заняли места погибших. Стол бы уставлен лучшей посудой ее матери, по краям оловянных тарелок не прихотливо вился узор из переплетенных лилий. Этот сервиз был привезен матерью Женевьевы из ее родной Британии. Все это выглядело так, будто ее отец должен был вот-вот вернуться с соколиной охоты, а вместе с ним и много его друзей. Майкл положил руку на ее плечо.

– Ты не должна ни о чем беспокоиться, мы будем с тобой.

И тут сэр Гэмфри, бородатый и седовласый мужчина, лучший друг погибшего Эдгара Эденби, взял ее за обе руки и посмотрел ей в лицо. Его голубые глаза светились участием и пониманием.

– Я тревожусь за тебя, девочка, – сказал он, – мне кажется, что нам следует отказаться от этого плана.

Сэр Гай шагнул вперед.

– Женевьева, я не допущу, чтобы этот похотливый монстр причинил тебе вред.

Девушка опустила глаза, невольно улыбнувшись. Она не могла сказать им, что этого похотливого монстра пришлось умолять, что бы он согласился взять ее к себе в наложницы. Но они все знали, что Тристан был главным звеном в цепи. Пока он не будет устранен, его люди продолжат борьбу.

– Я ничего не боюсь, – ответила она, но это было неправдой, ибо уже зазвучали трубы, возвещавшие о прибытии ланкастерцев.

– А где моя тетя? – вдруг спросила Женевьева. Эдвина была напугана происходящим больше ее самой, но внезапно она почувствовала как ей необходимо, чтобы тетя была рядом.

– Со своей дочерью, – ответил сэр Гай.

– Она должна спуститься, – озабоченно сказала Женевьева, – сэр Гай, позовите ее. Впрочем, нет, я схожу за ней сама.

Она повернулась и стала подниматься по лестнице. Эдвину, с которой была и Мэри она нашла в детской, играющей с маленькой Энни. Девочка держала в руках превосходную тряпичную куклу, ранее принадлежащую Женевьеве. Эту куклу ее мать тоже привезла из Британии.

– Эдвина! – отрывисто позвала Женевьева. Та подняла на нее глаза, в них застыл страх.

– Уже?

– Да, пойдем. Мэри, я полагаю, будет лучше, если ты останешься здесь, – маленькая кузина внимательно смотрела на Женевьеву огромными голубыми глазами. Девушка подошла к ней и обняла малышку. – Энни, очень важно, чтобы ты сегодня оставалась здесь. Я тебя очень прошу об этом. Ты не должна плакать и выходить за дверь, хорошо?

Несколько мгновений казалось, что Энни вот-вот заплачет. Женевьева ласково улыбнулась девочке и тронула пальцем ее губки.

– Ну, пожалуйста, девочка моя. Это такая игра, очень важная игра. Ведь с тобой будет Мэри и все будет в порядке.

Энни едва заметно кивнула. Женевьева еще раз прижала ее к себе, взяла Эдвину за руку и повела за собой в коридор. Они быстро спустились по лестнице. Сэр Гай и сэр Гэмфри стояли в дверях, собираясь идти за ними.

Ланкастерцы уже прошли через внешние ворота, как раз те самые, которые собирались сегодня штурмовать. Женевьева зябко поежилась, выйдя на холодный зимний воздух. Пятьдесят человек… это казалось совсем немного, когда она об этом думала, но увидев воинов с мечами и щитами, в шлемах и кольчугах, ей показалось, что их не меньше сотни.

Она сразу узнала Тристана, достаточно часто ей приходилось видеть его по ту сторону крепостной стены. Он ехал во главе отряда на своем белом коне. Женевьева заметила знакомый высокий султан на шлеме рыцаря, а уж не узнать голубой плащ с алой розой, наброшенный поверх кольчуги, было просто невозможно.

Забрало его шлема было опущено, и Женевьева не могла рассмотреть выражение его лица, но ясно видела, как сверкают его темные глаза.

Она почувствовала на себе его взгляд, и ей показалось, что сам дьявол смотрит ей в душу, читает ее мысли, все, что у нее на сердце.

Девушка снова ощутила озноб, казалось, что кровь застыла в жилах, а затем внезапно вскипела. Она едва держалась на ногах.

А что, если она не сможет обмануть его? Она напугана, она может не выдержать и выдать себя!

– Женевьева! – окликнул ее сэр Гай.

Теперь они все зависели от нее, и она их не подведет.

Он слегка подтолкнул ее в спину, и она выступила вперед с изящным низким поклоном.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Смелость появилась тогда, когда в ней возникла наибольшая необходимость. Смелость или нечто на нее похожее. Женевьева прекрасно сознавала, что она должна быть приветливой, выдержанной и не проявлять излишнего беспокойства, иначе она погубит их всех.

– Замок Эденби и все в нем, – сказала она графу де ла Теру, не осмеливаясь поднять на него глаза, – теперь принадлежит вам, лорд Тристан. Мы не оказываем вам гостеприимства, мы встречаем вас как хозяина.

По рядам ланкастерцев пронесся победный рев. Они начали спешиваться. Женевьева, наконец, решилась взглянуть на него. Ей были видны лишь пронзительные, черные глаза графа, загадочно смотрящие на нее сквозь щели забрала. Но вот, словно просветив ее насквозь, Тристан отвел взгляд, обратив все внимание на своих людей, стал отдавать распоряжения.

Он должен был хоть что-нибудь сказать в ответ ей и ее людям. Женевьева плотно сжала губы и сделала еще один шаг вперед.

– У нас есть боров и жареные фазаны, хорошо прожаренные щуки и угри, бочки с вином уже выкачены во внутренний двор, милорд. За столом в главном зале смогут разместиться пятнадцать человек из числа наших людей.

– Всего лишь пятнадцать? – вежливо спросил Тристан.

Она снова склонилась в низком поклоне, стараясь выглядеть, как можно более покорной.

– Вместе с вами там будут всего шестеро из нас. Я, моя тетя Эдвина, – Женевьева подождала, пока та поклонится, – сэр Гай, сэр Гэмфри, Томкин и Майкл. Майкл является, вернее, был, командиром солдат моего отца. Томкин же управлял всем поместьем и надзирал за арендаторами. Сэр Гай долгое время вел счета моего покойного отца. Ну, а сэр Гэмфри знает сильные и слабые места нашего замка, как никто другой.

– Вы думаете, что мне в скором времени понадобится крепкий замок, миледи, – спросил де ла Тер. Он снял шлем, затем перчатки и один из его людей поспешил принять их. Теперь Женевьева хорошо видела его лицо: красивое, гордое, от него было трудно отвести взгляд. Она снова почувствовала, как холодная дрожь охватила ее, и отступила назад. Он возвышался над ней подобно скале, выражение его лица, холодное, надменное, совершенно не соответствовало вежливым словам, которые он произносил с легкой насмешкой в голосе. Когда же Тристан улыбался, казалось, что он просто кривит губы в презрительной гримасе. Он отбросил волосы со лба.

– Леди Женевьева, у меня нет обыкновения повторять то, что уже сказано мною однажды. Будет ли мне нужен в скором времени крепкий замок?

– Каждый лорд хочет жить в безопасном замке с крепкими стенами. Разве нет?

– Я вынужден пояснить свой вопрос. Есть ли у вас основания утверждать, что мне в СКОРОМ времени понадобится такой замок?

– Всегда существует опасность нападения с моря, – сдержанно ответила Женевьева. – И я знаю, что Ричард все еще восседает на королевском троне. Я думаю, что вам пригодятся любые знания, которыми мы располагаем.

– Как это любезно с вашей стороны.

– Мы стремимся к миру.

– Ага, и рассчитываете на милосердие, я правильно вас понял?

– Милосердие свойственно ангелам, – не задумываясь, сказала девушка. – Но вы же дали обещание. Хотите осмотреть замок, милорд?

– В любом случае.

Тристан коротко кивнул головой своим воинам, откровенно рассматривавшим замок и его обитателей. Затем он посмотрел на людей Женевьевы, обведя присутствующих внимательным взглядом. У нее возникло ощущение, что он запомнил их всех, каждого человека, каждое имя, и если его потом спросят, он наверняка сможет даже сказать какое выражение лица было у любого из присутствующих.

– Большой зал, милорд, – сказала Женевьева, изящным жестом простирая руку. – Здесь, как правило, встречаются владельцы замков, живущие по соседству. Так как мы изолированы от остального королевства, то они совещаются об управлении своими землями и решают возникшие проблемы, – она вымученно улыбнулась, с ненавистью глядя на людей Тристана, толпившихся в зале ее отца. Но, внимательно присматриваясь к ним, увидев их лица, которые уже не прикрывали шлемы с забралами, Женевьева внезапно поняла, что все они такие же люди – молодые и старые, красивые и обезображенные шрамами.

Она снова почувствовала слабость и непреодолимое желание сесть. Они все были людьми, состоящими из обычной плоти и крови, как она сама сказала Эдвине. Для кого-то эти люди были отцами, братьями, сыновьями…

Лучше бы им никогда не входить в замок. Они вдруг стали такими реально близкими… Врагов лучше убивать, когда смотришь на них издали.

– Миледи?

Тристан внимательно смотрел на нее. Женевьева внезапно осознала, что он поддерживает ее под локоть. В глазах его не было ни насмешки, ни осуждения – лишь любопытство.

Реальными, эти люди были реальными, точно также, как и этот красивый, но ненавистный Тристан де ла Тер. Женевьева быстро опустила глаза. Да, она ненавидела его, презирала его. Но ей было жаль, что он не ушел и не вставил их в покое. Он, такой молодой, красивый, полный сил – должен умереть!

– Миледи, вы не больны?

«Конечно же, я больна! – хотелось крикнуть ей. – Я больна, ибо вижу, как ваши воры и головорезы ворвались в мой дом!»

Но вместо этого Женевьева улыбнулась, высвободив из его руки свой локоть.

– Со мной все в порядке. Если вы позволите…

Она обернулась.

– Сэр Гай, не займете ли вы мое место на некоторое время? Я должна пойти присмотреть за тем, как готовится мясо.

Она поспешила выйти, оставив позади каменную арку, разделявшую зал и кухню. И только тогда Женевьева прислонилась к стене. Грисвальд посмотрел на нее поверх массивного котла с готовящимся мясом.

– Накорми их! – сказала Женевьева. – Подай вино, мы должны уже начинать.

– Да, леди, – пробормотал он. – Вино, – закричал Грисвальд, отдавая приказание, и сам пошел за одним из бочонков, выстроившихся у стены, но проходя мимо Женевьевы, на несколько мгновений задержался рядом с ней.

– Мы будем рядом с вами, миледи, вы всегда можете на нас рассчитывать, – она кивнула и попыталась улыбнуться. Свет полуденного солнца едва пробивался в узкие оконца и создавал в помещении загадочную игру светотени. Женевьева повернулась и вошла обратно в зал.

Некоторые из солдат Тристана собрались вокруг камина и переговаривались между собой, стараясь не повышать голоса.

Женевьева ни с кем не вступала в разговоры, но краем уха слышала, как кто-то из них сказал, что лорд Тристан слишком мягко обошелся с поверженным врагом. Другие говорили о щедром угощении и о том, что все ценности в замке будут поделены между победителями.

Взоры присутствующих обратились на нее. Один из солдат, толстый мужчина с маленькими жадными глазками, что-то сказал остальным. Другой громко захохотал. Слова же третьего дали ей ясно понять, что эти люди предпочли бы захватить замок силой и вволю пограбить.

Люди? Их непочтительное поведение вернуло Женевьеву в день сегодняшний. Она, сузив глаза, некоторое время наблюдала за ними, затем резко обернулась, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд.

На нее в упор смотрел Тристан де ла Тер. Слуги суматошно бегали по залу, разнося кушанья, и у Тристана уже был в руке кубок. Он стоял, опершись на каменную полку и поставив ногу на один из камней, из которых был сложен очаг. Сэр Гай о чем-то оживленно рассказывал ему, но Тристан внимательно смотрел на Женевьеву, и у нее было жуткое чувство, что он прекрасно знает, о чем она думала, и от начала до конца слышал все, что вызвало ее негодование.

На нескончаемо долгий момент их глаза встретились. «Он уже не выглядит столь суровым», – подумала Женевьева. Его прическа слегка растрепалась, и он весело смеялся, слушая рассказ сэра Гая, а Женевьеву поразила его красота, его открытая, привлекательная, чарующая, дьявольская улыбка…

Инстинктивно она прикоснулась к губам. Затем сердито покраснела и отдернула руку, вспомнив его слова, его насмешки.

Он должен ответить за смерть ее отца. Он жестоко и нагло обошелся с Женевьевой. Этот высокий, красивый, смеющийся мужчина заслужил того, чтобы быть сваренным в кипящем масле заживо. Он – властолюбивый, эгоистичный мятежник. И даже здесь, у нее в доме, сейчас ведет себя, как на войне, даже расстался со своим мечом, а на пояс прицепил длинный кинжал.

Тристан де ла Тер улыбнулся Женевьеве через разделявшее их пространство. Невольно потупив взор, девушка направилась к нему. По пути она заметила, что Эдвина разговаривает с одним из молодых воинов-ланкастерцев, довольно симпатичным молодым человеком, если так можно сказать о враге, высоким, стройным, хорошо одетым, с приятной улыбкой. «Настолько приятной, что его будет трудно убить», – подумала удрученно Женевьева. Она быстро закрыла глаза и постаралась вспомнить отвратительного толстяка, который бы с радостью изнасиловал ее и, затем возможно, выпустил бы ей кишки, и который все еще нагло смеется за ее спиной. Как хорошо быть победителем!

Она прервала сэра Гая в тот момент, когда он начал рассказывать, как лучше всего строить укрепления.

– Если вы соблаговолите сесть за стол, лорды, то мы можем начать трапезу.

Очень скоро все разместились вокруг стола. Женевьева сидела рядом с Тристаном. Ее люди сновали вокруг, разнося угощение. Мужчины с аппетитом принялись за еду. Женевьеве же кусок не лез в горло. Она только и могла, что поддержать беседу о том, когда лучше всего ловить угря, самую вкусную морскую рыбу. Граф де ла Тер, казалось, был погружен в свои мысли, но, тем не менее, Женевьева все время ощущала на себе его взгляд. Они сидели очень близко друг от друга. Так близко, что их колени соприкасались, и это заставляло девушку дрожать.

Когда Тристан протягивал руку за каким-нибудь блюдом, она не могла оторвать взгляда от бугрящихся под его рубашкой мускулов, и это ее угнетало, окончательно лишая присутствия духа. Она видела, как бьется пульс у него на шее, видела его загорелые щеки, гладко выбритые, с выдающимися скулами. Женевьева снова вспомнила его прикосновение, хотя изо всех сил старалась забыть их встречу на утесе.

Вспомнила… и поняла, что он знает, о чем она думает, и постаралась не зардеться, не выдать своего стыда… «Я совсем вышла из равновесия, – мрачно подумала Женевьева, – но этот человек по-прежнему остается спокойным и уверенным». Она надеялась на то, что сможет очаровать этого мужчину. Правда, когда он поцеловал ее тогда, то откровенно выразил свое разочарование.

Тристан не пил так много вина, как бы она хотела, Он казался умеренным и в еде, и в питье.

– Боров, – услышала Женевьева собственные слова, – получается лучше всего, когда его поджаривают над слабым огнем в течение нескольких часов… – она не договорила, ибо заметила, как его губы скривились в насмешке, а глаза снова словно пронзили ее насквозь.

– Вы можете прекратить свою болтовню, леди Женевьева, – сказал Тристан, – когда же у вас будет что-нибудь по-настоящему интересное, то можете смело говорить об этом.

Он отвернулся от нее и обратился к сэру Гэмфри:

– Как много у вас крестьян, сэр, достаточно ли, чтобы обрабатывать землю? Сколько солдат?

Сэр Гэмфри откашлялся и начал рассказывать о том, сколько у них арендаторов, домашней челяди, кузнецов, кожевников и других ремесленников. Де ла Тер внимательно слушал его. Он задавал разумные вопросы о качестве шерсти, поголовье крупного рогатого скота, количестве построек.

Женевьева отпила эля и с ненавистью уставилась в свою тарелку, заваленную едой. Когда над ее ухом раздался голос Тристана, то он неожиданности она чуть не подскочила.

– Это для вас совершенно неожиданный поворот, леди Женевьева?

– О чем вы?

– Несколько раз я предлагал вам гораздо лучшие условия сдачи, нежели те, которые вы приняли, – он приподнял руку и обвел глазами своих людей сидевших за столом. – Завтра я реквизирую ваши сокровища, проверю счета. Я займу этот замок и буду здесь жить. Вам ничего не останется, леди Женевьева. Если бы вы сдались несколько раньше, то вам не пришлось бы испытать этой боли и унижения, но вы предпочли сопротивляться до печального конца. Но вы, вероятно в силу своей природной щедрости, настаиваете на том, чтобы улечься со мной в постель, тогда как большинство титулованных женщин каждую ночь засыпают с молитвой на устах, уповая на то, что Бог убережет их от столь бесславной судьбы. Меня распирает любопытство, леди. Я бы хотел услышать объяснения.

Женевьева изо всех сил старалась, не мигая, смотреть ему в глаза. Но, не выдержав его пронзительного взгляда, положила руки на колени и принялась внимательно их рассматривать, как будто видела впервые. Как будто сквозь пелену, Женевьева видела, как одна из собак поднялась со своей лежанки, у камина, и начала рыскать вокруг стола в поисках объедков.

– Имея выбор между вами и другими вашими людьми, я из двух зол выбрала наименьшее, лорд Тристан. Ну, а что касается более легких условий сдачи, которые я не приняла раньше… – она пожала плечами, – я боролась столько, сколько могла. Прежде чем сдаться я взвесила все «за» и «против»… У меня не оставалось, никакой надежды, ибо вы сказали, что пощады не будет, и я подумала, что сейчас самое время.

– Хорошо, – тихо сказал Тристан, – но не забыли ли вы вашего обещания?

– Обещания? – пробормотала Женевьева в недоумении.

– Не быть жертвой в моих руках, но оставаться чувственной и страстной, как невеста в первую брачную ночь.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание от его вкрадчивого голоса. Ее как будто захватил врасплох бурный сильный поток и она, не в силах справиться с течением, отдалась на волю волн и судьбы.

Наконец, Женевьева осмелилась поднять на него взгляд и посмотреть прямо в его темные насмешливые глаза, и снова она почувствовала их притягательную силу.

– Невесты не всегда бывают страстными, милорд.

– Я имею в виду, любящую невесту, – сказал Тристан.

Ее потрясла внезапная горечь, прозвучавшая в его голосе. И он отвернулся, как будто презирая ее, и начал с веселым смехом отпускать шутки в адрес своих людей.

Женевьева была потрясена. Ладони ее увлажнились, и она попыталась вытереть их о подол своей юбки. «Что происходит с этим человеком? – подумала она с испугом. – Он выражает ей свое презрение и дает понять, что не верит ни единому слову». Но тут же начинает поддразнивать и смеяться над ней. Женевьева чувствовала, как у нее горит все огнем от одного его взгляда. Как будто он захватил ее врасплох, уличил в чем-то. «Совсем не обязательно понимать его, – напомнила она себе. – Нужно просто заманить его в ловушку».

Обед был в самом разгаре, и голоса пирующих стали значительно громче, чем в начале. Эти люди слишком долго воевали, а вина на столе были слишком хороши и пища слишком вкусна. Они хрипло смеялись и отпускали непристойные шутки. Женевьева увидела Грисвальда и подняла руку, чтобы привлечь его внимание.

– Многие кубки опустели, принеси еще вина, – сказала она, когда он подошел ближе. – Эти люди сегодня празднуют победу, – добавила Женевьева, зная, что за ней снова наблюдает Тристан. – Заодно позови-ка фокусника.

Под пристальным взглядом де ла Тера она почувствовала, как ее щеки заливает румянец. Когда Грисвальд ушел, она обернулась к Тристану и встретилась с его взглядом.

– Если за всем этим что-то кроется, леди, – сказал он негромко, – вы будете горько сожалеть о содеянном. Когда мне верно служат, я плачу сторицей. Когда же меня предают, я не прощаю и не забываю предательства. Никогда.

Женевьева приподняла свой кубок и взглянула на Тристана поверх золоченного ободка, моля Господа, чтобы не выдать себя ни словом, ни жестом.

– Что же может здесь крыться, милорд? Какой подвох? Вы – завоеватель, вы – лорд. Здесь все принадлежит вам и все в вашем распоряжении.

– Похоже, вы слишком уж легко это принимаете, – сухо ответил Тристан. – Я не видел ни одного человека, попытавшегося хотя бы как-то защитить вашу честь, это несколько странно, не правда ли?

Женевьева потупила взор и, взяв в руку искусно сделанную трехзубую вилку, еще одно напоминание о ее матери, начала ковыряться в своей тарелке, гоняя по краю ее кусочек жареной баранины.

– Это совсем не так уж странно, милорд, – постаралась она ответить как можно небрежнее. У нас остались одни старики, ремесленники, да крестьяне, кому из них защищать мою честь?

Граф скептически приподнял брови и кивнул в сторону сэра Гая.

– Но, здесь же есть один молодой человек, которому я уверен, отнюдь не безынтересна ваша судьба. Я отверг ваше самоуверенное предложение стать моей женой. Он должен быть оскорблен. Все это время он не отрывает от вас своего взгляда, как привороженный. Но, все-таки, беседует со мной и жмет мне руку. Ситуация, я бы сказал, пикантная.

Женевьева легко улыбнулась Тристану, лишь слабая искра, сверкнувшая в ее выразительных глазах, выдавала сарказм сказанного.

– Вы имеете в виду сэра Гая? Он был другом моего жениха, убитого вашими людьми. Я знаю, что он очень тяжело воспринял смерть Акселя. И наше поражение. Но он предпочел сдаться, чтобы не видеть, как сгорают дома простых людей в пламени пожаров и, как гибнет урожай от того, что его – урожай – некому убирать. Большая часть наших солдат погибла, наши женщины, так убиты горем, что готовы сами принять смерть. Поэтому мы решили сдаться. Но я осмелюсь спросить вас, а что если ваш Генрих Тюдор никогда не займет трон, что тогда?

– Он станет королем, обязательно станет, – уверенно ответил Тристан.

– О, тогда он должен понять, что ему прежде нужно выиграть сражение у Ричарда. И свергнуть его. Но ведь это довольно непросто сделать, не правда ли? Эдуард IV оставил нам пять дочерей и хотя его сыновья пропали…

– Были убиты по приказу вашего Ричарда, – холодно перебил ее Тристан.

– Никто не может быть уверенным в том, что мальчики умерли, – спокойно возразила ему Женевьева, – давайте продолжим. – Король Эдуард оставил еще несколько племянников, и я убеждена, что каждый из них претендент на трон. Эдвард, эрл Варвика является одним из реальных претендентов, а ваш Генрих Тюдор – бастард!

– Ах, какая нравственность у девушки, предложившей врагу свои услуги без малейших колебаний! Леди, незаконнорожденные предки Генриха Тюдора жили очень давно, кроме того, Джон Гонт, герцог Ланкастерский, женился на женщине, родившей тех самых Бофортских бастардов. И нас, его сторонников не заботит его происхождение.

– Ну, а если, я говорю «если», ваш Генрих Тюдор никогда не займет трона?

– В таком случае, я буду защищать этот замок столь же упорно, как это пытались делать вы, с той лишь разницей, что я постараюсь ни в коем случае не сдавать его.

Последние слова Тристана вызвали у Женевьевы желание расцарапать его невозмутимое лицо. Внезапно он взял ее за руку. Она почувствовала его силу и попыталась освободиться. Ее охватило необычное волнение, вызванное его взглядом, его прикосновением.

«Я не должна проявлять слабость!» – Женевьева попыталась напомнить себе страшные картины смерти и разрушений.

– Все здесь принадлежит мне, и все подчиняются мне? Не так ли, – спросил он хрипло.

Женевьева нахмурилась и тихо ответила:

– Да.

Он улыбнулся и легко прикоснулся к ее щеке самыми кончиками пальцев. Его голос был холодным, сухим, почти безразличным, но его взгляд… жег и манил.

– В таком случае я приказываю вам проводить меня в вашу спальню, леди Женевьева. Это было слишком долгое сражение.

Ее сердце сильно забилось в груди, она почувствовала панический страх.

– Но, лорд, я планировала развлечь гостей…

– Я ищу развлечений только одного рода, – сказал ей Тристан. Он смотрел ей в глаза, и казалось, втайне смеялся над охватившей Женевьеву паникой. Потом наклонился еще ближе, не сводя с нее пристального взгляда, и прошептал: – Это то самое развлечение, которое вы так стремились мне дать…

Она обвела взглядом комнату. Зимнее солнце уже зашло, но еще не стемнело. Его люди по большей части были пьяны, но оружия не снимали. Они смеялись и требовали еще вина.

– О, вы, кажется, огорчены, миледи? Что же колеблетесь? Может быть, хотите отказаться от своего предложения?

– Я…

Тристан встал и потянул ее за собой. И, к своему ужасу, Женевьева поняла, что он собирается произнести речь. Граф поднял наполненный кубок. В зале воцарилась тишина. Все взоры были устремлены на графа де ла Тера.

– Дорогие друзья! Сегодня мы договорились о мире. Не отказывайте себе в удовольствии хорошенько подкрепиться, воспользуйтесь плодами своей победы. Сегодня вы можете пить и веселиться, любые развлечения, которые будут вам доступны – ваши, но помните о нашем договоре и не берите того, чего вам не предлагают, – он поднял вверх руку Женевьевы: – Эта дама принадлежит мне, когда я этого хочу и когда не хочу. Она… – он на несколько мгновений замолчал и цинично улыбнулся: – предложила мне свои услуги, которыми я воспользуюсь самолично и ни с кем не делясь. Тибальд, Джон, вы на страже. Всем приятного вечера.

Сэр Гэмфри был потрясен. Майкл начал подниматься из-за стола, Женевьева внезапно почувствовала себя очень одинокой.

– Одну минутку! – попросила она.

Тристан обернулся и посмотрел на нее с нескрываемым любопытством.

– Да?

– Позвольте мне пройти на кухню, отдать необходимые распоряжения, чтобы ужин мог продолжаться и без нас.

Он выпустил ее руку и приложил ладонь к сердцу, то ли понимающе улыбаясь, то ли скривив рот в презрительной гримасе.

Женевьева не могла понять выражения его лица, освещенного неверными отблесками огня, лишь глаза Тристана ярко блестели.

– Это все? Ну, тогда выполняйте свои обязанности. Мне не хочется, чтобы мои солдаты были разочарованы. Я подумал вначале, что вы, возможно, решили пойти на попятную, увидев, что «захватчики» не собираются грабить и убивать и находятся под надежным контролем.

Женевьева внутренне вся сжалась, но, улыбнувшись, ответила с легкой хрипотцой:

– Нет, нет, я просто хотела…

– Идите. Мне кажется, что вы возлагаете на меня ответственность за смерть своего отца. И, когда я сидел рядом с вами, у меня появилось неприятное чувство, что вы меня презираете. Вы холодны к моим прикосновениям, миледи. Но ваше предложение принято, и я был бы ужасно огорчен, если бы вы вдруг переменили свои намерения…

Как он смеялся над ней! Он знал, что она его презирает!

Женевьева покорно ответила:

– Я не изменила своему слову, извините, я скоро вернусь.

Она поднялась из-за стола и прошла мимо поднимавшихся Томкина и Майкла, якобы собиравшихся принести еще вина. Воины Тристана были слишком поглощены трапезой и не обратили на них внимания. Женевьева попыталась восстановить дыхание и, пройдя сквозь арку, схватила за руку Грисвальда, который уже поднимал еще один бочонок с вином:

– Грисвальд! Оставайся с ними и пусть ни один кубок не будет пустым. Они должны напиться и, как можно скорее!

Грисвальд утвердительно кивнул. Женевьева, выйдя из кухни, прислонилась к стене. Как много времени было у нее в распоряжении? Секунды обращались в минуты.

Грисвальд вернулся с озабоченным выражением лица.

– Они хотят знать, где вы, миледи?

Она кивнула и пошла в зал, стараясь держаться, как можно увереннее. Когда Женевьева проходила мимо стола, она снова почувствовала на себе взгляды пировавших и залилась краской. Тристан разговаривал с улыбчивым молодым человеком, Джоном, так кажется его звали. Увидев ее, граф немедленно направился навстречу. Смерив девушку любопытным взглядом, Тристан взял ее под руку и заглянул в лицо.

Казалось, его очертания внезапно расплылись пред глазами у Женевьевы, единственное, что она могла видеть отчетливо – была его рука, сильная, загорелая с длинными тонкими пальцами. Она чувствовала тепло этой руки, ощущала его стальные мускулы. Она даже слышала его дыхание. Они были так близко, что ей казалось, дна могла бы услышать и биение его сердца.

Биение сердца, которое скоро навсегда остановится. Какое-то давнее воспоминание мелькнуло у нее в голове, и она невольно сравнила графа де ла Тера с жеребцами отца, прекрасными животными, которые специально выращивались и пестовались для войн. Каждый раз, когда она видела, как эти сильные, красивые создания погибали, ее сердце наполнялось жалостью.

Она собиралась лишить этого человека жизни, человека, который вызывал у нее чувство, никогда прежде не испытанное ею.

Женевьева вздрогнула, когда они подошли к лестнице.

– Вам холодно? – спросил Тристан.

– Да… Нет… Я не уверена, – пробормотала она в смятении. Его голос отозвался в самой глубине ее естества. Глубокий, чуть хриплый, гремящий, когда он повышал его. Если бы все сложилось иначе… если бы она встретила его среди друзей своего отца! Если бы он не был убийцей Эдгара Эденби, наверняка они бы нашли друг друга, и она, найдя его привлекательным, наверное, даже флиртовала бы с ним, для того чтобы поддразнить Акселя… Она украдкой взглянула на его спокойное лицо. Но нет, она почему-то знала, что никогда не осмелилась бы шутить с этим человеком. И как друг, и как враг, он был одинаково опасен и… привлекателен…

Нет! С ней что-то не в порядке. Женевьева на мгновение прикрыла глаза. Благодарение небесам, что этой ночью все кончится! Тристан де ла Тер очень скоро умрет! И она была не в силах сделать что-нибудь, чтобы помешать этому, ибо все в замке согласились, что это их единственный шанс вырвать победу из рук захватчиков.

– Миледи? – голос Тристана показался ей насмешливым и циничным.

– Сюда, – сказала она и остановилась у дубовой двери, ведущей в спальню. Она чувствовала его взгляд у себя на спине, когда открывала дверь. О, эти его темные, горящие глаза… которые пронизывали ее насквозь и заставляли дрожать от незнакомого доселе страха, нет не просто страха, чего-то иного, чего она совершенно не понимала, такого же сильного чувства, как и ненависть к нему…

Он вошел и остановился на пороге. Внутри у нее все горело. Это он разжег дьявольское пламя своим прикосновением… Даже одним воспоминанием об этом прикосновении… Она прикрыла глаза и молила Бога, чтобы Майкл и Томкин успели спрятаться в спальне за то время, пока она была на кухне.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда они вошли в спальню, Тристан даже не сделал попытки притвориться, что он не подозревает подвоха.

Он внимательно осмотрел комнату, лишь бегло взглянув на Женевьеву. Она заранее знала, что де ла Тер обыщет спальню, знала, что тайник найти почти невозможно, и все-таки нервничала.

А когда его поиски закончились безрезультатно, невольно слабая улыбка коснулась ее губ. Тристан тут же это заметил и насторожился еще больше. И хотя он никого не нашел, все равно ожидал какого-то подвоха и стремился раскрыть его. Он сцепил руки за спиной и принялся расхаживать по комнате, рассматривая обстановку на правах нового хозяина. В это время он чем-то неуловимо походил на лорда Эденби.

В самом центре комнаты на возвышении стояла кровать. Занавеси были наполовину раздвинуты, тяжелая парча отливала золотом и зеленью лугов в полумраке спальни. Деревянная рама была украшена искусной резьбой, изголовье же представляло собой настоящее произведение искусства. На нем были изображена сцена охоты. Огромные лошади, люди с развевающимися на ветру плащами, ястребы и соколы, распластавшие в полете крылья, могучий вепрь, пытающийся скрыться от облавы.

На некотором расстоянии от кровати располагался большой камин, выложенный таким образом, что создавал еще один угол в комнате. Угол этот выглядел очень уютно, так и приглашал посидеть у жаркого огня. Рядом с очагом стояли удобные кресла. Здесь рыцарь мог предаться размышлениям о своей даме, потягивая из кубка хорошо выдержанное вино, вглядываясь в яркое пламя.

Стены спальни были выбелены известкой, от пола и до высоты человеческого роста отделаны дубовыми панелями, на дальней стене висел гобелен.

Окна представляли собой не что иное, как бойницы, узкие и глубокие, но изнутри кладка была устроена таким образом, чтобы создать иллюзию изящества и не подчеркивать военное предназначение замка. Под окнами, вдоль стены расставлено несколько массивных сундуков, рядом с входной дверью находился тяжелый дубовый гардероб, также украшенный резьбой. Неподалеку от гардероба стоял туалетный столик, отделанный изысканной резьбой. Столик был уставлен флакончиками с розовым маслом и притираниями, на нем были разложены черепаховые гребни в серебряной оправе, и стояла шкатулка из янтаря. Рядом находился умывальник с красиво расписанным кувшином и тазом.

На всех креслах в спальне лежали мягкие вышитые подушки.

«Похоже, – отстраненно подумал Тристан, – что леди Женевьева Эденби привыкла к роскоши». Все в замке говорило о достатке и силе. От выступов в скале, служивших естественными укреплениями и до кладки стен из отесанного известняка, Эденби был обустроен с тщательной добротностью и основательностью. Когда лорд де ла Тер попал за стены замка, то понял упрямство этих людей, не желавших сдаваться и признавать себя побежденными. Замок Эденби – воистину неприступная крепость. Даже башня у ворот стены толщиной в шестнадцать футов у основания, пожалуй, больше, чем у самой неприступной крепости, которую ему до сих пор довелось видеть. Эденби просто поражал воображение своей мощью и прочностью постройки. Внутри замка было довольно много деревянных строений: жилые помещения для солдат и стражи, склады оружия и провизии, глубокие колодцы и кухни, где готовили еду для защитников стен и стражи. По краю наружной стены располагались равноудаленные друг от друга оборонительные башни, внутри наружной стены находилась еще одна, видимо более древняя, но очень хорошо сохранившаяся, окружавшая, очевидно, внутренние постройки и жилые дома.

Тристан еще не видел многого из того, что находилось внутри за крепостной стеной, только Большой зал и спальню Женевьевы, но и этого было достаточно, чтобы понять, что замок построен и для комфорта и, для обороны, причем гармонично сочетая в себе оба эти качества. Сэр Гэмфри рассказал ему о старой часовне, примыкавшей к Большому залу и являвшейся великолепным образцом могущества и красоты, с высокими стрельчатыми окнами, плавными изгибами каменных арок и сводов, красными бархатными дорожками, устилавшими каменный пол, мраморным алтарем и массивной кафедрой, вырезанной из цельного куска дерева, с изображением Св. Георгия, поражающего дракона.

«И теперь все это принадлежит мне», – подумал де ла Тер. Чувство невероятного удовлетворения и триумфа захлестнуло его. Награда станет законной, как только Генрих воссядет на трон.

Но вот Тристан возвращается к окружающей его действительности, и на него вдруг нахлынули воспоминания, столь тягостные, и вызвавшие такой резонанс в его душе, что если бы в эту минуту он находился здесь один, то просто согнулся бы от боли.

С какой радостью он отдал бы этот Эденби и все, что получил с того момента, как присоединился к Генриху Тюдору, только за то, чтобы повернуть время вспять! Чтобы оказаться в тот страшный день в своем замке и защитить Лизетту!

Ему на самом деле ничего не нужно из всего этого, он не хотел покорять этих людей, он не хотел смертей, ему не нужна эта чертова война! Внезапно Тристан осознал, насколько ему нравится замок Эденби! Он ведь никогда не сможет вернуться в свое поместье Бэдфорт Хит, туда, где все напоминает о смерти его бедной жены и всех близких.

Именно поэтому этот великолепный замок, расположенный в дикой и пустынной местности, должен стать для него наградой, прибежищем, домом. Он может жить здесь. Может быть, он даже найдет здесь покой и мир, если так будет угодно Богу.

У Тристана не было и тени сомнения в том, что Генрих Тюдор выиграет предстоящее сражение. Он был уверен так же в том, что жители замка не будут питать к нему ненависти слишком долго. У людей есть необыкновенное свойство приспосабливаться к новым обстоятельствам. Ведь граф де ла Тер не убивал Эдгара Эденби, тот погиб в сражении, отстаивая собственные убеждения. Это заслуживает только уважения. Ну, а что касается его дочери…

Тристан сжал зубы и, обернувшись, с нескрываемой неприязнью внимательно посмотрел на женщину, тихо стоявшую у него за спиной. Ее взгляд сулил непокорность и долгую борьбу, вряд ли она когда-нибудь изменит свое отношение к нему.

О, эти серебряные глаза! О, этот волнующий нежный голос! Эти сладкие губы, произносящие слова, каждое из которых подобно остро отточенному клинку.

Да, она необычайно красива и двигается с неописуемой грацией. Девушка не завязывала свои волосы, и они ниспадали вдоль спины золотым дождем, такие прекрасные что, ему страстно хотелось прикоснуться к ним, вдохнуть их аромат… Но Тристан отчетливо понимал, что никогда не сможет доверять Женевьеве, она ненавидит его. Сейчас он машинально отметил про себя напряженность ее позы, то, как она сжала пальцы, даже суставы побелели, очевидно, она нервничает. Но все же она высоко держала голову и, казалось, что ее гордость и честь вовсе не затронуты…

Языки пламени в камине отбрасывали блики на ее удивительные глаза с потрясающе длинными ресницами, светлая чистая кожа теперь была тронута легким румянцем. Несмотря на состояние бурного гнева, бушевавшего у нее внутри, Женевьева прекрасно отдавала себе отчет в происходящем, и старалась скрыть свое состояние от проницательного взгляда Тристана.

А ему ужасно хотелось сделать что-то такое, что бы потушив в ее глазах этот холодный огонь презрения и жгучей неприязни, сжать девушку в своих объятиях нежно и страстно. Но в то же самое время он испытывал едва преодолимое желание ударить ее, чтобы усмирить ее гордость, сломить ее, покорить… Хотелось вкусить плода этой неописуемой красоты, забыть свою боль, зажечь свое сердце огнем плотской страсти… Хотелось открыть в ней, то, что, как он знал, должно быть спрятанным в самой глубине ее сознания, пробудить в ней своими прикосновениями страстную и пылкую женщину.

«Жаль, что ей невозможно довериться, – подумал Тристан с горечью, – жаль, что она скрывает какой-то замысел, жаль, что она явно неискренна. Надо было предупредить Джона, чтобы тот был настороже, следовало отослать половину командиров к их отрядам, чтобы те смогли оказать поддержку в случае опасности».

Она прекрасна, ему хотелось прикоснуться к ней! Тристан подумал о том, чтобы он сделал, если бы вдруг Женевьева раскрыла перед ним свои карты… Он все еще желал ее, но еще не знал, возьмет ли он ее или нет. Да, решил Тристан, я возьму ее! Я возьму вас, миледи, как вы настаивали, я возьму вас! Я дам вам, миледи, еще один шанс понять, что не намереваюсь нарушить наш договор, но и от вас потребую того же.

– Вы не находите, что спальня достаточно… уютна? – спросила Женевьева.

– Очень, – коротко ответил Тристан. Он подошел к одному из кресел у камина и уселся в него, положив локти на резные ручки и сложив молитвенно ладони. Затем приподнял руки и легонько коснулся указательными пальцами своих губ.

Кресло, в котором он сидел, стояло чуть в стороне от камина, и со своего места Тристан мог наблюдать за Женевьевой и держать в поле зрения дверь. Он закрыл ее за собой, когда вошел, на массивную задвижку, но так как спальня была пуста, то опасность может прийти только извне. В напряжении, настороженный, он продолжал сидеть, не меняя позы, глядя на Женевьеву сквозь полузакрытые веки. Чем дольше он так сидел, тем сильнее, казалось, сжимались ее кулаки.

Наконец, она не выдержала и заговорила:

– Милорд, я полагаю, вам не терпится избавиться от вашего облачения. Как вы можете чувствовать себя комфортно с мечом на поясе?

– А причем здесь меч? – спросил он, как можно более вежливо. Тристан так привык к оружию и кольчуге, что почти не замечал их. – Мне не впервые.

– Но…

Женевьева на мгновение умолкла, и он заметил, как она прикусила от напряжения нижнюю губку, жемчужно-белыми зубами.

– Разве это беспокоит вас? – не преминул осведомиться де ла Тер, самым любезным тоном, на какой был способен.

– Да, – ответила Женевьева, одарив его ослепительной улыбкой. Она все еще стояла в нескольких шагах от него. Создавалось впечатление, что девушка хочет увлечь его, разжечь в нем страсть, не приближаясь, не прикасаясь к нему.

– Угу… а почему, собственно?

– Ну, лорд Тристан, – промурлыкала она, глядя на него глазами святой невинности. – Меч – это принадлежность мужчины, когда он собирается сражаться, он напоминает о смерти, крови, насилии, это оружие, которым убивают…

– Я не убивал вашего отца, миледи, – сухо перебил он ее. – Я бы узнал его, если бы встретился с ним лицом к лицу. На мне нет его крови.

– Вы пришли, чтобы сразиться с ним.

– Нет же! Я пришел за провизией и фуражом. Именно так все и началось. Затем я попросил его выступить против убийцы наследника престола, а он выбрал обратное, он сохранил верность присяге. Эдгар Эденби – истинный рыцарь и пал в сражении, вот и все.

Гнев красным туманом застлал ее глаза, ее губы, такие пухлые и ярко-алые сжались в тонкую бледно-розовую нить.

Тристан в удивлении приподнял брови, заинтересованный превращением покорной униженной рабыни, какой она пыталась выглядеть перед ним, в гневную, разъяренную волчицу. Он недоумевающе улыбнулся ей.

Женевьева тут же опустила ресницы, и когда она снова заговорила, ее голос почти не выдал ее состояния.

– Милорд, меч наводит меня на дурные мысли. У меня такое ощущение, что вы собираетесь повернуть его против меня.

– Я не воюю с женщинами.

– Я – йоркистка, участвовавшая в сражении, – ответила Женевьева, при этих словах она шагнула вперед.

– Я не собираюсь вас убивать, – сказал Тристан.

– Тогда… – она снова замолчала, набрала в грудь побольше воздуха и нетерпеливо выпалила: – Тогда почему же вы сидите? Ведь вы сами привели меня сюда…

– Вас что-то беспокоит, леди Женевьева? Почему вы так торопитесь отдаться мне?

– Я хотела бы поскорее покончить со всем этим! – прошептала она дрожащим голосом.

– Миледи, может быть, я должен просить у вас прощения? – Тристан старался выглядеть удивленным, даже шокированным…

– Я…

– Если вам не хочется этого, леди Женевьева, то можете уходить.

– Что? – выдохнула она, потрясенная его словами, и после секундного замешательства пробормотала: – Я имела в виду только то, что мне и в самом деле несколько не по себе. Я… – Голос ее пресекся. Женевьеве было более чем «несколько не по себе».

Чем больше она находилась рядом с ним, тем больший страх испытывала. Она чувствовала, как вокруг сгущаются тучи, как растет напряжение, с минуты на минуту готовое разразиться громом и молнией. Он делал совсем не то, что от него ожидали, и от этого Женевьева чувствовала себя не совсем так, как ей того хотелось.

Предполагалось, что он будет так одурманен похотью, что не замедлит скинуть меч и наброситься на Женевьеву, что от желания он вконец обезумеет и перестанет обращать внимание на окружающую его обстановку. Она боялась, что не сможет справиться с собой, когда он прикоснется к ней, но де ла Тер даже не подошел… Он оставался совершенно холодным…

«Да, он холоден, как лед», – подумала Женевьева, уже в тысячный раз ловя на себе его полный недоверия взгляд. Казалось, что в нем сочетались одновременно и настороженность и насмешка, и предубеждение… Перед ней был теперь совершенно реальный ненавистный враг, но кроме этого еще и мужчина…

Женевьева одинаково сильно боялась, что они убьют его, и что не смогут этого сделать. Она должна была разоружить его сама.

Раненый, вернувшийся в замок с поля сражения, где он встретился с графом, сказал, что его очень трудно обмануть, что он сам Меркурий с мечом.

Тристан снова улыбнулся ей, отчужденной насмешливой улыбкой, так, будто она была ему совершенно безразлична.

«Он презирает меня, – подумала Женевьева с вновь вспыхнувшей ненавистью, – за то, что я так подобострастно веду себя с ним. Да, похоже, он пришел сюда не с самыми дурными намерениями, он дает ей возможность уйти.

Внезапно Женевьеве захотелось, чтобы Тристан оказался монстром, старым, безобразным, кровожадным и жестоким. Ей захотелось по настоящему возненавидеть его, почувствовать к нему отвращение, вместо того, чтобы находить его таким привлекательным. Темные глаза Тристана все эти тягостные мгновения пристально следили за выражением лица Женевьевы. Девушка сглотнула судорожно, пытаясь представить, как умирал у нее на руках отец. Она не должна потерять самообладание, не должна выбежать из комнаты.

Если она так поступит, то предаст своих самых верных сторонников. Если она уйдет, Тристан де ла Тер очень скоро обнаружит Майкла и Томкина, и коль в слухах о нем, есть хоть доля правды, то они несомненно умрут.

– Ну и куда же вы воспарили в своих мыслях? – неожиданно спросил Тристан, и Женевьева поняла, что на ее лице отразились обуревавшие ее чувства.

Он поднялся с кресла, и она невольно отступила назад, вновь испытав потрясение от зрелища мускулов, бугрящихся под его одеждами.

«Он собирается подойти ко мне!», – подумала она в панике. Он собирается привлечь ее к себе, и она снова почувствует вкус его губ. Он обхватит ее своими сильными руками, и она задрожит и затрепещет, не в силах сдержать непреодолимое влечение к нему. Она слишком слаба для того, чтобы устоять перед ним, чтобы сопротивляться его натиску. И даже, когда все закончится, она навсегда запомнит эти губы, эти прикосновения, запомнит на всю оставшуюся жизнь…

Но вместо того, чтобы подойти к ней, Тристан обошел кресло и наклонился над камином.

– У вас самый необычный характер из всех, которые мне довелось встречать когда-либо, леди Женевьева, – негромко произнес он, глядя в огонь, но вдруг повернулся и взглянул на нее так быстро и пронзительно, что Женевьева едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Хотел бы я знать, что сейчас происходит в вашем сердце? – произнес он.

Она опустила ресницы.

– Я тревожусь, как бы с моими людьми не случилось ничего дурного, – солгала она.

Де ла Тер отошел от камина и приблизился к ней, и Женевьева вынуждена была сделать над собой усилие, чтобы не отшатнуться. Он дотронулся до ее волос в том месте, где они касались щеки, взял длинный золотистый локон, поиграл им в воздухе, и несколько мгновений следил взглядом за движением своих пальцев.

Каким-то непостижимым образом Женевьеве удалось сдержаться, хотя в эту минуту она думала, что сойдет с ума. От его близости по ее телу пробежала теплая волна, казалось, что ее кровь готова закипеть, девушка ощутила внезапное волнение и беспокойство.

Она машинально отметила про себя его чистый свежий запах, ей хорошо была видна гладко выбритая кожа его щек. Их глаза встретились, и Женевьева почувствовала, что находится у него в плену, что ее, как бы связали невидимыми нитями.

Но тут Тристан выпустил ее локон, полнейшее безразличие было написано на его лице, как будто он совершенно потерял к ней интерес. Он вернулся к камину, поставил обутую в высокий сапог ногу на один из ближайших камней, из которых был сложен очаг, и небрежно оперся на каминную полку рукой.

– Итак, – сказал де ла Тер, прямо глядя на нее, – вы намерены исполнить свое обещание?

– Обещание? – переспросила, растерявшись, Женевьева, и снова он приподнял бровь, и его выразительные губы скривились в усмешке.

– Ваше обещание, Женевьева, быть гостеприимной, радушной хозяйкой и порадовать меня…

– А… да, да, конечно, – пробормотала она с трудом.

Тристан снова улыбнулся.

– Мне следует предупредить вас, миледи. Серьезно предупредить. Вам не удастся нарушить обещание, данное мне, – сказал он негромко.

Внезапно Женевьева почувствовала холод, могильный холод. «Ну, какое имеет значение, если я тогда лгала? – спрашивала она себя сердито. – Через несколько минут все будет кончено, ведь это война, это своего рода сражение, и они боролись так, как могли».

– Леди Женевьева?

Она не смогла выдавить из себя ни слова, но он, казалось, этого не заметил.

– Я клянусь вам, Господом Богом и всеми святыми, что вы сдержите все ваши обещания. Я вам даю последний шанс, миледи, вы можете уйти сейчас, но если останетесь, то запомните, что я отношусь к любым обещаниям, как к самым священным и нерушимым клятвам. Так вы настаиваете на своем? – Он говорил очень тихо.

«О, Господи, как долго это еще будет продолжаться?»

– Конечно! – почти выкрикнула она, снедаемая нетерпением. Он продолжал улыбаться. Наступила долгая и тяжелая пауза. Напряженная тишина, окутавшая их, казалось, вот-вот взорвется…

Наконец, Тристан снова заговорил, очень спокойно, даже казалось равнодушно.

– Ну и?..

– Да, милорд?

– Так начинайте же радовать меня!

– Я… я не знаю, что вы…

– Я хотел бы увидеть воочию столь редкий, столь бесценный дар, который вы готовы мне преподнести.

– Что? – выдохнула Женевьева.

Он взмахнул рукой волнообразным движением.

– Я уверен, что вы знаете, что я имею в виду, миледи. Но, возможно, я выразился слишком сложно, – он слегка поклонился. – Разденьтесь, если вам не трудно сделать это самой.

В его глазах мелькнул огонек веселья, отразившийся на ее лице выражением неподдельного ужаса. Его улыбка… насмешливая, но не злая. Женевьева застыла, отметив, что его глаза теперь уже не были такими темными, как раньше. Они голубые! Такие глубокие, бездонные… Яркие, настолько ярко-голубого цвета, что казались кусочком неба.

Женевьева никогда не видела таких глаз. Она застыла на месте, ей хотелось бежать, бежать подальше от этого взгляда, она была в панике. Ситуация становилась безвыходной.

Она должна что-то быстро сделать, что-то придумать, чтобы спасти положение. Что-то, чтобы вынудить его отцепить меч с пояса и повернуться спиной к тем, кто находится в тайнике.

Не долго думая, Женевьева подбежала к Тристану, опустилась перед ним на колени и, обхватив руками его мускулистые бедра, откинула голову назад, чтобы видеть его лицо. Она должна выглядеть умоляющей и беззащитной, конечно же, у нее это получится!

– Лорд Тристан! – воскликнула девушка, уверенная в том, что несказанно удивила его своим поступком. Это было хорошо заметно по его взгляду. Он даже пытался взять ее за руки и поднять на ноги. – Пожалуйста, милорд! Мое обещание – это единственное, что я могу сделать, чтобы спасти моих людей. Я поклялась вам и сдержу свое слово, но умоляю вас! Снимите же ваше оружие, окунитесь в страсть, позвольте мне быть нежной с вами!

Он приподнял подбородок Женевьевы, тронутый звучащей в ее голосе мольбой. «Она прекрасна, – подумал Тристан, легонько поглаживая ее щеку большим пальцем. – Она прекрасна как солнце, ослепительна, как блеск золота и драгоценных камней, ее волосы разметались по полу блестящим полукругом, в ее глазах неприкрытая мольба». Теперь эти глаза уже не отливали холодным серебром, нет, у них был нежнейший фиолетовый цвет, с оттенком бледно-лилового, неуловимый цвет, волшебный.

А ее руки, такие нежные, женственные, мягкие, изящные. Он вдруг ощутил непреодолимое влечение, проснувшееся в его голодном истомленном теле, казалось, что желание гремит в ушах, кровь вскипает, сердце готово выпрыгнуть из груди. Он почти забыл, что она – враг, коварный и опасный. Она сможет утолить его голод. Она успокоит его, ее нежность избавит от тревог, тело забудет о голоде и тоске, даже если не забудет сердце.

– Встань… – начал он мягко, но внезапно услышал какой-то посторонний шум. Глаза Тристана сузились и быстро осмотрели комнату. Он оттолкнул Женевьеву от себя, обошел ее, гневно взглянув на коленопреклоненную женщину, бесшумно подошел к стене за кроватью, протянул руку к тайной панели, которая в это время начала открываться, резко рванул ее на себя. В тайнике стоял Майкл. Застигнутый врасплох, он не сразу сообразил, что произошло.

– Майкл! – крикнула Женевьева, пытаясь предупредить своего сообщника, но было уже слишком поздно.

Тот от неожиданности на мгновение застыл и, попятился назад, поднимая меч. Женевьева крикнула снова и увидела, как плотно сжались губы Тристана, как потемнело от гнева его лицо.

– Брось оружие! – приказал де ла Тер, но так как Майкл продолжал сжимать в руках меч, Тристан сделал неуловимый выпад и пронзил его насквозь. Все произошло так быстро, что девушка не успела даже понять, что случилось.

Она снова попыталась крикнуть, но из ее горла вырвался только едва слышный стон.

Гигант Майкл упал на пол с открытыми глазами, в которых застыло удивление, и тоненькая струйка крови лениво побежала из его шеи.

– Нет! – наконец смогла выкрикнуть Женевьева, объятая безумным ужасом, и Тристан тут же обернулся на ее крик.

Никогда прежде ей не доводилось видеть в чьих-то глазах столько ненависти и презрения. Она попятилась назад и схватилась рукой за камин, чтобы найти опору и подняться на ноги.

Он медленно приближался к ней, и она вдруг с отчаянием, близким к безумию, подумала о том, что же случилось с Томкином. Женевьева затравлено оглянулась, и ее взгляд упал на железную каминную кочергу. Но, внезапно застыв, почувствовала слабость при одной мысли о том, что ей придется использовать кочергу против Тристана, и не сдвинулась с места.

Женевьева посмотрела на Тристана, который смотрел на нее тяжелым, полным ярости взглядом и медленными шагами подходил все ближе и ближе, сжимая меч в руке.

Вдруг Тристан резко обернулся и, проследив за его движением, Женевьева увидела, как из-за второй тайной панели выскочил Томкин. Он быстро сориентировался в обстановке и наступал с высоко поднятым мечом, явно намереваясь всерьез сразиться со своим врагом.

Мужчины сошлись, и их мечи со звоном скрестились, рассыпав по комнате сноп искр. Они расходились и снова сходились.

– Женевьева! – вскричал Томкин, когда очередной удар Тристана заставил его опуститься на колени. Пытаясь подняться на ноги, он едва успел отразить своим мечом следующий разящий удар де ла Тера.

Только сейчас Женевьева осознала, что Тристан слишком хороший боец, и Томкин не сможет долго противостоять ему. Ее верный воин явно уступал Тристану и, улучив момент, бросил в сторону Женевьевы взгляд, полный отчаяния и мольбы о помощи. Тристан не обращал на нее никакого внимания; воспользовавшись этим, Женевьева быстрым движением протянула руку и взяла кочергу. Затем бросилась в центр комнаты, где продолжали сражаться мужчины, и зашла за спину Тристана, который был так поглощен боем, что не заметил ее.

Он высоко поднял свой меч и опустил его на меч Томкина, вызвав новый сноп искр.

Несмотря на то, что сражался с отчаянной яростью, Тристан чувствовал какую-то расслабленность во всем теле. Что-то с ним было не так, как будто на него накатывалась теплая волна, которая, отступая, уносила с собой его силы и жизненную энергию.

Ему хотелось опустить меч…

Встряхнув головой, чтобы избавиться от этого ощущения, Тристан внезапно осознал со всей ясностью, что был напоен каким-то зельем. Не сильно, нет, но достаточно ощутимо. Именно поэтому прошло столько времени, прежде чем зелье начало действовать: напоен или отравлен? Что-то похоже… Он был настороже, но видимо недостаточно, не доверяя ей, не думал, что она настолько вероломна…

Его меч стал вдруг неимоверно тяжел, он едва мог поднять его. Но поединок должен быть закончен прежде, чем он будет не в состоянии сражаться. Надо предупредить Джона о том, что их предали, что они попали в западню, необходимо крикнуть своим людям внизу, что это ловушка… Он должен…, должен…

Еще один раз Тристан поднял меч, описавший сверкающую дугу. Его противник гораздо хуже управлялся с оружием, но был достаточно подготовлен к тому, чтобы парировать удар. С жутким звоном и новым снопом искр их мечи соприкоснулись.

Весь свой гнев, все свои иссекающие силы вложил граф де ла Тер в этот удар, и хотя не причинил Томкину никакого вреда, выбил из рук его меч, отлетевший в другой угол спальни.

«Теперь можно упасть, – подумал Тристан, – но необходимо предупредить своих людей…»

Женевьева понимала, что ей представилась единственная возможность и она должна немедленно воспользоваться ею, другого выхода из создавшейся ситуации у нее не будет. Крепко сжимая обеими руками тяжелую кочергу, она нанесла Тристану сокрушительный удар в самое основание черепа.

Граф выронил меч и схватился за голову руками. Шатаясь, он медленно обернулся и увидел Женевьеву, которая с расширившимися от страха глазами, пятилась от него. В его взгляде была боль и удивление.

Она подумала, что теперь он нападет на нее, схватит и вышибет из нее дух, но Тристан только на мгновение задержал на ней свой взгляд, а ей это мгновение показалось вечностью. С ужасающей ясностью она осознала, что он все понял, что знал – это она заманила его, предала и, именно она нанесла последний удар. Смех и слезы клокотали в горле Женевьевы. Он сейчас упадет! Он должен упасть! Она слышала, как кочерга с хрустом ударила по черепу, она видела кровь…

Его взгляд пылал гневом, весь его облик дышал достоинством и необычайной силой. Этот удивительный человек, даже умерев, не будет побежден.

– Я проклинаю тебя, – еле слышно прошептал Тристан. – Я проклинаю тебя тысячу раз, волчица из Эденби! Шлюха! Молитесь, леди, молитесь, чтобы я умер!

– Нет… – пробормотала еле слышно Женевьева, прижав ладонь к губам, чтобы сдержать рвавшийся крик.

Но он уже прошел мимо Томкина, который все еще не мог выйти из оцепенения, отвернувшись от нее из последних сил, отодвинул дверной засов, распахнул дверь и вывалился в коридор.

– Его люди! – вскричал Томкин. – Мы должны остановить его, чтобы он не успел предупредить их!

Женевьева заставила себя сдвинуться с места и последовала за Тристаном. Она чувствовала какую-то болезненную слабость во всем теле. «О, Господи! Ведь она же не сможет его снова ударить! Но ей придется это сделать, чтобы он не успел предостеречь своих солдат».

Томкин, как будто, проснувшийся от собственных слов, схватил выпавший меч и побежал за Женевьевой, но они опоздали.

– Это ловушка! – крикнул Тристан, стоя у арки, перед винтовой лестницей и, его крик был подобен вою смертельно раненного волка, столько боли и ярости было в нем. – Ловушка…

Он упал на колени и снова схватился за голову. Внизу начался переполох, но Женевьева не слышала доносившегося шума, она смотрела на Тристана, который все еще стоял на коленях, сильно покачиваясь. Из раны в голове текла кровь, оставляя ярко-алую полосу на камнях коридора.

Но вот, к ее огромному облегчению, он, наконец, упал, не произнося больше ни звука. В гулком коридоре громко раздался звук рухнувшего тяжелого тела.

Несколько долгих секунд, когда ее сердце, казалось, готово было вырваться из груди, Женевьева стояла неподвижно, безуспешно пытаясь справиться с дыханием. Томкин стоял рядом с ней, такой же притихший, казалось, что они никак не могли поверить в то, что граф де ла Тер наконец упал. Но он лежал, поверженный перед ними и, справившись со смятением, Женевьева шагнула вперед.

Тристан был неподвижен, кровь, струящаяся из раны, испачкала его волосы, широкая спина казалась окаменевшей, и не было никаких признаков, что он еще дышит.

– Я убила его, – с ужасом прошептала Женевьева. – О, Господи! Я убила его! Я убила человека!

Она внезапно ощутила такое потрясение, что едва смогла удержаться на ногах. К ней подошел Томкин, и, поддерживая ее под руку, заглянул в ее глаза.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он с дрожью в голосе. – Оставайся здесь, но будь внимательна, я должен спуститься вниз.

Она кивнула, совершенно не вникая в его слова, лишь уловив движение воздуха, когда Томкин прошел мимо нее и вышел на лестницу, переступив через тело Тристана.

Женевьева так и застыла на месте, не в силах отвести взгляда от неподвижного тела Ланкастерского Рыцаря. Она говорила себе, что это было справедливым возмездием, но чувствовала на своих руках его кровь, и на душе у нее было очень тяжело.

Дрожь с такой силой сотрясала ее тело, что она больше была не в состоянии держаться на ногах. Женевьева опустилась прямо на пол и внезапно почувствовала приступ безумного смеха. Одновременно ей захотелось плакать, и она плакала и смеялась, обхватив голову руками и чувствуя в висках пульсирующую боль, возникшую совершенно неожиданно.

Если она закроет глаза, то все исчезнет: и ланкастерцы, и лежащее перед ней огромное тело мужчины, убитого ею, и эта тупая боль.

Но когда девушка открыла глаза, все оставалось, как прежде. Он все еще лежал на полу, безжизненный, огромный, его глаза были закрыты, она могла лишь видеть темные, густые волосы, слипшиеся от крови.

Вдруг ей показалось, что она видит, как он смотрит на нее укоризненным и гневным взглядом, суля исполнение своего проклятья, снова и снова проклиная ее.

Она с еще большей силой сдавила голову руками. Наконец до ее ушей донесся шум из нижнего зала. Ее тело сотрясалось от рыданий, она билась в истерике. Внизу творилось что-то невообразимое. Все происходило совсем не так, как они планировали, и не было возможности что-то исправить. Там, внизу люди сражались и умирали…

Женевьева не в силах была подняться. Судьба ее и замка Эденби теперь решалась в Большом зале. Но Женевьева лишь тупо смотрела на тело Тристана, лежавшее на холодных каменных плитах и тихо шептала слова молитвы, чтобы это все поскорее закончилось.

* * *

Битва внизу не была настолько страшной, как это казалось Женевьеве. Впрочем, если бы граф де ла Тер не предупредил своих людей, то вообще не было бы никакой необходимости обнажать оружие.

Джон, предупрежденный Тристаном ранее, внимательно наблюдал за всем происходящим с того самого момента, как Женевьева и его друг покинули зал. Он слегка расслабился, когда на галерею взошла группа музыкантов и начала негромко наигрывать баллады, слегка непристойного содержания. Молодой человек находил обстановку зала весьма роскошной и, не последним аргументом в пользу замка Эденби была Эдвина…

Эта леди, конечно, уже далеко не девушка. Он заключил, что она старше его самого на год или два. «Но в ней есть грация, которой недостает более юным девушкам, – подумал Джон, а красота ее лица вполне соответствовала широте натуры». Она была худощава, стройна, элегантно одета, говорила очень негромко и, судя по всему, очень нервничала.

Джон потратил большую часть вечера на то, чтобы хоть немного успокоить ее. Они говорили преимущественно о замке Эденби, где она выросла. Эдвина рассказала ему о своем браке, грустно поведав о том, что ее муж не погиб в сражении, а умер от болезни, и что ее брат, последний лорд Эденби, позвал ее жить к себе, настаивая на том, чтобы она вновь вышла замуж и собирался составить ей партию, когда для этого придет подходящее время.

– А вы не собирались? – спросил ее Джон.

– Собиралась? – рассеянно переспросила молодая женщина, глянув на рыцаря огромными глазами, голубыми, как незабудки, растущие не склонах гор.

– Выйти снова замуж, – несколько обескуражено пояснил Джон. – Ведь так и должно было случиться, верно?

Она слабо улыбнулась, потупив глаза.

– Подлить вам еще вина? – нарочито безразличным тоном спросила она.

Но Джон предпочел не пить сегодня, ибо в отсутствие графа, он был капитаном отряда, а Тристан ожидал какого-то подвоха.

Да и поведение их людей доставляло ему беспокойство, уж слишком они были беспечны. Несмотря на предостережение, беззаботно смеялись и подпевали менестрелям. Они все же напились допьяна и собирались пить еще. Тибальд, заметил Джон, так же был не совсем в порядке. Он все еще сидел за столом, нахмурившись, как будто был чем-то недоволен.

Обстановка в зале становилась все более дружественной. Йоркисты и ланкастерцы пили, шутили и смеялись вместе. Девушки-служанки, обносившие гостей, были юны, свежи и привлекательны, они смехом отвечали на соленые шутки и, казалось, ничуть не обижались на звонкие шлепки по мягким местам, которыми их награждали щедрой рукой гости.

Может быть, крестьян из Эденби нисколько не заботило то, какой наследник получит корону, может быть, для них было вообще безразлично, кто управлял замком. Но это как-то не вязалось с той ожесточенностью, с которой они обороняли замок прежде, всеми силами стараясь сдержать натиск нападавших.

В какой-то момент, когда Джон обводил взглядом зал, в очередной раз с беспокойством оглядываясь вокруг, ему показалось, что он услышал предостерегающий голос Тристана, раздавшийся со стороны каменной винтовой лестницы.

Взгляд Джона упал на Эдвину. Он увидел на ее лице тревогу и ужас, и понял, что все это представление, устроенное в честь завоевателей, было всего-навсего западней. Все еще глядя на нее, Джон почувствовал, как ярость наполняет его душу, и отклонившись назад, выхватил из ножен меч.

– К оружию! – громко крикнул Джон.

Но большая часть его солдат не обратила на крик ни малейшего внимания. Поднялись лишь Тибальд, Мэттью Воллингэм и двое других.

А в зал уже вбегали вооруженные йоркисты, среди них Джон увидел сэра Гэмфри с обнаженным клинком.

Один из вражеских солдат оказался напротив него, Джон быстрым движением выбил меч из рук нападавшего и нанес ему смертельную рану. Тот упал, обливаясь кровью.

Внезапно Джон услышал негромкий сдавленный крик и обернулся на звук. У стены стояла Эдвина, побелевшими пальцами цепляясь за камни, с ужасом глядя на убитого. Она бросила на Джона испуганный взгляд. Все вокруг них вдруг пришло в движение, звенела сталь мечей, стонали раненые и умирающие.

Джон знал, что ему нужно во что бы то ни стало прорваться наружу, к тем, кто был во дворе. И сколько бы людей не оставалось у него, он должен немедленно отступать, чтобы спасти их.

Но никогда прежде ему не доводилось испытать такого чувства бессильной ярости, никогда прежде его так гнусно не предавали и не обманывали. Он улыбнулся Эдвине, ощерив плотно сжатые зубы, и отвесил легкий полупоклон.

– Миледи, молитесь богу, чтобы они убили меня, ибо если я останусь жив…

Он не успел закончить предложение, еще один солдат оказался рядом с ним и Джон, сражаясь, попятился по направлению к двери.

– Тибальд! Мэттью! Ланкастерцы! Мы уходим!

Уголком глаза он заметил, что Тибальд, наконец, несколько пришел в себя. Старый вояка прорубал себе дорогу к Джону, тут же к ним присоединился Мэттью, и они создали некое подобие стены для того, чтобы прикрыть отступление остальных. С тяжелым сердцем Джон заметил, что многие из его людей уже убиты. Четверо лежали лицом на столе, видимо оглушенные, но живые. Из пятнадцати человек, воспользовавшихся «гостеприимством», лишь у пятерых оставался шанс выйти из Большого зала.

Наконец, они достигли двери. Джон сдерживал натиск нападавших, пока Тибальд справлялся с тяжелым засовом. Они выскочили на дневной свет во внутренний двор, но и здесь было далеко не все в порядке. Многие из людей, бывших там, лежали на земле, целые и невредимые, и лишь глупые улыбки на их губах указывали на то, что они мертвецки пьяны. Кое-кто держался на ногах, но они не могли оказать должного сопротивления.

– Ланкастерцы, отходим! – скомандовал Джон и вдруг с болезненной отчетливостью осознал, что в этой ситуации каждый из них должен заботиться о себе, и что, уходя, они слишком многих оставляют позади себя, и для оставшихся либо плен, либо виселица, либо меч палача.

– Джон! – рядом с ним оказался Тибальд, уже верхом, ведущий под уздцы его лошадь. Джон, немедля, вскочил в седло, и снова выкрикнул приказ.

Они едва успели проскочить перед тяжелыми воротами, упавшими сразу же за ними. И едва они успели проскочить через подъемный мост, как тот начал медленно подниматься.

Джону пришлось, как следует пришпорить лошадь, чтобы та перескочила разверзающуюся под копытами бездну. Тибальд громко закричал, и Джон, услышав крик и жалобное ржание его лошади, обернулся.

Бедное животное изо всех сил пыталось подняться, вероятно, лошадь сломала ногу, когда упала. Джон развернул коня, чтобы позволить своему товарищу вскочить позади себя, и сильно пришпорил лошадь, спеша укрыться от вражеских стрел, за естественной стеной скалы.

Уже отъехав на приличное расстояние, Джон замедлил бег коня и попытался оценить ситуацию. Из пятидесяти человек, вошедших в замок, вырвались из него, едва ли половина, да и то в большинстве своем раненые, залитые кровью, они стонали и еле держались в седлах.

– К лагерю, – хрипло распорядился Джон. – Там мы приведем себя в порядок.

Ярость душила его, он беспрестанно думал о Тристане, который успел предупредить их, а сам вероятно погиб.

Граф де ла Тер, который собирался столь милосердно обойтись с замком Эденби, несмотря на то, что в Бэдфорд Хит йоркисты безжалостно уничтожили тех, кого он так любил, был так подло предан.

Да, он, несомненно, мертв, ибо враги просто не могли оставить его в живых. Джон вспомнил, сколько раз граф спасал его от неминуемой смерти в сражениях, и чтобы не показать слезы, катившиеся у него из глаз, быстро поскакал вперед. Он был доблестным рыцарем и не хотел проявлять слабость перед лицом своих солдат.

Его друг, товарищ, брат по оружию, нуждался в нем, а он не в состоянии был прийти к нему на помощь.

Джон внезапно натянул поводья и остановил коня.

Обернулся и посмотрел на замок со все возрастающим гневом.

– Клянусь, Господом Богом и всеми святыми, я не уйду отсюда, пока не получу его тело – вслух подумал Джон.

Его люди, даже те, кто был очень сильно ранен и испытывал жестокую боль, примолкли.

– Мы останемся здесь! – воскликнул Тибальд.

– Мы будем оставаться у них бельмом на глазу, и ждать, когда наберемся достаточно сил для того, чтобы поставить их на колени в грязь! – проревел Мэттью.

– За лорда Тристана! – раздался могучий голос Тибальда. И этот крик подхватили все присутствующие. Они были преисполнены решимости отомстить за своего командира, пусть даже для этого многим придется умереть.

Джон кивнул, и небольшой отряд возобновил движение по направлению к своему лагерю.

И всю дорогу Джон думал с ненавистью о дамах из Эденби, об этих подлых шлюхах, выигравших сражение у мужчин, при помощи своей красоты и дьявольского коварства. Он бы с радостью отдал их на утеху и забаву каждому из своих людей, а затем выбросил бы их прекрасные тела на растерзание канюкам[20].

Это была жестокая и мучительная смерть зарождавшегося влечения, которое он ощутил к Эдвине.

* * *

Когда шум стих, Женевьева все еще сидела неподвижно, в неудобной позе, на холодном полу, прикрыв глаза.

По лестнице кто-то поднимался, до нее доносились негромкие звуки шагов. Женевьева догадалась, что это была женщина, шаги были легкими для мужских. Даже, когда до нее донесся сдавленный крик, Женевьева не открыла глаза. И только услышав испуганное восклицание:

– Господи Боже мой!

Услышав знакомый голос тетки, девушка осмелилась поднять глаза.

Эдвина стояла на ступеньках, перед телом Тристана, боясь перешагнуть через него. Женевьева попыталась что-то сказать, но у нее в горле застрял комок, и она некоторое время не могла с ним справиться. Наконец, она выдавила хриплым голосом:

– Он мертв, Эдвина, он мертв. Я убила его! – и она неожиданно рассмеялась, и в то же мгновение слезы брызнули из ее глаз. Эдвина переступила через мертвое тело и подошла к Женевьеве, присела рядом с ней, обхватив ее руками. Они крепко обнялись, пытаясь утешить друг друга, содрогаясь от озноба и рыданий.

– Теперь все кончилось, – сквозь слезы сказала Эдвина, – все кончилось, все кончилось…

Но вот раздались еще чьи-то шаги, более тяжелые, по лестнице поднимался мужчина, следом другой, сэр Гай и Томкин, который шел чуть позади, подошли к женщинам.

Сэр Гай опустился на одно колено перед Женевьевой.

– Моя леди, вы – наша героиня! – торжественно произнес он. – Вы победили! Вы поразили их лорда, и они мертвы, а те, кто остался в живых, трусливо бежали без него. Вы убили его, вы…

– Нет, нет, нет, нет! – вскрикнула Женевьева. – Я не героиня! И пожалуйста, уберите его отсюда!

Сэр Гай кивнул Томкину. Они вместе взялись и попытались поднять мертвое тело, необыкновенно тяжелое.

– Миледи, – сказал Томкин, бросая взгляд на труп. – Какие будут распоряжения…

– Прочь, прочь, – снова крикнула Женевьева.

И мужчины, кряхтя, поволокли вниз по лестнице свою тяжкую ношу.

Внизу, в Большом зале, солдаты вязали тех из ланкастерцев, кто был не в состоянии сопротивляться, и отправляли в подвалы замка, располагавшиеся глубоко под землей.

– Куда мы понесем его? – спросил Томкин.

– К скале, – ответил сэр Гай, после минутного размышления. – К морю, мы должны немедленно похоронить его в песке, под утесом.

– Это будут не христианские похороны, – медленно произнес Томкин, испытывая угрызения совести. – Тело такого человека следует вернуть людям, дабы похоронили его с надлежащими почестями и славой.

– Нет, мы отнесем его к скале! Ты же слышал, что сказала леди Женевьева, она хочет, чтобы его убрали прочь и побыстрее.

Сэр Гай был рыцарем, а Томкин – простым солдатом, возведенным своим лордом в командиры замковой стражи. Он сжал губы и отбросил прочь все свои мысли по данному поводу.

Захватив с собой фонарь, они понесли тело мимо жилых строений, мимо жалких останков деревянных домов и укреплений, сгоревших дотла во время осады, и вышли к скале и большому утесу, создававшему естественное укрепление.

– Здесь, – сказал сэр Гай, когда они достигли вершины утеса, одной стороной выходившего к морю. Далеко внизу белела тонкая полоска песка.

– Здесь? – но здесь же нет земли.

– Мы засыплем его камнями, – ответил сэр Гай, – если вороны не выклюют его глаза, то он мертвый сможет видеть то, к чему так стремился живой!

Сэр Гай небрежно опустил тело графа де ла Тера на землю, и отряхнул руки, как будто они испачкались. И тут Томкин заметил, что нарядный плащ сэра Гая и его камзол, были совершенно неизмятыми и удивительно чистыми, без каких-либо следов, указывающих на то, что ему совсем недавно пришлось сражаться. «Где же он был во время сражения? – с внезапно возникшим подозрением подумал Томкин, – или этот рыцарь так хорошо управляется с мечом, что даже не вспотел сражаясь?»

– Я предоставляю заниматься этим тебе, – обронил сэр Гай и поспешил к замку.

Томкин взглянул на человека, который чуть не убил его и содрогнулся. Такой воин заслуживал более почетных похорон и более пристойной надгробной речи, чем издевательский комментарий сэра Гая.

В Эденби было слишком много работы – нужно было подготовить стены и оружие, на тот случай, если ланкастерцы вновь попытаются штурмовать замок. Необходимо было позаботиться о раненых и привести в порядок зал…

Томкин спешно завалил камнями тело. Нет, это неправильно, лорд остается лордом, даже если это враг. Он не был истово верующим, он слишком часто засыпал на проповедях и, едва ли хорошо знал хоть одну из молитв. Но, когда вокруг начали сгущаться сумерки, он зажег фонарь и, опустившись на колени, помолился, как умел о душе убитого лорда.

Сегодня они победили, сегодня им следовало торжествовать, но Томкин не чувствовал себя победителем, какое-то смутное предчувствие угнетало его.

Не они защитили свою леди, это их госпожа защитила их, но и она вовсе не считала себя героиней. Это была худшая из побед, и победители заслуживали не почестей, а презрения.

Томкин еще раз повторил молитву, и устало направился к замку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В эту ночь Женевьева лежала в своей постели и смотрела в темноту, страшась закрыть глаза, ибо тут же перед ней вставал Тристан де ла Тер, гневный, возмущенный ее предательством.

Она снова и снова видела, как он падает на холодный камень коридора, снова и снова видела Большой зал, сразу же после сражения, людей, лежавших вперемежку с ланкастерцами. Мертвым было безразлично, кто с кем лежит по соседству.

Она снова слышала стоны, плач женщин и детей, потерявших мужей и отцов.

Женевьева не услышала ни слова упрека или укора от этих людей. Но какое им дело до того, кто воссядет на троне? За исключением нескольких лордов и рыцарей из окрестных поместий, это никого не интересовало, эти люди жили своей жизнью, в поте лица добывали себе и детям хлеб насущный, добросовестно обрабатывали землю. Что их по-настоящему интересовало – это земля. По издревле сложившимся порядкам и обычаям, они жили в тяжком ежедневном труде. Исправно платили налоги и – больше всех страдали от междоусобиц. Редко кто отваживался на путешествие в соседнюю деревню, и тем более в Лондон. «Им не нужна победа, – подумала Женевьева, – им нужен мир».

Но как она могла отдать имение своего отца, из-за которого он погиб, без борьбы? За эти дни осады было уже достаточно пролито крови, достаточно смертей. Она не бледнела и не падала в обморок, при виде самых страшных ран. Она похоронила своего отца и жениха, и оплакивала всех, принимая их смерть, как неизбежность.

Но сейчас все обстояло иначе! То, что случилось сегодня, тяжким бременем легло на сердце Женевьевы.

Ее преследовали видения, она боялась закрыть глаза. Несмотря на то, что в очаге ярко пылал огонь, ей было холодно, и хотя теплое шерстяное одеяло укрывало Женевьеву почти до самого подбородка, она вся дрожала. Господи, ну почему она никак не может забыть его глаза, горящие страшным гневом? Она убила его! О, Боже! Она не сможет этого забыть!

Внезапно Женевьева вздрогнула от легкого стука в дверь. «Куда же запропастился Томкин?» – испуганно подумала она. Он должен был спать снаружи, у ее двери. Теперь ночью, у ее спальни постоянно дежурил стражник с двумя огромными волкодавами.

– Женевьева! – раздался голос тети.

Радуясь, что кто-то разделит ее тягостное одиночество, Женевьева проворно соскочила с кровати, босыми ногами прошлепала к двери, и распахнула ее настежь. В коридоре стояла Эдвина в длинной ночной рубашке и накинутом на плечи, шерстяном клетчатом пледе. В ее огромных глазах отражались языки огня, пылавшего в очаге.

Женевьева заметила, что Томкин, скорчившись, мирно посапывал, лежа на полу, подле него, свернувшись калачиком, лежали псы.

– Входи же! – сказала она и втянула Эдвину в спальню.

– Я не могу уснуть…

– И я тоже…

– Мы победили, а я боюсь еще больше, чем раньше!

Женевьева всегда охотно успокаивала Эдвину. Это помогало ей справиться со своими собственными чувствами.

– Все в порядке, Эдвина, мы и в самом деле победили, наши враги уничтожены. – Молодая женщина прошла мимо кровати и подошла к камину.

– Да? – пробормотала она, глядя на огонь, и содрогнулась. – Он вернется.

По спине Женевьевы пробежали мурашки, она почувствовала, как ее коснулось ледяное дыхание могилы.

Теперь ей не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть Тристана, он заполнял ее сознание, и она видела перед собой его потемневшие от гнева глаза, слышала дрожащий от ярости голос.

Но Женевьева знала, что ее здравомыслящая тетя на самом деле не верила в то, что мертвые способны возвращаться из могил.

– Эдвина, – тихо проговорила она, подошла к ней и ласково положила на ее плечо руку, надеясь, что Эдвина не отстраниться. – Он не сможет вернуться. Он мертв. Я убила его, Томкин и сэр Гай унесли и похоронили. На свете не бывает привидений, и мертвые не восстают из могил, чтобы отомстить.

Эдвина посмотрела на Женевьеву с таким несчастным выражением лица, как будто та, только что сказала нечто, переполнившее чашу ее терпения, и она вот-вот расплачется.

– Но он вовсе не мертв!

– Тристан мертв! – почти крикнула Женевьева. – Я сама убила его и видела все собственными глазами. О, милосердный Боже – это правда.

Эдвина вдруг неожиданно улыбнулась.

– Я имела в виду другого, не лорда Тристана, а его помощника – Джона Плизэнса.

– О, – пробормотала Женевьева. Теплая волна вновь захлестнула ее, она обессилено упала в одно из кресел, но вспомнила, что именно здесь сидел он, и быстро вскочила. Улыбка Эдвины помогла ей прийти в себя. Они сражались с врагом и победили, так и должно было быть. И Тристан никогда не вернется, чтобы отомстить за свою смерть.

– Молодой человек с обаятельной улыбкой? – спросила она.

Тетя кивнула.

– Но его улыбка сразу же пропала, когда он обнаружил, что попал в западню.

– Он спасся?

Эдвина снова кивнула.

– Я… я рада за него, – сказала Женевьева. – Он показался мне слишком юным и хорошо воспитанным…

– Он сохранил свои отличные манеры до самого конца, – с горечью в голосе ответила Эдвина. Она в отчаянии прильнула к племяннице. – Женевьева! Неужели это никогда не кончится? Я так боюсь! Они вернутся! Они убьют нас и сравняют с землей замок за то, что мы сделали.

– Эдвина! – мягко, но настойчиво произнесла Женевьева, пытаясь успокоить ее. – Ты не должна беспокоиться. Наши каменщики в первую очередь займутся ремонтом стен. Кузнецы выкуют новое оружие и доспехи. Сэр Гай собирается выехать из замка с несколькими солдатами, чтобы найти короля с его войском, и попросит подкрепления. Ведь мы так много воинов послали к Ричарду. Сэр Гай раздобудет пушки и порох, и наши защитники станут непобедимыми.

– Я бы хотела этому верить, – печально сказала Эдвина.

– Верь этому, все будет именно так, – уверенно пообещала Женевьева.

– Ах, Женевьева, почему ты, которая намного моложе меня, настолько сильнее?

«Я совсем не сильнее, – подумала Женевьева. На самом деле я жуткая трусиха и ужасно рада видеть тебя, потому что, просто боюсь закрыть глаза. Я все еще вспоминаю его прикосновения… его взгляд, его ярость и… его смерть».

– Нам обязательно нужно поспать, – сказала Женевьева.

– Я не хочу оставаться одна, – тихо прошептала Эдвина, – печально, но мне нельзя даже прилечь рядом с Энни, потому что с ней уже спит Мэри.

Женевьева улыбнулась.

– Ну, тогда ложись вместе со мной. Когда кончится эта ночь, ужасы сегодняшнего дня покажутся нам не такими уж страшными, ты сама в этом убедишься.

Они забрались в постель и тесно прижались друг к другу. Женевьева вздрогнула, когда подумала о том, чтобы с нею было, если бы Тристан был жив.

И все-таки, она нашла в своей душе силы и убедила себя, что сегодня и впрямь они одержали настоящую победу. Враг хотел повергнуть ее, но вместо этого был повергнут сам.

Когда она уснула, близился рассвет.

* * *

Была тьма, стремительно несущаяся куда-то, бесконечная, необъятная тьма. Бездонный колодец, где не было ни боли, ни чувств, одна лишь тьма.

Он не мог видеть себя, но через некоторое время ощутил, что движется в этой тьме. Казалось, это движение длиться уже много часов и, вот тьма понемногу начала рассеиваться. На ее место пришел густой туман, серый, как вересковая пустошь, как сумрак над болотами, непроглядный, непроницаемый. Он медленно клубился и обволакивал его.

Но вот туман начал приобретать некоторые очертания. Он видел тела, лежавшие вокруг него, завалившие его. Он подождал немного, собираясь с силами, и попытался дотянуться до плеча того, кто был ближе, чтобы перевернуть тело, лежавшее ничком. Ему это удалось, и он увидел, что это один из его людей, молодой дворянин из Нортумбрии, юноша, которого совсем недавно возвели в рыцарское достоинство. Он был мертв. Когда Тристан внимательно присмотрелся к нему, он заметил, что у мертвеца не было глаз, что стервятники уже полакомились ими. Казалось, что из раскрытого рта вырывается безмолвный крик, пустые глазницы обвиняюще глядят на него, посылая импульсы боли прямо в мозг Тристана. Он опустил тело и схватился за виски. Тут же он споткнулся о другое тело. Из его собственного горла вырвался безумный крик, когда он увидел, что перед ним лежит Лизетта. Ее каштановые волосы рассыпались по плечам и па земле, ее горло было серо-голубым, а тело почернело. Кровь испачкала ее платье… И у нее тоже не было глаз. Черные пустые впадины смотрели на него пронзительным взглядом, проникавшим в самую душу Тристана. И вдруг она протянула руку, как бы пытаясь что-то дать ему – еще одно тело, маленькое тельце их неродившегося ребенка, настолько маленькое, что оно помещалось на раскрытой ладони…

И снова он ощутил острую, пронзительную боль в голове, все как будто вспыхнуло и взорвалось, разлетевшись на тысячи мельчайших осколков. Он снова обхватил голову руками и закричал…

В его рот набился песок. Несколько мгновений Тристан лежал неподвижно, совершенно ошеломленный, пытаясь сообразить, почему на зубах противно хрустят песчинки, а на глаза навалилась какая-то тяжесть и, не дает их открыть.

Голова болела неимоверно, просто разламывалась от боли… Тристан попытался пошевелиться. Казалось, что вокруг него сомкнулась земля, поглотив его, до ушей донесся неприятный скрежещущий звук, больно отдававшийся в голове. Он похолодел, осознав внезапно, что погребен живым. А звук этот был собственным его дыханием, смешанным со скрипом песка на зубах. Его грудь была завалена камнями, земля и песок сыпались ему на лицо при каждом вздохе, забивая рот и нос, мешая дышать.

Ярость захлестывала его волнами, он дрожал от злости и гнева, переполнявшими его. И тут же новый приступ боли, чуть не вверг его в беспамятство. Сознание начало мутнеть, и отчаянным усилием воли Тристан попытался заставить себя успокоиться. Ему не хватало воздуха. Он сглотнул, изо всех сил стараясь дышать, как можно медленнее. «Осторожно, – предупредил себя Тристан. – Я должен двигаться очень осторожно…»

Сначала ему показалось, что он не в состоянии сделать ни одного движения. Руки были безжизненны, мускулы казались мягкими, как масло. Тристан напрягся, собрав все силы, которые еще у него остались и, наконец, смог пошевелить пальцами, но это движение было едва заметным, хотя и стоило огромных усилий. Холодный пот застилал ему глаза.

Он ощутил панический страх, но быстро его подавил. Подумав немного, Тристан заключил, что его могила была неглубока – всего несколько рядов камней. Он снова и снова пытался шевелить пальцами, чувствуя, как они кровоточат. Земля и песок осыпались, несколько камней откатилось, и Тристан почувствовал свежий прохладный ветер, его левая рука была уже свободна. Не мешкая, он тут же принялся освобождать другую руку.

Это было самым трудным из всего того, что ему приходилось делать в жизни. Хотя силы и покидали его, он снова и снова, сжимая зубы, заставлял себя шевелиться.

Наконец, ему удалось освободить и вторую руку. О, Господи! Он был совсем близко от поверхности! Это открытие вселило в него надежду и, неимоверным усилием он сбросил еще несколько камней, затем смахнул остатки земли и песка с лица и, глубоко вздохнул.

Тристан попытался сесть, сконцентрировав всю свою волю, пытаясь заставить слушаться непокорное тело. Наконец, ему удалось немного приподнять торс над землей. Но боль в голове стала нестерпимой, и он снова провалился во мрак. Но, даже во мраке, он прекрасно сознавал, что все еще жив, и через несколько долгих минут мрак отступит. Тристан медленно открыл глаза и осмотревшись, понял, что находится на самой вершине утеса. Внезапно воздух заполнил его легкие, и он закашлялся. Задышал носом, стараясь, как можно медленнее и глубже и, почувствовал запах моря. Где-то далеко внизу, волны накатывались на скалу, разбиваясь у ее подножия, глухо рокотал прибой. Тристан снова прикрыл глаза и полной грудью вдохнул ночной воздух, терпкий и соленый. Боль в голове стала понемногу ослабевать, пока не превратилась в плотный шарик шерсти, стучавший о стенки черепа. Все его члены затрепетали от прилива жизненных сил, и Тристан попытался сесть. Он оперся руками о землю. В небе светила луна, неполная, тусклая, но Тристан понимал, что не смог бы открыть глаза при ярком свете. Нащупав поблизости огромный валун, он, опираясь на него, попытался встать, но как только он поднялся на ноги, все вокруг снова заволокло серым туманом, и он упал. Затем он снова сел и стал терпеливо ждать, когда рассеется туман, и он снова сможет видеть.

И пока силы возвращались к нему, Тристан пытался вспомнить, что же произошло. И постепенно все происшедшее предстало перед ним, с удивительной ясностью, граничившей с реальностью. Его предала эта лживая, коварная шлюха. Она напоила его каким-то зельем. Ему следовало знать, что она лжет. О, она как по нотам, прекрасно сыграла свою роль, он стал жертвой ее вероломства.

По мере того, как он вспоминал, внутри его поднималась волна безудержного гнева. Он, отчетливо, до мельчайших деталей вспомнил все, что случилось с ним в тот день.

Вот Женевьева Эденби стоит на коленях… умоляет его… обещает… обольщает… используя свою привлекательность, в ее голосе такая мольба и покорность, что он поддается соблазну ее трогательной красоты и поворачивается спиной к поджидавшему этого момента убийце. Но, когда она увидела, что Тристан одолевает ее сообщников, сама пытается убить его. Он почувствовал сильнейшее потрясение от того, что смерть прошла настолько близко от него.

– Я встану! – внезапно яростно крикнул он луне. – Я встану, и буду жить! – продолжил он свой монолог, ухватившись за валун и пытаясь выпрямиться во весь рост. – Хотя бы только для того, чтобы лишить эту дщерь дьявола всего того, что она имеет… ее замка, ее земель, ее чести… ее гордости…

Он громко выругался. Ему показалось, что громко, на самом деле, звук его голоса был слабее шепота, но как ни странно, это возымело свое действие. Вскрикнув от боли, Тристан, наконец, поднялся на ноги. Затем он осторожно убрал руки с валуна, на который опирался. Теперь он стоял самостоятельно.

И тут он увидел, внизу под самой скалой, где стоял Эденби. У него все закружилось перед глазами, Тристан закачался и, почувствовав, что снова теряет равновесие, схватился опять за валун и быстро осмотрелся вокруг. Он находился на чистой, будто выметенной площадке, не далее чем в полете камня от массивной скалы. Шатаясь, отчаянно моргая, чтобы разогнать туман перед глазами, Тристан направился к каменной стене. Он упал на колени и оставшуюся часть пути прополз на четвереньках, затем вытянулся и лег ничком, глубоко вздохнув, закрыв глаза и пытаясь справиться с подступавшей тошнотой и серым туманом, застилавшим глаза даже тогда, когда они были закрыты.

Пить! Если бы он только мог промочить пересохшее горло, хотя бы глотком воды! Но здесь не было воды, чтобы утолить мучительную жажду, смочить шершавый язык, тяжело ворочающийся во рту. Он мог только молиться, чтобы жажда, боль и мрак отступили от него, когда он немного отдохнет.

Тристан ощутил, как ночь обволакивает его своими черными крылами, и снова открыл глаза, чтобы посмотреть на ущербную луну, висевшую в бархатных небесах. Все что ему было нужно – подумать о ней, Женевьеве Эденби… окутанной прекрасными шелковистыми, золотыми волосами, стоящей на коленях… умоляющей. Ее блестящие фиолетовые глаза так заворожили его, что он поддался ее чарам и позволил себя обмануть. Тристан прикрыл глаза, чувствуя как спокойствие и умиротворение наполняют его измученное тело, как постепенно все его члены обретают привычную силу и гибкость, как увереннее и равномернее бьется сердце. Он понял, что уснет и проснется обновленным. Он проснется, ибо у него есть его гнев, теперь это для него также естественно, как прилив и отлив, как восход и закат солнца.

Проснулся Тристан на рассвете. Он осторожно открыл глаза и обнаружил, что превосходно видит. Тристан моргнул и улыбнулся от красоты представшего перед его взором зрелища: красный диск восходящего солнца словно плавал в дымке клубившегося серо-розового тумана, медленно таявшего в рассветных лучах.

Он сел, поднял руку, прикоснулся к ране у основания черепа и поморщился. Несмотря на то, что он ощущал страшную жажду и голод, чувствовал себя еще очень слабым, у него больше не было головокружения, которое вчера не давало ему подняться на ноги.

Тристан медленно встал и с облегчением улыбнулся.

«Слава Богу, он может уже стоять».

Оглядевшись, он увидел, что прямо перед ним располагался Эденби в той его части, где находились задние ворота. Он отметил про себя, что искусственная стена замка защищала его только с фронта, с тыла же роль стены выполняла сама скала. Но когда он обернулся и посмотрел назад, то не увидел ничего, кроме моря. Нигде не было естественного залива или бухты, берег со стороны замка был усеян скалами и острыми камнями, торчавшими из воды, о которые с шипением разбивались волны. Большой корабль не сможет подойти к берегу, только маленький плот мог бы преодолеть препятствие. Маленький плот… или пловец.

Очевидно было, что Тристан не может идти через замок Эденби. У него не было ни сил, чтобы карабкаться по стенам, ни ловкости, чтобы красться подобно тени. Единственным шансом его оставалось море, а оно шумело далеко внизу.

Но пришло время действовать, необходимо было что-то предпринять. Жажда становилась невыносимой, Тристан никогда раньше не предполагал, что можно с такой силой желать хотя бы глоток воды. Но никакая жажда, никакой голод не могли затмить его рассудок.

Гнев помог ему выбраться из могилы, сообразительность поможет спастись, разум руководил его поступками. Если он доберется до моря, то воспользовавшись отливом, обогнет скалу и, если Бог не оставит его, достигнет небольшой бухты, на берегу которой расположились лагерем его люди.

На короткое время Тристан прикрыл глаза. Ему предстояло спуститься по вертикальной стене, вот что необходимо было сделать в первую очередь. Площадка, что служила ему этой ночью постелью, выступала над скалой, образуя крутой, гладкий скалистый склон. Он спускался на руках, хватаясь за любую опору, которую только мог найти – трещины в скале, корни и причудливо изогнутые ветки дикого кустарника, росшего на отвесной стене. И вдруг он потерял опору, его рука сорвалась и Тристан покатился вниз по гладкому склону со все возрастающей скоростью, увлекая за собой мелкие камешки и песок. Внезапно он почувствовал, что летит в воздухе и, тяжело упал на небольшую полоску белого песка.

Несколько секунд он лежал неподвижно, боясь вздохнуть, но наконец, осторожно пошевелил руками, попробовал напрячь мускулы и, громко рассмеялся. Синяки и ссадины обильно покрывали его тело, но он не сломал ни одной кости. Песок под ним был чист и мягок, а шум волн, накатывающихся на берег, горячил его кровь, словно крепкое вино, возвращая ему веру и надежду, прибавляя решимости. Волны разбивались о камни и обдавали его прохладными бодрящими брызгами, прикосновения их были так приятны. Тристан поднялся и пошел навстречу волнам, поеживаясь и вздрагивая от холода. А когда он поплыл, то почти перестал его замечать.

Это было совсем не так легко, как он предполагал, прибой оказался врагом, стремящимся выбросить его обратно на скалы. Руки быстро устали, ледяная вода нагоняла на Тристана сон, будто уговаривала его отдохнуть, отбросить пустую борьбу за жизнь и остаться в аквамариновом раю под водой…

«Не отдыхать, не замедлять движения, не сдаваться», – снова и снова повторял он себе. Несмотря на то, что каждый мускул его тела пульсировал от боли, он продолжал плыть.

И всякий раз, когда он уже готов был к тому, чтобы сдаться, когда соль настолько щипала глаза, что он начинал слепнуть, Тристан вспоминал о леди Женевьеве. Самая прекрасная и самая коварная женщина из всех женщин мира. Если он не останется жить, она никогда не получит справедливого возмездия. Он заставит ее заплатить за то, что она пыталась его убить, за то, что похоронила заживо, устроила ему такие унизительные, бесчестные похороны, он превратит ее жизнь в ад. Гнев предавал ему силы.

Взмах… вдох… взмах… вдох… Снова и снова…

И вдруг огромная скала слева от Тристана куда-то пропала. Он сердито моргнул от соленой воды, попавшей в глаза, и увидел землю, узкую полоску берега.

Тристан опустил ноги и почувствовал под ними твердый грунт. Пытаясь удержаться на ногах, он направился к берегу. Берег… перед ним берег!.. Лагерь… ему хорошо были видны палатки, люди и лошади, костры, на которых готовилась пища. Оскальзываясь на камнях, в изобилии устилавших дно, пошатываясь и барахтаясь, Тристан пошел к песчаному пляжу. Наконец он вышел на сухое место и свалился. Перед глазами ярко вспыхнули звезды и, он провалился в тьму.

Какие-то голоса прервали его забытье. Чьи-то руки подхватили его и подняли, оттаскивая от набегавшей волны.

– Тристан! Во имя Господа и Пресвятой Девы! Это же лорд Тристан!

Он приподнял тяжелые веки. Над ним озабоченно склонился человек, человек с красной розой, эмблемой Ланкастера.

Тристан улыбнулся пересохшими губами.

– Воды, – хрипло прошептал он, и снова закрыл глаза.

Теперь он мог себе это позволить.

* * *

Днем у Женевьевы началась такая сильная головная боль, что ее воспоминания о событиях дня вчерашнего, начали постепенно меркнуть.

Рано утром, в дверях ее спальни, появилась Мэри, оказалось, что все в замке ждут ее распоряжений, чтобы начать новый день.

Она чувствовала себя несколько неуверенно. Ее отец никогда слишком не заботился об управлении замком. Его часто вызывали ко двору, и приходилось прилагать множество усилий, чтобы сохранять за собой свои земли и замок, при частых сменах Английских королей.

Эдгар Эденби любил охоту, и много часов проводил со своими друзьями в теологических и философских спорах. Участие его в управлении замком сводилось лишь к подсчетам доходов и обеспечению наибольшего комфорта.

Обязанности же управляющего исполнял Майкл.

Он следил за всем, как в самом замке, так и в поместьях, расположенных на прилегающих к нему землях, собирал подати, наблюдал за помолом зерна, короче – ведал всем хозяйством.

«До сегодняшнего дня, – с досадой подумала Женевьева, – у меня не было никогда никаких забот подобного рода».

Когда погиб отец, она была готова принять на себя командование. Управление обороной было целительным бальзамом для ее души. У нее не было времени думать о том, что она может не выдержать. Женевьева постоянно пребывала в таком нервном душевном состоянии, что даже не задумывалась о возможности мятежа, да ничего подобного в тот момент и не предвиделось.

Но теперь она чувствовала полнейшую растерянность. Отец мертв. Майкл убит. Акселя нет в живых, а сэр Гай вскорости отъезжает. Половина Эденби лежала в руинах, а враги все еще находились в непосредственной близости от стен замка.

Мэри сказала госпоже, что отец Томас и сэр Гэмфри ожидают ее в кабинете отца. Эдвина все еще спала, и Женевьева решила не будить ее, и услала Мэри передать, что она скоро будет.

Женевьева облачилась в темно-серое бархатное платье, соответствующее ее настроению, завязала волосы в один длинный пучок и спустилась по лестнице. Отец Томас и сэр Гэмфри встали, как только она вошла. Стоя у массивного дубового стола ее отца, сэр Гэмфри пожелал ей доброго утра и предложил кресло. Женевьева устроилась в кресле и с легким беспокойством посмотрела на отца Томаса. Вчера он предпочел весь день провести у себя в часовне, в молитвах. Он не одобрил их план, и так прямо об этом и сказал, но был вынужден согласиться с ним, когда остальные высказались «за».

Выходец из семьи простого земледельца, этот молодой человек, годами не намного старше Женевьевы, предпочел службу Церкви, тяжелому труду селянина, или угодничеству слуги в замке. Его появление в замке Эденби в качестве домашнего священника обрадовало молодую леди. Отец Томас не требовал, чтобы она проводила дни в постоянных молитвах, но и не был настолько небрежен, чтобы она страдала без должного духовного руководства. Обладая весьма острым умом и житейской мудростью, неукоснительно соблюдая законы нравственности и морали, обычно он вел себя просто, по-дружески и всегда, когда она в нем нуждалась, был рядом. Правда, она знала за ним маленькую слабость: еще довольно привлекательный мужчина, высокий, стройный, с рыжеватыми густыми волосами и горячими темно-зелеными глазами, отец Томас, как доподлинно было известно ей, находился в плотской связи с дочерью одного из ее стражников. Однако он был достаточно осмотрителен. Женевьеву очень привлекало в нем то, что он жил согласно заповедям Божьим и здравому смыслу. В ее понимании, отец Томас был настоящим служителем Церкви, и хотя не во всем поддерживал методы руководства духовенства, зато умел вселять в души своих прихожан истинное благочестие и глубокую веру в промысел Божий.

– Леди Женевьева, нам следует позаботиться о павших, – сказал отец Томас, не теряя времени.

– Они должны быть похоронены там, где решат их семьи, – ответила Женевьева. – Скажите Джеку-каменщику, чтобы он вырезал надгробные плиты. Я сама заплачу за эту работу.

Он кивнул и слегка поклонился, затем задал новый вопрос.

– А Майкл?

– Майкл? – задумчиво переспросила Женевьева. – Майкл должен быть похороненным в церкви, рядом с моим отцом, которому он так верно служил.

– Это хорошо, леди Женевьева, – произнес отец Томас, но ей не понравился ни взгляд, ни тон, которым были произнесены последние слова. Казалось, что он втайне осуждает ее, но когда она недоумевающе посмотрела в сторону священника, начал говорить сэр Гэмфри.

– Стены нуждаются в ремонте, а среди наших крестьян так много убитых и раненых, что оставшиеся в живых не хотят отрываться от земли, чтобы участвовать в восстановлении замка, хотя у некоторых безусловно есть такая возможность. Мы должны решить, кого привлечь к этой работе, и кому, таким образом, будет нанесен ущерб? К тому же стоит вопрос о солдатах. Нам нужно набрать довольно много людей. Какие семьи вы удостоите этой чести?

На столе лежало перо, Женевьева взяла его в руку и легонько постучала им по пергаменту с расчетами.

– Что касается стен, сэр Гэмфри, то здоровых, трудоспособных мужчин, привлеченных к работам, должно разделить на две группы. Они будут меняться через день, чтобы никто из них не был в убытке. Я спрошу совета у Томкина, кого следует принять на службу в качестве стражников и солдат. Джилса из кухни, по-моему, стоит продвинуть на место Майкла, ибо он хорошо знает замок и все хозяйство. Сэр Гэмфри, не будете ли вы так любезны поговорить с ним, я хотела бы видеть его здесь, уже сегодня. И скажите Томкину, чтобы он присмотрел за тем, как будут распределены люди, чтобы мы были готовы в любую минуту встретить новую атаку.

Сэр Гэмфри, удовлетворенно кивнув в знак согласия, низко поклонился Женевьеве и удалился, чтобы позвать Джилса. Женевьева проследила за тем, как он вышел из комнаты и, почувствовав на себе взгляд молодого священника, обернулась к нему.

– В чем дело, отец Томас, – спросила она отрывисто. – Я предвижу ваше неодобрение. Чем я обидела вас, что я сделала неправильно?

Он подошел к мутному окошку, выходившему во внутренний двор. Солнце едва поднялось над горизонтом и осветило розовыми лучами руины кузницы. Отец Томас отвернулся от окна.

– Я был крайне огорчен тем, что вам придется использовать свою красоту для того, чтобы обольстить и заманить в ловушку лорда Тристана де ла Тера, но тогда я не смог противостоять большинству. Теперь же мне стало известно, что вы нанесли собственной рукой удар и приказали, чтобы рыцарь-христианин был погребен без приличествующего обряда.

Женевьева почувствовала, как лицо ее заливает румянец.

– Отец Томас, я поразила человека, который собирался убить Томкина. И я не получила от этого удовольствия, но была вынуждена так поступить. Возможно, я была неправа, приказав столь бесцеремонно обойтись с его телом, но я была очень расстроена, когда отдавала распоряжение. Это все, отец? Я буду присутствовать на обедне и надеюсь, вы понимаете, что я, прежде всего, должна молиться о себе и своих близких, а уж потом о своем враге.

Отец Томас упрямо покачал головой и глядя ей прямо в глаза начал было:

– Дитя мое…

Женевьева раздраженно швырнула перо на стол.

– Пожалуйста, отец, не говорите мне «Дитя мое»! Я делаю все, что в моих силах, что должна делать хозяйка такого большого поместья в эти тяжелые дни.

Он улыбнулся в ответ и, подойдя к столу, приподнял ее подбородок.

– Поверь, я искренне тебе сочувствую. Это достаточно трудно для тебя, верно? Потерять отца, жениха… Ответственность, легшая на твои плечи слишком велика…

– У меня не такие уж и хрупкие плечи, отец Томас, – тихо сказала Женевьева.

Он снова улыбнулся и отошел от нее.

– Я беспокоился за тебя, Женевьева. Вчера я молился, чтобы с тобой ничего не случилось. Это был рискованный план. Теперь же я молюсь, чтобы убийца не жил в тебе, и ты избавилась бы от страшного воспоминания, ибо я знаю тебя. Я чувствую, что мы поступили бесчестно и это тяжким бременем лежит на моей совести.

– А что значит поступить честно? – обвиняюще спросила Женевьева. – Были ли они честны, нападая на Эденби безо всякого повода?

Священник вздохнул.

– Твоему отцу была предоставлена возможность сдаться, сохранив свое положение, выжить. Все, что ему было необходимо сделать – это удовлетворить требования Тюдора.

– Отец! Было бы бесчестно нарушить однажды данную клятву. Мой отец присягнул Ричарду, а верность это не та штука, которую легко может унести первый же порыв ветра.

– Возможно, однако ланкастерцы сражались по правилам, а мы нет.

– О каких правилах вы говорите, отец, когда речь шла о жизни и смерти? – упрямо возразила Женевьева. – Разве это по правилам, видеть, как огонь пожирает постройки, где в это время находятся наши люди? И разве правильно было держать на руках смертельно раненного отца? Мы сражаемся тем оружием, которое имеем, отец Томас. Испытали ли ланкастерцы раскаяние, кода погиб мой отец? Почему же мы должны сожалеть о смерти их лидера? Победа стоит дорого, но не так дорого, как поражение.

– Хорошо сказано, – согласился священник и наклонил голову. – Но я все-таки хотел бы получить разрешение вернуть лорда Тристана его людям, для соответствующего погребения. Сегодня утром от них пришел посланник и потребовал его останки.

Женевьева махнула рукой.

– Делайте, что хотите, – она тяжело вздохнула. – А теперь оставьте меня, я хотела бы посчитать убытки, осмотреть повреждения и выяснить, в каком состоянии находятся наши укрепления. Кроме того, мне интересно, что происходит на полях, ибо я не хочу, чтобы мы умерли от голода в эту зиму.

– У нас есть еще один нерешенный вопрос, леди Женевьева, – мрачно сказал отец Томас.

– И что же это?

– Ваш брак.

Она откинулась на, спинку стула, уставившись на него в изумлении. Женевьева почувствовала внезапную боль, которой прежде старалась не поддаваться, и которая теперь вызвала у нее невольные слезы. Перед ее глазами предстал образ Акселя, молодого красивого и нежного, улыбчивого и такого любимого человека.

– Аксель едва успел остыть в земле, а вы смеете говорить мне о замужестве, – тихо и горестно произнесла она.

– Женевьева, я говорю это не для того, чтобы причинить тебе боль, – негромко ответил отец Томас. – Но вы должны укрепить свое положение. Теперь ты – одинокая женщина, владеющая немалым состоянием и обширными владениями. Весьма лакомый кусочек для всякого рода «любителей сладкого», а далеко не все они – благородные рыцари.

– Никто не может заставить меня выйти замуж. Даже если меня свяжут и силой затащат к алтарю, никто не сможет заставить меня сказать «да». Возможно, как вы сказали, я одинокая женщина, и я намерена ею оставаться и впредь. Эденби – крепость и крепкий замок, а мы сделаем его еще крепче.

Отец Томас заколебался.

– Сэр Гай обратился ко мне, как к твоему духовному наставнику – сразу же после смерти твоего отца – с предложением вашего союза.

– Сэр Гай?

– Да.

То, что отец Томас больше ничего не сказал, было несколько странно. Женевьева грустно улыбаясь, встала и обошла стол.

– У вас есть собственное мнение, отец, поделитесь им со мной, пожалуйста. Сегодня мне недостает терпения, чтобы разгадывать загадки.

Он приподнял брови и пожал плечами.

– У меня нет серьезных причин, чтобы не одобрить этот брак. Он молод и сообразителен, происходит из хорошей семьи. Но он нуждается, ибо у него нет земель. Думается мне, ты можешь сделать более выгодную для тебя, дорогая Женевьева, партию с одним из лордов нашего побережья.

Женевьева нахмурилась, наблюдая за ним. Священник еще не говорил ей всего, что думал, и это ее настораживало.

– Отец, я не слишком сильно удивлена предложением сэра Гая. Он был лучшим другом Акселя и заботился обо мне, и я позабочусь о нем. Но я не могу и думать о том, чтобы принять чье-либо предложение о браке теперь. Я потеряла жениха и не обесчещу его светлой памяти. – Она помолчала немного, затем с любопытством спросила: – Вам чем-то не нравится сэр Гай, отец?

– Нет. Просто я кое-что о нем знаю, и…

– Что же?

Священник расправил плечи и сказал:

– Если вы и в самом деле желаете выслушать мое мнение, леди Женевьева, я поделюсь им. По-моему, было непорядочно предложить высокородной леди как бы играть неприглядную роль шлюхи. Настоящий рыцарь идет сражаться в первых рядах и не щадит живота своего.

Женевьева отвернулась, начав терять интерес к разговору.

– Я осмелюсь сказать, что сама идея была достаточно умна, он очень беспокоился за меня, отец Томас. – Ее нижняя губа слегка задрожала. – Если бы мы не потеряли Майкла и многих других… – Она помолчала… – Возможно, я скоро совершу паломничество и помолюсь об их душах, и о своей собственной. – И резко добавила: – Но сначала я должна привести в порядок свои дела здесь. Вы скажите сэру Гаю только то, что пока я не могу даже думать ни о каком замужестве.

– Он скоро уезжает, вы собираетесь поднести ему прощальный кубок?

– Да, перед мессой.

– Он может уехать в любой момент.

– Чтобы просить помощи, – начала было Женевьева, но ее прервал резкий стук в дверь. Она недоуменно переглянулась с отцом Томасом, и оба пожали плечами. Священник подошел к двери и открыл ее. За ней стоял сэр Гай собственной персоной, его красивое лицо было красным от волнения.

– Женевьева! – он подошел к столу, но опомнившись, повернулся к отцу Томасу и кивнул ему: – Добрый день, отец.

– Добрый день.

– Стража с северной башни недавно сообщила о том, что с севера к нам приближается отряд. Все верхом, с развернутыми знаменами. Облачены в цвета Ричарда, и несут эмблему Белой розы Йорка!

– Впустите их…

– Уже впустил.

Женевьева удивленно приподняла брови, от такого присвоения привилегии, принадлежащей только ей, но рыцарь был настолько возбужден, что даже не заметил этого.

– Они пришли за людьми!

– За людьми! – испуганно воскликнула Женевьева.

– Да, они собирают отряды. Генрих Тюдор вторгся со своими войсками в Англию, и Ричард призывает всех, кто сохранил ему верность. Они говорят, что войска Ричарда значительно превосходят по силам армию Тюдора, настолько значительно, что у Тюдора нет ни малейшего шанса.

Женевьева тупо уставилась на пергамент. Да, наконец-то это произойдет, генеральное сражение за корону. С Божьей помощью Генрих Тюдор будет разбит.

Она должна бы радоваться, но ведь Женевьева сама ожидала помощи от короля, и никак не думала, что придется послать ему своих людей. Она вздохнула.

– Сэр Гэмфри слишком стар для похода. Томкина я не могу отправить. Возьмите десять солдат с лошадьми и вооружите их из нашего арсенала. Если кто-то из крестьянских сыновей захочет пойти как пеший воин, то они получат и мое благословение, если их благословят родители. «Что еще могу я сделать, – подумала Женевьева печально, – мы ведь уже сражаемся».

– Это скоро кончится! – радостно сказал сэр Гай, и перегнувшись через стол с трудом дотянулся до Женевьевы, чтобы поцеловать ее в лоб. И когда я вернусь…

Отец Томас откашлялся.

– Если мы принимаем посланцев короля, как гостей, мы должны позаботиться об их устройстве.

– Я прикажу… – начал было сэр Гай, но Женевьева перебила его.

– Да, отец, как леди Эденби, я распоряжусь, чтобы о них позаботились.

Она величественно поднялась, расправив плечи. На нее возлагалась ответственность, и у нее не было иного выбора, кроме, как принять их. Но было и еще кое-что, о чем она не могла забывать. Отец Томас сказал, что она одинокая женщина, ну что же! Пусть будет так, какое-то время, и не сэр Гай, ни отец Томас, ни кто-либо другой не в силах забрать у нее то, что принадлежит ей по праву. Она слишком много отдала в борьбе за это.

– Сэр Гай! – вежливо обратилась Женевьева к молодому человеку. – Не займетесь ли вы людьми и оружием?

– Хорошо, Женевьева, – согласился тот. Он схватил ее руку и горячо поцеловал, затем быстро удалился.

Отец Томас пристально взглянул на нее и лукаво улыбнулся.

– Мне, кажется, что он уже чувствует себя лордом Эденби.

– Возможно, что он им когда-нибудь и станет, – сказала Женевьева. – А возможно и нет! Отец, я открыла для себя, что мне доставляет удовольствие мое могущество. Возможно, я останусь одна до конца дней моих.

Священник неодобрительно нахмурился, а она улыбнулась.

– О, отец, не отложить ли нам этот разговор на некоторое время, как вы считаете? Теперь же мы должны подготовить снаряжение и провизию для людей короля и отослать их к нему. Хотя, Бог свидетель, я нуждаюсь в них больше, нежели Ричард! А затем…

– А затем?

– А затем мы должны отслужить мессу по погибшим, – сказала тихо Женевьева. – Отец? – она подала ему руку. – Не будете ли вы против, если я попрошу вас занять место моего отца и ухаживать за мной, ибо я должна быть осторожной с другими мужчинами?

Он улыбнулся.

– Да, Женевьева. И… – задумчиво добавил священник, возведя глаза к небу. – Я буду молиться о твоей душе во время мессы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

– Если мы отправим небольшой отряд вокруг скалы, – сказал Тристан, рисуя схему на земляном полу. – Просто несколько человек на маленьких плотах, то мы сможем застать врасплох стражу на дальних башнях. Следуя вдоль стен, мы вынудим их открыть ворота прежде, чем кто-либо будет оповещен об опасности. В то же время мы отправляем двоих в подземелье замка, чтобы они освободили наших людей. Й прежде, чем будет поднята тревога – замок будет захвачен.

Присев на корточки и балансируя на носках, граф де ла Тер смотрел на Джона и Тибальда. Те, нахмурившись, изучали его рисунок. Они искали в его плане слабые места, но не могла найти ни одного.

– Когда же? – нетерпеливо спросил Джон.

– Я думаю, что сегодня, сразу после наступления темноты.

Тибальд потряс большой лохматой головой.

– Милорд Тристан, вы только начали выздоравливать. Это просто чудо, что вы выжили, когда мы все считали вас погибшим.

Тристан широко улыбнулся, состроив гримасу, и встал. Силы вновь вернулись к нему. Его чудесное исцеление было результатом действия чистой, свежей воды, плотной еды и, по заверению лекаря, соленой морской воды, которая хорошо промыла рану. Он был все еще не совсем здоров, но его больше не донимали ни слабость, ни головокружение. Вымывшись и переодевшись, Тристан почувствовал себя воскресшим, подобно мифическому Фениксу.

– Тибальд, я как никогда готов к бою, – по его лицу пробежала тень. – К тому же наши люди сидят в подземелье замка. Я уверен, нам нельзя терять время. Джон, мы вместе с еще десятью солдатами, обогнем скалы по морю. Тибальд, ты поведешь остальных, когда откроются ворота.

– Какие приказания будут нашим людям, когда мы войдем в замок? Как обращаться с теми, кто заманил нас в ловушку? – глухо спросил Джон.

Тристан вгляделся в лицо товарища и увидел в его глазах тот же самый мрачный огонь гнева, какой горел и в нем. Де ла Тер обошел вокруг стола и сел, обдумывая вопрос. Очнувшись в своей скалистой могиле, он был готов уничтожить их всех, каждого обитателя Эденби, от последнего солдата до ребенка, даже собак, лошадей, овец, но ярость его постепенно пошла на убыль. По мере возвращения к нему сил, вернулись его понятия о чести и нравственности. И теперь Тристан, пытался быть по мере сил объективным по отношению к защитникам замка.

– Джон, Тибальд, – сказал он наконец, барабаня пальцами по столу и глядя поверх голов своих подчиненных. – Мы ничего не выиграем, если начнем убивать всех подряд. Если мы убьем каменщиков, то некому будет восстанавливать стены. Для торговли во Фландрии нам будет нужна шерсть, поэтому пастухи, крестьяне и арендаторы должны оставаться на своей земле, иначе, кто нас будет кормить?

– Ты хочешь предложить, чтобы мы оставили безнаказанным то, что они с тобой и со всеми нами сделали? – недоверчиво спросил Джон.

– Вовсе нет, я не это имел в виду, – ответил Тристан с тихим неистовством, остудившим пыл Джона. – Хочу вам сказать, что самое большое мучение я испытал не тогда, когда меня пытались убить, нет. Когда я лежал в могиле на скале, меня страшно мучил вопрос, хватит ли у меня сил выбраться оттуда, и победить в борьбе за свою жизнь. Неуверенность и страх – великое оружие. Подвалы Эденби будут полны новыми узниками.

– Если мы больше, ничего не сделаем, то они не будут, ни бояться нас, ни уважать, – напомнил ему Тибальд.

– Не волнуйся, Тибальд, мы найдем способ сделать их и покладистыми, и покорными, – тихо, но яростно ответил граф де ла Тер. – Для начала заставим их принести клятву верности новому сеньору. И те, кто ее нарушат, будут жестоко наказаны. Это продемонстрирует нашу твердость и решительность. Они должны понять, что мы будем беспощадны к тем, кто не будет беспрекословно подчиняться приказам.

– А в эту ночь, когда мы войдем в замок, – стоял на своем Джон. – Что сказать нашим людям?

Тристан мрачно усмехнулся.

– Скажи им, что они могут поразвлечься с молоденькими девушками. Мы не станем трогать замужних женщин, но позабавимся с остальными. – Его глаза сузились… – Но там есть одна женщина, которая принадлежит мне и только мне. Когда ее обнаружат, пусть немедленно приведут ко мне.

– У меня к тебе есть просьба, – напряженно сказал Джон.

– Какая?

– Я говорю о леди Эдвине.

Тристан вспомнил тетушку Женевьевы, проживающую в замке.

– Она твоя, – он посмотрел на Тибальда. – А у тебя есть какие-нибудь пожелания, друг мой?

Тибальд рассмеялся:

– Дайте мне два десятка толстозадых крестьянских дочек, и я буду счастлив. А еще участок земли, где я мог бы выстроить поместье. Это все, о чем я прошу.

– Хорошо, – ответил Тристан и добавил сухо: – Теперь, когда мы знаем, что предстоит сделать, нам необходимо заняться подготовкой к осуществлению наших планов, И следите за тем, чтобы все выполнялось четко. Я предупреждаю вас обоих, как самых близких мне людей: никогда не поворачивайтесь спиной к этим людям, не давайте им шанса, не верьте ласковым словам, мольбам о милосердии, или…

Он нахмурившись, прервался. Снаружи доносились стук копыт и возбужденные голоса. Затем раздался звук рога, и послышались шаги человека, направляющегося к палатке.

Тристан поднялся, подошел к выходу и выглянул наружу, чтобы посмотреть на прибывших. Джон и Тибальд последовали за ним.

Его люди, выкрикивая приветствия, толпились вокруг небольшого отряда всадников. Воины несли знамена с цветами Ланкастера, ярко-красные розы украшали их плащи. Столь малочисленному отряду, было весьма опасно отправляться в путешествие по стране в такое смутное время. Тристан узнал сэра Марка Тейлора, одного из вернейших сторонников Генриха Тюдора, ехавшего во главе отряда, и выступил вперед, чтобы его встретить. Они обменялись рукопожатиями.

– Лорд Тристан! – обратился к нему сэр Марк. – У меня к вам срочное дело.

Сэр Марк, смуглый, стройный, крепко сбитый человек, проведший всю жизнь, с самого детства, в сражениях и военных походах, был лет на десять старше Тристана, но у него не было ни земель, ни титулов, и де ла Тер знал – этот рыцарь присоединился к партии Ланкастера не только по политическим соображениям, но и для того, чтобы добиться и богатства, и положения. В какой-то степени это относилось и к самому Тристану. Немногие присоединились к претенденту на престол, не надеясь получить от этого выгоду.

Тристан провел сэра Марка в свою палатку. Рыцарь в тяжелых военных доспехах, гремя железом, вошел внутрь и мимоходом взглянул на план Тристана, начертанный на земле.

– Вы еще не взяли замок Эденби? – спросил сэр Марк.

Де ла Тер пожал плечами.

– Замок сегодня станет моим, – сказал он спокойно. – В этом нет никаких сомнений.

Сэр Марк не слишком заинтересовался схемой, и Тристан постарался перевести разговор в другое русло. Он не хотел, чтобы ему кто-то перешел дорогу и захватил замок, даже если это сторонник его партии.

– Эденби подождет!

– Что? – спросил Тристан, сердито нахмурившись. – Но мы уже здесь и мне нужна всего одна ночь…

– Сейчас идет настоящее сражение за превосходство сил. Армия Ричарда в несколько раз превышает нашу по численности. Вы и ваши люди должны пойти с нами. Это приказ Генриха Тюдора. Ему нужен каждый, кто может держать оружие и готов встать под его знамена.

Тристан обошел вокруг стола и опустился в кресло, плотно стиснув губы, крепко сжав кулаки, цель так близка… а он вынужден уходить из-под стен такого ненавистного и такого желанного замка Эденби. Горечь и гнев переполняли его – ведь он может пасть в сражении и никогда сюда не вернуться!

Но он прекрасно понимал, что сейчас является наиболее важным, предстоит решающая битва за Английский престол между королем Ричардом Йорком и Генрихом Тюдором Ланкастерским. У лорда Тристана де ла Тера не было выбора.

– Я прикажу своим людям сворачивать лагерь, – сказал он, поднимаясь. Оставив сэра Марка, он вышел из палатки спешным шагом. Остановившись у входа, Тристан посмотрел на Эденби, расположенный вдали, возвышающийся над скалами, неприступный, и казалось, насмехающийся над ним. – Я вернусь! – проговорил Тристан мрачно. – Леди, я вернусь!

Повернувшись, Тристан направился к своим солдатам. Плащ его развевался на ветру, поступь была уверенной и твердой.

– Сворачивай лагерь! – крикнул он громоподобным голосом, – мы выступаем за Дом Ланкастера! Пришло время низвергнуть Йоркского тирана!

* * *

Женевьева поднялась на самый верх массивной башни и оглядела Эденби, удовлетворенно улыбаясь. Ее люди трудились на строительстве. Сгоревшие мастерские, кузница и каменотеса уже были одеты в леса, и хотя полное восстановление стен и зданий от ущерба, нанесенного ланкастерскими пушками, займет несколько месяцев, Эденби был способен снова выдержать нападение. К главным воротам во внешней стене была приделана стальная решетка: под самой башней устроена «волчья яма». Если нападающие прорвутся через массивные деревянные ворота, они окажутся в западне перед железной решеткой, а ее люди, находясь в относительной безопасности, будут лить на них сверху кипящее масло. Для обороны могут быть использованы и зажигательные стрелы, и кое-какие технические нововведения. Как уверял сэр Гэмфри, замок вполне надежно защищен с фронта.

Посмотрев в другую сторону, в направлении юго-востока, вдоль побережья, Женевьева увидела, что всюду царили мир и спокойствие. Приближалась осень, уже начался сбор урожая, скоро мельницы начнут молоть зерно, овцы обрастут густой шерстью, крестьяне наполнят закрома хлебом. Все будет хорошо.

Услышав позади себя шаги, девушка вздрогнула и обернулась, но увидев отца Томаса, расслабилась и посмеялась над собой за свою нервозность. «Чего ей бояться в собственном замке? Ночных кошмаров».

Они продолжали преследовать ее. Женевьева думала, что ей будут сниться отец, Аксель, бедный Майкл, но вместо этого к ней приходил Тристан де ла Тер.

Она была очень занята, пытаясь восстановить разрушенное, вместе с Томкиным, Джилсом и остальными, прилагая все усилия, чтобы оборонительные сооружения и запасы провизии были в приемлемом состоянии, позволили выжить. День молодой хозяйки замка был так насыщен всякого рода работами и делами, что у нее не оставалось времени для того, чтобы вспоминать тех, кто ее любил, кого любила она.

Может быть, сновидения и были естественны… Но ночь наполняла ее воспаленный мозг мрачными картинами, и вместо желанного отдыха приносила лишь ужасы и кошмары.

В своих снах она одна карабкалась по скалам. Вокруг нее – лишь мрачное штормовое небо. Не в силах найти дорогу домой, она бежит, но натыкается на непреодолимую стену. Подняв глаза, Женевьева обнаруживает, что уткнулась в мертвое тело Тристана де ла Тера. И в своей смерти он… остается живым, осязаемым, реальным, таким же красивым и гордым, таким же сильным и мужественным, каким был и в жизни, и он смеется над ней, тянется к ней, клянется, что она заплатит за все, что попадет к нему после своей гибели, а погибнет она скоро… Женевьева пытается бежать, но его пальцы вцепляются в ее волосы и она вынуждена встретиться взглядом с его глубокими, темными глазами, которые очаровывают и завораживают ее, делают немой и неспособной к сопротивлению. Она чувствует, как огонь этих глаз проникает в ее кровь. Огонь, увлекающий в вечность… И вот уже Тристан де ла Тер крепко держит ее в объятиях, и Женевьева чувствует силу его рук и его глубокий, жестокий, иссушающий поцелуй, воспламеняющий и обжигающий, как кипящее масло. Его руки скользят по ее телу. Ничего подобного она никогда не испытывала и теперь готова была сгореть от стыда… И вдруг он становится холодным. Его руки, губы, он улыбается, а на лице его застывает ледяная маска с усмешкой… Губы шевелятся и она слышит шепот: «Это поцелуй смерти!»

– Леди Женевьева, – обратился к ней отец Томас, прерывая ее мысли.

Она медленно обернулась к нему:

– Да, отец? Что случилось?

Он ответил улыбкой на ее вопрос и пожал плечами.

– Ничего такого, что требовало немедленного вмешательства. Прибыл фламандский торговец, чтобы заплатить за шерсть, он со своими компаньонами в зале, с ними леди Эдвина, она занимает их беседой.

– Наверное, мне следует пойти к ним, – проговорила Женевьева.

– В этом нет необходимости, – ответил священник.

Она слегка улыбнулась и посмотрела на него с любопытством.

– Тогда о чем же вы хотите со мной поговорить?

– Отнюдь не о хозяйственных делах, по этому поводу у меня нет никаких особых соображений. Я думал, чем вы так озабочены, что в последний раз даже не были на исповеди?

Женевьева окинула взглядом скалы и море.

– Отец Томас, – вымолвила она, – не проводите ли вы меня за стену замка? Мне вдруг захотелось прогуляться по берегу.

Священник приподнял брови, в его темно-зеленых глазах мелькнуло беспокойство.

– Вам не следует выходить без охраны, миледи.

– Ну, тогда, вы не позовете ли стражников, отец?

Он пожал плечами и подчинился. Несколько минут спустя они уже шли вдоль стен, направляясь к Западной башне. Им не пришлось карабкаться по скалам, мимо валунов вилась узкая каменистая тропинка, местами заросшая чертополохом и сорной травой, ведущая к узкой полоске чистого берега.

Солдаты, внимательно осматривая окрестности, шагали сзади и чуть в стороне от них. Отец Томас не спеша следовал за Женевьевой, а она, на ходу сбрасывая обувь и ничуть не заботясь о платье, разбрызгивая набегавшую волну прибоя, смеясь подбежала к самой воде… Потом обернулась к священнику, чуть наклонив голову и лукаво поблескивая повеселевшими глазами, спросила:

– Отец, неужели вы никогда не бегали по берегу моря, хотя бы в детстве?

– Я родился вдали от моря, – ответил отец Томас и невольно улыбнулся. Женевьева улыбнулась в ответ, догадываясь, что он думает в эту минуту о том, какой угрюмой она была все эти дни.

– Разве вам не хочется почувствовать прикосновение прохладных легких брызг? Подойдите же поближе…

Священник осторожно шагнул вперед. Женевьева уже сидела на песке, с наслаждением вдыхая терпкий морской воздух и радостно смеясь каждый раз, когда волны, набегая омывали ей ноги. После некоторых колебаний он уселся рядом, поеживаясь от холодной воды, которая промочив его сутану, коснулась бедер.

Женевьева, задумавшись, внезапно спросила:

– Отец, вернули ли вы тело Тристана де ла Тера его людям?

Отец Томас заколебался, не желая рассказывать ей, что они не смогли обнаружить тело убитого. Та скала была ближайшей к замку, и Томкина нельзя было обвинить в том, что он забыл за такой короткий срок место, где оставил труп. Но там даже не было запаха, ориентируясь на который они могли бы найти могилу. Все трещины и впадины казались свежими из-за близости моря. Так что после нескольких часов бесплодных стараний, поиски были прекращены. Похоже, что волки и стервятники нашли себе пищу.

– Об этом тебе не стоит беспокоиться! – сказал священник.

Женевьева резко повернулась к нему и спросила:

– Ведь люди не возвращаются из могилы, правда, отец?

– Нет, не возвращаются, – усмехнулся отец Томас. – Тебя это заботит?

Женевьева отрицательно покачала головой:

– Нет… Вообще-то я знаю, что этого не может быть. Я просто подумала… Когда я была маленькой, отец часто брал меня сюда. Я еще не была «леди», это было уже так давно, и он позволял мне плавать и играть на берегу. Эдвина тоже часто бывала с нами, мы брали с собой еду, ярко светило солнце. Это были самые чудесные, самые легкие и прекрасные дни в моей жизни. – Она вздохнула и начала водить пальцем по влажному песку: – Я вот думаю, отец, если бы можно было повернуть время вспять, начать все заново. Как бы было хорошо! Как хорошо жить, когда везде мир и согласие, когда страна не объята постоянными войнами… Я так хочу, чтобы вернулось то время! Хочу вернуться в то время, когда еще были живы мой отец, Аксель, Майкл! И… – Внезапно Женевьева замолчала, почувствовав щемящую боль.

– Тристан де ла Тер? – отец Томас прикусил язык, но имя уже сорвалось с его губ.

– Да, когда еще не было этого убийства, – тихо сказала Женевьева. – Я бы хотела вернуться назад. О, Господи! Это же ужасно! Ведь я не могла поступить иначе, я должна была совершить то, что совершила. Иногда мне хочется просто… – Она горестно покачала головой и посмотрела вдаль, туда, где лазурь и золото неба соединились с индиго моря. – Я хочу, чтобы мой отец дал бы этому ланкастерцу провизию и фураж, и тогда в нашу жизнь не ворвались бы все эти ужасы…

– Ты хочешь, чтобы тебе не пришлось сделать то, что ты сделала, – перебил ее отец Томас, приобняв Женевьеву за плечи.

– Как вы думаете, отец, я попаду в ад?

Священник покачал головой:

– Женевьева, ты сделала то, что должна была сделать. Ты сражалась тем оружием, которое у тебя было, ты защищалась.

Девушка кивнула с несчастным выражением лица:

– Я все еще думаю о преисподней. Вы уверены, что я не буду ввергнута туда?

– Я уверен, что Господу Богу нашему известно все, что происходит в сердцах мужчин и женщин, а твои помыслы, дочь моя, чисты.

Но Женевьева не очень-то была уверена в своей безгрешности и почти не надеялась вымолить у Бога прощение за то, что использовала свою красоту, чтобы заманить человека в ловушку, где его ждала смерть. Но может быть, Господь милостивый поймет, что у нее не было выбора.

– У меня на душе так тревожно, – промолвила она.

– Ты думаешь о предстоящем сражении?

– Да, и об этом тоже. Так много крови уже пролито! Вы верите в то, что Ричард победит? Тогда, если Тюдор будет разбит, наконец, прекратятся эти войны, верно?

И снова отец Томас заколебался. Как часто он мечтал о том, чтобы увидеть страну объединенной, чтобы на землю снизошли, наконец, мир и благополучие. Но в этих мечтах темное пятно закрывало Эденби, как будто замку предстояло преодолеть еще немало препятствий на пути к спокойствию.

– Мир достигается нелегко, – сказал священник и, постаравшись придать своему голосу как можно больше уверенности, добавил. – Ты слышала, что говорили посланники короля; силы Ричарда превосходят армию Генриха Тюдора.

– Угу, – пробормотала Женевьева, поднимаясь. – Бродячий менестрель говорил вчера, что они все собрались у городка под названием Маркет Босуорт. Надеюсь, скоро мы услышим добрые вести.

– Вполне возможно, – согласился отец Томас.

Женевьева лукаво улыбнулась. Свежий морской воздух, похоже, подействовал на нее благотворно.

– Повернитесь-ка спиной, отец, я хочу сбросить с себя платье и искупаться, надеюсь, вы не сочтете это слишком неприличным.

– Миледи…

– Ну, пожалуйста, – она рассмеялась, и он был рад ее смеху. – Ждите меня у скалы, я обещаю, что не буду слишком долго плавать.

Священник повиновался, и Женевьева сразу же забыла о его присутствии. Оставив бархатное платье на песке, она вошла в воду в сорочке. Море ласково приняло ее в свои объятия. Женевьеву объяло ощущение свободы, она почувствовала необыкновенную легкость, снова ощутила себя юной и беззаботной. На эти несколько минут она могла позволить себе забыть обо всем на свете. Прохладная чистая вода смыла гнет воспоминаний с ее души, и кровь с ее рук.

Вволю наплававшись, она почувствовала себя значительно уверенней и легче. Выйдя из воды и одевшись, Женевьева присоединилась к отцу Томасу, с ее мокрых волос еще ручьями текла вода, на устах играла довольная улыбка.

– А знаете, отец, мне стало значительно лучше.

– Резвиться в море, как рыба или русалка – это не вполне подходит для леди в твоем положении, Женевьева.

– Но зато как замечательно провела я время!

– Ну, что ж, рад за тебя, хотя думаю, что муж бы этого не одобрил, – заметил отец Томас.

Женевьева сразу помрачнела и слегка поежилась. И снова отец Томас пожалел о своих словах.

– Я верю, отец, что смогу доказать в ближайшее время, что способна со всем справиться сама, что мне не нужен муж.

– Конечно же, дочь моя, душа твоя скорбит о женихе, и скорбь эта глубока, но ведь ты все равно должна будешь выйти замуж и прекрасно понимаешь, что это неизбежно.

Она упрямо покачала головой.

– Возможно, что и нет. Я слишком долго боролась и слишком многое потеряла. Такие, как Аксель – большая редкость. Муж хочет управлять как землями жены, так и самой женой, а я не могу подчиняться кому бы то ни было. Я зашла слишком далеко.

Отец Томас вздрогнул. Она говорила то, что думала. Темное пятно, закрывавшее Эденби в его мечтах, казалось, начало материализоваться перед ним наяву. Он глянул поверх скал и, снова вздрогнул. Его мучили дурные предчувствия. Но Женевьева легко шагала впереди, и счастливая улыбка снова появилась на ее лице.

– Я думаю, что стоит устроить праздник, – обернувшись, сказала она. – Мы ведь можем найти подходящий для этого день какого-нибудь святого, как вы думаете, отец? Люди так много трудились, так много страдали. Конечно же, сейчас не май, но мы должны устроить «майское дерево»[21]. Мы поджарим ягненка и быка, и будем плясать под луной.

«Отличная идея, – с восхищением отметил про себя священник. – Женевьева заслужила верность своих крестьян. Для них она олицетворяла юность, красоту и героизм. Ей и самой нужен праздник, чтобы воспрянуть духом, чтобы снова почувствовать радость жизни».

– Да, конечно, найдем подходящий день, – согласился отец Томас.

В это мгновение свет солнца стал меркнуть, штормовые облака неслись над их головами с запада. «Со стороны Маркет Босуорта», – мрачно подумал священник. Что сейчас происходит на поле сражения?

* * *

В ночь на двадцать первое августа Тристан медленно прогуливался, окидывая взглядом сотни костров, ярко пылающих вокруг Амбиен Хил, где расположились отряды в ожидании рассвета.

Разведчики весь день рыскали близ расположения лагеря противника, и де ла Тер знал о передвижениях врага почти так же хорошо как и о передвижениях войск Ланкастерцев. Король Ричард утром выехал из Лестера под звуки труб, его пехота, кавалерия и стрелки шли впереди него. Даже в доспехах он не выглядел внушительно. Ричард надел золотую корону, поэтому и его союзники и враги могли узнать его без особого труда.

Тристан вгляделся в огни и склонил голову. Ричарда нельзя назвать трусом, он доблестен, и у него есть свои достоинства. Но на его душе слишком много злодеяний, он шел к власти напролом, не заботясь ни о чем.

– Завтра, – подумал Тристан, – Господь Бог изберет настоящего короля, – он упал на колени, пытаясь молиться. Ему показалось, что он уже забыл, как следует это делать. Вокруг стояла кромешная тьма, которая рассеивалась только там, где горели костры. «Как и моя жизнь», – подумал он. И внезапно обнаружил, что молится:

«Господи, не оставь меня, пусть я выживу, дай нам победу! Я не боюсь смерти, Господи, но после всего, что произошло, я боюсь, что душа моя не обретет покоя до тех пор, пока не свершится возмездие! Я не желаю ее смерти! Я только хочу взять то, что было мне обещано. Разве это неправильно, молиться о возмездии? Возможно, что правильно. Ведь и сам Бог был воином».

Тристан встал и посмотрел на небо, невесело усмехаясь.

– Завтра, – прошептал он ночному бризу. – Завтра мы узнаем.

Он повернулся и направился к своей палатке. Часовые отсалютовали ему, и рыцарь ответил на приветствие. «Возможно, что и Ричард осматривает свое войско и свой лагерь», – мелькнуло у него в голове.

Он скользнул внутрь палатки. Следует обдумать тактику сражения на завтра.

В двух футах от него лежал уже спящий Джон. Тристан положил руки на затылок и уставился в темноту.

И когда он закрыл глаза, и когда открывал их, он видел ЕЕ. Он видел ее в белых одеждах, легкий туман окружает изящную фигурку. Видел ее золотистые блестящие волосы, серебряные глаза, изгиб ее улыбающегося рта. Он слышал ее нежный и страстный голос, когда она умоляла его… О, эта женщина, такая желанная, такая коварная…

– Если завтра я останусь жив, леди Женевьева Эденби, клянусь, что и ты, и твой замок будете моими, или я умру, – прошептал Тристан вслух. И улыбнулся. Огонь страсти и желания сначала заполнили его, но затем отступили куда-то. Возможно, что месть – это хорошая штука.

Тогда она дала ему желание выжить, теперь она дает ему желание победить.

Сражение начнется на рассвете.

* * *

Двадцать второе августа, в год от Рождества Господа нашего Иисуса Христа одна тысяча четыреста восемьдесят пятый…

День обещал быть серым и невзрачным, по небу проносились низкие штормовые облака, над землей стелился пороховой дым. Графу де ла Теру стало жарко, и он снял шлем. На его лбу выступили капли пота, а лицо тут же начало покрываться слоем пыли.

Уже давно он решил отказаться от арбалета и отбросил его прочь, поняв, что не сможет воспользоваться им в такой свалке. Теперь Тристан сражался только мечом, разя налево и направо тех, кто осмеливался напасть на него, чтобы заколоть или стащить с лошади.

Численное преимущество йоркистов, казалось, придавало еще больше мужества ланкастерцам, которые дрались с небывалым ожесточением, зная, что если они не устоят, то это будет конец всему.

Тристан сражался в непосредственной близости от Генриха Тюдора, плечом к плечу с лучшими рыцарями, казалось окружившими претендента на престол.

Генрих Тюдор, молодой еще человек, не достигший тридцатилетнего возраста, отнюдь не был трусом, он страстно желал сразиться за корону, на которую претендовал. Но его главными достоинствами были острый ум и стратегическое мышление. Это был человек среднего роста и среднего телосложения, проницательный и решительный, но далеко не такой Сильный и ловкий боец как те, кто мог бы снискать себе почет и славу, убив его в сражении.

И в то же самое мгновение, как только де ла Тер подумал об этом, сквозь строй ланкастерцев прорвался йоркский молодчик огромного роста, сжимавший в руках пику, направленную на Генриха Тюдора. Тристан вонзил шпоры в бока своего коня, огромное животное взвилось на дыбы и рванулось прямо на нового врага. Тристан занес свой меч над головой, со всей силы опустил его на древко пики, направленной на Тюдора, и прежде чем острие успело коснуться того, древко было перерублено.

Гигант-йоркист взревел от ярости, и, атаковав Тристана, сбросил его с коня, но и сам грохнулся оземь.

Под аккомпанемент криков, стонов, далекого гула пушек они катались, сцепившись, по земле, усеянной трупами людей и лошадей, влажной и скользкой от крови раненых.

Наконец йоркист оказался наверху и принялся колотить своими огромными кулачищами Тристана, потом изогнулся дугой, и противник перелетел через его голову. Тристан моментально поднялся и, увидев у себя под ногами обломок пики, схватил его и с такой силой вонзил его в спину своему поверженному врагу, что отломал оставшуюся часть древка, которая осталась у него в руках. Йоркист приподнялся на одно колено и, издав короткий стон, упал лицом вниз.

Возбужденный схваткой, Тристан быстро огляделся вокруг в поисках коня и меча, чтобы быть готовым сразиться с любым, кто на него еще нападет. К нему подъехал Генрих, ведя под уздцы его лошадь.

– Ты спас мне жизнь, – коротко сказал Тюдор. Де ла Тер принял поводья и ничего не ответил, ибо Генрих не любил тратить слов впустую. Тристан знал, что ему не имеет смысла отказываться от своего поступка. Он молча посмотрел на мертвого воина, который невольно помог ему доказать свою преданность Тюдору и кивнул.

– Пока мы выигрываем сражение, – наконец произнес Тристан.

«Как долго оно еще будет продолжаться?», – спросил он себя мысленно. Небеса становились все темнее, дымная гарь заволакивала горизонт. Смерть продолжала свое кровавое пиршество. Белые и красные розы вперемежку лежали на земле, а битва все еще была в самом разгаре.

Исход ее решили лорд Стэнли и его сын, с их тремя тысячами солдат. Они были сначала на стороне Ричарда, но когда последний сидя верхом на белом коне, атаковал Генриха, лорд Стэнли со своими людьми встал на сторону Генриха Тюдора.

Тристану было известно, что Генрих встречался и договаривался с лордом Стэнли. Тогда сэр Виллиам Стэнли пообещал свою поддержку только в том случае, если Генрих сумеет доказать, что он выигрывает сражение. До поворотной точки они будут биться на стороне Ричарда. Было очевидно, что Стэнли хотят быть на стороне победителей, и своим переходом на сторону Генриха Тюдора, они склонили чашу весов в его пользу.

Ричард попал в западню между ланкастерцами и людьми лорда Стэнли. Но король храбро сражался до самого конца. Наконец до ушей Тристана донесся победный клич:

– Он мертв! Король мертв! Ричард III убит! Мы сорвали с него одежду и положили тело поперек крупа лошади, чтобы они все могли видеть его! Йоркисты разбиты! Они бегут с поля боя! Мы победили!

И это была правда. Тристан видел волны отступавших в беспорядке и панике сторонников Йорка. Вглядевшись, он смог увидеть и бешено скачущую лошадь, несущую обнаженное тело.

Один из пехотинцев подбежал к рыцарям, среди которых был и Генрих, неся в руках золотую корону, украшавшую прежде голову Ричарда.

Воин упал на колени и протянул ее Генриху Тюдору.

Предводитель Ланкастерцев неожиданно начал искренне и громко смеяться.

– Сражение и в самом деле выиграно, друзья мои!

– Ваше величество! – почтительно обратился к нему пехотинец.

Генрих помрачнел, лицо его стало строгим:

– Я еще не король, до тех пор, пока не буду коронован! Но это, верные мои слуги, скоро произойдет! Я отблагодарю вас всех. Все обещанные награды будут вашими, но и в свою очередь вы пообещаете мне, что будете участвовать в восстановлении страны и сделаете ее еще более богатой и процветающей, чем когда бы то ни было! – Генрих быстро повернулся в седле: – Сэр Марк! Вы отправитесь за Елизаветой Йоркской, и привезете ее в Лондон!

– Вы женитесь на ней и тем самым подтвердите свой титул… – начал было сэр Марк, но был прервал Генрихом:

– Я женюсь не ради титула! Все знают, и так будет записано в истории, что я просил руки Елизаветы задолго до этого дня! Мой титул принадлежит только мне! До тех пор, пока я не буду коронован, она не станет моей невестой! Я женюсь ради мира в этом королевстве. Дома Ланкастера и Йорка объединяться под одним именем – Тюдор!

Генрих повернулся к Тристану:

– Ну что же, лорд Тристан, чего вы хотите? Желаете ли вы ехать со мной в Лондон, чтобы отдохнуть и отпраздновать победу, или у вас другие намерения? Простите, ибо я всегда плачу свои долги, а вам я обязан – жизнью!

Тристан покачал головой и сдержанно улыбнулся:

– Я бы предпочел вернуться в Эденби и взять замок, сэр. Теперь у меня для этого есть личные причины. Если вы действительно хотите наградить меня, то отдайте мне и замок, и его хозяйку.

Генрих Тюдор с такой силой натянул поводья, что бедное животное не могло даже шевельнуть головой. Он кивнул:

– Как хотите, вам нужны еще люди и оружие?

– Нет, я возьму только моих солдат. Я верю, что смогу захватить замок с самыми малыми потерями, какие только возможны.

Генрих несколько секунд внимательно смотрел на Тристана.

– Когда я говорю, что хочу мира, лорд Тристан, я имею в виду, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧУ МИРА. Мы воевали. Есть несколько дворян, которых я лишу власти и заключу в Тауэр. Я даже рискну сказать, что некоторые из них потеряют свои головы, особенно, те, кто изменил мне. Но я требую не устраивать массовых избиений, поплатятся лишь те, кто не признает мои притязания законными. Эденби ваш, но Эденби всегда был процветающим местом, и я хочу, чтобы он таким и оставался, ибо мне нужны его налоги. Война разорила страну. Возьмите замок от моего имени. Я верю, что вы будете следовать моей политике.

– Леди Эденби… – начал было Тристан, но Генрих нетерпеливо перебил его.

– Женщина тоже ваша, делайте с ней все, что захотите.

Тристан улыбнулся:

– Я бы хотел, чтобы это было подтверждено вашим королевским словом, ваша милость.

– Почему вы так настаиваете? – раздраженно спросил Генрих.

– Потому, что она молода, необыкновенно красива и происходит из очень аристократического рода. И если кто-то будет претендовать на нее, то я напомню вам, что она не может быть ничьей женой ни в качестве награды, ни в любом другом случае. И не имеет значения, что я собираюсь с ней делать, она принадлежит мне.

– Я даю тебе свое слово! – сказал Генрих. – Господи, и все это ради женщины! Теперь отправляйтесь в свой Эденби, ибо я должен выполнить просьбы других, и меня ждут дела моего королевства!

Генрих развернул коня и поскакал прочь.

Тристан некоторое время оставался неподвижным. Казалось, что солнце выглянуло на мгновение, пробившись сквозь завесу облаков, хотя на самом деле все оставалось по-прежнему, и тучи плотно затягивали небо. Тристан ощутил, как восторг заполняет его и он, запрокинув голову, в громком крике выразил переполнявшее его чувство торжества и победы.

Джон, потный и уставший, подъехал к своему другу и, нахмурившись, посмотрел на де ла Тера:

– Победа, это конечно хорошо, но ты кричишь, как петух на рассвете.

Тристан рассмеялся и тут же посерьезнев, ответил:

– У нас есть разрешение на взятие Эденби, с королевским предупреждением не уменьшать его доходов… но король Генрих дал свое благословение и отпустил нас!

Услышав приятную новость, улыбнулся и Джон. Легкий ветерок обдувал их, вот-вот должен был начаться дождь, и Тристана переполняла радость. Прохладный ветер так хорошо освежал разгоряченные лица. После всего происшедшего с ним, после такой нелегкой борьбы, он был близок к достижению своей цели. Де ла Тер повернулся к Джону, его глаза горели огнем решительности.

– Собери наших людей, сегодня нам предстоит трудный переход. И мы не можем больше терять времени впустую.

Ветер и в самом деле был легким и приятно касался кожи. Настолько же приятно, как и возможность осуществления долгожданной мести, которая касалась его сердца.

* * *

Женевьева сидела в кабинете, наблюдая за тем, как Томкин подсчитывает доходы. Они накануне уже отпраздновали свой летний «Майский» День. Молодая леди пила эль вместе с крестьянами, танцевала с ними вокруг «майского дерева», все были так счастливы и веселы, праздник так удался, что люди на какое-то время даже забыли о своих заботах и бедах.

Она резко обернулась, услышав, как со стуком распахнулась дверь. Вошел сэр Гэмфри с белым, как мел лицом и дрожащими губами.

– Все кончено! Битва при Маркет Босуорт проиграна! Король Ричард убит!

– Что? Неужели это правда, – воскликнула Женевьева с изумлением и испугом в голосе.

Сэр Гэмфри кивнул, судорожно сглотнув.

– Генрих Тюдор направляется в Лондон, где будет коронован.

– Откуда вы это знаете? – спросила Женевьева, отчаянно борясь с подступившей тошнотой. – Этого не может быть! Силы Ричарда превосходили армию претендента! Как такое могло случиться?

– Один из наших людей вернулся в крепость. Он ранен, в тяжелом состоянии, но утверждает, что в этом нет никаких сомнений. Он сам видел тело короля Ричарда. Армия Йорка разбита и рассеяна. Генрих Тюдор победил и будет королем.

– О, Господи, – простонала Женевьева, опершись рукой на край стола, и опустив на него голову. – Может быть… может быть… это еще ничего не значит. Ведь есть же другие претенденты на корону. Может быть, этого Тюдора тоже убьют!

Она не видела, как в комнату вошла Эдвина. Тетя заговорила, взяв Женевьеву за руку и, глядя на нее умоляющими глазами.

– Женевьева! Мы должны принять все, как есть! Мы должны! Ибо, если мы не признаем этого человека королем, то он пошлет солдат для того, чтобы силой принудить нас сделать это, Женевьева! Ну, пожалуйста, подумай о том, что с нами будет! Если ты пойдешь к нему и присягнешь на верность, сложишь оружие и наше знамя с белой розой, возможно, что он простит!

Женевьева откинулась на спинку кресла и посмотрела в синие огромные, влажные глаза молодой женщины. Затем перевела взгляд на сэра Гэмфри.

– Ну и? – спросила она настороженно.

Тот с несчастным видом покачал головой.

– Я не вижу другого выхода, миледи. Эдвина права, мы должны присягнуть нашему новому королю. И молиться о том, чтобы он не приказал разорить наши земли.

– Пожалуйста! Прошу тебя, – снова взмолилась Эдвина.

У Женевьевы внезапно так сильно разболелась голова, что она изо всей силы сжала виски ладонями.

– Женевьева!

– Ты права. Я должна пойти и просить милости у этого выскочки-бастарда! – ей хотелось, чтобы боль оставила ее, чтобы мысли прояснились. – Если он и в самом деле станет королем, то добрая половина из нас попадет в Тауэр, или будет уничтожена. Но я пойду и поклянусь ему в верности.

Эдвина уже направлялась к выходу:

– Я начну собирать тебя в дорогу. Он молод, и если оденешь свои драгоценности и лучшие наряды, то он не сможет отказать тебе.

– Я слышала, что он хитрый, проницательный и холодный человек и что его гораздо больше привлекают фунты и шиллинги, нежели красивые женщины. Но, пожалуйста, делай то, что считаешь нужным, – Женевьева сделала паузу и печально добавила: – Если я буду вынуждена умолять его, то должна быть одета подобающим образом.

Но Эдвина уже вышла, а Женевьева медленно поднялась и посмотрела на сэра Гэмфри.

– Вы, сэр, будете сопровождать меня. С нами также поедет Мэри и эскорт из пяти стражников…

– Десяти, осмелюсь предложить вам, миледи, – перебил ее сэр Гэмфри. – По стране сейчас разбредутся солдаты разбитой армии, голодные и злые на весь мир. Мы должны быть готовы к нападению.

– Ну, что же, пусть будет десять, – согласилась Женевьева и вздохнула. – Мы можем выехать сегодня же, после полудня. Я бы хотела, чтобы все это закончилось, как можно скорее.

Менее, чем через два часа, Женевьева и ее эскорт были готовы в дорогу. Отец Томас и Эдвина находились во дворе, чтобы пожелать им счастливого пути и подать прощальный кубок.

– Когда вернуться оставшиеся в живых, наши люди, позаботьтесь о них. Они были верны Эденби и Дому Йорка.

Отец Томас серьезно кивнул.

– И, если прибудет сэр Гай, примите его как подобает, пусть устраивается со всеми удобствами.

– Хорошо, – озабоченно ответила Эдвина. Рядом с ней стояла маленькая Энни, широко раскрытыми глазами наблюдая за происходящим. Женевьева стремительно соскочила с коня, чтобы обнять свою кузину.

– Энни, я еду в город, будь умницей, и я привезу тебе замечательную куклу! Хочешь?

– Куклу?

– Да, чудесную красивую куклу!

Девочка радостно засмеялась и поцеловала Женевьеву, которая попыталась улыбнуться отцу Томасу и Эдвине.

– Не бойтесь, все будет хорошо. Я была вынуждена в последнее время усиленно тренироваться в умении умолять!

Эдвина улыбнулась, но священник сурово насупил брови.

– Женевьева! Следи за своими словами, чтобы они не выдали тебя!

Она вздохнула.

– Отец, я буду очень осторожна, я совсем не хочу расстаться с моим замком и с моей головой! Я вернусь, сразу же, как только смогу, если так будет угодно Богу. Не беспокойтесь.

– Храни тебя Господь, дитя мое, – сказал он, крепко пожимая ее руки. Она выглядела такой величественной и смелой. В ее словах не было покорности, они звучали гордо и уверенно. Но отец Томас чувствовал, как дрожат ее пальцы.

– Отец, вспомните – если бы мы дали Тристану де ла Теру фураж и провизию, мне не пришлось бы сейчас выступать в роли просительницы!

– Женевьева!

– Мы бы не были вынуждены сражаться, и не видели бы столько смертей, – она натянуто рассмеялась, – и на мне не было бы вины за предательство и убийство. Не было бы ничего, абсолютно ничего!

– Женевьева, ты не должна жить прошлым. Помни, что я сказал тебе – у тебя не было другого выхода. И это правда. Ты честна перед собой, своими людьми и своим сердцем.

– Спасибо, – улыбнулась она. Затем осторожно высвободила руки и подняла их в прощальном жесте. – Все будет хорошо!

Главные ворота открылись, и Женевьева вместе с эскортом выехала из Эденби.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Луна стояла высоко, но света давала немногим больше лучины. Скалы окутывал густой туман, через который едва пробивался серебристый свет, дающий загадочные тени в зарослях кустарника, росшего на каменистой почве.

Вода была ледяной. Граф де ла Тер и его двенадцать солдат, обогнув скалу по морю, дрожали от холода, направляясь к берегу. В сапогах хлюпала вода, но люди шли без жалоб и некоим образом не выражали своего неудовольствия, заранее готовые к тому, что придется карабкаться по скалам и утесам, через которые лежал их путь к тыловой башне замка Эденби.

Тристан, впереди своего небольшого отряда, указывал хорошо запомнившуюся дорогу. Весь путь с его лица не сходило мрачное выражение. Джон следовал за ним, что-то негромко ворча себе под нос, постоянно разыскивая опору для рук и ног, чтобы удержаться на крутом склоне утеса. Отряд шел в абсолютном молчании, нарушаемом лишь напряженным сопением и редким звуком падающего камня, вырвавшегося из-под ноги.

Наконец они достигли вершины, и у измученного Тристана, как рукой сняло усталость, когда он увидел яму, в которой его заживо похоронили люди Женевьевы. Джон стоял позади него. Граф поднял руку и указал на стену, еле видимую в неярком лунном свете.

– Теперь нам остается только перебраться через нее, – обратился он к рядом стоящему Джону, – мы с тобой идем первыми и разоружаем часовых, а затем подаем сигнал остальным.

Его товарищ кивнул головой. Расстояние между стеной и скалой казалось слишком большим, но Тристан уже пропал в темноте, остальные молча поспешили за ним. Граф коснулся ножен, проверяя, на месте ли меч, и начал спуск. Джон несколько секунд наблюдал за ним, затаив дыхание.

Он видел, как Тристан поставил ноги на уступ, подогнув колени, прыгнул и, с легким стуком, приземлился на самую середину стены. Джон вздохнул свободнее, быстро прошептал молитву, раскинул руки для равновесия и прыгнул. Если бы Тристан его не подхватил, Джон упал бы с неимоверным грохотом.

– Стража появится с минуты на минуту, – прошептал Тристан, сердце Джона гулко стучало, и он кивнул головой. Ждать пришлось недолго.

Стражник, совсем еще молодой парень, не имевший иного оружия кроме ножа, беспечно посвистывая, неторопливо приближался. «Возможно, что его беспечность была оправдана, – рассудил Джон, – кто может ожидать нападения со стороны неприступного утеса, окруженного острыми скалами?»

Юноша подошел ближе, и Тристан настолько стремительно метнулся к нему, что его очертания расплылись в неверном свете луны. Не вынимая меча, де ла Тер ударом могучего кулака сшиб стражника с ног.

– Жить он будет, – заключил граф, глядя на поверженного юношу. – И получит хороший урок, что всегда нужно быть настороже.

Осторожно крадясь по стене, они наткнулись на второго часового, который смотрел куда-то в ночь, ничего не подозревая. Им занялся Джон. Он хлопнул парня по плечу и, когда тот обернулся, врезал ему в челюсть. Солдат, ошеломленный внезапностью нападения, рухнул у его ног. Они тихо вошли в башню. Внутри трое стражников играли в кости, громко споря. Тристан осторожно обнажил клинок и кивнул Джону, чтобы тот поступил также. И двое друзей ворвались в караульное помещение с мечами наголо. Солдаты потянулись было к оружию, но застыла словно пригвожденные.

– Я думаю, друзья мои, вам не следует сопротивляться Тристану де ла Тер, – медленно проговорил он. – Только прикоснетесь к оружию, и вы мертвы.

– Молчите и молитесь, может быть, ваши молитвы услышит Бог. Джон, возьми фонарь и подай сигнал.

Тот взял светильник с тонкой ручкой и вышел на стену. Стражники переглянулись, взвешивая свои шансы избавиться от неожиданного посетителя. Тристан расплылся в улыбке.

– Я заслужил репутацию отчаянного рубаки. Вас трое, но у меня в руках меч, и я еще не забыл, как им пользоваться.

Когда Джон вошел в комнату с пятью ланкастерцами, йоркисты были избавлены от выбора: честь или смерть.

– А теперь, – сказал Тристан, – если вы будете настолько любезны, чтобы пройти в подземелье сами… – он в упор посмотрел на них и одарил широкой улыбкой.

Один из них выступил вперед.

– Мы сдаемся, лорд Тристан, но не можем пройти в подземелье, оно находится под главным зданием.

Де ла Тер несколько секунд обдумывал услышанное, потом ткнул пальцем:

– Вот ты… Как тебя зовут?

– Джек Хигген, милорд.

– Джек Хигген, ты один проведешь меня туда. Я возьму плащ одного из твоих друзей. Кстати, разве вам никто еще не сказал, что эта белая роза уже отошла в прошлое? А затем ты и я проникнем в подземелье. Сколько там стражников?

– Только двое.

– Не лги мне, это может стоить тебе жизни.

«Ему нет еще и двадцати», – быстро прикинул Тристан. Это был стройный высокий юноша, на красивом лице которого явно читалось страстное желание жить. Парень сглотнул, и на его шее дернулся кадык.

– Клянусь Пресвятой Богородицей, – там только двое. Да больше и не нужно. Там крепкие стены и прочные железные засовы.

Де ла Тер кивнул и обратился к своим людям:

– Подождите моего возвращения. Потом юный Джек отведет вас всех к главному зданию.

Облаченный в плащ одного из стражников, с белой розой и белым крестом Эденби, граф пошел за Хиггеном, спускавшимся по лестнице к наружному двору. Юноша под угрозой ножа Тристана, упиравшегося ему в спину, отсалютовал стражнику, стоявшему у деревянной стены, за которой находился внутренний двор. В абсолютной тишине они прошли мимо казарм и домов торговцев, и наконец, подошли к главному зданию с высокими башенками и еще одной стеной. У массивных, отделанных железом ворот, стояли двое часовых.

– Это единственный вход? – спросил Тристан, сильнее прижимая нож к спине своего проводника.

Юноша покачал головой.

– Это главный вход. Если мы обойдем стену справа, то увидим еще одну дверь, за ней находится винтовая лестница, ведущая вниз.

– Есть ли еще что-то внизу, кроме подвалов? – тихо спросил Тристан.

– Только склеп под часовней, – ответил Джек.

– Охрана?

– Один у ступеней лестницы.

– Хорошо. Ты улыбайся, когда мы к нему подойдем.

Джек так и сделал. И хотя губы его слегка дрожали, но он очень старался, и Тристан видел, с каким трудом дается ему эта улыбка.

– Что ты здесь делаешь? – спросил часовой.

Граф внезапно толкнул Джека на часового, и они не удержались на ногах. Он быстро сорвал с себя плащ и набросил его на упавших, а затем быстро спустил их вниз по лестнице. Они тяжело покатились по крутым ступеням. Тристан явственно слышал ритмичные удары. Не раздумывая, он бросился вслед за ними. Шум обеспокоил двух других стражников, но Тристан уже выхватил меч и занял боевую позицию. Он яростно посмотрел на удивленных солдат и предупредил:

– Если вы меня вынудите, то я не успокоюсь до тех пор, пока в Эденби останутся одни трупы.

Они узнали его. Де ла Тер догадался об этом по ужасу в их глазах. Он кивком головы указал на связку ключей, висевшую на крючке, вбитом в стену.

– Я хочу, чтобы вы выпустили моих людей, а сами заняли их место.

Трясущимися руками старший стражник, седеющий мужчина с грустными карими глазами, поспешил открыть дверь. Из подвала были выпущены люди Тристана, а туда отправлены все стражники, за исключением Джека.

– Лорд Тристан! – воскликнул один из его воинов со страхом. – Мы думали, что вы мертвы…

– Мы уже решили, что проведем здесь остаток своих дней…

– Умоляем вас…

– Тихо, успокойтесь, – прошептал Тристан. – У нас есть еще работа этой ночью, – он коротко проинструктировал тех, кому досталась одежда стражников и предупредил их, что им придется сразиться с немалым количеством врагов, прежде чем удастся открыть ворота и впустить основной отряд. Половина его людей пошли с Тристаном и Джеком, оставшаяся же часть вернулась в тыловую башню, чтобы соединиться с остальными и отправить пленных в подвал. Де ла Тер отметил про себя вместительность подземелья и прочность крепких стен. Его план был отчаянно рискованным, и только чудо помогло осуществить его.

Граф внутренне весь сжался, следуя позади Джека, к спине которого снова был приставлен нож. Через несколько минут он захватит замок, и ее. И хотя Тристан еще не был уверен, какого рода суд устроит он над Женевьевой Эденби, но заранее испытывал большое удовлетворение, при мысли о том, что с ней станет, когда она увидит его живым и поймет: расплата близка. Сердце его забилось сильнее, в предвкушении этого момента. «Нет, он не должен сорваться».

– Скажи стражникам на стене, что люди, вернувшиеся с поля сражения у Маркет Босуорт, просят убежища у Эденби, – скомандовал Тристан Джеку и сильнее прижал нож к его спине. Тот снова судорожно вздохнул.

Голос юноши, когда он говорил с начальником караула, слегка дрожал. Стражник с сомнением почесал затылок.

– Я ручаюсь за них! – твердо сказал Тристан де ла Тер. Даже, если начальник караула и знал его в лицо, то не смог бы разглядеть в темноте. – Это друзья!

К великому облегчению Тристана, металлическая решетка заскрипела, поднимаясь, и сразу же за этим начал опускаться массивный деревянный мост. Несколько секунд Тристан едва осмеливался дышать. Но вот он услышал воинственный клич Тибальда, и несколько десятков всадников проскакали по мосту.

С большим опозданием стража опомнилась и совершила попытку защитить замок. Все произошло в считанные минуты. Стражу окружили и вынудили сдаться.

Де ла Тер отыскал Тибальда и крепко пожал ему руку.

– Оставляю на твое попечение пленных и охрану башен. – Он, сузив глаза, окинул взглядом укрепления. – Замок мой. Поставьте десятерых на страже в Большом зале. Я бы не хотел, чтобы меня снова предали.

– Как скажете, милорд, – согласился Тибальд. Тристан же устремился к зданию, обнажив меч. За его спиной раздались быстрые шаги. Де ла Тер обернулся, готовый к нападению, но это был Джон.

– Я должен этой ночью оплатить свой собственный счет, – напомнил он.

Улыбаясь, Тристан обнял друга, но Джон видел, как пылают его глаза дьявольским огнем.

– Месть – это очень важно, верно, Джон? Если человек жаждет мести, то он никогда не сможет нормально жить, пока не отомстит. Эта жажда заставляет сердце стонать и плакать, и обливаться кровью до тех пор, пока не будет удовлетворена.

Джон улыбнулся в ответ.

– Да, месть сладка, и он сегодня же оплатит один должок.

Подумав об обитателях замка, он даже содрогнулся: не хотелось бы ему сейчас оказаться в шкуре леди Женевьевы. Никогда еще он не видел Тристана де ла Тера таким жаждущим отмщения, никогда не видел никого другого в таком же состоянии.

Вместе они вошли в дом.

Эдвина спала. Рядом с ней тихонько посапывала Энни. С тех пор, как Ланкастерцы впервые напали на замок, молодая женщина постоянно оставляла дочь в своей постели. От непонятных звуков, раздававшихся во дворе, она начала было просыпаться, но тут шум прекратился, и в сладкой полудреме Эдвина решила, что стража устранила причину беспокойства, и закрыла глаза, сильно прижимая к себе Энни, и сонно вздыхая. Она вздрогнула и окончательно проснулась от грохота, внезапно распахнувшейся двери. Из зала пробивался луч света и обрисовывал силуэт высокого человека, стоявшего на пороге, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Эдвина моргнула и застонала. Ужас переполнил ее душу, но она быстро спрыгнула с кровати, чтобы защитить единственное дитя от угрозы, исходившей от ланкастерца.

Она застыла с бешено, как у кролика, колотившимся сердцем. Когда же он шагал в комнату, Эдвина вспомнила эти глаза, в которых так часто зажигались искорки смеха, эти губы, которые так легко улыбались, это юное лицо, такое нежное, такое доброе.

Теперь же в нем не было и тени прежнего веселья. Его глаза сверкали холодным блеском, а улыбка была скорее похожа на мрачный оскал.

– Леди Эдвина, – негромко сказал Джон, – наконец-то мы снова встретились. – Он тихо ступая, подошел к ней. Эдвина обнаружила, что не в силах отвести от него взгляда. Джон сбросил с плеч плащ и медленно отстегнул меч.

– Разве у вас не найдется сегодня для меня, приветливого слова? – спросил он с жестокой насмешкой в голосе.

– Я… – начала она, и тут у нее подогнулись колени. Эдвина упала на пол, опустив голову: – Я не делала этого! Я была против этого плана, Джон! Клянусь! Я не хотела, чтобы тебя убили!

Эдвина не могла поднять глаз, она чувствовала, как страх сковывает все ее члены, и она не могла позволить себе быть такой трусихой, ей нужно всегда думать об Энни! Как бы он не решил отомстить ей, она должна сделать все, чтобы он не тронул ее дитя. И Эдвина непроизвольно совершила лучшее, что только могла сделать в ее положении. Джон смотрел на ее склоненную голову, на густые каштановые волосы, ниспадающие на льняную сорочку, блестевшие в полумраке. Слабый свет, просачивающийся в комнату из-за открытой двери, пробивался сквозь тонкий материал и являл взору упругую грудь молодой женщины и плавные линии тела. Он приподнял ее подбородок.

– Клянешься ли ты, Эдвина, что не принимала участие в этом предательстве? – спросил он хрипло.

Слезы покатились у нее из глаз, когда она посмотрела в его лицо, сохранявшее угрюмое выражение. Эдвина даже не думала о том, чтобы сопротивляться или бежать. Она попыталась ответить, но не смогла и просто покачала головой. Джон отпустил ее подбородок и отступил на шаг. Эдвина всхлипнула и, наконец, снова обрела дар речи.

– Я не хотела твоей смерти! И чтобы ты не собирался со мной сделать, смилуйся над моим ребенком! Ибо я клянусь, что она не принимала участия в этом предательстве, ведь ей всего только пять лет!

Она умоляюще посмотрела на него, сердце ее бешено забилось, но не только из-за страха перед его жестокостью, он был молод, красив и пробудил в ней желания, которых она не испытывала за время своего короткого брака. Эдвина подумала, что она сходит с ума. Может, так и было на самом деле.

Но прежде, чем Джон успел ответить на ее мольбу, дверь снова содрогнулась от сильного удара.

Граф де ла Тер пнул приоткрытую дверь и застыл на пороге, высокий, сильный, гневный, его темные глаза сверкали, лицо казалось высеченным из гранита, а губы были настолько сильно сжаты, что превратились в почти невидимую узкую полоску.

– Он жив! – в ужасе воскликнула Эдвина, – он и в самом деле вернулся из могилы! – она подумала, что упадет сейчас в обморок.

Тристан коротко взглянул на Джона, подошел к ней, схватил за плечи и яростно встряхнул.

– Где она? – спросил он с клокотанием в горле. У Эдвины застучали зубы. – ГДЕ ОНА?

«Женевьева, он имеет в виду Женевьеву!», – подумала она и почувствовала, как подступает тошнота. Женщина попыталась выдавить из себя хотя бы слово, но язык присох к гортани и не хотел слушаться.

– У-у-уехала! Уехала!

– Уехала?

Казалось, что его гнев испепелит ее. Эдвина никогда не испытывала прежде такого страха, и ее никогда прежде не держали с такой силой ничьи руки. Она знала, что должна говорить. Облизнув губы и глядя в непроглядную темень его глаз, Эдвина, наконец, заговорила:

– Женевьева… она выехала сегодня в Лондон, – и, снова облизнув пересохшие губы, продолжала: – Она уехала в Лондон, чтобы отдать Эденби Генриху Тюдору и принести ему присягу.

Тристан держал ее стальной хваткой, глядя с недоверием и гневом. Затем, поняв смысл сказанных ею слов, выругался с такой неистовой яростью, что Эдвина невольно отшатнулась:

– Проклятье!

И к величайшему удивлению Эдвины, Тристан отпустил ее почти бережно, развернулся на месте и пересек комнату огромными шагами. По пути к двери он задержался на мгновение, чтобы сказать Джону:

– Я выезжаю сейчас же, чтобы вернуть свою собственность, – произнес граф де ла Тер во внезапно наступившей могильной тишине. – Ты присмотришь за замком и за соблюдением моих приказов. Никого из замка не выпускать до моего приезда. Это касается и людей, заключенных в подвале. За все отвечаете вы с Тибальдом.

Джон кивнул, и Тристан стремительно вышел из комнаты. Плащ его развевался подобно флагу Правосудия.

Эдвина с беспокойством взглянула на Джона. Тот медленно подошел к двери и закрыл ее. Она снова почувствовала дрожь в спине, но от ужаса, охватившего ее, не могла понять – от страха или желания. Она знала, что сейчас следует волноваться за Женевьеву, и понимала, что стоит перед своей собственной судьбой.

На короткий миг она прикрыла глаза. Судьба ее была уже решена, она видела по выражению лица Джона, что эта ночь принадлежит ему. И слегка изумившись про себя, Эдвина осознала, что почти рада этому. Ее зажали в угол, и у нее не было другого выбора. Она, желая того или нет, принимала участие в гнусном предательстве, и теперь ее черед платить.

Кроме того, она не могла игнорировать его молодость, прекрасное телосложение, крепкие мускулы. Эдвина вспыхнула, желание охватило ее с непреодолимой силой, ей хотелось прижаться к нему, почувствовать его прикосновение. Ей должно быть стыдно, наверное, ей и на самом деле было стыдно. Но она не была невинной девочкой, она прекрасно знала о том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине.

Эдвина всегда старательно исполняла свои супружеские обязанности, но никогда прежде не испытывала такого волнения. Давно уже потеряв своего мужа, она не была ни перед кем в долгу.

Джон был значительно моложе ее умершего супруга, и, судя по всему, мог подарить ей… нечто неизвестное…

Она замерла и похолодела, голос ее все еще дрожал, когда, взмолившись, произнесла:

– Моя дочь, она спит…

Джон кивнул головой в сторону двери и хрипло произнес:

– Позови служанку, и пусть она унесет девочку в свою постель.

Эдвина не верила своим ушам, она не могла сдвинуться с места. Джон сам, сгорая от нетерпения, открыл дверь и крикнул:

– Эй, кто-нибудь!

Старая Мэг, одна из кухарок, суетливо вбежала в комнату, с выражением страха на лице.

– Заберите девочку, – резко произнес Джон. – Положите к себе в постель и спите с нею рядом.

Мэг, переваливаясь с ноги на ногу, прошла мимо Эдвины, едва взглянув на ее. Осторожно взяла Энни и с облегчением вздохнула от того, что ее задача сводится к столь простому поручению.

На секунду задержавшись возле Эдвины спросила:

– Маленькую отнести в ее спальню?

– Да, – с усилием прошептала та.

Когда Мэг с Энни на руках вышла, Джон, не сводя с Эдвины глаз, закрыл дверь спальни и запер ее на засов. Он медленно подошел к молодой женщине, легко коснулся ее щеки. Казалось, что напряжение между ними сразу пропало, когда он взял ее лицо в ладони и посмотрел в глаза долгим взглядом. Эдвина не шелохнулась. Мягко улыбаясь, Джон дотронулся до ее трепещущей груди.

– Сердце твое бьется, как у птички, – сказал он.

Она все еще не могла вымолвить ни слова. У нее перехватило дыхание от его прикосновения, сильного и нежного одновременно.

Джон снова улыбнулся и пальцами осторожно провел по ее бархатистой шее, чуть касаясь кожи. Затем его руки скользнули под ткань ночной рубашки на ее плечах, и потянули легкое одеяние вниз, пока оно не упало на пол, оставшись лежать светлой грудой у их ног. Эдвина, такая беззащитная и прелестная в своей наготе, стояла, покорно опустив руки.

Джон отступил шаг назад, разглядывая с восхищением ее тело, на его шее пульс забился так же часто, как и на ее. Но вот он шагнул к ней и взял ее на руки. Его губы были такими горячими, такими жадными… Поцелуй его возбудил и довел почти до исступления Эдвину, а прикосновения его рук к обнаженному телу разожгли в ней бурный огонь. Джон нежно поглаживал ее спину пальцами, а она, обхватив его шею руками, все крепче прижималась к нему. Он снова ласково и страстно прикоснулся к ее шее, и Эдвина издала негромкий вскрик покорности и желания… Джон крепко сжал ее в объятиях и отнес на кровать. Его руки и губы непрестанно двигались по ее телу. Он нашептывал ей непонятные слова, которые еще больше разжигали в ней огонь страсти. Она негромко стонала, но в ее стоне не было протеста.

Он быстро освободился от одежды и, обнаженный, прыгнув к ее пылающему телу, вошел в нее, горящую желанием. Эдвина поняла, что эта ночь не будет для нее наказанием, не принесет ей боли и страданий.

Радость переполняла ее, такая величайшая радость, какой ей никогда еще не довелось испытать. Радость настолько сильная, что это было подобно смерти и рождению заново.

* * *

Время от времени поглядывая на сэра Гэмфри, Женевьева нервно мерила шагами длинный коридор Виндзорского дворца. Они находились здесь уже в течение трех дней, и все еще пребывали в ожидании, вместе со множеством других просителей, аудиенции у нового короля.

Несколько долгих дней и ночей тяжелого путешествия в Лондон, затем трудности с жильем. Наконец, ей удалось найти для себя пристанище в одной из комнат Виндзорского дворца, вместе с несколькими другими знатными леди. Мэри поселили жить вместе с прочими слугами, сэр Гэмфри остановился у своего старого приятеля, а охрана разместилась в конюшнях.

Лондон был переполнен беженцами. Торговля процветала, в то же время король Генрих IV, с присущей ему скупостью, давал аудиенции.

Сэр Гэмфри, стоявший за спиной Женевьевы, прокашлялся.

– Не надо так сильно волноваться, миледи.

– Мне так тревожно, сэр Гэмфри! – воскликнула она, затем, понизив голос, чтобы ее не могли услышать другие, добавила: – Наверное, нам следовало остаться в Эденби, немного подождать и отправить послание, в котором мы могли бы подчиниться его власти.

Сэр Гэмфри покачал головой, сжал ее руки и посмотрел поверх головы.

– Женевьева, если бы я только был на несколько лет моложе! – он улыбнулся, – ты очаруешь короля, когда он увидит тебя! Он забудет обо всем, и ты спасешь Эденби!

Женевьева и вправду была необыкновенно прелестна. Сегодня на ней было серебристое атласное платье с модными в то время пуфами на рукавах, отделанное редким мехом белой лисицы, с красивым длинным низко вырезанным лифом. Волосы Женевьевы свободно ниспадали на спину, подобно крыльям ангела. Ее головной убор состоял из хрупкого на вид сооружения, из тончайшего шелка, украшенного драгоценными камнями, и не мог спрятать великолепного золотого блеска ее замечательных волос.

Если бы она могла сегодня же предстать перед королем!

И как будто в ответ на отчаянную молитву сэра Гэмфри, к ним подошел королевский паж.

– Леди Женевьева из Эденби? – с поклоном спросил он.

– Да?

– Вы можете предстать пред Его Величеством.

Она попыталась ободряюще улыбнуться сэру Гэмфри, и затем проследовала за пажом. Но легкое прикосновение к плечу остановило ее, и, обернувшись, она едва не вскрикнула от удивления.

На нее смотрел сэр Гай. Целый и невредимый, с огромной красной розой на плаще.

– Сэр Гай? – удивленно прошептала Женевьева.

– Т-с-с-с! – издал тот предупреждающий звук и быстро отвел ее в сторону. – Это долгая история, леди Женевьева. Но я должен был видеть вас, чтобы приободрить и предупредить, что я служил Генриху и сражался на его стороне, во время битвы при Маркет Босуорт.

– Генриху? – застыв в изумлении, выдохнула Женевьева.

– Я должен был. Я сделал это ради Эденби! – сказал сэр Гай, – я знаю, что у вас сейчас аудиенция у короля. Примите, все, что он бы ни сказал, даже если это будет несправедливо. Я в свою очередь, буду просить его за вас. Он знает, что я был на его стороне. Молодой человек состроил гримасу: – И что я был верен ему!

– Леди Женевьева! – раздался голос обеспокоенного задержкой пажа.

Сэр Гай быстро поцеловал Женевьеву в щеку, и нырнул в бурлящую толпу просителей.

– Я здесь, – рассеянно отозвалась Женевьева. Она улыбнулась и попыталась привести в порядок свои мысли и чувства. Встреча с сэром Гаем, его слова потрясли ее, и сейчас ей надо было собраться с силами, чтобы выглядеть невозмутимой и спокойной. Она должна держаться гордо и независимо, перед лицом своего недавнего врага. Да, ей придется обратиться к нему с просьбой, но она сумеет это сделать, не теряя достоинства.

Когда она вошла в зал, то заметила, что там находятся еще несколько лордов и леди. Женевьева быстро оглядела присутствующих и тотчас же увидела Генриха.

Король был молод и не безобразен, с тонкими чертами лица, с довольно длинным носом, небольшими темными пронзительными глазами. Рядом с ним стояла группа министров, и когда ему представляли присутствующих, они тихонько нашептывали ему что-то. Король обдумывал их слова и выносил решение.

К Женевьеве вернулось присутствие духа, когда она увидела, как милосердно он обходится с бывшими своими противниками. Один из дворян Корнуэлла, старый рыцарь, убежденный сторонник партии Йорка, предстал перед Тюдором. Старик витиевато говорил о том, что боролся только в той мере, в какой к этому обязывала его клятва верности. Но Ричард мертв, и он рад, что война окончена. Он присягнет Генриху Тюдору, и будет хранить верность клятве, данной Ричарду.

Король милостиво обошелся со стариком, сказав, что присяга и «небольшой» денежный штраф, который не показался Женевьеве таким уж «небольшим», послужат примирению между сюзереном и вассалом.

Мимо короля проходили все новые и новые просители. И вот сердце Женевьевы подпрыгнуло до самого горла, когда она услышала, как назвали ее собственное имя. Она пошла через зал, высоко держа голову, и предстала перед королем, восседавшем на троне. Женевьева преклонила колени и, поднявшись, встретилась с ним глазами. И удивилась, заметив нескрываемый интерес, мелькнувший во взоре короля.

– Итак – вы – Женевьева из Эденби, – медленно проговорил он. – Вы просили об аудиенции с нами?

Она почувствовала дурноту. Его глаза скользили по ее телу, как будто он уже мысленно срывал с нее одежду, и оценивал ее достоинства, имея кое-какие намерения относительно нее.

– Да, Ваше Величество, – пробормотала Женевьева, вымученно улыбаясь, – как и многие другие знатные лорды, мой отец присягнул Ричарду III. А присяга должна соблюдаться во имя чести, сир. Но Эденби, Ваше Величество, сложил оружие и просит о мире, который Ваше Величество, столь великодушно пытается установить в нашей стране.

Генрих улыбнулся с видом человека, которому известны некоторые обстоятельства, пока скрытые от глаз простых смертных.

– Леди Женевьева, вы столь прекрасны и грациозны, – сказал он, вызвав у нее вздох облегчения, – что кажется, все идет хорошо. – Генрих снова улыбнулся ей, и Женевьева почувствовала внезапную радость и огромное облегчение. Она будет готова заплатить гораздо больший штраф, нежели корнуэллец. Эденби вполне выдержит его. И они, наконец-то, обретут мир!

– Очень грациозны и красивы, – повторил король, и Женевьева невольно вздрогнула, когда он глянул поверх толпы придворных, и на его устах появилась похотливая улыбка.

И снова Генрих посмотрел на нее, его глаза скользили по линиям ее тела с легким изумлением. «Он мужчина, – с беспокойством подумала Женевьева, – и со своеобразным чувством юмора, который его приближенные, вероятно, иногда находят ужасающим. Он, очевидно, чему-то радовался». Внезапно Женевьева почувствовала себя неуютно и потерянно, хотя пока не могла понять, почему. Почему же он не требует от нее штрафа? Или он ожидал услышать от нее что-то еще?

– Ваше Величество… – проговорила Женевьева, – мы клянемся в верности Вам.

– Да… – ответил он с долгим вздохом, – но я боюсь, миледи, что вы не имеете права на это.

– Простите, сир? – произнесла она изумленно.

Генрих улыбнулся.

– Эденби сложил оружие несколько дней тому назад.

– Простите? – снова переспросила Женевьева, еще не осознав толком услышанное, но уже понимая, что все идет совсем не так, как она рассчитывала.

Король посмотрел поверх ее головы, словно увидев кого-то в толпе. И тут она услышала шаги, приглушенные бархатной дорожкой, покрывавшей пол. Нахмурившись, Женевьева обернулась.

И… застыла, как громом пораженная от ужаса и невероятности происходящего.

Тристан!

Она моргнула, этого не может быть! Не может быть! Он же мертв! Мертв и похоронен. Она сама его убила! Она сама видела, как погасли его глаза, как душа оставила его тело.

Он медленно подошел к ней, одетый не для сражения, как она видела его в последний раз, а в красивый, элегантный камзол. На нем были голубые чулки, а его платье было отделано роскошным горностаем. На плечи был накинут ярко-красный плащ, застегнутый бриллиантовой брошью. Он любезно улыбался, но в улыбке этой не было ни теплоты, ни веселья. Это была холодная, жестокая улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. Он возвышался над ней, заполняя всю комнату своей энергией и силой, и Женевьева подумала, что сейчас лишится чувств.

Тристан де ла Тер отвесил ей низкий поклон и заглянул в глаза. Она не могла отвести своего взгляда и чувствовала, как у него внутри разгорается адский огонь. Его взгляд был подобен молнии. Колени ее задрожали. Отец Томас лгал! Мертвецы выходят из могилы, ибо Тристан жив. Темный и угрожающий, такой же живой, как и прежде, полный сил и жажды мести. Он здесь, смотрит на нее своими пылающими глазами, темно-синими, как ночное небо. Эти глаза зловеще усмехались, напоминая о ее преступлении. Но она и так ничего не забыла.

И он ничего не забыл.

– Леди, – проговорил он, коротко улыбнувшись, и посмотрел на короля. – Ваше Величество!

– А, Тристан! Это та самая леди, которую вы искали?

– Да, Ваше Величество. Я вижу, что вы уже познакомились. А теперь я позволю себе смелость представить Вам леди Женевьеву, мою любовницу!

Тристан низко поклонился и прежде чем произнести следующую фразу, окинул Женевьеву насмешливым взглядом.

– Я делаю это по ее просьбе.

Комната завертелась перед глазами Женевьевы. Генрих рассмеялся, как будто ему сообщили нечто несказанно смешное.

– Нам было приятно видеть ее, Тристан. Теперь я понимаю твою настойчивость, когда ты требовал моего обещания, ибо я сам чуть не поддался искушению… – В его голосе слышался откровенный намек.

В зале воцарилась полная тишина, казалось, что все взоры и все мысли были обращены на Женевьеву. Она внезапно осознала с болезненной отчетливостью, что у нее не было никакого шанса. И это объясняло тот прием, который ей оказал король.

Тристан получил какое-то обещание от короля, с которым тот не мог не считаться.

Женевьева едва дышала. Неужели Эденби больше не принадлежит ей?

– Возьмите ее, – сказал Генрих, отпуская их.

Все вокруг потонуло в тумане. Он жив! Тристан жив и стоит позади нее, готовый к тому, чтобы схватить ее! Если он получит ее, то нет никакого сомнения, что убьет, он будет медленно пытать ее за предательство, которое она совершила…

Женевьева почувствовала, как его рука, горячая, как раскаленный стальной браслет, обхватила ее запястье. Она взглянула в его лицо и увидела холодное торжество и ненависть в его глазах. С неожиданной силой она вырвала руку из его крепких пальцев и бросилась на колени перед королем.

– Ваше Величество, – взмолилась Женевьева, – заключите меня в Тауэр, возьмите меня перед всем вашим двором! Но, сир! Смилуйтесь, ибо я не сделала Вам ничего дурного! Я всего лишь сохраняла клятву верности, данную моим отцом прежнему королю!

Она услышала негромкий смех графа де ла Тера. Он выступил вперед, и внезапно слезы застлали глаза Женевьевы: Тристан держал в руке прядь ее волос.

– Она так очаровательно просит. Она хорошо умеет это делать, сир, правда? И точно также она вела себя за несколько секунд до того, как ее люди напали на меня.

– Ваше Величество! – Женевьева снова взмолилась. – Уверена, что Вы знаете, что такое верность…

– О, да! Но не нахожу ничего общего между верностью и ножом в спину…

– Ваше Величество!..

– Миледи, – перебил ее Генрих, наклоняясь вперед, обвороженный ее трогательной красотой, очарованный серебристым блеском удивительных глаз настолько, что был готов уже выслушать до конца ее мольбу. Он был восхищен ее золотыми волосами и несомненно оставил бы ее при дворе, если бы уже не пообещал Тристану. – Миледи, я боюсь, что ваша судьба решена. Я так же держу свое слово и знаю ему цену. Вы понимаете меня? Теперь же идите, я все сказал, вы на попечении лорда Тристана.

Женевьева затрясла головой, не в состоянии поверить, что король отказал ей, что он отдал ее де ла Теру, как какую-нибудь вещь, чтобы тот владел ею, пользовался и, когда надоест, выбросил прочь.

Тяжелая рука опустилась на ее плечо, и она услышала тихий шепот, от которого у нее пересохло в горле, и задрожали руки и ноги.

– Вы выставляете себя в дурацком свете, Женевьева, перед множеством людей! Поднимитесь и идите следом за мной, иначе вас выведут отсюда, как своенравную девчонку, или, того хуже, мне придется перекинуть вас через плечо и придерживать за вашу столь очаровательную, но предательскую ножку, чтобы вы не сорвались.

– Нет! – отчаянно воскликнула Женевьева. Панический страх охватил ее, дикий, звериный страх. И тут она совершила свою первую серьезную ошибку. Она быстро встала, поклонилась королю и попыталась бежать.

Вокруг нее раздался смех.

Женевьева не успела сделать и пяти шагов, когда ее остановил резкий рывок за волосы. Еще не совсем понимая, что случилось, она была так стремительно опрокинута, что у нее закружилась голова, и ноги перестали чувствовать под собой опору.

Слезы брызнули у нее из глаз, когда перебросив через плечо, как мешок с зерном, Тристан де ла Тер нес ее через весь зал, а со всех сторон доносились смех и перешептывания.

Это, наверное, ночной кошмар! Она проснется! Тристан мертв! Господи Боже, неужели его смерть будет преследовать ее снова и снова? Он же мертв!

Но Тристан был жив. Хватка его была стальной. А она была его пленницей по указу короля.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«О, Боже, где взять силы, чтобы вынести все это? Он жив! Он здесь! Почему?» – мысли лихорадочно метались в ее ошеломленном мозгу, и Женевьева горько пожалела, что не упала в обморок, что серые мысли нереального не захлестнули ее.

Но, к сожалению, сознание ее оставалось ясным. И в эти бесконечно-долгие страшные минуты, когда она путешествовала по залам Виндзорского дворца, подпрыгивая на плече Тристана, она невыносимо страдала от ужаса и унижения. Всю дорогу их сопровождала гробовая тишина, нарушаемая лишь ехидным, оскорбительным хихиканьем. Когда они приблизились к группе дам, о чем-то оживленно беседующих между собой и совершенно не обративших внимания на подходившего широкими шагами Тристана, последний сделал худшее, что только было возможно в данной ситуации: поклонился и любезно произнес:

– Леди, если вы простите мое вторжение?

Они поспешно расступились, и со своего необычного наблюдательного пункта, Женевьева могла видеть, как широко раскрылись рты у кумушек, а затем языки заработали с потрясающей скоростью, обсуждая поразительное явление, прервавшее их беседу.

Сначала Женевьева, шокированная случившимся, ни на что не реагировала. Ее настолько ужаснул тот факт, что Тристан жив, жив и вполне здоров, что в первые секунды она почти не сопротивлялась и даже не задумывалась над тем, какое это может оказать влияние на ее дальнейшую судьбу. Но как только они прошли мимо придворных дам, в ней проснулся инстинкт самосохранения, и она попыталась хоть как-то изменить свое нелепое положение. Вцепившись в плащ, Женевьева попыталась приподняться, слегка повернула голову, взглянула ему в лицо – и встретилась с его пронзительным, яростным взглядом. И снова ужас объял ее душу, слишком хорошо знаком был ей этот взгляд, ей никогда не забыть, как он смотрел на нее в ту ночь, когда она напала на него. Никогда не забыть, как он презирал и ненавидел ее за подлость, как он обещал отомстить.

Но сейчас… сейчас она не имеет права быть слабой, есть же, наверное, какой-то способ, чтобы убежать от этого страшного человека.

– Поставьте меня на пол, – взмолилась, наконец, Женевьева, глядя на Тристана настороженным взглядом и от волнения заикаясь. – Я… я пойду сама, – и затем после некоторого колебания добавила: – пожалуйста.

Она даже удивилась, когда Тристан остановился и позволил ей соскользнуть вдоль своего тела, чтобы она могла встать на ноги. Женевьева быстро взглянула на него и отступила на шаг, задрожав от его близости. Она опустила глаза, но затем снова подняла их.

– Куда вы ведете меня? – спросила она хриплым голосом.

Тристан упер руки в бедра, наклонил голову и насмешливо оглядел ее с ног до головы.

– И это все, миледи? Куда вы ведете меня? – нет, чтобы сказать: «С воскресением из мертвых, лорд Тристан, это большая радость для меня, видеть вас живым».

– Это совсем не такая уж и радость! – не раздумывая огрызнулась Женевьева. «Молитесь… молитесь, чтобы я умер», – предупредил он ее тогда.

Граф де ла Тер рассмеялся и, взяв Женевьеву за руку, повел через следующий зал. Казалось, что в этой части дворца не было ни души. Она вдруг поняла, что они попали в жилую часть королевской резиденции, и лишь заблудившийся гость, да какой-нибудь слуга, могут стать свидетелями происходящего. «Здесь никто не придет ко мне на помощь», – подумала Женевьева с замирающим сердцем. И нигде, ни в каком-либо другом месте, ей никто не поможет. На это нечего даже надеяться, ибо никто не осмелится перечить приказу короля, особенно в таком незначительном деле, как передача дочери лорда, воевавшего на стороне противника, под опеку одного из ланкастерцев.

Тристан шел очень быстро, не ослабляя своей хватки, и Женевьева тяжело дышала, не в силах поспеть за ним, особенно теперь, когда ее мысли и сердце были погружены во мрак безысходности и отчаяния.

Но как глупа она была! Ей было страшно даже подумать, что может произойти дальше… Но она должна, должна взять себя в руки, и разобраться в происходящем.

Как бы она не старалась, единственное, что пока было ей понятно, – это, что Тристан жив и настроен очень решительно. Он взбешен, и ему позволительно сделать с ней все, что пожелает. Женевьева болезненно сглотнула и с такой силой рванула свою руку из его сильных пальцев, что вынудила Тристана остановиться. Он пронзительно взглянул на нее.

– Куда вы ведете меня? – снова спросила Женевьева.

– В мою комнату, – кратко ответил Тристан.

– Что… вы собираетесь со мной делать?

Он медленно растянул губы в улыбке:

– Я еще не решил. Сперва я думал сварить вас в кипящем масле, но это было бы слишком слабо. Мне приходило в голову четвертование и колесование, но и это я отбросил, как слишком легкое наказание.

– Вы не осмелитесь! – бросила ему Женевьева с вызовом. – Король не давал вам своего позволения убивать меня…

– Казнь требует королевской подписи, но я считаю не в данном случае. Ну, конечно же, в нашем распоряжении есть еще и просто пытки. Дайте-ка подумать. Ну да, мы же можем заклеймить вас, поставить клеймо – «Предатель» на одной из ваших прелестных щечек. Н-да, это слишком быстро! Ну, тогда мы могли бы вырывать у вас ногти, один за одним…

– Прекратите, – прошипела Женевьева. «Неужели он говорит серьезно?», – удрученно подумала Женевьева.

Она не могла судить об этом по его взгляду. Глаза Тристана были также глубоки и темны, как и прежде, также горели. А в его приятном голосе безошибочно угадывалась насмешка.

– Мои люди взбунтуются и найдут вас, чтобы…

– У них не будет особых затруднений в этом. Мы возвращаемся в Эденби, и я очень сомневаюсь, что ваши люди рискнут пойти снова против меня. Осмелюсь сказать, что они вполне покорились.

– О чем… вы говорите? – спросила со страхом Женевьева.

– Только о том, миледи, что Эденби в моих руках. Мы вошли в ту самую ночь, когда вы выехали в Лондон.

Тристан улыбнулся и возобновил свой путь, волоча Женевьеву за собой. Перед ее мысленным взором проплывали ужасные картины. Она представляла себе Эденби. Господи! Сколько из ее людей осталось в живых? Что сталось с ее бедной тетей, с Энни, с Томкиным, который был вместе с ней, в ее спальне, в ту ужасную ночь? Господи милосердный! Женевьева содрогнулась при мысли об Эдвине, милой, доброй Эдвине, которая вовсе не хотела принимать участия в этом предательстве, но осталась там, чтобы заплатить за него.

– О, Боже! – горестно воскликнула девушка, не в силах сдержать своих чувств…

Он снова остановился, глядя на нее сверху вниз с убийственно любезной улыбкой.

– Что на этот раз, леди Женевьева? – с усмешкой спросил Тристан.

Она вырвала у него свою руку и, собрав все свое мужество, глянула ему прямо в глаза, пытаясь любой ценой не показать своего страха.

– Что вы натворили в Эденби? – с бешенством спросила она. – Убивали невинных, которые не имели никакого отношения к этой войне, которые не принимали в ней участия?

– Вот именно – холодно ответил Тристан. Он решительно взмахнул рукой. – Все ваши люди развешаны вдоль стен Эденби, они гниют на виселицах и ветер раскачивает их истерзанные тела. Никто не спасся, леди!

Женевьева отшатнулась от него, не понимая, говорит ли он правду или нет. Тристан шагнул вслед за ней и схватил ее так сильно, что она вскрикнула. Он не повел ее дальше, а подвел к одному из больших, занавешенных тонким муслином окон, тянувшихся вдоль стены.

– Посмотрите вниз, – насмешливо произнес граф, и она послушно выглянула в окно. Внизу, во внутреннем дворике, крытом навесом, был установлен столб, к которому привязывали тех, кого наказывали кнутом. Несколько человек в кандалах получали свои порции наказания за какие-то преступления против нового короля.

Женевьева попыталась отвернуться, но Тристан заставил ее смотреть в окно, приподняв ее подбородок, чтобы она не могла спрятать глаза.

– Суд короля Генриха строг, но справедлив. Если вы и впредь будете досаждать мне, то вынудите меня прибегнуть к помощи вон тех бравых молодцев, чтобы усмирить вас, прежде чем мы уедем отсюда, – проговорил Тристан.

– А мне какая разница, кто будет меня мучить? – равнодушно произнесла Женевьева. – Разве есть разница между плетью в их руках или в вашей? Я даже осмелюсь сказать, что с большим удовольствием приму удары из рук этих людей! Я бы предпочла, чтобы надо мной свершилось правосудие здесь!

– В самом деле? – вежливо осведомился Тристан. – Также, как вы предпочли бы Тауэр тому, чтобы находиться в качестве пленницы у меня?

– Да, именно так! – с жаром ответила она.

– Вам никогда не выйти из королевской тюрьмы, – холодно предупредил ее граф.

– Хороший палач может позволить легко расстаться с жизнью! – выкрикнула она и к ужасу своему расслышала в собственном голосе истерические нотки, которые вызвали у Тристана вполне искренний смех.

– Ах, да, я же совсем забыл, какой вы крупный специалист по смерти, леди Женевьева! – воскликнул он.

Она опустила голову и начала руками разглаживать свою юбку.

– Если я должна умереть, лорд Тристан, – она попыталась произнести эти слова твердым, ровным голосом, – то хотела бы, чтобы это произошло здесь и сейчас.

– Но я пока не собираюсь убивать вас, – сообщил ей Тристан. – И даже, если кто-то имеет на вас зуб, и собирается свести с вами счеты, я все равно оставляю для себя это удовольствие! Кстати, я совсем не верю в то, что вы так уж торопитесь расстаться с этой жизнью. А теперь пошли, мы даром теряем время.

«Теряем время! – подумала Женевьева, чувствуя нарастающую панику. – О, Господи, да! Ей нужно, чтобы они теряли время! Она должна выиграть столько времени, сколько сумеет! Может он собирается привести ее к себе на квартиру и там пытать? Или сначала изнасиловать? Нет, кажется, он слишком ненавидит ее для того, чтобы желать… Даже для того, чтобы взять силой… Хотя, если он поймет, что это будет для нее мучительно. Нет, он не собирался убивать ее немедленно. У него есть возможность сделать с ней все, что угодно, прежде чем взять ее жизнь. Кажется, он очень торопится вернуться в Эденби, может быть, его месть включает в себя демонстрацию того, что он сделал с ее домом!»

И когда Тристан снова поволок ее за собой, Женевьева задрожала. Но вот они остановились перед дверью, и он отпустил ее руку для того, чтобы открыть дверь.

Паника все сильнее охватывала Женевьеву. Шальная мысль пришла ей в голову: она свободна от его хватки, молода и проворна, а залы дворца простираются в бесконечность.

Девушка развернулась и попыталась бежать, но после первого же шага, она закричала от боли. Все это время Тристан одной рукой держал ее за волосы. Она не могла отвести от него взгляд, пока он медленно тянул ее к себе, но крепко сжав зубы и вся дрожа от ярости, все-таки пыталась высвободить свои волосы из его цепких рук. Ах, если бы они были заколоты!

Тристан не ослаблял своей хватки и притягивал ее все ближе, пользуясь этой золотой цепью. Он не выглядел взбешенным, скорее на его лице читалось удивление.

– Миледи, – с мягкой иронией сказал Тристан, прижимая ее к себе так близко, что его дыхание касалось ее щеки. – Запомните, что я никогда, никогда не поверю вам, что я никогда не повернусь к вам спиной, и не выпущу вас из своих рук до тех пор, пока вы не угомонитесь.

Он втолкнул Женевьеву в комнату и вошел следом. Она стояла неподвижно, боясь снова посмотреть на него, и одновременно боясь не смотреть, стараясь мужественно принять то, что последует дальше.

Но он вообще не обращал на нее никакого внимания, занятый сбором своих вещей. Женевьева искоса наблюдала за всеми движениями Тристана, готовая броситься наутек, мрачно раздумывая над своим ближайшим будущем.

Она равнодушно отметила про себя, что покои Тристана были просторны, и что занимал он их один. Это ясно говорило о его высоком положении при короле Генрихе Тюдоре.

На кровати лежал меч в ножнах. Тристан протянул за ним руку, и Женевьева инстинктивно сжалась. Он, улыбаясь, прицепил оружие на пояс.

– Миледи, вы, кажется, нервничаете?

Женевьева не удостоила его ответа, лишь надменно вскинула подбородок, хотя сердце ее в это время бешено колотилось.

Граф отвернулся и девушка, судорожно сглотнув, крикнула ему в спину:

– Скажите же мне! Будьте вы прокляты, скажите же! Что вы собираетесь делать?

Он выдержал паузу и повернулся к ней, пристально глядя в глаза. И тут его губы расплылись в улыбке. Женевьева содрогнулась от нахлынувших на нее воспоминаний. Она очень хорошо помнила улыбку этого большого чувственного рта, его губы, впившиеся в ее рот, и оставившие на нем клеймо, которое нельзя ни смыть, ни забыть. Воспоминания, захватившие ее, окончательно лишили ее сил.

– Скажите же! – выкрикнула она снова, пытаясь побороть свой страх.

Тристан пожал плечами.

– В самом деле, миледи, я ни в чем сейчас не уверен, вот и все.

От его холодного тона, на губах Женевьевы застыли слова, которые она собиралась сказать ему. Он отвернулся и взял в руку небольшую кожаную сумку, затем легко поклонился.

– Ну, что вы готовы?

– Готова к чему?

– К отъезду, конечно же.

– Да, – с облегчением прошептала она с сильно бьющимся сердцем.

Они уйдут из этой комнаты, которая в его присутствии кажется слишком маленькой. Там, снаружи, она может чувствовать себя в относительной безопасности, ибо вряд ли он осмелится причинить ей какой-нибудь вред на глазах у множества людей. Но было ли это правдой? Ведь уволок же ее к себе на глазах у короля и всех придворных.

Тристан открыл дверь и снова взял ее за руку.

– Мои вещи… – начала было Женевьева, но он резко перебил ее:

– Мэри соберет ваши вещи и присоединится к нам несколько позже.

– Мэри? – нервно пробормотала Женевьева.

– Да, миледи. Я, конечно же, видел вашу служанку, у нее кроткий нрав, который наверняка придется по душе новому королю или новому лорду Эденби, если вам так угодно. Она останется с вами.

Снова они шли по коридорам дворца. Женевьева старалась держаться от графа подальше, насколько это было возможно.

– А что с сэром Гэмфри? – спросила она слегка дрожащим голосом. – Вы не…

– Не убил ли я его в приемной? – продолжил за нее Тристан. – Нет, не убил.

– Тогда…

– Я последний раз отвечаю на ваши вопросы, Женевьева, – предупредил ее Тристан, сузившиеся глаза которого ясно говорили о том, что его терпению приходит конец. – Он старый человек и истинный рыцарь. И хотя он принимал деятельное и непосредственное участие во всем этом, тронул чем-то мое сердце, да, представьте, даже этот ледяной орган внутри меня может что-то тронуть! Я предупредил сэра Гэмфри, что если тот появится в Эденби, то попадет в его подвалы, а если останется в Лондоне, то будет свободен!

Женевьева понурила голову и покорно последовала за Тристаном, обдумывая тот факт, что сэру Гэмфри дарована свобода, и он может жить, как ему заблагорассудится. Тристан очень спешил, и Женевьева не заметила, как они вышли наружу, на яркий дневной свет. Она увидела небольшой отряд людей графа, легко узнаваемых по гербам на щитах и плащах. Они ожидали их, сидя верхом на лошадях.

«Верхом!» – подумала Женевьева с воспрянувшей было надеждой. Ездить верхом для нее также привычно, как и ходить пешком, и как только они достигнут той части страны, которую она знает гораздо лучше их, она сможет удрать.

– Где моя лошадь? – спросила девушка, стараясь придать своему голосу покорное выражение и держа голову низко опущенной. Тристан не ответил, и она подняв глаза, увидела, что он внимательно наблюдает за ней с легкой насмешливой улыбкой и веселым блеском в глазах.

– Ах, леди! Наивно было бы с вашей стороны пытаться оставить в дураках человека, которого вы уже однажды чуть было не убили и похоронили. Ваша лошадь, как и ваши вещи, прибудут позже. Это же путешествие вы совершите в карете.

И прежде чем Женевьева успела что-либо сообразить, она почувствовала, как ее ноги болтаются в воздухе. Тристан перенес ее через грязную дорогу и довольно бесцеремонно впихнул в видавший виды экипаж. Женевьева попыталась принять вертикальное положение.

– Подождите! Я не могу ехать в таких условиях! Мне станет плохо! Выпустите меня! – она лупила кулаком по двери и дергала за ручку, но все усилия ее были напрасны. Женевьева все еще продолжала упорно свои безрезультатные попытки вырваться, когда услышала резкий щелчок кнута, и карета, дернувшись, тронулась с места. От неожиданного рывка девушка не удержалась и полетела в угол, больно ударившись виском о противоположное сиденье. Она громко вскрикнула и, потирая ушибленное место, попыталась сесть.

Было бы смешно стараться усидеть прямо. Граф де ла Тер не желал терять времени, и лошади мчались во весь упор. Колеса кареты, казалось, не пропускали ни одного камня, ни одной выбоины на грязных Лондонских улочках. И экипаж, несшийся вперед с приличной скоростью, болтался из стороны в сторону, заставляя Женевьеву забыть обо всем на свете, кроме заботы о том, как уберечься от новых синяков и ушибов. Казалось, что прошла вечность, прежде, чем карета несколько замедлила ход, и путешествие стало нудным и монотонным.

Теперь у Женевьевы было достаточно времени для того, чтобы обдумать свою дальнейшую судьбу.

С несчастным видом стянула она с головы изорванные остатки головного убора, бывшего столь изысканным и элегантным еще этим утром. «Он намеревается неплохо провести время, медленно убивая меня, – мрачно думала Женевьева. – Он собирается ждать, не спешить, чтобы заставить меня умереть тысячу раз, прежде чем наступит настоящая смерть. Нет уж! Она ни за что не покажет ему своего страха! Никогда! – поклялась она мысленно себе. – Какой бы ужас не переполнял мое сердце, я никогда не покажу свою слабость этому отпрыску Сатаны!»

Леди Женевьева стиснула кулаки. «Верь в это со всей силой, и ты останешься гордой и неприкосновенной!» – пообещала она себе. И эти мысли помогли ей немного успокоиться. В какой-то момент она отметила, что наступила ночь. А они все еще и не думали останавливаться. «Неужели его гнев распространяется и на лошадей?» – усмехнулась Женевьева. И тут же подумала, что это не имеет никакого значения. Усталая и изможденная, она свернулась калачиком в углу кареты и погрузилась в беспокойный сон.

Она медленно просыпалась с ощущением смутного беспокойства. Сначала Женевьева думала, что это все из-за сна. Ей снилось, что она бежит и натыкается на Тристана, что она тонет, падает в омут, не в силах сделать хотя бы движение, не в силах бороться с темным, властным обаянием его глаз…

И тут же Женевьева осознала, что весь этот ужас происходил с ней наяву. Она находилась в карете, и у нее затекли все члены от долгого нахождения в неудобной позе. Через окошко кареты пробивались солнечные лучи. Карета стояла.

Внезапно Женевьева почувствовала, что ей срочно нужно отправить кое-какие естественные надобности. И в это же мгновение дверь экипажа раскрылась. Яркий свет, ворвавшийся внутрь, ослепил ее, и она прикрыла глаза рукой.

– Доброе утро, леди Женевьева, – с низким поклоном приветствовал ее Тристан, – вам хорошо спалось?

Ей было так плохо, что она даже не заметила его насмешки и тихо промолвила:

– Мне нужно выйти, милорд.

– Ну, разумеется, – просто ответил Тристан и подал ей руку.

Она сперва заколебалась, но увидев, что иного выбора нет, оперлась на нее. Когда Женевьева ступила на землю, то едва удержалась на затекших ногах. Тристан осторожно поддержал девушку за талию, пока теплая волна не пробежала по ее членам, и она, почувствовав себя увереннее, тут же высвободилась из его объятий, нетерпеливо оглядываясь, чтобы понять, где же они сейчас находятся.

Остановились они в большом и густом дубовом лесу, подернутым утренним туманом, создававшим впечатление таинственной красоты. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь редким криком, проснувшейся птицы, да смехом людей графа, расположившихся вокруг аккуратно разложенного костра. Они с аппетитом завтракали. Легкий ветерок донес до нее восхитительный аромат жареного мяса.

«Интересно, а собирается ли он кормить меня, – подумала Женевьева, – или пытка голодом входила в его планы?»

– Ну, что пошли? – предложил Тристан.

– Пошли? – переспросила Женевьева, – я должна остаться одна.

Он отрицательно покачал головой:

– Никогда.

– Но… – она посмотрела на него с заметным испугом. Возможно, что он избрал самый жестокий способ, чтобы унизить ее. Ведь Женевьева была и скрытна, и брезглива одновременно. Она никому бы не позволила остаться с ней теперь…

– Ну, пожалуйста, – умоляюще прошептала она.

– В последний раз, когда вы сказали это, – холодно напомнил ей Тристан, – я очнулся погребенным в скале.

– Но куда же мне сейчас идти? Что я теперь могу вам сделать? – спросила она с отчаянием.

– Я уверен, что у вас еще полно неиспользованных возможностей, – сухо ответил граф. Его взгляд был столь непреклонен, а губы настолько плотно сжаты, что Женевьева уверилась в том, что Тристан и дальше будет отказывать ей в малейшей просьбе. Тут он вздохнул и сказал:

– Ну что ж, пошли к ручью, но я совершенно серьезно предупреждал вас, что бы вы не думали даже попытаться сбежать, или спрятаться в лесу. В противном случае, вам больше никогда не будет предоставлена возможность уединиться по какому бы то ни было поводу.

И они направились к ручью, журчавшему невдалеке среди деревьев. Утренний туман стелился над землей. У Женевьевы возникло странное ощущение от этой прогулки. Необычность этого впечатления подчеркивалось еще и прикосновением его руки. Она бросила на Тристана быстрый взгляд, пытаясь угадать, не изменилось ли его отношение к ней. Но его взгляд, когда она наконец, встретилась с ним глазами был по-прежнему пронизывающим и колючим. Тристан чуть дернул уголком рта, и Женевьева поняла, что ненависть ничуть не ослабла. Он был похож на ястреба, кружащегося со злобным удовлетворением над своей добычей, в ожидании момента для последней атаки.

Быстрый ручей с мелодичным журчанием струился меж корней деревьев, в воздухе была разлита благодатная прохлада, но умиротворенность окружающего пейзажа совершенно не подействовала на Тристана, губы его были все также сурово сжаты, все также мрачно сверкали глаза. Он выпустил ее руку.

– Вон там впереди кусты, – сказал он коротко, – возвращайтесь немедленно, или вам придется за это очень дорого заплатить, – предупредил он негромко.

Несколько минут спустя, Женевьева печально озиралась вокруг. Какой большой и густой лес! Как было бы легко спрятаться в нем! Она тяжело вздохнула, и вернулась к Тристану. Он ожидал ее, поставив ногу на пень, и скрестив руки на груди. Она прошла мимо и спустилась к берегу ручья, чтобы сполоснуть лицо и рот.

Внезапно он схватил ее за волосы. Ее испугало это движение, и страх снова объял ее душу. Женевьева была уверена в том, что Тристан собирается заставить ее опустить лицо в воду и держать там, пока она не захлебнется. Ее глаза несомненно выдали ее чувства, ибо когда он увидел выражение лица Женевьевы, то рассмеялся и сказал:

– Я только пытаюсь придержать эту спутанную гриву, которую вы называете волосами, чтобы она не намокла в воде. Вот и все!

– Я не нуждаюсь в этом! – ответила девушка. Она не желала, чтобы он находился так близко позади нее, не желала чувствовать его прикосновения, не желала чувствовать силу, исходящую из его рук, не желала обонять его чистый, свежий мужской запах.

Но Женевьева испытывала сильную жажду и заставила себя на мгновение забыть о его присутствии, чтобы утолить ее.

И через несколько секунд почувствовала, как его рука легонько дернула ее за волосы.

– Довольно. – Тристан привычным жестом поставил ее на ноги и повел через лес к карете.

Женевьева с завистью посмотрела на людей, сидевших вокруг костра. В ее желудке урчало от голода, а к горлу подступала тошнота при одной мысли о том, что ей снова придется ехать в этом тряском экипаже.

– Можно мне немного побыть на воздухе? – спросила она, с усилием заставляя себя просить его об этом одолжении.

Тристан отрицательно покачал головой. Он казался чем-то очень раздраженным в эту минуту, как если бы Женевьева была для него всего лишь игрушкой, к которой он вдруг потерял интерес.

– Я принесу вам что-нибудь поесть, – произнес он. Он подсадил ее обратно в карету и запер дверь.

Несколько минут спустя Тристан вернулся с деревянной доской, на которой лежал кусок жареного мяса дикого кабана. Оно оказалось довольно жилистым и жестким, но Женевьева была слишком голодна, чтобы обращать внимание на такие пустяки. Она еще не закончила свою трапезу, когда карета резко тронулась с места, и Женевьева поняла, что предстоит пережить те же ощущения, что и вчера.

Весь день девушка провела наедине со своими мыслями, думая о том, когда же, наконец, он набросится на нее и о том, как и когда она сможет от него сбежать. Уже ближе к вечеру ей принесли немного эля. Когда дверь ее темницы на колесах открылась, она вся внутренне сжалась, ожидая увидеть Тристана. Но к великому ее облегчению, это был не он.

Молодой человек, вежливо назвавший свое имя – Роджер де Трейн – показался ей и приятным и хорошо воспитанным. И в ее душе снова зажегся огонь надежды, ибо, казалось, что он с сочувствием относится к ее бедственному положению.

Роджер пришел к ней и на следующее утро. Она печально и ласково улыбнулась ему, когда они подошли к ручью, упросила его оставить ее одну, что ей нужно искупаться. Она была так мила в своей покорности судьбе, в голосе ее звучала такая искренняя мольба, что он согласился, и когда молодой человек отошел на приличное расстояние, Женевьева быстро скинула с себя платье и вошла в воду, намереваясь переплыть на другой берег. Другой берег…

Женевьеве не стоило бы большого труда доплыть до него, и Тристану ни за что не придет в голову, что она способна на такой трюк. Там такие густые деревья и кусты, что среди них можно прятаться, часами, днями или даже неделями…

Она осторожно осмотрелась вокруг. Роджер стоял на приличном удалении, вежливо повернувшись к ней спиной. Женевьева тихонько нырнула. Она плыла под водой, чтобы парень не услышал ее движений, и только увидев приближающееся мелководье, осмелилась вынырнуть и набрать воздуха, намереваясь незаметно выбраться на берег. Но когда она поднялась, то невольно вскрикнула от удивления и разочарования. Прислонившись к большому вековому дубу, насмешливо улыбаясь, ее ожидал Тристан де ла Тер.

От неожиданности она застыла, в то время как его глаза медленно скользили по ее телу. Внезапно Женевьева осознала, что ее льняная рубашка прилипла к телу, словно вторая кожа и ничего не может скрыть. Она почувствовала себя обнаженной и залилась краской. Ткань плотно облегала грудь и бедра, волосы намокли и ниспадали слипшимися локонами на плечи. Женевьева подумала, что сейчас она выглядит скорее, как какое-нибудь дикое создание из леса, чем как высокородная леди.

Но Тристан казался абсолютно равнодушным. Он лишь бросил ей свой плащ, чтобы Женевьева могла прикрыть свою наготу, но она задрожала под его холодным взглядом.

– И не пытайтесь даже обольщать моих людей, чтобы они позволили вам бежать, миледи, – сказал он, – я весьма тщательно отбирал тех, кто будет сопровождать меня в этом путешествии. Все они провели некоторое время в подвалах Эденби, куда были помещены по вашему приказу.

– Но вы совершенно… сухой, – проговорила Женевьева, стуча зубами.

Тристан улыбнулся и показал на небольшой плот, причаленный к берегу.

– Ну, что пора возвращаться? – спросил он.

Они достигли противоположного берега всего за несколько гребков единственного весла. Когда они вышли на берег, Тристан протянул руку за своим плащом и швырнул Женевьеве ее платье. Подождал, пока она оденется, и затем снова взял ее за руку, чтобы отвести на дорогу к экипажу. Прикосновение его цепких рук было подобно цепям. Женевьева испытывала страх, в ее душе нарастало чувство отчаяния.

«О, Господи, ведь он же, как ястреб, как кот, искусно играющий своей жертвой!» – думала она.

Женевьева повернулась к нему, ощущая, как ее оставляют последние силы, как окончательно теряет она выдержку и, не сдержавшись, набросилась на Тристана.

– Ну, давай же! Задуши меня! Застрели меня, разрежь мое тело на куски! Только кончай быстрее!

Тот удовлетворенно улыбнулся:

– И лишить себя главной радости – ожидания справедливого возмездия? Нет уж, нет, миледи. Эденби был местом унижения для меня, теперь ваша очередь!

– Этому не бывать! – воскликнула Женевьева, скрестив руки на груди, – я не сдвинусь с этого места! Я…

Тристан пожал плечами и, наклонившись, поднял ее и перебросил через плечо. Она отбивалась с дикой яростью, царапалась и щипалась, стараясь причинить ему, как можно больше боли, страстно желая, чтобы и он ответил ей тем же.

Но ей не удалось добиться какого-либо эффекта. Несколько мгновений спустя, Женевьева была уже водворена в свою карету. Она упала на пол, как пойманный дикий зверь, обессиливший от сопротивления.

– Разве вы не можете найти более подходящего занятия, чем издеваться над женщиной? – спросила она язвительным тоном, который, как она знала, должен был задеть его гордость.

– Вообще-то нет. В данный момент я свободен и у меня нет никаких других дел, – ответил он спокойно, – к тому же вы, леди Женевьева, просто-напросто не являетесь женщиной.

С этими словами он закрыл дверцу, не взирая на бурные протесты Женевьевы.

На следующий день он сам пришел к ней, чтобы отвести к ручью. Она не сказала ни слова и шла, гордо подняв голову. Но как только Женевьева умыла лицо, она вновь почувствовала нарастающую тревогу, ибо, когда она обернулась, Тристан приказал ей опуститься на колени.

«Вот оно… Вот сейчас… Собирается ли он заколоть ее, зарубить насмерть или только покалечить?»

– Нет, – выдохнула она, собираясь с силами, чтобы стойко выдержать новые мучения, чтобы не показать ему свою слабость.

Тристан издал нетерпеливый звук и, положив руки на ее плечи, силой заставил опуститься. Это было ужасно… Она не могла его видеть, она не знала… Женевьева вся напряглась, ожидая, когда нож перережет ей горло, ошеломленная прикосновением его горячих бедер, прикасавшихся к ее спине. И тут ощутила, как его руки, бережно приподняв тяжелую копну ее волос, осторожно коснулись шеи… И вот уже гребень мягко скользит по спутанным прядям.

Стоя на коленях и дрожа от страха, Женевьева не могла защититься от возможной угрозы, но оставалась неподвижна, насколько ей позволяло ее мужество. Между ними не было произнесено ни слова, до тех пор, пока Тристан не закончил расчесывать ее густые локоны, и не сказал коротко, что она может встать. Девушка поднялась и уставилась на него. Тристан выдержал ее взгляд. Она все еще дрожала столь сильно, что боялась упасть. Он протянул руку, коснулся ее плеча, и казалось, был удивлен тем, как она сильно вздрогнула. В его взгляде явно читались и недоумение, и вопрос, и Женевьева невольно опустила глаза.

– Я… я думала, – начала она.

– Что же вы думали?

– Что вы собираетесь…

– Ударить вам в спину?

– Д-да.

Он помолчал мгновение, и затем негромко проговорил скорее усталым, нежели насмешливым тоном.

– Нет, миледи, нож в спину это скорее ваше поле деятельности, но не мое.

– Сэр, я и подумать не могла, что вас может заботить состояние прически пленного врага.

– И очень глубоко заблуждались. Эти волосы – настоящее сокровище и оно принадлежит мне.

Смятение охватило душу несчастной девушки, мысли лихорадочно метались, противоречивые чувства переполняли ее сердце. Она развернулась и побежала к карете. Впервые Женевьева вошла в свою необычную тюрьму добровольно, потому что остро почувствовала потребность остаться одной, разобраться немного в самой себе. И немало прошло времени, пока она успокоилась, хотя будущее по-прежнему представлялось ей угрожающе неясным.

Они подъехали к Эденби уже ближе к вечеру следующего дня, когда лучи заходящего солнца, окрасили все в золотисто-малиновые тона, а тени стали гуще и длиннее.

Женевьева очнулась от состояния полусна-полуяви, в котором она пребывала, забившись в угол кареты, при первых же звуках зычного голоса Тристана, отдававшего распоряжения людям на стене. Она сразу же поняла, где они находятся. Сердце ее захлестнула новая волна отчаяния. Это правда, он действительно захватил Эденби. Но все равно Женевьева отказывалась принять этот факт. Она не имела возможности выглянуть из кареты, но ее воображение рисовало ей страшные картины крепостных стен с установленными на них виселицами, на которых болтаются стражники, крестьяне и ремесленники. Без проблеска надежды, Женевьева снова задумалась о судьбе Эденби, Томкина, маленькой бедной девочки Энни!

Бедная девочка! Но ведь, даже граф Тристан де ла Тер, вероятно не способен причинить вред невинному ребенку…

Экипаж проехал через ворота. Женевьева чувствовала направление движения. Наконец, лошади остановились. Дверца кареты открылась, и в ней появился Тристан. На его устах играла веселая улыбка, темные, глубокие глаза загадочно блестели.

– Эденби, леди Женевьева, – он взял ее и высоко подняв, прошептал, когда Женевьева скользнула вдоль его тела и встала на землю. – Ваше время пришло, леди.

Она вырвалась из его объятий и глянула кругом в отчаянии; Тристан рассмеялся гомерическим смехом и взял ее за талию, вновь привлекая к себе.

– Разве у вас уже не осталось желания снискать мою милость? – насмешливо спросил он, – разве вы не собираетесь просить о милосердии, или, что еще лучше, поразвлечь меня, и тем самым спасти ваших людей от моего гнева и от чести повиновения ланкастерцам?

– Я никогда не просила! – огрызнулась она, но колени ее дрожали.

Люди, сопровождавшие Тристана и его пленницу в этой поездке, один за другим пропадали в глубине двора. Женевьева оглянулась, пытаясь определить, можно ли ей рассчитывать на какую-нибудь помощь… Но, увы, надеяться на это было бы бессмысленно. Они были одни, недалеко от дверей, ведущих в Большой зал. Кто там внутри? Ланкастерская деревенщина, испохабившая то, что раньше принадлежало Женевьеве?

– Вы войдете сами? Или мне вас внести? Мне очень жаль, но в таком случае вам придется подождать, пока я вами займусь, ибо сейчас мне необходимо решить некоторые, более срочные проблемы.

Женевьева развернулась и пошла к дверям, затем задержалась на мгновение.

– Ах, простите, я выбрала правильное направление? Или мне следует пройти в подвал?

– Возможно позже, – лениво ответил Тристан, и снова подарил ей свою белозубую улыбку, которая резко контрастировала с его бронзовым загорелым лицом. – Я ожидал этого вечера очень долго, целую вечность, миледи. Что же, могу потерпеть еще несколько часов.

Он отвесил ей изящный, галантный поклон и процедил сквозь плотно сжатые губы приказ:

– Идите!

Господи, что делает с ней его голос? Мягкий, резкий, снова мягкий. Какой страх и нечто еще, неизведанное ранее, он способен внушить, медленно обволакивая ее жаром. Женевьева предпочла бы упасть в обморок, чтобы в забвении найти убежище от этих, нахлынувших на нее чувств.

Она повернулась и бросилась бежать. Если бы она могла достичь задней стены, то смогла бы вскарабкаться на скалу и скрыться, либо морем, либо через горы. Женевьева прекрасно понимала, что это была бы пустая затея, но что еще ей оставалось, кроме как сопротивляться, пусть даже и без особой надежды?

Тристан поймал ее за шлейф платья почти сразу же и, вздохнув, перебросил через плечо. Она яростно извивалась, пыталась укусить, ударить, расцарапать, но все было впустую. Женевьева была близка к тому, чтобы заплакать, когда они вошли в здание. Она убедилась, что им не миновать Большого зала, и невыразимый ужас в какой уже раз охватил все ее существо.

– Тристан! – знакомый голос прервал безнадежное течение мыслей Женевьевы.

Это был юный и красивый ланкастерец, приветствовавший Тристана и с легким удивлением наблюдавший за тем, как тот несет свою непокорную ношу. Извернувшись, Женевьева, наконец, увидела его лицо.

Джон, а это был он, бросил на нее любопытный взгляд и подошел к графу.

– Все идет достаточно хорошо…

– Что ты сделал с моей тетей? – сердито выкрикнула Женевьева.

– Дай мне разместить людей, – спокойно сказал Тристан, – и позже мы поговорим в кабинете.

– Подождите! – снова крикнула девушка. Она, возможно, и предала этого человека, но у него, кажется, было некое подобие сердца? – Пожалуйста! Что случилось с…

– Эдвина сидит у камина, – вежливо ответил Джон, когда они входили в зал. И правда, ее тетя Эдвина была там. Она совсем неплохо выглядела, казалась вполне здоровой, как и прежде была изящно и со вкусом одета, но лицо ее было очень бледным, а голубые глаза наполнены слезами сочувствия.

– Эдвина! – выдохнула Женевьева.

Та начала было подниматься, чтобы пойти навстречу, но к ней быстро подошел юный друг Тристана, и нежно обхватив ее за талию, и мягко сказал:

– Нет, Эдвина, ты не должна вмешиваться.

Тристан с Женевьевой на плече направился к винтовой лестнице. Она, пораженная, ничего не понимающая, не сводила глаз с Эдвины. Взгляд больших, влажных, участливых глаз молодой женщины, провожал ее, пока они не скрылись за поворотом.

– Она жива! – облегченно вздохнула Женевьева.

– Конечно же, она жива, – раздраженно произнес Тристан, – ваша тетушка не тигрица, что нападает сзади!

Означало ли это, что Эдвина останется жить, а ее Женевьеву ожидает нечто ужасное? И опять она попыталась сопротивляться. Тристан негромко выругался и поставил ее на ноги, запустив одну руку в волосы, чтобы пресечь все попытки сопротивления. Они подошли к двери ее спальни, и Женевьева с отчаянием отметила, что с внешней стороны был приделан засов, которого прежде не было. Граф так резко толкнул ее вовнутрь комната, что она пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Сам он остался стоять в дверях, и с сарказмом обратился к Женевьеве:

– В самом деле, мне очень неловко оставлять вас одну, но увы! У меня есть кое-какие дела, которыми я должен заняться. Воспользуйтесь свободным временем и примите ванну, леди, располагайтесь с комфортом, и я клянусь, что приду при первой же возможности!

С улыбкой поклонившись, Тристан вышел и оставил ее, наконец, одну. И почти сразу же Женевьева услышала звук задвигаемого засова.

* * *

Джон и Тибальд ожидали Тристана в кабинете. Оба казались удовлетворенными, спокойными и довольными жизнью. Это очень порадовало Тристана, ибо означало, что в захваченном замке все нормально.

Он сел за стол, чтобы выслушать их доклады. Тибальд сказал, что большая часть старой стражи находится в подвалах, они еще не рискнули освободить их. А крестьяне и ремесленники уже занимаются своими обычными делами. Слуги все еще держатся настороже, однако до сих пор никто не выразил протеста по отношению к новой власти.

– Томкин сидел в темнице, – вступил в разговор Джон, – но мне пришлось перевести его оттуда в одну из башен. Он знает доходы с каждого участка земли, и хорошо разбирается в записях по зерну и муке. Я знаю, что он дрался с тобой в ту ночь, поэтому считаю, что выносить ему окончательный приговор – не мое дело. Он со страхом ожидает твоего возвращения.

– Угу, – только и пробормотал Тристан, сделав большой глоток эля, предусмотрительно поставленного на стол.

– Что ты собираешься предпринять? – с любопытством спросил Джон.

– Я еще и сам не знаю, – задумчиво ответил Тристан, – как-то надо его наказать, чтобы внушить уважение к власти. Ну, и я не знаю… может быть устроить порку. Мы оставим его в живых, а все остальные увидят, что опасно противостоять нам. – Он выдохнул воздух, сжал и разжал пальцы. Поездка была нелегкой, и Тристан чувствовал себя усталым, кроме того, ему необходимо было разобраться с Женевьевой.

Он никак не мог решить, чего же он хочет от нее, что намеревается сделать с ней. Только в одном он был уверен совершенно отчетливо, за долгие дни их совместного путешествия, он понял, что желание обладать ею не прошло с течением времени, он по-прежнему страстно желает ее, нуждается в ней. Голод, которого он не знал раньше, терзал его тело и заполнял душу. «Она обыкновенная женщина!» – говорил он себе, наверное, в тысячный раз. Но это только усиливало горечь от ее предательства.

Если бы на ее месте оказался мужчина, он бы вручил ему меч, чтобы сразиться с ним, и с Божьей помощью, этот поединок закончился бы смертью. Но подобному суду не суждено состояться, ибо она все-таки женщина, очаровавшая его, и безумно желанная.

«Женевьева Эденби принадлежит мне по праву, – снова и снова думал он, – и этой же ночью она узнает об этом. Как бы ни сложилось все в будущем – эта ночь его. От заката до восхода. Однажды она пригласила его в свою спальню, она умоляла его прийти туда. Ну что же, теперь он придет к ней, рада она будет видеть его там или нет».

– Я думаю, что все прочее может подождать до утра, – сказал граф с долгим вздохом. – Джон, есть ли для меня спальня?

Тот насмешливо посмотрел на него:

– А я-то думал…

– О, я собираюсь нанести визит леди Женевьеве, – холодно произнес Тристан, – но я никогда не улягусь спать рядом с ней! Я слишком высоко ценю свою жизнь!

Джон усмехнулся.

– Рядом с Большим залом есть спальня бывшего хозяина замка. Я присмотрю за тем, чтобы ее быстро приготовили.

Джон и Тибальд встали. Но прежде чем они успели выйти из кабинета, дверь в комнату распахнулась настежь. Тристан начал было подниматься, но был остановлен леди Эдвиной, бросившейся к его ногам и положившей ему на колени свои тонкие изящные руки. Она взмолилась со слезами на глазах:

– Не убивайте ее! Милорд, я умоляю вас! Она так молода… у нее не было выбора! О, я клянусь, она была так растеряна… но у нее не было выбора! Разве вы не понимаете? Она боролась с врагом! Я знаю, какое горе постигло вас… Джон рассказал мне о вашей жене. Но я верю, вы выше подобной жестокости! Пожалуйста, лорд Тристан!..

– Эдвина! – Тристан взял ее лицо обеими руками и всмотрелся в ее огромные, голубые, как бирюза, глаза, начиная понимать, что так привлекло в этой женщине его друга. И, хотя он разозлился на Джона за то, что тот рассказал о его трагедии, страдание, застывшее в этих прекрасных глазах, искренняя мольба, звучавшая в голосе, тронули его сердце.

– У меня нет намерения убивать вашу племянницу, леди Эдвина, – сказал он, и бросил взгляд на выглядевшего смущенным Джона. – Но я предупреждаю вас, миледи, что история моей жизни не может служить поводом для пустой болтовни! – Тристан снова смотрел на Эдвину.

– Можете спать спокойно, она не умрет, но она пленница в этом замке и, пока останется в этом качестве. И никакими слезами этого изменить нельзя.

Эдвина опустила голову. Ее голос дрожал:

– Спасибо, – пробормотала она.

– Эдвина! – резко произнес Джон.

Она поднялась и присоединилась к нему у дверей, глядя на Тристана:

– Милорд, но ведь я же никогда не была здесь пленницей, почему же…

– Конечно, же, миледи. Вы доказали, что подчинились неизбежному, и заслужили доверие. Продемонстрируйте обратное, и вы сразу же почувствуете, насколько изменится ваша жизнь.

– Но, милорд…

– Джон, Тибальд, леди Эдвина, – твердо сказал Тристан, – спокойной ночи. – Посмотрел на Джона и сурово нахмурил брови.

Джон крепко обнял Эдвину и вывел ее из комнаты. Тибальд усмехнулся, покачал головой и следом за ними покинул кабинет.

Тристан задумчиво допил эль и решил, что ожидал достаточно, долго. Чем дольше сидели они здесь, тем сильнее разгорался его гнев.

Он прикрыл глаза и представил себе, как она стоит на коленях, умоляя его, затем представил Женевьеву стоящую перед ним, сжимавшую в руках окровавленную кочергу.

Он встал, полный решимости.

Настало время напомнить, леди Женевьеве, о его предупреждении не давать обещания, которых не собираешься выполнять.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Женевьева металась по своей спальне, близкая к тому, чтобы удариться в панику. Когда-то, кажется за это время прошла целая жизнь, она пообещала себе не бояться ланкастерцев, будь то простой солдат или король. Но это было до того, как увидала при дворе Генриха VII Тристана де ла Тера. Она никогда не забудет взгляд его глаз, горящих огнем ада, тихий голос, несущий угрозу, от которого она содрогалась даже сейчас.

Уже в сотый раз она неистово дернула дверную ручку, но та даже не шелохнулась. На глаза Женевьевы навернулись слезы гнева и обиды. Она отошла от двери, ступила на возвышение, и тут ее взгляд упал на лохань с водой, стоявшую у очага. Лохань была полна горячей воды, от нее шел пар, и она ожидала Женевьеву, как будто кто-то специально поставил ее здесь, зная, что она вернется именно сегодня. Возможно, что кто-то действительно знал, ибо Тристан вполне мог послать гонца.

Она быстро вымылась. Сердце ее замирало от ужаса каждый раз, когда снизу доносился какой-нибудь шум. Женевьева совсем не хотела, чтобы Тристан застал ее в лохани, поэтому и мылась так торопливо. Но ему сейчас действительно было не до нее, как он и предупреждал ее, и вероятно, поэтому он не приходил. Женевьева выбралась из воды и облачилась в платье из голубого бархата, которое кто-то предусмотрительно разложил на кровати. И снова она вышагивала по комнате, бессознательно теребя шнурки низкого лифа, пытаясь затянуть их потуже, чтобы как следует прикрыть свое тело. Она остановилась и прикрыла глаза, вознеся молитву Богу, чтобы он придал ей смелости. Может быть Тристан де ла Тер собирался собственноручно убить ее сегодня? Может быть, той же самой кочергой, которую она использовала против него? Будь он проклят! И в самом деле, он знал, каким образом вершить месть и устраивать пытки. Лучше бы он лишил ее головы там, при дворе, когда у нее еще сохранялось некоторое подобие смелости, чем везти обратно в Эденби и оставить наедине со своим мучительным страхом на несколько невыносимо долгих часов.

Женевьева приоткрыла глаза, и ее взор тут же упал на занавески, прикрывавшие окна, расположенные в ряд вдоль стены. Окна были небольшими и походили на бойницы для стрелков. И мысль о бегстве вновь пришла ей в голову. Она ведь совсем не толстая, и к тому же достаточно проворна. Вполне возможно, что сегодня ей удастся протиснуться через окно и спрыгнуть на парапет, проходящий внизу.

«Правда, так можно сломать ноги, – напомнила сама себе Женевьева, – но разве угроза перелома может сравниться с ожиданием смерти от рук Тристана де ла Тер». Она прошла к окнам и с отчаянием дернула за гобелен, на котором была изображена сцена рыцарской охоты. Занавесь упала на пол, и Женевьева уставилась на узкую щель со все возрастающим страхом. Окно располагалось на более высоком уровне от пола, чем она ожидала, и было несколько уже. Но ведь… если она выдохнет и попытается вытянуться, протиснув сначала плечи, а затем и бедра, то… Обернувшись, она заметила тотчас табурет, стоявший перед туалетным столиком, подошла к нему и, тяжело дыша, подтащила его под окно, затем встала на него, подтянулась вверх и задрожала, выглянув наружу. Парапет казался очень далеким.

И в эту минуту дверь спальни распахнулась. От этого звука сердце Женевьевы затрепетало, она неосторожно дернулась, табурет упал, и девушка, вцепившись в окно, осталась висеть в воздухе. Инстинктивно она обернулась и увидела Тристана, безразлично наблюдавшего за ней, стоя у дверей. Как всегда к его поясу был пристегнут меч, а руки покоились на бедрах. Его фигура почти полностью загораживала дверной проем, головой он чуть ли не упирался в притолоку, а на его могучих плечах висел плащ. Выглядел Тристан величественным и безжалостным.

Женевьева издала стон и отчаянно вцепилась в камень. В очередной раз срывалась ее попытка обрести свободу.

Она с неистовством начала протискиваться в окно и почти достигла цели, но стальная хватка крепких рук остановила ее. Он втащил Женевьеву внутрь и объятая ужасом Женевьева, неловко скользнула по его широко расставленным ногам, шлепнулась на мягкое место чуть пониже спины.

Шумно выдохнув воздух, пытаясь сдуть с глаз нависшую прядь волос, она отпрянула от Тристана и попятилась вдоль стены, стремясь отодвинуться от него, на возможно большее расстояние. Она заставила себя поднять глаза чуть выше, на тугие мускулы, бугрящиеся под плотно облегающей их кожей штанов, к краю его куртки. Сжав кулаки, судорожно сглотнула, и вознеся к небесам еще одну горестную молитву, заставила свои глаза преодолеть его стройные бедра, подняться выше к необъятно широкой груди и еще выше, чтобы встретиться взглядом с его глазами, изо всех сил стараясь выглядеть недоверчивой, настороженной, непокорной и презирающей.

– Вы не думаете, что это было довольно глупо с вашей стороны, – вежливо осведомился граф и подал ей руку, чтобы помочь встать.

Она посмотрела на его руку, и отвернулась, не желая воспользоваться его помощью.

– Нет, – твердо ответила Женевьева. Она прижалась спиной к стене, когда он сделал шаг к ней навстречу, не прикасаясь, но и не сводя с нее взгляда своих жгучих темных глаз. Женевьева вздрогнула и схватилась за каменную стену позади себя, ища опоры.

Он говорил ровным и спокойным голосом, но его гнев был почти осязаем, и заполнял собою разделявшее их пространство, заряжая все вокруг подобно молнии без дождя в летнюю ночь. Губы Тристана начали медленно растягиваться в холодную, кривую, невеселую улыбку, он отошел от нее, расстегнул пояс с мечом и бросил на одно из кресел, стоявших у камина.

– Это была попытка к бегству или к самоубийству? – небрежно поинтересовался граф.

– Разве это имеет значение? – ответила она.

Он пожал плечами, подошел к кровати и уселся на нее.

– Совершенно никакого, – заметил он. Не сводя с нее взгляда, он принялся стаскивать сапоги, лицо его при этом приобрело загадочное выражение. Казалось, что его все это чрезвычайно забавляло, но глаза его оставались все такими же внимательными, и в них тлел глубоко затаившийся огонек гнева.

Женевьева быстро глянула на кресло, где лежал меч Тристана. Он проследил за ее взглядом и широко улыбнулся:

– Вы, кажется, думаете повернуть мой собственный меч против меня же?

Она вскинула подбородок.

– Да, именно это пришло мне в голову.

Он приподнял бровь. Внезапно паника и отчаяние захлестнули Женевьеву. С коротким криком она оттолкнулась от стены и рванулась в сторону двери. Но как только она отодвинула засов, он тут же с лязгом пошел на свое место. Женевьева обернулась, Тристан стоял за ее спиной. К ее глазам подступили слезы, но она ни за что не позволит ему их видеть! Она не смирится, она поклялась не бояться.

Девушка бросилась на Тристана, занеся руки для удара. Он, не проронив ни слова, схватил ее за запястья, на лице его при этом появилось зловещее выражение. Женевьева, воспользовавшись моментом, с огромным удовлетворением ударила Тристана коленом в пах, он выругался и моментально выпустил ее руки. Как газель, она проскочила мимо него, прыгнула на кровать, сделала отчаянный рывок, чтобы дотянуться до его меча, и схватила его. Меч легко выскочил из ножен, а Женевьева тут же перекатилась на спину и подняла его, направив на Тристана. Теперь он стоял прямо над ней, но не двигался, переводя взгляд с ее лица на блестящее лезвие клинка. Потом улыбнулся, немного попятился назад и отвесил поклон:

– Почему бы вам не встать и не убить меня теперь, леди? Хотел бы я посмотреть, как это у вас получится?

– Очень просто! Клянусь, я проткну тебя насквозь, я выпущу твои кишки! – Нашарив одной рукой кресло, она осторожно встала, все также угрожая ему мечом. Казалось, что его улыбка теперь была вполне искренней, и что его уже по-настоящему забавляло все происходящее. Он совсем не был напуган.

– Клянусь! – повторила она, – я убью тебя!

– О, я не сомневаюсь, что ты попытаешься это сделать, – ответил он холодно. – Поверь мне, Женевьева, я вовсе не забыл ночь твоего предательства! Но меня все-таки не так легко убить, как ты надеешься!

– Я не хочу… – не успев договорить, она испуганно вскрикнула, когда Тристан стремительным движением уверенно выбросил вперед и вверх ногу, выбив меч у нее из рук. Сверкающий клинок, подобно серебряной птице, взмыл вверх, перелетел через плечо Тристана и упал вне пределов досягаемости Женевьевы.

От изумления она открыла рот. Тристан спокойно поднял меч с пола, обернулся и приставил острие клинка к ее горлу. Она не осмелилась шелохнуться, не могла ничего сделать, едва дышала, он же был абсолютно спокоен, и даже зловещие огоньки в его глазах погасли.

– Леди! – сказал он мягко, – вы играете со смертью.

– Тогда убей меня! – парировала она, – и давай покончим с этим.

Но ее слова были ложью, и она знала это. Ее голос дрожал, когда она произносила их.

Тристан усмехнулся и смерил Женевьеву взглядом. Мускулы под его рубашкой вздулись, и она совсем перестала дышать, когда холодная, остро отточенная сталь клинка коснулась ее нежной шеи. Она думала, что граф сейчас же и убьет ее, ибо он ловко провел острием меча по ее коже, даже не поранив ее. Лезвие перерезало шнурки, стягивающие ее корсет, и бархат упал, обнажив трепещущую грудь.

Женевьева застыла, словно парализованная его взглядом. Она неотрывно смотрела на него, Тристан же пожал плечами, отвернулся и подошел к очагу. Он несколько раз повернул меч при свете огня.

– Я не собираюсь убивать тебя, Женевьева, – сказал он наконец, – Господь свидетель, что я имею на это право. Но я блюду рыцарский кодекс чести. – Он повернулся к ней и начал говорить, медленно растягивая слова. – Я бы не испытывал угрызения совести, если бы увидел тебя привязанной к столбу и хорошенько отхлестанной плетью. Довольно легкое наказание для коварной, лживой, хищной волчицы, которая, к тому же еще и изменница.

Женевьева задрожала.

– Я никогда не изменяла клятве верности тому королю, которого признавала, – пробормотала она и уставилась в пол.

Услышав позади себя движение и звук падения какого-то предмета, Женевьева украдкой скосила глаза. Тристан сбросил свою кожаную куртку и швырнул ее на кресло поверх меча. У нее перехватило дыхание, когда он снял с себя белую льняную рубашку. Отметив про себя привлекательность его обнаженного торса, Женевьева заставила себя отвести взгляд от его мускулистого тела.

– Ну? – нетерпеливо произнес Тристан, – я жду!

Настойчивое требование в его голосе вынудило девушку неохотно поднять глаза.

– Чего же?

– Исполнения обещаний.

Отблеск от огня камина коснулся плеч и груди Тристана, отразившись золотом от кожи и обрисовав рельеф каждой мышцы, каждого сухожилия его могучего торса. В его глазах тоже отражался огонь. Он был чем-то похож на дьявола, высокий, мощный, нетерпеливо уперевший руки в бедра. По лицу его скользнула насмешливая улыбка:

– Сейчас, уверен в этом, почти такая же ситуация, в которой мы однажды уже были, разве не так? Впрочем, я ошибаюсь. Я стоял у камина, а ты на коленях, умоляя, чтобы я взял тебя вот на этой самой постели. Ты уже забыла о своем обещании доставить мне удовольствие? Вести себя со мной как невеста в первую брачную ночь? Я не забыл, леди Женевьева! Я предоставил тогда возможность вам с достоинством отступить, но вы не захотели, вы были так настойчивы! Конечно же, я не знал, что у вас на уме. Но я предупреждал тебя, Женевьева, что пообещав мне, тебе придется сдержать свое слово. И Бог тому свидетель, ты непременно выполнишь свое обещание.

Женевьева рассмеялась истерическим смехом, но быстро подавила его.

– Ты… ты же презираешь меня!

– Да, презираю, – мрачно ответил Тристан.

– Ну тогда…

– Но я решил, что хочу тебя, Женевьева. И мое первое чувство не является препятствием для второго.

– А где же твоя хваленая ланкастерская галантность? – резко спросила Женевьева.

– Она была заживо похоронена в скале, – коротко ответил Тристан.

– Ты же сказал, что не воюешь с женщинами?

– Леди, вы утратили право на снисхождение, которое может быть сделано представительнице вашего пола, когда предали меня. И ваше обещание будет выполнено, хотите вы того или нет. Я поклялся в этом, дал себе обещание, когда лежал в каменной могиле, – он слегка наклонил голову и горько улыбнулся: – Ну что вы, идите ко мне, миледи, мы начнем, пожалуй.

Женевьева покачала головой.

– Я никогда не приду к тебе – никогда!

– В таком случае, Женевьева, – отвесив легкий поклон, ответил Тристан, – я приду к тебе.

– Нет, нет! – задохнулась она от ярости и отчаяния.

Он спокойно шагнул к ней, и она немедленно развернулась, чтобы бежать, безразлично куда. Но Тристан запустил уже руки в ее волосы и, как только она попыталась сделать первый шаг, он притянул ее к себе. Она издала крик боли и досады и упала к нему на руки, золотой дождь ее волос разметался по плечам и груди Тристана.

И вот руки его начали двигаться по ее телу, касаясь шеи, легко поглаживая ее обнаженные плечи. Одно нетерпеливое движение его пальцев – и платье лежит у ее ног. Женевьева выдохнула и попыталась закричать, когда ее обнаженная грудь соприкоснулась с жесткими волосами на его груди. Она хотела было ударить его, но ее руки тут же были перехвачены его стальными пальцами. Она подняла ногу, намереваясь снова нанести удар ему коленом в пах, но внезапно обнаружила себя в его руках. Объятия Тристана были как каменные, бесполезно было кричать и плакать, сопротивляться, он не выпускал ее. Женевьева подняла глаза и посмотрела ему в лицо, в его глазах не было и намека на милосердие, а твердая линия крепко сжатого рта лишала малейшей надежды на снисхождение.

– Нет! – закричала она.

Но он был глух к ее мольбам и крикам, его намерения были прозрачны, как воздух. Он подошел к подиуму и, откинув занавески, опустил Женевьеву на кровать.

– Для начала, – совершенно спокойно сказал Тристан, – я хотел бы осмотреть обещанный мне подарок.

Женевьева попыталась, перекатившись, соскочить с кровати. Но он был уже рядом с ней, опершись на локоть и держа ее за волосы. Он дотянулся до свечи, стоявшей на спинке кровати, высоко поднял ее и принялся рассматривать ее тело, тело пленницы, дрожащей, измученной, едва дышащей. Но вот Тристан презрительно фыркнул и, задув свечу, вернул ее на место.

Тристан встал и на мгновение отпустил ее. Женевьева не решалась поднять на него глаза. Она слышала, как упали на пол его бриджи и затем более легкий звук падения чулков.

Девушка продолжала сопротивляться, как раненый зверь. Она скатилась с кровати и вскочила на ноги, но во мраке спальни ей ничего не было видно. Она споткнулась о край помоста и закричала, когда почувствовала руки Тристана на своей коже, его шершавые ладони и сильные пальцы. Он поднял ее и в призрачном лунном свете их глаза встретились. У Женевьевы навернулись слезы:

– Ты зверь, ты животное самой гнусной породы! – выкрикнула она. – Я никогда не встречалась со столь отвратительно жестоким человеком!

Тристан вдруг замер на мгновение, Женевьева чувствовала, как в нем горячей волной поднимается напряжение.

– Жестокий, леди? – огрызнулся он, – вы ничего не знаете о настоящей жестокости! Жестокость – это нож в животе, кровавая полоса поперек горла, убийство еще неродившегося ребенка!

Он пошел к кровати неровными шагами. Взявшись за занавеси, он сорвал их. Уцепившись за Тристана, Женевьева внезапно испытала страх совершенно иного рода и… неожиданно угрызения совести. «Что же такое она ему сказала? Почему на его лице вдруг отразилась такая неприкрытая угроза, такая неумолимость и такое страдание?», – подумала она. Женевьева сильно задрожала, вдруг сообразив, что на нем не было совершенно никакой одежды, как впрочем, и на ней, что руки его прикасались к ее нагому телу, оставляя горящие отметины, что его тело было как камень и там, где касалось ее, в ней загоралось с неистовой силой какое-то новое чувство.

Изумленная и напуганная происшедшей в ней переменой, Женевьева больше не сопротивлялась. Тристан бросил ее на постель и, вот он уже рядом с ней, на ней, она ощущала его мужской орган, упершийся в ее бедра и это заставило что-то оборваться где-то глубоко внутри ее, ибо она кожей ощущала его сильную пульсацию. Тристан состоял из одних мускулов, твердых и напряженных. Таких же твердых, как и обещание адского огня, горевшего в его глазах. Никакой слабости, никакой поблажки, теперь его ненависть к ней стала неприкрытой и ничем не сдерживаемой. Женевьева была слишком ошеломлена его ярко выраженным мужским началом, чтобы даже пошевелиться, оно опрокинуло, захватило, переполнило ее. Он вознес свое тело над ней, и она вскрикнула, наконец, увидев, насколько плотно стиснуты его зубы, насколько ярко пылает огонь в его глазах. Она сдавалась, она струсила и была готова просить пощады.

– Пожалуйста, – хрипло зашептала Женевьева, – пожалуйста!

Он втиснул колено между ее ног, она чувствовала его внутренней стороной бедер, он приближался к тайнику ее невинности. Слезы покатились из ее глаз, она ненавидела себя, но не могла удержаться от мольбы:

– Я боролась, как никогда. Я никогда не хотела по-настоящему убивать, пожалуйста! Неужели ты не понимаешь этого! Я была в отчаянии… Ты сильнее, ты и сейчас сильнее! Я же могла использовать только то оружие, которое имела. Я… Пожалуйста… – ее голос сник до шепота, когда она посмотрела на него с открытой мольбой в подернутых прозрачной поволокой глазах, которая смягчила цвет ее глаз до розовато-лилового. Слова застряли в ее горле. Он и не думал оставить ее в покое, он все также лежал на ней, но его ресницы медленно опустились, а линия рта стала немного мягче.

– Пожалуйста? О чем вы? – спросил он хрипло, – неужели вы все еще надеетесь, что ваши люди прячутся в этой спальне и готовы прийти к вам на помощь? Уверяю вас, что это не так. Во всяком случае, сегодня, миледи, вы исполните свое обещание. Так скажите мне честно, если вы способны быть честной, о чем же вы просите?

Женевьева прикрыла глаза, и с ее губ слетел еле слышный шепот, она дрожала всем телом:

– Пожалуйста, не причиняйте мне боли…

– В таком случае вспомните о своем обещании, Женевьева. В ту ночь вы обещали мне быть чувственной и страстной, как невеста. И я прошу вас не пытаться больше сделать больно мне. Ведь я перенес не только удар кочерги вашей рукой, которой вы прекрасно владеете, но и испытал всю ярость ваших кулачков, зубов, ногтей и колена.

Женевьева боялась открыть глаза, боялась поверить тому, что в его голосе послышались шутливые нотки. Но она ощущала его всем своим естеством, всем телом, всей кожей. Она пронзительно остро чувствовала этого мужчину, понимала его, ощущала его покрытые волосами ноги, его грудь, его стройные бедра, жилистые, с тугими мускулами, его пульсирующий мужской орган. Он оставался на ней, почти неподвижный долго, очень долго.

Внезапно тяжесть его тела стала меньше, он улегся рядом с ней, а Женевьева все еще не могла открыть глаза. Он снова прикоснулся к ней, но это его прикосновение было настолько легким, что она едва не выгнулась дугой, чтобы сильнее ощутить его. Его ладонь скользнула по ней, по ее животу, ниже, по бедрам и ягодицам легкими поглаживающими движениями, и вот его ладонь коснулась ее груди, он нежно обхватил ее пальцами, легонько поводя ими вокруг соска. Женевьева издала негромкий звук, последнюю попытку протеста, и в ответ Тристан зашептал что-то, чего она совсем не разобрала, но звук его голоса успокоил ее, и она осталась лежать неподвижно, дрожа под его прикосновениями.

– Успокойся… Расслабься…

Казалось, что длится это целую вечность, она лежит на кровати напряженная, дрожащая от его прикосновений и шепота. Она не сопротивлялась, она сдалась, она была просто не в состоянии больше сопротивляться. Все, что ей оставалось – это закрыть лишь глаза и отдаться его рукам.

Он был нежен и терпелив, и когда девушка задрожала, Тристан успокоил ее легкими прикосновениями. Она не выражала своего согласия… но страх медленно оставлял ее. Прикосновения его рук были успокаивающими и вовсе не болезненными. Как будто они играли на где-то глубоко спрятанном инструменте внутри ее тела, который не мог оставаться безответным…

Он колдовал при бледном свете луны, сочившимся через узкие окна… Терпение Тристана было бесконечным. Женевьева смутно понимала, что она сдается совершенно иначе, чем если бы она уступила его грубой силе. Его прикосновения… они пробуждали ее к жизни. Ее тело еще было холодным, но там, где он касался его, разгорался огонь, а где не касался – страстно желало его прикосновений. Не прикосновений Тристана де ла Тера – врага, но мужчины, лежавшего рядом с ней.

В каком-то уголке ее сознания, она помнила, кем он был, но это знание отступало все дальше и дальше под напором новых ощущений, не оставлявших места ни для чего иного. Она никогда не испытывала прежде ничего подобного, и сейчас чувствовала, что живет какой-то новой необыкновенной жизнью.

Она снова застонала, когда Тристан переместился, наклонил к ней свою голову, захватил губами ее грудь и нежно коснулся языком соска. Его движения усилились, вот он плотно сжал губами сосок и потянул, облизав его, но тут же ослабил свою хватку и снова легко коснулся языком ее груди. Женевьева не могла вспомнить, как ее пальцы оказались в его волосах. Бессознательно она приподняла колено и скрестила ноги, почувствовав нарастание сладостного ощущения внутри. Она вдыхала его запах, чистый, мужской запах мускуса и еще чего-то, и почувствовала, как медленно ее обволакивает туман страсти, как в тайном интимном месте накапливается желание.

Его губы скользнули по ложбинке меж ее грудей, задержались ненадолго там, и вот он обхватил другую грудь. Женевьева вздохнула. Ее руки упали на его плечи, и она с трепетом ощутила тугие мышцы под его кожей, ощутила всю их мощь своими пальцами. Как мужчина Тристан был просто великолепен: мужественный, стройный, сильный, прекрасно сложенный и… Вот он приблизил свое лицо… Какое-то мгновение пристально смотрел в ее глаза, и затем их губы встретились. Язык его прикоснулся к ее губам и с нежной требовательностью, разомкнув их, проник внутрь. Его губы широко раскрылись, а язык проникал все глубже в рот. И Женевьева ощутила, как все ее тело наливается приятной тяжестью, а внизу живота возникло ощущение горячей пустоты. Она желала его. Она могла ненавидеть Тристана, но чувство, которое она испытывала, было неподвластно ненависти.

В эту ночь в Женевьеве проснулась женщина. Инстинктивно она застонала, когда его руки возобновили блуждания по ее телу, скользя вниз, поглаживая ее бедра, раздвигая ее ноги. Она протестующе всхлипнула, и Тристан медленно прервал поцелуй, зашептав прямо ей в губы:

– Не бойся… не бойся… позволь мне прикоснуться к тебе.

Женевьева вцепилась в его плечи, стараясь не сопротивляться, и их губы снова встретились, слились воедино, поцелуй отвлекал, но не ее от движений его руки по внутренней поверхности ее бедер, и она чувствовала, как его пальцы потихоньку подбираются к самому сокровенному. Ее ногти впились в его спину от внезапной остроты ощущений и вызванного ими шока. Тристан взглянул на нее и легко улыбнулся. Улыбка его была еще по-прежнему дьявольской, насмешливой, но вместе с тем – нежной. Он уже не казался ей тем страшным человеком, который, как она думала, собирается ее убить.

– Не бойся, – снова пробормотал он.

Он тихонько прикоснулся к ее губам, и Женевьева ощутила восхитительную дрожь, ее заполнило ощущение невыразимого восторга, когда он потерся о ее кожу своим горячим телом. И снова ее грудь ощутила прикосновение его языка, он провел им по ее животу и вот его голова очутилась у нее между ног, и он осторожно прикоснулся губами к ее тайнику, и его прикосновение было настолько волнующим, что Женевьева вздрогнула и вскрикнула. Она начала извиваться, но Тристан схватил ее руки и крепко держал их, зарывшись лицом в ее лобок, а игра его языка вызвала сверкающий каскад чувств внутри ее. Женевьева мотала головой из стороны в сторону, шептала, что ненавидит его, что она не может больше вынести это. Она слышала, как он усмехнулся, и почувствовала, что он приподнялся над ней, его руки все еще оставались переплетенным с ее, и через мгновение, Женевьева ощутила вдруг ненависть к нему за триумф, отразившийся на его лице. Она чувствовала, как по ее телу проходит горячая волна, как извергается огненная лава в том месте, где он касался ее тела. Он прижал ее руки рядом с головой и снова поцеловал ее в губы, медленно-медленно опуская на нее свое тело, еще шире раздвигая ее ноги собственными коленями.

Женевьева тряслась, извивалась, она желала его и желала освободиться от него, и не имея возможности пошевелить руками, схваченными Тристаном, вцепилась в его ладони пальцами.

– Это с тобой впервые? – негромко спросил он.

Женевьева закусила губу и ответила хрипло, гневно, обиженная его вопросом:

– Да!

Она ненавидела его за то, что он заговорил, потому что слова нарушили возникшее очарование.

– Тогда я не смогу сделать этого полностью, – сказал Тристан.

И Женевьева почувствовала, как усилилась ее неприязнь к нему. Для него это было просто еще одним ночным приключением, для нее же все, что происходило между ними сейчас, никогда больше не повторится.

– Я ненавижу тебя! – прошептала она хрипло.

Он горько улыбнулся, целуя ее в губы. Тристан отпустил ее руки, и Женевьева обхватила ими его за спину, полностью отдавшись его поцелую – требовательному и жадному, заставлявшему ее снова погрузиться в океан ощущений.

Тристан слегка приподнялся и погрузил пальцы в ее сокровенное. От его прикосновений из ее горла вырвался непроизвольный крик. Но когда он снова приподнялся, Женевьева внезапно почувствовала острую боль, она вскрикнула и застонала, ей хотелось сбросить его с себя, но он крепко держал ее. В его голосе не было и следа насмешки:

– Успокойся… все хорошо, – повторял он снова и снова, оставаясь недвижимым, давая Женевьеве привыкнуть к горячему древку, проникшему в ее лоно. Жгучие слезы застилали ее взор, но он продолжал нашептывать ей что-то, лаская ее груди, затем захватил соски губами, снова впился в губы с непреодолимой страстью и начал медленные и плавные движения.

Женевьева так и не заметила, когда кончилась боль, когда на смену боли пришло захватывающее чувство восторга. Сначала Тристан воспринимался ею, как нечто чуждое, его присутствие разрывало ее на части, слишком напористое, слишком горячее, слишком глубокое и грубое, чтобы привыкнуть к нему. Но тело ее приняло его, таяло и изгибалось в такт его движений.

Сначала его движения были медленными и долгими, но затем ускорились, становясь все более страстными и бурными. Сладостная музыка заполнила Женевьеву. Она затрепетала и задрожала, ощущая плавные движений его тела, его тяжесть на себе, твердость, упругость и дрожание его мускулов, давление его бедер. В ней началась пульсация, усиливаемая его толчками и, закричав, она прижалась лицом к его плечу. Пульс ее участился, она ощутила небывалый прилив страсти. Она услышала, как внутри ее и вокруг нее зазвучала громкая мелодия, и она почувствовала, как парит над облаками, вознесенная к небесам опьяняющей и разрушительной волной морского прибоя. Казалось, что-то вспыхнуло и взорвалось, и вот в один прекрасный миг не осталось больше ничего, кроме сверкающего яркого чувства сладострастия, наполняющего ее всю живительной влагой.

Она почти не заметила, как он вошел в нее в последний раз с неистовой силой. Тристан вскричал и расслабился, когда его семя оросило ее лоно изнутри.

Бессмысленно глядя в темноту, Женевьева вдруг осознала с болезненной ясностью, что она полностью капитулировала перед этим мужчиной. Ее гордость, ее страх – все это, казалось, теперь осыпалось дождем из мелких осколков разбитого стекла. Сегодня она проиграла свое единственное реальное сражение.

Женевьева отвернулась от него и уткнулась лицом в подушку. Плечи ее покрывали мелкие блестящие бисеринки пота. Из ее горла вырвалось гневное рыдание, она попыталась отодвинуться от Тристана, но не смогла этого сделать, так как он прижал ее волосы своим телом. Женевьева почувствовала, как он поглаживает ее большим пальцем по щеке.

– Ты плачешь? – спросил Тристан.

Не заботясь о своих волосах, она сердито отстранилась от него.

– Мне кажется, что у меня вполне обычная реакция на изнасилование.

Тристан рассмеялся и, его смех лишь усилил ее унижение:

– Леди, я полагаю, что вам никогда не приходилось задумываться над истинным значением этого слова! – он помолчал мгновение, – ну что же, теперь вам придется это сделать, – сказал он едко. – И я повторяю это снова, – ты еще не узнала, что такое настоящая жестокость, что такое настоящее изнасилование. И хотя ты и не бросилась ко мне в объятия, ты делала, моя леди, все достаточно хорошо для первого раза, для того, чтобы выполнить свое обещание.

– Нет! – слабо возразила она, – я ненавижу тебя!

– Хм! Ну же, Женевьева, ненавидь себе, я просто сказал, что мы неплохо начали. – Он провел пальцем вдоль ее тела, она попыталась стряхнуть его руки.

– Нет, ты нанес мне непоправимый ущерб! А теперь оставь меня!

И опять раздался его смех, но теперь в нем звучало искреннее веселье, теплое и доброжелательное. И Женевьева не смогла воспротивиться, когда Тристан заставил ее повернуться к нему лицом.

– Ну, уж нет! Разве это ущерб! Я сделал еще далеко не все! Мы ведь только-только начали! Я и не думаю отказать тебе в удовольствии познать себе цену и открыть еще большее наслаждение!

– Наслаждение! Мне неприятны твои прикосновения…

– Ты, как всегда лжешь, ну не так ли, а Женевьева? Но мы посмотрим, что можно сделать, чтобы отучить тебя от этого.

Она инстинктивно подняла руку, чтобы ударить его, но он перехватил ее, смеясь. А когда он наклонил голову для поцелуя, по ее спине пробежали мурашки, и тело прижалось к нему, загоревшись и задрожав в предвкушении. Но Тристан отстранился от нее, улыбаясь:

– Какая жалость, что мне просто необходимо хоть немного поспать, – сказал он, поднимаясь и протягивая руку за рубашкой, – но не волнуйся, я уж присмотрю за тем, чтобы тобой не пренебрегали, чтобы все твои просьбы сразу же исполнялись.

Женевьева с поспешностью сразу же схватила покрывало и, закутавшись в него, настороженно наблюдала за Тристаном, с удивлением в глазах. Он сказал, что ему нужно поспать и вот он одевается! «Благодарение Господу», – мысленно произнесла она, но ей в невдомек была истинная причина его ухода.

– Ты собираешься оставить меня одну? – спросила она, быстро опустив голову, ибо в голосе ее прозвучали нотки надежды.

– Я же сказал тебе, что собираюсь спать, – ответил Тристан, – натягивая бриджи. – Я не намерен рисковать, засыпая в твоих объятиях.

Держа сапоги в руке, он направился к двери. И тут Женевьева окликнула его:

– Ты… ты имеешь в виду, что я могу находиться одна в своей спальне?

– Да, за исключением тех моментов, когда мне будет угодно воспользоваться ею, – он пожал плечами. – Конечно же, ты останешься здесь одна, до тех пор, пока я не устану пытать тебя. Тогда, возможно, я переведу тебя в подвал. Но окончательно, я еще ничего не решил.

– Господь, милосердный, – произнесла Женевьева, понизив голос до рыдания, осознав его роль в своей жизни, – ты самый подлый, самый отвратительный…

– Спокойной ночи, – сказал Тристан и вышел.

Женевьева посмотрела на дверь и тут же соскочила с кровати, не обращая внимания на свою наготу. Она бросилась к двери, но как и ожидала, та оказалась запертой снаружи.

Внезапно задрожав от холода, Женевьева обессиленно прислонилась к ней спиной и обхватила себя за плечи. Она внезапно осознала, что она испытывала к Тристану, что чувствовало ее тело.

И она разразилась бурными, неудержимыми слезами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Женевьева медленно просыпалась с ощущением дискомфорта. Огонь в камине давно потух, и ей было холодно. Но уже наступило утро, и солнце заглядывало в окна-бойницы.

При воспоминаниях о прошедшей ночи слезы снова брызнули из глаз Женевьевы. Она прижала подушку к груди и плотнее завернулась в теплое одеяло, страстно желая снова уснуть и увидеть сон о том, что Тристан де ла Тер никогда не появлялся в ее жизни. Мысли о нем разбудили в ее душе глубочайший стыд, когда-либо испытанный в жизни.

Она снова заплакала, но слез уже почти не было, они иссякли, ибо ей слишком много пришлось пролить их в эту ночь. Когда он ушел, Женевьева дала себе волю и долго рыдала. Увы, это единственное, что она могла сделать, оставшись одна. Никогда она не расплачется при нем, она не покажет ему свою слабость.

Но ведь показала же прошедшей ночью.

Женевьева прикрыла глаза, прикусила нижнюю губу, и снова пообещала себе не сдаваться. В эту ночь сражение было проиграно, но еще не проиграна война. Ей нечего противопоставить его мускулам, но у нее все же кое-что остается. Может быть, он может заставить ее подчиниться, но не в его силах вынудить принять его и полюбить. «Разве тело это не просто бренная оболочка?» – презрительно подумала Женевьева.

Но даже в своих мыслях Женевьева не могла убедить себя, что она просто подчинилась.

Она вообще не собиралась оценивать свой поступок.

Женевьева совсем не желала заниматься самоистязанием или жалеть себя, и когда солнце ярче осветило комнату, она отбросила прочь свои мрачные мысли и решила встать. Но как раз в это мгновение она снова замерла, ибо почувствовала, что с ней что-то не в порядке. Это было странное и непривычное ощущение.

– Вонючий ланкастерский бастард! – негромко выругалась Женевьева. Ее душила тихая ярость, она была близка к тому, что бы снова разразиться слезами, а этого она старалась избежать любыми путями. Она никогда, никогда, никогда не доставит ему удовольствия видеть ее страдания. И не имеет значения, чем он угрожал, или что сотворил.

Женевьева резко вздохнула и притянула к себе колени. Она знала, что на самом деле это неправда. Она сказала ему, что бы он отправил ее в Тауэр, заковал в колодки, передал в руки палача. И это было правдой – этот урок она усвоила сегодня утром, и знание далось ей болезненно. Она не хотела умирать. Она ненавидела его и презирала за то, что он сделал…

И за то, что он заставил ее почувствовать…

Но все же это лучше смерти, лучше симуляции храбрости в ожидании удара палача…

Женевьева поднялась на ноги и прошла по холодному полу через комнату к сундуку. Она быстро открыла крышку, почти уверенная в том, что все ее вещи разграблены. Но ее опасения не оправдались, и Женевьева вытащила мягкий халат, что бы накинуть его на себя. Запахнув полы, она нахмурилась.

Судя по всему, было уже довольно поздно, а к ней никто так и не пришел. Слабый лучик надежды заставил Женевьеву задышать глубже, и она стремительно бросилась к двери, рассчитывая на то, что ее могли отпереть с наступлением утра.

Но дверь по-прежнему была заперта.

И она отступила от двери, широко расправив плечи и молча проглотив факт, что она была пленницей Тристана в собственном доме. Она тут же приняла новое решение и поклялась вслух, что непременно сбежит от него. Английский трон стоит на довольно шатком основании. Ведь еще остались претенденты на престол со стороны Йорка, у которых были гораздо более основательные права, чем у этого Генриха Тюдора! И они могут восстать против него, так же как и сам Генрих восстал против Ричарда.

«И снова начнется братоубийственная война, – устало подумала Женевьева, – и много еще дворян сложат свои головы».

Для Англии было бы лучше, если бы Генрих показал себя твердым королем, и мудрым правителем, способным усмирить воинственных баронов и лордов и установить в стране порядок. Она глубоко вздохнула. Было бы лучше, если бы нация наконец объединилась и устремила свои усилия на повышение благосостояния.

Горькая улыбка тронула губы Женевьевы. Мир – это очень хорошо, но ей трудно было желать его всем сердцем и душой, когда сама она утратила все во время последнего конфликта, когда была вынуждена находиться в собственном замке в качестве пленницы. Все что случилось этой ночью, было ей так близко, что Женевьева, казалось, могла обонять его запах, оставшийся на ее коже. Она вспоминала, перебирая один болезненный момент за другим. «Я не останусь его пленницей, – подумала Женевьева. – Не останусь… Не останусь…»

У нее не было никакого плана, просто огромное желание. Эти слова были всем, что она сейчас имела, но Женевьева отчаянно уцепилась за них. Она должна помнить, кем она была, потому что единственное, что она могла теперь назвать своим – ее гордость и честь.

Женевьева подошла к двери и постучала. Ей отчаянно хотелось вымыться: невыносимо было ощущать собственное тело, ставшее вдруг чужим, невыносимо чувствовать его запах.

Никто не пришел на ее стук, хотя она была уверена в том, что все, находившиеся внизу в зале, должны были его услышать. Она нахмурилась и отошла от двери.

И тут ее взгляд упал на кровать со скомканными простынями и занавесками…

Грязное ругательство слетело с ее губ, и она утратила только что вновь приобретенную решительность оставаться холодной и гордой. В порыве ярости, Женевьева сдернула с кровати одеяла и начала топтать их ногами, жутко ругаясь.

Наконец она устала от собственного гнева и замерла, вновь опасно близкая к тому, чтобы заплакать. Женевьева плотно стиснула зубы, приказывая себе сберечь свою злость, которая даст ей силы для того, чтобы оставаться спокойной и терпеливой, пока у нее не появится возможности бежать. Если бы только она могла доказать ему, что осталась нетронутой, совершенно нетронутой там, внутри.

Она вздрогнула. «Кто теперь поможет ей, если она открыто выступит против него? Он предложил свою милость – милость завоевателя! – подумала презрительно Женевьева, – и был предан. Человек, заглянувший однажды в глаза Тристану и познавший его месть, вряд ли поднимется против него снова».

Женевьева резко обернулась, услышав шаги и смех, доносившиеся из коридора. Она снова подбежала к двери и заколотила в нее, требуя, чтобы ее открыли. Но шаги стихли. Кто бы там ни был, он прошел мимо ее комнаты.

Удивленная Женевьева отступила на шаг назад. Ведь это ее замок! Ведь эти люди были ее слугами! Они стали свободными лишь благодаря милости ее отца. Ее глаза сверкнули и сузились. Теперь Женевьева прекрасно поняла, что Тристан хотел ей показать – она была здесь незначительной персоной, пленницей.

Женевьева со злостью пнула кровать и тут же пожалела об этом, ибо больно ударила ногу.

Возможно, что он даже знал, как отчаянно ей хотелось вымыться, но решил заставить ее страдать, мучиться.

Она некоторое время размышляла над своим будущим. А потом Женевьева подошла к двери и пронзительно закричала, на секунду перевела дыхание и завопила что было мочи:

– Пожар! Пожар!

Дверь открылась настолько быстро, что Женевьева сообразила: стражник находился все это время за нею. Но, несмотря на это она отреагировала мгновенно. Когда парень вбежал в спальню, она спокойно вышла наружу.

И прежде чем он заметил ее отсутствие, Женевьева уже спускалась по лестнице.

В большом зале никого не было, до ее слуха доносились голоса из кабинета, но Женевьева не обратила на них внимания и прямиком направилась к выходу. Но вот из кухни высунулся старый добрый Грисвальд и Женевьева, радостно воскликнув, бросилась к нему в объятия. Старый слуга отступил назад, смущенный тем, что переступил границу дозволенного.

– Леди, с вами все в порядке! И я вижу вас перед собой! А я слыхал…

Грисвальд не успел закончить свою мысль, так как был прерван стражником, скатившимся вниз по лестнице. На пороге соседней комнаты показались Тристан и Джон, и стражник тут же замер, остановленный осуждающим взглядом графа. Краска стыда и гнева мгновенно залила лицо молодого солдата.

Грисвальд же, который любил ее, – Женевьева была уверена! – развернулся на месте и с удивительной для его лет прыткостью, скрылся в кухне. Тристан обратился к юноше.

– Что это значит? Почему она здесь? – спросил он тихо. И Женевьева была удивлена и раздосадована, тем что к ней относятся, как к какой-нибудь мебели, что с ней говорят, как будто ее здесь нет, или, что еще хуже, как будто она не понимает язык.

Или, как если бы это, не имело никакого значения.

– Хм, леди закричала, милорд Тристан. Громко и пронзительно закричала «Пожар! Пожар!». Но когда я вбежал в комнату, то увидел, что…

Тристан, наконец, мрачно взглянул на Женевьеву.

– Если ты еще раз услышишь подобный крик, Питер, ты должен позволить ей сгореть. Не меняя выражения лица, Тристан перевел свой взгляд на стражника. – Понятно?

Тот опустил глаза, и Женевьева ощутила, как внутри ее все пылает от ярости. Она внезапно осознала, что раньше просто не могла принять правду, что ничто не может поколебать Тристана тронуть его, вывести его из равновесия. Он собирался не только держать ее в Эденби в качестве пленницы, но и сделать спальню для нее единственной тюрьмой, откуда невозможно было бы уйти.

Тристан снова посмотрел на нее, отвесив ей легкий насмешливый поклон, предложил свою руку, что бы отвести обратно в ее тюрьму!

Сердце ее бешено заколотилось, но Женевьева сделала вид, что не заметила его жеста. Она даже сама не осознавала, насколько отчаянно ей хотелось ощутить дыхание свежего ветра на своих щеках.

Она направилась к камину, в котором ярко пылал огонь, и повернулась спиной к графу. Ей нужно обрести смелость. Или хотя бы не показывать своего страха. Наконец, Женевьева протянула руки к огню и потерла их друг о друга, согревая. Не отворачиваясь, она бросила холодно через плечо.

– Мне очень жаль, что я оторвала победителя от подсчета добычи, лорд Тристан, но я внезапно ощутила ужасную жажду и просто безумное желание вымыться.

– Женевьева!

Ее имя в его устах прозвучало как команда. Он ожидал, что она тут же бросится к нему. «Ах, если бы только я могла добежать до двери, если бы только я умела летать, как орел, как ястреб, что бы воспарить высоко в небо, устремиться к свободе», – подумала Женевьева с замирающим сердцем.

Она даже не обернулась на его оклик. Он снова раздраженно позвал ее по имени, но опять безрезультатно. И не без страха, Женевьева услышала его шаги по каменному полу, когда он сам направился к ней.

– Тристан!

Это произнес Джон. И в его тоне Женевьева услышала нотки сочувствия.

Но Тристан не остановился. Он продолжал приближаться, и в последнюю секунду у Женевьевы сдали нервы, и она обернулась.

Он положил на ее плечи руки, и она едва сдержала крик. Женевьева высоко подняла голову и попыталась взглядом выразить ему свое презрение, но он вернул ей этот взгляд своими черными, как ночь глазами. От его прикосновения, от его сурового вида Женевьева струсила и попятилась, прекрасно понимая, что он способен сейчас на все.

– Вы пойдете добровольно?

Он не позаботился о том, что бы дать ей возможность выбора, но она была в его тоне и ощутилась даже сильнее, чем вызов. И Женевьева почувствовала, как к ней возвращается самообладание.

– У вас достаточно лакеев, что бы выполнять ваши команды, лорд Тристан. Но не надейтесь увидеть среди них меня. Да, вы сильны и могущественны, и за вашей спиной король-победитель. Но я никогда, никогда и ни за что не склонюсь перед вами. Вы можете вершить вашу месть так медленно, как пожелаете. Но я буду неустанно бороться с вами, бороться за каждый миг свободы!

Он долго, пристально смотрел на нее, и в его глазах вдруг засверкали золотистые искорки. Было ли это уважение, насмешка или медленное разгорание гнева? Женевьева не могла понять, но за время одного удара сердца она успела подумать, что Тристан откажется от своих планов, что для него они слишком утомительны. Но нет…

– Что ж, пусть так и будет, – мягко согласился он, быстро шагнул вперед, наклонился, обхватил ее тело и без особых церемоний водрузил Женевьеву к себе на плечо.

Она отреагировала совсем не так, как подобает благородной даме. Рассердившись и отчаявшись, она начала что было мочи поносить его, ругая самыми последними словами, царапалась, брыкалась, кусалась. Но Тристан оставался совершенно спокойным и безразличным ко всем ее выходкам. Он легко понес свою отчаянно вопящую ношу к лестнице и повысил голос только для того, что бы перекинуться парой слов с Плизэнсом.

– Извини, Джон. Я тут же вернусь назад. Хотя подожди-ка. Что, если мы соберемся, скажем, через час?

У Женевьевы не было ни малейшего понятия, ответил Джон или нет. Ее снова охватила паника, она уже не была уверена в том, что мысль о борьбе с ним, была хорошей идеей. Конечно же она может стать для Тристана постоянной занозой, но чего это будет стоить ей самой. Она напряглась, стараясь выпрямиться, опираясь на его плечо.

– Нет, храбрый победитель! – вскричала Женевьева, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо. – Не дозволяй своему пленнику отвлекать тебя от управления украденным поместьем!

Женевьева видела, что Тристана явно забавляет все происходившее. Но в его темных глазах мелькали и опасные вызывающие искорки.

– О, мне кажется, что мое украденное поместье выдержит, если я ненадолго оставлю его, – сказал он. И его губы сложились в улыбку, которая ясно дала понять Женевьеве, что если она и была для него причиной беспокойства, то ему будет только приятно устранить эту причину.

– Я пойду сама! – задыхаясь сказала она. К своему ужасу она увидела, что зал начинает заполняться людьми Тристана, слугами и даже ее близкими. На лестнице стояла Эдвина, как громом пораженная, прижав руки к груди, с пепельно-бледным лицом. А позади нее стоял Томкин, верный Томкин…

Они были явно обеспокоены, но не осмеливались вмешиваться. А она боролась, боролась и проигрывала, и втягивала их в эту бессмысленную борьбу. О, Господи! Она не хотела, чтобы они страдали от ее поведения.

– Я пойду сама! – прошептала она неистовым шепотом.

Но было уже слишком поздно. Тристан проигнорировал публику, собравшуюся в зале, и начал подниматься по ступенькам. Когда они проходили мимо Томкина и Эдвины, он извинился с необычной и холодной вежливостью.

– Пожалуйста! – умоляюще воскликнула Эдвина.

Тристан и не подумал остановиться. Когда она тронула его за руку, он прошел мимо, как будто не заметил ее прикосновения. Но Эдвина отчаянно вцепилась в ткань его рубашки, и он все-таки остановился, вежливо ожидая, что же она собирается ему сказать.

– Тристан, я умоляю тебя, позволь мне навестить Женевьеву, поговорить с ней!

Боль, звучавшая в ее голосе, могла бы растрогать даже камень.

Но только не сердце Тристана. Он ответил очень любезно, но отказал в ее просьбе.

– Нет, Эдвина, возможно, как-нибудь потом.

– Тристан, даже заключенные в Тауэре пользуются кое-какими поблажками! – умоляла Эдвина. И Женевьева, свисавшая вдоль спины Тристана, была поражена ее тоном. Она поняла, что ее тетя приняла власть ланкастерца.

Тристан вздохнул.

– Нет, леди, нет! Хотя бы для того, чтобы ваша неукротимая родственница не нарушила спокойствие и мир. Она втянет вас в свои бесконечные интриги, а я бы не хотел этого. Может быть, через какое-то время я разрешу вам встретиться с ней, но не сейчас.

– Ну, пожалуйста, Тристан…

Эдвина была близка к тому, что бы заплакать. И несчастная Женевьева крикнула ей:

– Во имя Господа! Эдвина! Не проси! Никогда не проси так униженно того, кто убивал и насильничал, что бы завладеть тем, что принадлежит другим!

Она пыталась освободиться от его хватки, стараясь встретиться с Эдвиной глазами. Но его руки сжались сильнее, и Женевьева поняла, что ей удалось разозлить его. Но Тристан оставался вежливым с Эдвиной, и Женевьева, как бы сильно она не сочувствовала своей тетке, вознегодовала от того, с какой легкостью та приняла свою судьбу.

– Миледи, позвольте мне пройти…

У Эдвины не было другого выбора. Когда Тристан снова пошел вверх по лестнице, Женевьева попыталась поднять голову. Лицо Эдвины оставалось пепельным, а в глазах застыла боль и безнадежная мольба. «Сдайся!» – умоляли ее глаза. Но Женевьева знала, что не сможет покориться этому дьяволу во плоти.

Тристан повернул и сильным пинком распахнул дверь в ее спальню. Секунду спустя он небрежно бросил ее на кровать. Женевьева быстро приподнялась на локтях, готовая к тому, чтобы защищаться, если он посягнет на нее.

Но мужчина остался стоять, слегка раздвинув ноги и глядя на нее сверху вниз, уперев руки в бедра.

– Мне стоит позаботиться о том, чтобы в будущем не было ложных тревог. Разве вы никогда не читали басен Эзопа? Даже если эта спальня будет объята пламенем, вы можете изжариться здесь заживо, но никто не будет обманут вашими криками, – сказал он.

– Я и не подумаю кричать, если вы скажете своим людям, чтобы они приходили, когда я зову их, – отпарировала Женевьева. – Я не думаю, что подобная уловка будет необходима.

– Миледи, вам бы ответили в свое время, Я был занят, в противном случае я бы пришел сам.

– Я не хотела видеть вас. Я хотела, чтобы ко мне пришел кто-нибудь из моих слуг!

– Вы не голодали, – возразил он.

Женевьева быстро перекатилась через кровать и посмотрела на него.

– Эдвина говорила правду, милорд, – сказала Женевьева, вложив в свои слова все презрение, на которое была только способна. – Даже в Тауэре заключенных кормят и разрешают им свидания.

– Но ведь вы не в Тауэре, не так ли, Женевьева?

– Я бы с большим удовольствием находилась там. У меня есть права…

– У вас вообще нет никаких прав, леди. Вы утратили их в ту ночь, когда попытались убить меня.

Женевьева почувствовала, как вокруг нее начинает сжиматься пространство, спальня, бывшая просторной и большой, словно уменьшалась в размерах, когда он появлялся.

Тристан заполнял всю комнату своей несгибаемой волей.

– Пусть так, – горестно согласилась она. – Но как прикажете понимать то, что вы отказываете мне в таких простых вещах, как вода, чтобы вымыться, и пища?

– Вам ни в чем не было отказано, – ответил Тристан. – Просто вы больше не хозяйка и даже не гостья в этом замке, и слуги здесь мои, а не ваши, и когда я решу…

Женевьеву никогда не учили осторожности, никогда. Его речь была прервана подушкой, которую она стащила с кровати и запустила в Тристана, при этом хрипло и грязно сквернословя.

Он замолчал, перехватил подушку и, очевидно, призывая все свое терпение, пожал плечами, чтобы показать Женевьеве всю нелепость ее поступка. Женевьева не могла уже исправить свою ошибку, поэтому она пристально смотрела на него, ощущая все возрастающую тревогу. Ее грудь высоко вздымалась.

Внезапно Тристан посмотрел вниз, наконец заметив, что стоит на простынях, сброшенных Женевьевой с постели. Он поднял на нее взгляд с недоброй и насмешливой улыбкой, затаившейся в уголках его рта, и улыбнулся еще шире, когда заметил, что Женевьева не в силах скрыть смущения, отразившегося на ее заалевшем лице, помимо ее воли.

– А у вас есть характер, леди Женевьева, – прокомментировал Тристан.

Женевьева быстро отвернулась от него, чувствуя свое очередное поражение и досаду от этого. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он ушел.

– Я не буду пытаться снова обмануть вашего стражника, – сказала она. Она надеялась, что ее слова прозвучат твердо. Но этого не получилось. Всего лишь неуверенный, прерывистый шепот сорвался с ее губ.

– Вы можете идти… идти и заниматься вашим поместьем.

Он глухо рассмеялся.

– Моим украденным поместьем?

– Вы не можете отрицать того, что все это было украдено! – воскликнула она, и подумала: «А почему, собственно, я отвечаю ему?» Она чувствовала взгляд Тристана на своей спине, чувствовала, что у нее подкашиваются ноги, хотя изо всех сил старалась стоять твердо.

– Тебе не стоит об этом заботиться, Женевьева. Ты хотела доставить мне беспокойство, и у тебя это получилось. Тобой пренебрегли и лишили тебя необходимых вещей, что ж, теперь я здесь. И мы исправим допущенный промах.

Он подошел к двери и, подозвав стражника, распорядился, что бы слуги принесли для Женевьевы еду и питье. Затем она снова ощутила его взгляд на своей спине.

– И воду, так, миледи? Лохань с горячей водой, верно?

Женевьева отрицательно покачала головой. Она больше ничего не хотела, во всяком случае, пока он находился с нею в одной комнате.

– О, но ты же требовала воду! И в самом деле, я помню, что ты требовала! Разве нет?.. Питер, скажи еще, что бы принесли лохань и горячую воду, немедленно.

Тристан прикрыл дверь и прислонился к ней. Даже не оборачиваясь, Женевьева знала, чем он был занят, знала, как он смотрел на нее – холодным и безжалостным взглядом.

Теплая волна пробежала по ее телу. Холодным? Нет, когда он держал ее, в его взгляде горел огонь. Но этот огонь был поверхностным. А что есть тело, как не пустая оболочка? И как только она напомнила себе, что ему никогда не покорить ее душу, осознала, что и сама не проникла в его внутренний мир.

– Ага, ну вот и вы? – он открыл дверь на негромкий стук.

Женевьева не оборачивалась. Она слышала как слуги, сопя, втащили лохань и пыхтя от натуги, принесли тяжелые ведра с горячей водой, потом вынесли лохань с грязной водой. Слышала она, как Эдди, одна из кухарок, о чем-то тихо говорила с Тристаном, и затем все стихло.

Тяжелая дверь закрылась, и послышался звук задвигаемого засова. «Остался ли он внутри с нею, или ушел?»

Женевьева с надеждой обернулась, но ее надежда разбилась о неумолимое выражение его лица.

Тристан поставил обутую в сапог ногу на сундук и оперся на колено локтем, подперев подбородок ладонью, внимательно наблюдая за Женевьевой. Он молча повел рукой в сторону ее туалетного столика, на котором стоял поднос с едой, и затем указал на лохань стоявшую перед вновь зажженным камином, из которой клубами поднимался пар.

– Вы просили, чтобы вам дали воды, чтобы вымыться, миледи.

Он явно насмехался над ней, радуясь, что она чувствует себя неловко в его присутствии. Женевьева попыталась улыбнуться, попыталась вложить в своей ответ, как можно больше сарказма.

– О да, я хотела этого. Я никогда еще за всю свою жизнь не чувствовала себя такой изгаженной.

Тристан опустил глаза и прикрыл их ресницами, отбросившими загадочные тени на его щеки. Женевьева сжалась, подумав о том, что с ее стороны было неразумно пытаться раздразнить его, она ведь прекрасно знала о его непоколебимости.

Но вот он посмотрел на нее, легонько покачивая головой, словно бы сочувствуя.

– Изгаженной?

– Ужасно.

– Тогда во имя Господа, леди, я отказал вам в самой серьезной услуге! Нам необходимо немедленно это исправить! Я приношу самые искренние извинения.

Женевьева вытаращила глаза, с подозрением следя за тем, как он подошел к туалетному столику и стал изучать флаконы и пузырьки, стоявшие на нем. Он быстро взял один из них и с притворным восторгом продемонстрировал его Женевьеве. И хотя радость его была явно нарочитой, она вернула его лицу юношескую непосредственность.

– Роза! Розовое масло! Я считаю, что это вполне подходящее средство, а вы?

Женевьева не отозвалась. Она прижалась к стене, следя за тем, как Тристан шагнул к лохани и вылил туда содержимое флакона, вдохнув в себя разовый аромат.

– М-мм! – он обернулся к Женевьеве. – Я вот думаю, из какой розы было получено это масло, из красной или из белой? Да и имеет ли какое-нибудь значение, какого цвета прежде была роза, если с нее оборвать все лепестки.

Женевьева не пошевелилась и не ответила. Она не сводила с него своего настороженного взгляда. Тристан еще шире улыбнулся, и она судорожно сглотнула, ибо, казалось, что у него нет никаких дурных намерений. Лицо его сейчас сияло, просто озорным весельем, и это было даже хуже его обычной непоколебимости и суровости.

– Почему вам не вернуться к себе? – выдохнула Женевьева, пятясь от Тристана. – Ведь вам скоро нужно будет встретиться с Джоном.

– Нет, миледи, у нас в запасе еще много-много долгих минут. Ведь вы столь строго осудили меня за плохое отношение к моей пленнице! Теперь же я вижу, что моя пленница просто вывалялась в грязи и потому находится в расстроенных чувствах! Каким же я буду рыцарем, если оставлю ее в таком состоянии?

И Тристан протянул к ней свои большие ладони. Когда его загорелые руки обхватили ее тело, Женевьеве от всего сердца захотелось, что бы кто-нибудь пришел к ней на выручку.

Его объятия были сильными, и казалось, что от него исходит жар, возбуждение, и напряжение столь же буйное, как гром и молния, столь же взрывчатое, как порох. Женевьева вгляделась в эти темные глаза и, со все возрастающей тревогой поняла, что он не видел в ней пленницу, которая обещала бороться с ним до конца, нет, он видел в ней просто забавную игрушку, послушную его желаниям.

– Я буду кричать! Громко, страшно! И каждый из прислуги узнает, что их новый хозяин…

Ее прервал смех Тристана.

– Конечно же, они узнают. А почему бы и нет, миледи? И если эти крики продолжатся, то они догадаются, чем вы занимаетесь… ведь все подобные крики и вопли звучат почти одинаково, разве вы не знали этого? Наверное, нет. Ну, а теперь почему бы вам…

– Я ненавижу тебя! Оставь меня! – Женевьева заметила, как озорство и веселье вдруг пропали с его лица вместе с нетерпеливым желанием. На нем снова была жестокая маска безразличия и злобы, и у нее перехватило дыхание. Как можно ненавидеть с таким неистовством, зная, что она и сама испытывает…

Желание. Женевьева безошибочно определила его: жар и возбуждение, дрожь во всех членах и слабость, которая была в то же время силой…

– Нет. Никогда!.. – негромко вскликнула Женевьева, и вырвалась из его объятий в совершенном смущении. Она не могла убежать от него. Она знала это. Ей просто нужно было выиграть немного времени, что бы убедить себя, что ей неприятны его прикосновения. Что это новое ощущение, которое она открыла в себе, находясь в его объятиях, ничего не значит, что оно нелепо, просто примитивный инстинкт – и что оно вовсе не было неким чудом, которого стоит желать…

Тристан снова схватил ее за руку и привлек к себе, с выражением мрачной целеустремленности на лице. Затем довольно осторожно придержал ее, но от его порывистого движения легкая ткань порвалась, и халат соскользнул с ее плеч.

– Не… – задыхаясь, выговорила она, но Тристан поднял ее, обнаженную, прижал к себе и широкими шагами направился к лохани, и бережно опустил Женевьеву в поднимающиеся клубы пара.

– Пожалуйста, не…

Вода, горячая, ароматная, приняла ее. Тристан наклонился над ней, и спасая ее волосы от влаги, перебросил их через край. Господи Боже, как быстро он двигался! Он сбросил с себя сапоги, чулки, тунику и бриджи, и вот уже стоит перед ней во всем великолепии.

«Великолепное животное… – мелькнуло в голове Женевьевы. – Прекрасный, молодой, суровый, мускулистый, сильный, как сама стихия и с такими загребущими лапами.»

Он задержался, что бы захватить губку и мыло и присоединился к Женевьеве. Женевьева с беспокойством следила за тем, как вода выплеснулась за край лохани, ее сердце бешено колотилось. Господи милосердный, это ужасно, это как колдовство, она не хотела этого чувствовать, и все же это было… Его колени прижались к ее ногам, лохань была слишком мала для двоих, и Женевьева всем телом ощущала его присутствие, и ощущала все то о чем не хотела даже думать.

«Роза… белая или красная, это совершенно не имеет значения, если тебя лишить лепестков…»

Его мужественность была величайшим наркотиком, его руки таили в себе волшебную силу, его тело, сильное, стройное, привлекало и очаровывало ее. Его глубокий и нежный взгляд околдовывал ее, гипнотизировал и ввергал в волшебное королевство, где у нее не было иного выбора, кроме как стонать, называть его по имени и сдаваться, не мужчине, но чувству, отдаваясь древнему огню и внутреннему первичному ритму…

Он смотрел ей прямо в глаза, и взор его был и дьявольским, и манящим, и озорным. Молодостью и весельем дышало его лицо, его лукавая улыбка.

– Ах, леди! Как я мог пренебречь своими обязанностями! Я ведь должен помочь вам очиститься от грязи и скверны.

Женевьева попыталась разрушить его чары, попыталась встать, но ее ступни и ноги оказались прижатыми его коленями. Тристан рассмеялся, схватил ее за руку и медленно притянул к себе, принимая ее тело, влажное и скользкое и начал тереться об нее, ее грудь сплющилась от соприкосновения с каменной стеной его грудной клетки, покрытой кудрявыми волосами.

Их взгляды встретились. Она смотрела на него, не мигая, словно зачарованная… Неприкрытая страсть неудержимым потоком струилась из его темных глаз.

Все ушло. Тяжесть, холод, неприязнь. За ту вечность, что она смотрела в эту бездонную глубину, она ощутила, как тепло волнами распространяется по ее телу, и затем она больше ничего не могла видеть, ибо веки его опустились, а руки сомкнулись вокруг ее, и он поцеловал ее, и его поцелуй был влажным и горячим, как и пар, клубившийся вокруг них, наполнивший ее тело желанием. А прикосновение его рук разжигало в ней огонь желания.

И вот он встал. Его руки плотно прижали ее к себе, их глаза снова встретились. Вода струилась с их тел и стекала прямо на пол, но их это совершенно не заботило.

Он вышел из лохани и положил ее на голый матрас.

Он больше не играл, не насмехался. Не было и боли, просто пылающая страсть, как шторм, захватившая, поглотившая, ввергнувшая в пучину, в которой Женевьева совершенно не разбирала его движений. Она уцепилась пальцами в его плечи и вскричала, как от прикосновения раскаленного металла.

Страсть, быстро разгораясь, вспыхнула молнией, и заполнила ее.

Он лежал на ней, его руки все еще покоились на ее теле.

Но постепенно страсть уходила…

– О! – воскликнула Женевьева, задыхаясь от злости. Она вывернулась из-под него, отскочила в сторону и в ужасе стала подбирать остатки своей одежды, валявшейся на полу, чтобы прикрыть наготу. И снова она отчаянно вскрикнула, нечаянно встретившись глазами с Тристаном, наблюдавшим за ней. «Он будет смеяться, – подумала она, – потому что ему удалось-таки выставить меня такой дурой в собственных глазах».

Но он вовсе и не думал смеяться, он только задумчиво смотрел на нее, пока Женевьева не отвела взгляд, шагнула к камину и в отчаянии упала перед ним. Она не станет плакать, не станет даже после его ухода. А он уйдет сейчас. Напялит свою одежду и пойдет к Джону, забыв о ней в считанные секунды, в то время как она…

Тристан так и поступил. Он встал, и на мгновение Женевьеву охватила паника: она подумала, что он собирается подойти к ней, но мужчина всего лишь снова залез в лохань с водой. Она слышала, как он отфыркивался, умываясь.

Она чувствовала его взгляд на себе, слышала, как он взял полотенце, и знала, что он смотрит на ее дрожащую спину и хвост спутанных волос, вытирая лицо.

Женевьева прикрыла глаза. В тишине, установившейся в комнате, легко угадывалось каждое его дыхание.

Вот шуршит рубашка, надеваемая через голову, затем чулки, затем туника, бриджи, сапоги.

– Не забудьте, миледи, что ваша трапеза ожидает вас на подносе, – напомнил он ей. – Вам следует поесть, прежде, чем еда остынет и станет невкусной.

– Подите вон!

Он рассмеялся при этих словах, мягко и чуть грустно.

– А, да, теперь вы снова изгажены. Простите меня, миледи! Но я должен сказать, что вы все ближе и ближе к тому, что бы исполнить обещание, данное мне когда-то!

Его голос был злым. Женевьева собралась с силами, чтобы ответить, но все, что она услышала, был громкий стук двери, захлопнутой столь безжалостно, что она, казалось, была готова застонать, протестуя против подобного обращения.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

– Какой прекрасный день, – заметил Джон, когда они с Тристаном выехали с Эденби.

И правда день был превосходен. Ясный осенний день, один из тех, которые так любят воспевать поэты. Яркое солнце стояло высоко в зените, а легкий бриз пролетал над полями, лугами и холмами. Листва расцветилась почти всеми цветами радуги: от ярко-желтого и оранжевого до лилово-красного и зеленовато-бурого. Эта была пора сбора урожая, и изобилия. Об этом, казалось, знали лошади, коровы и овцы, пасущиеся на лугах, даже птицы и пчелы.

Тристан что-то проворчал в ответ.

Джон внимательно посмотрел на своего друга. Выражение лица Тристана было угрюмым и мрачным, как будто на него отбросила темную тень грозовая туча.

– Помни, друг мой, – негромко сказал Джон. – Что мы исполняем миссию доброй воли. А твое лицо с мрачным выражением тирана не слишком-то напоминает о мире и гармонии.

Тристан стряхнулся, как бы пытаясь отогнать от себя сон.

– Да, Джон, день замечательный. Осень во всей своей красе. Все говорит вокруг о великолепии природы и Божьем благоволении к человеку. Кажется, что земля вовсе не знает о том, что происходило совсем недавно, что Ричард убит, а Генрих стал новым королем.

В голосе Тристана все еще звучали нотки горечи. И Джон не сразу ему ответил, он пришпорил коня и теперь ехал рядом с другом.

– Теперь вот ты нахмурился, – отметил Тристан.

Джон пожал плечами и с любопытством посмотрел на него:

– Я видел тебя в разных состояниях, Тристан. Я видел тебя в гневе и в минуты величайшего страдания. Я видел, как ты принимаешь решения, и знаю, каково твое милосердие и доброта в самом лучшем смысле этих слов. Я видел, как ты лицом к лицу встречался со смертью без тени страха на лице, и видел тебя твердым, как скала, безжалостным и холодным.

Лицо графа де ла Тер застыло при этих словах, и только брови грозно нахмурились, словно предвещая шторм, когда он настороженно посмотрел на своего спутника, в ожидании того, что тот скажет дальше.

– Но я никогда не видел тебя таким как сейчас, беспокойным, злым и даже упрямым.

– С тех пор, как Генрих занял трон, меня неотступно преследует мысль, что страна должна обрести наконец мир.

– О да, и ты тоже.

– Человек обретает мир лишь в могиле, – огрызнулся Тристан и, как будто желая сменить тему, добавил: – Посмотри-ка вон туда, вперед, на домик, рядом с которым пасется стадо гусей.

Тристан погнал своего коня галопом, Джон вздохнул и последовал за ним.

Они подъехали к дому, грязному, невзрачному, глинобитному строению, крытому соломой, подобному многим из тех, что им довелось повидать уже сегодня утром. Хозяин, йомен, седеющий мужчина, и трое его взрослых сыновей, больших и неуклюжих, как щенки мастифа, выбежали чтобы встретить их. Крестьянин снова и снова кланялся Тристану и граф начал говорить, и выражение лица нового хозяина Эденби несколько просветлело. Он сообщил, что теперь король – Генрих Тюдор, что он, Тристан де ла Тер, владеет этими землями, но ничего менять не собирается, налоги не увеличиваются и они должны вместе стремиться к процветанию и благополучию страны.

Йомен и его сыновья выглядели испуганными. Они пялились на Тристана, но почти ничего не говорили. Только один из юношей обрел дар речи, чтобы заверить Тристана, что налоги будут исправно поступать в казну лорда, что у них хорошая земля, и они будут усердно трудиться.

– Ричард, Генрих, Том или Пит, – пробормотал юноша, осмелившись улыбнуться двум рыцарям, сидевшим на лошадях и возвышавшимся над ним. – А мы, как работали на своей земле, так и будем работать дальше.

Джон удивился, Тристан рассмеялся и напряжение между ними, казалось, начало спадать. Крестьянин посмотрел на своего нового лорда, и во взгляде его уже не было недоверия. Джон вздохнул и выдохнул с ощущением странного облегчения. Тристан бы не стал причинять вреда дерзкому юноше, но было приятно, что графа позабавили, а не рассердили слова парня.

Но внезапно Тристан помрачнел.

– Если бы Эдгар Льюэллен думал так же, – пробормотал он.

Из дверей выглянула женщина и поспешила, чтобы приветствовать их. У нее была пышная грудь и необычайно розовые щеки. Ее руки, заметил Джон, были старыми, морщинистыми и выглядели значительно старше ее лица, довольно привлекательного и свежего, несмотря на седую голову.

Она низко поклонилась, еще больше при этом заливаясь краской, признав в Тристане нового лорда, потом сказала, что ее зовут Мэг, а мужа – Сет, и спросила, долго ли они ехали и не пожелают ли промочить горло элем и подкрепиться тушеным мясом.

– Я предлагаю то немногое, что у меня есть, но я предлагаю это от всего сердца, милорды.

– Ма замечательно готовит, – сказал один из парней.

Тристан бросил взгляд на Джона, на лице которого явно читались любопытство и голод.

– Благодарим и с удовольствием принимаем ваше предложение, – он улыбнулся и они спешились.

– Милорды, доверьте мне этих красавцев, прошу вас! – сказал младший из сыновей.

– Так и быть, парень, – сказал Тристан, – как бишь тебя зовут?

– Он назван в честь святого Мэтью, – ответила Мэг.

– Ну что ж, Мэтью, возьми лошадей, я вижу, что тебе они нравятся.

Мэг еще сильнее залилась краской, когда Тристан проявил интерес к ее отпрыску.

– Да, сэр, – ответил тот.

Женщина смущенно кашлянула и принялась извиняться за скудность угощения. Тристан жестом руки отмахнулся от ее слов и направился к двери. От великолепного ярко-алого плаща и блестящих кожаных сапог до точеных черт лица, граф де ла Тер, безусловно, резко отличался от хозяев маленького домика. Но тем не менее, войдя в дом, он поспешил успокоить хозяйку. Джон был несколько озадачен, он радовался тому, что Тристан, казалось, помолодел на несколько лет, готовый посмеяться, расслабиться и посидеть за кружкой доброго эля, как это не раз бывало прежде, до их появления в замке Эденби.

Их усадили за грубо сколоченный стол, стоявший у очага, и подали эль и мясо. Сыновья оставались снаружи, Сет стоял, а Мэг суетилась вокруг, прислуживая гостям и болтая. Она говорила об урожае, о людях и вдруг пробормотала:

– Жаль нашего лорда Эдгара, он был хорошим господином! Погибнуть в сражении…

Ее муж поспешил перебить ее голосом, хриплым от испуга. Женщина в ужасе поперхнулась и пролила эль на стол.

Тристан взял ее за запястье и негромко сказал:

– Смерть храброго воина в бою всегда вызывает уважение, а смерть хорошего человека – жалость, лорд Эдгар был смелым воином.

– Я прошу… – начала было Мэг.

– Не нужно ни о чем просить. Мы все правильно поняли и не находим в твоих словах ничего предосудительного.

Мэг глянула на своего мужа и вздохнула с облегчением. Она быстро схватила тряпку, что бы вытереть пролитый эль и повернулась к очагу, на котором стоял большой котел с мясом, что бы предложить третям еще. Когда она поставила мясо на стол, то посмотрела на Тристана с беспокойством, но ее любопытство преодолело страх, и Мэг нерешительно спросила.

– А леди Женевьева… его дочь, с ней все хорошо?

Тристан напрягся, и Джон испугался, что он может внезапно придти в ярость. Но ничего не случилось. Де ла Тер опустил голову и уткнулся носом в тарелку.

– С ней все в порядке, – просто ответил он.

Но спокойная, непринужденная обстановка была нарушена. Они быстро прикончили мясо и встали, что бы уйти. Тристан благосклонно поблагодарил Мэг. Когда они вышли наружу, юный Мэт все еще ходил вокруг лошадей, восхищенно рассматривая их. Тристан приостановился и сказал парню, что если тот хочет, то может поступить к нему на службу конюхом. Лицо Мэтью просветлело и озарилось улыбкой.

– С радостью, милорд!

– Ты, слышал, Сет? – с благоговением прошептала Мэг.

– Я слышал, – ответил Сет, подходя к Тристану, который уже сидел верхом.

– Благослови вас Господи, милорд, за нашего мальчика!

Тристан покачал головой, удивленный благодарностью, думая, что та слишком горяча для пустячной милости, оказанной им. Парень любит животных, и будет хорошо работать.

Тристан помахал рукой в перчатке и пришпорил коня, посылая его с места в галоп. Рассмеявшись, Джон поспешил за ним. Когда они отъехали подальше, он обратился к Тристану:

– Ты облагодетельствовал этого парня, ты избавил его от тяжелой работы в поле.

– Джон! – простонал Тристан. – Им не так уж трудно живется! Они честные йомены, они живут в своем доме, работают на своей земле, и вообще оставь меня в покое, дай мне побыть одному.

Джон поклонился, изображая смирение.

– Ты умеешь завоевывать верность, Тристан. – И внезапно серьезно добавил: – И в самом деле, вчера ты взял к себе дочь вдовы и устроил ее в служанки, сегодня этого парня – в конюхи.

– Любое поместье нуждается в работниках.

– Да, конечно, но ведь ты оказываешь им милость!

– Вовсе нет. Вот смотри. Большая часть слуг Эдгара пала в сражении. Это совсем не так уж хорошо, слишком близко находиться к своему лорду.

Он горестно вздохнул, словно что-то вспомнив, и Джон не осмелился больше нарушать их тягостное молчание. Осенний день потерял свою прелесть, когда оба подумали об убийстве в Бэдфорд Хит.

Тристан слишком дорого заплатил за свою близость к Ричарду, свое требование, во имя справедливости, выяснения обстоятельств исчезновения принцев.

«Он заплатил всем, что имел и ничем нельзя этого восполнить», – подумал Джон. Прохладный ветерок внезапно показался ему леденяще холодным и молодой человек вздрогнул. Не стоит забывать еще и леди Женевьеву, нанесшую свой удар человеку, которому и без того хватило горя.

– Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, – мрачно пробормотал Тристан, пришпоривая своего пегого коня и вырываясь вперед. Джон обеспокоенно последовал за ним, задумавшись, стоит ли попытаться снова заговорить с Тристаном или подождать. Сколько уже времени прошло после тех ужасных событий, сколько всего уже случилось за эти долгие месяцы. Может быть, Тристан, наконец, обретет свое былое спокойствие…

Джон надеялся на это. Ведь все складывалось, как нельзя лучше. Ричард III мертв, Генрих Тюдор стал королем Англии и явно благоволит к Тристану де ла Теру. Они взяли Эденби и даже леди Эденби. Все беды Тристана каким-то образом компенсировались этим, и к нему должен наконец вернуться его смех. Но почему-то стало еще хуже. Даже в те тяжелые времена Тристан не был столь мрачным и угрюмым.

Граф натянул поводья, когда они подъехали к скале, возвышавшейся над замком с запада. Джон остановился позади.

Стены понемногу восстанавливались, кузницы снова работали, крестьяне продавали свое зерно, замок Эденби заживлял свои раны. «Если бы только его владелец смог поступить также», – подумал Джон…

* * *

«Тридцать восемь, тридцать девять, сорок». Сорок. Женевьева сделала ровно сорок шагов, расхаживая между стеной и дверью. Сколько раз она уже считала свои шаги, сколько раз она будет это делать, прежде чем окончательно сойдет с ума?

Она подошла к камину и протянула озябшие руки к огню. В спальне было довольно прохладно. Снаружи ярко светило солнце, там, должно быть, тепло, но здесь, среди каменных стен ее ничто не согревало.

Женевьева протянула руку и коснулась камня, молясь, чтобы ей передалась хотя бы частица его твердости. «Я уже безумна», – подумала Женевьева. Ей так долго не удавалось ни с кем увидеться, она уже отчаялась надеяться на это и была бы рада, даже если бы к ней пришел этот ненавистный Тристан де ла Тер.

Но он не появлялся у нее вот уже три дня. И никто другой не навещал ее. Ранним утром слуги входили в спальню, чтобы навести в ней порядок, приносили воду и пищу и уходили. И вечером один из ланкастерцев стучался в дверь и приносил новый поднос с пищей. И вот за три дня она и часа не провела в каком-нибудь ином обществе, кроме, как наедине с собой.

Со двора раздался шум, и Женевьева подбежала к окну, движимая любопытством и отчаянием.

Ее шелковые юбки зашуршали, когда она вскарабкалась на кресло и выглянула наружу. Женевьева застыла. Причиной шума было возвращение откуда-то Джона и Тристана. Граф ехал верхом на своем огромном пегом коне. Их встречали радостными криками, конюх подбежал к ним, чтобы принять поводья, когда они спешились. Плащи рыцарей развевались от легкого осеннего ветерка, головы были непокрыты.

Тристан вдруг глянул вверх, на ее окна, и Женевьева невольно отпрянула, и чуть было не шагнула назад, забыв, что стоит на кресле, хотя и понимала, что он не видит ее. Но Женевьева не могла не заметить мрачную задумчивость, написанную на его лице.

Это пугало. Она поднесла руку к горлу, осознав, что он не забыл о ней. И что он совсем не смягчился.

Женевьева слегка тряхнула головой. Помимо своей воли она признала, что Тристан был самым привлекательным мужчиной, которого она видела за свою жизнь. Он мог бы стать героем легенды, отважным юным принцем, посланным спасти принцессу.

– Нет, он дракон! – выдохнула Женевьева. Ибо насколько он был привлекательным, настолько же он был и безжалостным.

– Джон, Тристан!

Женевьева посмотрела туда, откуда раздался детский голосок, и увидела Энни.

«Энни! Энни, вернись!» – подумала она, когда ее маленькая кузина побежала через двор, с развевающимися сзади косичками. Джон подхватил девочку на руки и к удивлению Женевьевы, та что-то сказала Тристану, отчего они с Джоном рассмеялись, и граф перехватил ее у Джона и посадил к себе на плечо, откуда Энни протянула ручку и потрепала коня рыцаря по мягкой морде. Она рассмеялась, явно довольная тем, что восседает на широком плече Тристана.

– Ах, Энни, и ты тоже предала меня! – пробормотала Женевьева и спохватилась. Она должна радоваться, Энни жила как маленькая леди, как в свое время жила она сама.

Девушка слезла с кресла и снова почувствовала холод. «Что же произойдет, когда все это кончится? Что будет, когда Джону наскучит Эдвина, когда Тристан устанет от мести, когда им надоест их собственность?» – думала она.

Женевьева обернулась, услышав, как отодвигается дверной засов. Ее сердце учащенно забилось, но затем она догадалась, что это не может быть Тристан. Скорее всего, он все еще оставался во дворе, он бы не успел так быстро подняться к ней.

Затем раздался стук.

Тристан никогда не стучал. Он входил когда ему хотелось.

– Войдите, – сказала Женевьева.

Вошла молоденькая девушка. У нее были огромные бархатные, карие глаза, пышная красивая грудь и крутые полные бедра. Она задумчиво посмотрела на Женевьеву, затем как будто вспомнив о хороших манерах и своих обязанностях, сделала реверанс.

– Миледи, меня зовут Тесс. Я буду вашей служанкой. Я буду прибирать у вас и приносить то, что попросите.

– Тесс – прекрасно.

Девушка, казалось именно так и думала, в отличии от Женевьевы. «Где Мэри? Как она скучала по своей Мэри! А эта…». Ей захотелось, чтобы у нее в руках сейчас была вышивка или книга, чтобы она могла показать, что очень занята и ее не интересует окружающее.

Но у нее ничего не было, и она просто уселась в кресло, стоявшее у камина, в то время как Тесс ходила по комнате, подправляя тут, складывая здесь, и при этом протяжно вздыхала.

Любопытства ради, Женевьева обернулась. Служанка разглаживала покрывала на кровати, на лице ее было неподдельное восхищение.

Она почувствовала на себе взгляд Женевьевы и обернулась, улыбаясь легко и лукаво, как бы говоря, что она была рада стать служанкой леди, но знала о ее курьезном положении.

– Он… – прошептала Тесс, – здесь он лежит!

– Что? – спросила Женевьева.

– Лорд Тристан. Здесь покоится его голова… Его тело вытягивается здесь… Плечи, грудь, ноги…

Женевьева почувствовала, как у нее в висках застучало. Она заставила себя улыбнуться. «О, Господи, это было последней каплей, переполнившей чашу ее терпения! Милая бестактность деревенской девчонки, которая пришла в ее спальню за тем, чтобы сладострастно мечтать о Тристане де ла Тере. И откуда она взялась!»

Наверняка ее прислал сам Тристан…

Неужели все эти дни он был с этой девицей. Оставил Женевьеву в покое для того, чтобы подыскать себе лучшее занятие где-то еще?

Она бессознательно сжала кулаки, пока не заметила, что ее ногти глубоко впились в ладони. Но ей каким-то образом удалось удержать улыбку на лице.

– Тесс, мне кажется, что в комнате относительный порядок.

– Да, я сделаю все, что угодно вашей милости.

– Я хотела бы остаться одна, Тесс.

С несчастным видом девушка убрала руки с постели и повернулась, чтобы уйти.

– А я-то думала, что понравилась ей!

Дверь закрылась с негромким стуком. И у Женевьевы возникло совершенно необъяснимое желание чем-нибудь запустить в нее. Еда нетронутая стояла на туалетном столике, она потянулась к нему со злорадной мыслью швырнуть поднос через всю комнату. Но ее рука замерла в воздухе, когда она увидела полную бутылку «Бордо». Вино усмирит ее дух.

Женевьева распечатала бутылку, налила и быстро выпила, проигнорировав еду. И словно теплая волна прошла по ее телу. Ей сразу стало легче. Она снова наполнила кубок и снова выпила, и боль начала стихать.

Она расхаживала по комнате и ругалась, клянясь, что сбежит от него. Если бы она только была терпеливой и осторожной, чтобы подождать, пока он успокоится. Ей было куда уйти, за холмами находится женский монастырь, и если она сумеет добраться к монахиням, то найдет там убежище и даже сам король не осмелится что-либо предпринять.

Наконец она решила, что убежит во Францию, где жил ее дядя. Она сделает это. Она должна это сделать. Наконец ее возбуждение иссякло, и она почувствовала утомление. Может быть, в этом сыграла свою роль и та половина бутылки «Бордо», которую Женевьева попыталась усвоить. Сначала она упала на колени подле камина, затем вытянулась во весь рост, подложив ладонь под горячую щеку. Почему, почему она чувствовала такую бурю внутри? Она презирала его, а то, что он испытывал к ней, было еще теплее, еще сильнее. Она не хотела, чтобы он касался ее. Она могла поклясться, что не хотела, что бы он снова прикасался к ней, но…

То, что он делал, было волшебством.

Но это же стыдно!

Сначала она чувствовала жар, затем ее тело как бы наполняли журчащей сладостной жидкостью, как будто это было следствием опытов какого-нибудь алхимика, который заставлял ее кипеть, гореть и извергаться.

– Я должна освободиться от этого! – громко прошептала Женевьева, обращаясь к самой себе, чувствуя еще больше отчаяние, чем прежде.

* * *

Тристан не вышел к обеду.

Джон, Эдвина, Тибальд и отец Томас сидели за длинным столом в Большом зале. «Довольно-таки странное собрание», – с усмешкой подумал Джон, и чуть было не произнес это вслух, но священник смотрел на него с нескрываемым осуждением, молодой человек внезапно спросил себя с замирающим сердцем: «Догадывался ли проницательный отец Томас о том, что сейчас происходило у него в душе».

Он любил Эдвину. Любил удивительные ее мягкие глаза, Господи, что еще на свете может быть такого восхитительного голубого цвета? Он любит ее за ее шепот, за ее улыбку, за ее руки, каждую ночь нежно и страстно обнимавшие его. Она была немного старше его и к тому же вдова и йоркистка, но он любил ее.

И отец Томас, кажется догадывался об этом, поэтому за столом была такая сердечная атмосфера. Они смеялись и болтали, и всем было хорошо.

Но Тристана не было с ними, и время от времени священник, так же как и Эдвина, бросал взгляды на закрытую дверь кабинета, за которой, как им было известно, работал граф.

Джон знал, что отец Томас не был трусом, ибо он не упускал случая сказать Тристану, что считает не христианским его обращение с Женевьевой. Тристан же ясно дал ему понять, что если такое положение вещей его не устраивает, то он может уйти на все четыре стороны. Священник обычно сразу же умолкал, но всем своим поведением постоянно показывал, что не изменил своего мнения.

Когда трапеза подошла к концу, отец Томас сообщил, что должен пойти и позаботиться о вновь родившемся ребенке, так как его мать не слишком хорошо себя чувствовала. Эдвина мило улыбнулась и сказала, что собирается пойти поцеловать Энни перед сном. Тибальду нужно было проверить стражу замка и спуститься в подземелье, где все еще томились многие, из защитников Эденби.

Джон остался за столом и допил свой эль, затем бросил взгляд на дверь кабинета и, поколебавшись несколько мгновений, встал. Господи! Боже! Он знал Тристана всю свою жизнь! Он искренне любил и уважал его, и просто не мог больше терпеть, видя, как его друг мучается. Он не мог выносить агонии своего друга.

Он быстро подошел к двери и постучал. Тристан ворчливо позволил ему войти, и Джон переступил порог.

Граф не поднял глаз от книги счетов, но Джон не был уверен, что он ее и в самом деле читает.

Наконец, Тристан поднял голову и нахмурившись, вопросительно глянул на вошедшего. Джон глуповато улыбнулся и уселся в кресло, стоявшее у стола.

– Ты не вышел к столу, – сказал он.

– Я изучал вот это, посмотри-ка сюда… – подтолкнул книгу Тристан. – Эденби принадлежат поселения, находящиеся на расстоянии дня пути.

Джон просмотрел записи и цифры, обозначающие количество акров земли и кивнул.

– Я вот думаю, а знают ли те, кто там живет о последних событиях?

Тристан вздохнул и, отодвинув кресло чуть назад, забросил ноги на стол.

– Завтра на рассвете я выеду, чтобы встретиться с этими людьми. На этих отдаленных землях их живет около сотни.

Джон обеспокоенно нахмурился.

– Я поеду с тобой и советую тебе взять небольшой отряд. Там все еще могут быть мятежники.

– Я возьму Тибальда, ты нужен мне здесь. Это не займет много времени, самое большое день или два.

– Возвращайся поскорее, – сказал Джон и снова заколебался. – Это нужно для того, чтобы жизнь в замке скорее вернулась в нормальное русло.

– Ну да, здесь нужна твердая ведущая рука, – пробормотал Тристан. Он сбросил ноги со стола и протянул руку к бутылке, стоявшей на краю, чтобы наполнить свой оловянный кубок вином. – Да, чтобы вернуться к будням! Это все, чего хочет человек, верно, Джон? От самого ничтожного крестьянина до самого короля. Жизнь! Здоровье! Счастье! – он поднял кубок.

– Я очень беспокоюсь за тебя! – проговорился Джон.

– Что? – переспросил Тристан, удивленный его словами.

– Как перед Богом, Тристан! Все кончилось! Все пошло своим чередом! Ричард кормит червей! Лизетта и твоя семья отомщены. Ты владеешь Эденби. Ты наказал тех, кто предал тебя! Что же ты еще хочешь?

Тристан внезапно разозлился, и Джон решил, что граф его сейчас ударит. Но тот медленно выдохнул и осушил кубок вина.

– Я не знаю.

– Тристан, ты обладаешь даже ею.

Де ла Тер медленно, очень медленно растянул губы в улыбке и откинулся на спинку кресла.

– Да, я обладаю ею.

– И не приближался к ней в течение трех дней!

Тристан приподнял бровь.

– Ты настолько пристально наблюдаешь за мной?

– Я знаю тебя, – упрямствовал Джон.

Тристан не отрываясь, целую минуту, смотрел на него. Затем наклонился совсем близко. Улыбка его стала горькой.

– Я думал, что мне легко удастся с этим, Джон. Отомстить и затем успокоиться. Не убивать ее, нет, просто взять от нее то, что она пообещала и не собиралась давать. Но этому не видно конца… Я думал умерить жар, но вместо этого разжег пламя… Я не могу ни отпустить ее, ни прийти к ней.

Джон тряхнул головой. Он искал ответа.

– Но ведь она… твоя, – сказал он мягко, – и если это все наводит тебя на такие мысли, то идти к ней, люби ее, возьми ее…

– Нет, о любви не может быть и речи, дружище!

– Тогда… – Джон был несколько сконфужен, но попытался рассмеяться. – Тогда, Тристан, любовь и не нужна. – Он тоже налил себе вина. – Чем бы это ни было, милорд, возьми это, прими это! Во имя Господа, пожалей всех нас, тех кто верно служил тебе, тех, кто сейчас тревожится за тебя, и возьми эту девчонку!

Тристан порывисто встал.

– Что… – начал было Джон.

Граф усмехнулся.

– Ты, сказал, друг мой, – возьми эту девчонку! Завтра я уезжаю, поэтому это случится сегодня.

Он развернулся и вышел. Джон посмотрел ему вслед. Какое-то время неподвижно сидел, затем, улыбаясь, подлил еще вина. Он и в самом деле сегодня неплохо поработал.

* * *

Тристан быстро поднимался по лестнице, удивляясь самому себе, внезапному биению сердца, хрипу, с которым воздух выходил из его легких и врывался в них снова. Его пульс участился. Его желание и страсть были огнем, который никогда не угаснет, голодом, который невозможно насытить.

Он пытался остаться в стороне, потому что не понимал этого и почти боялся своего влечения. Он не мог позволить ей уйти. Он взял то, чего, как раньше казалось, он хотел, но теперь он хотел ее еще больше.

Тристан тряхнул головой. Перед самой дверью он кивнул стражнику, отодвинул засов и внезапно улыбнулся. Сегодня ему незачем искать ответов на вопросы. Он просто желал ее.

Дверь закрылась за ним. Комната была погружена во мрак. Свечи не были зажжены, а огонь в камине чуть теплился. Сначала Тристан не увидел ее. Но затем по его спине пробежали холодные мурашки, а сердце казалось, подскочило к самому горлу.

Господи милосердный! Она была здесь… вытянувшись на полу, положив голову на одну руку, ее пальцы, длинные и изящные белели в неверных сумерках, вторая рука безжизненно лежала вдоль тела.

Волосы разметались по спине Женевьевы, длинные, золотистые волосы, делавшие его прекрасную пленницу похожей на ангела, сейчас укрывали ее подобно драгоценному савану. В ее позе, в том как она вытянулась было что-то похожее на…

На его Лизетту…

Тристан прикрыл глаза, внезапно ощутив слабость. По его телу пробежала дрожь страха. «Она мертва. Судя по тому, как она лежит, она мертва, она свела счеты с жизнью…»

Наконец к нему вернулись силы и вместе с ними – безумное желание сжать ее в объятиях, оживить ее своими поцелуями. Он мгновенно преодолел разделявшее их расстояние, упал рядом с ней на колени и обхватил ее руками, что бы приподнять.

Ее голова запрокинулась. На шее не было и следа крови, его руки остались чистыми.

Ее глаза медленно открылись, и что-то оборвалось у Тристана внутри. Он ощутил внезапное облегчение и восторг. Он готов был рассмеяться над собой, но смертельный ужас еще не отпускал его сердце. Она спала.

Она просто уснула у камина. Наверное, она была слишком измучена, так как лишь медленно подняла ресницы и тут же опустила их, обдав его фиолетовым светом своих глаз, словно подернутых прозрачной пеленой.

– Тристан? – едва слышный шепот раздул внутри него пламень, пробежавший вдоль тела, и он мягко и чуть хрипловато рассмеялся.

– А кто же еще, миледи!

Он встал, держа ее на руках. Инстинктивно она обвила его шею руками, и он осторожно положил ее на кровать. Она не раскрыла глаза, но начала дышать ровнее, и он подумал, что совсем не потревожил ее.

Тристан быстро разделся и скользнул к ней. Он расстегнул тесный лиф ее платья и когда тот распахнулся, обнял ее. Нежно, едва касаясь бархатной кожи, он приподнялся над ней, что бы поцеловать ее губы… страстно… горячо…

Вкус их был сладок, как вино. Тристан снова попробовал. И улыбнулся, ибо и в самом деле ее губы сохранили привкус хорошего выдержанного вина.

Она пила… «Бордо», да «Бордо».

И скорее всего поэтому сейчас так крепко спала. Может быть, она даже мечтает во сне о другом мужчине, о другом рыцаре, который пришел к ней ночью, что бы любить ее.

Она застонала, снова обхватила Тристана руками и выгнулась, чтобы прижаться к нему. Его руки поглаживали и ласкали ее грудь. Он освободил ее от стесняющей одежды и взял ее, любил ее, с благоговением любуясь совершенством ее форм, полной грудью, острыми сосками, тонкой талией, горячими бедрами, ее мягкой и нежной кожей, нежной и теплой, словно шелк под его пальцами…

Целую вечность он ничего не слышал, ни о чем не знал, кроме этой нежности. Биение сердца участилось. Звук ее дыхания стал прерывистым, острым и хриплым, и сладким, из ее горла вырывались нечленораздельные стоны и всхлипы.

Возбуждение все нарастало. От нежности к буре, от бури к великолепию. Казалось, что прошла целая вечность… они слились воедино.

Он так отчаянно нуждался в освобождении. И вот этот миг наступил, его напряжение взорвалось, и его гнев низвергнулся в ее лоно потоком семени.

Он чувствовал себя успокоенным и умиротворенным… настолько спокойным, что глубоко вздохнул… и прижал ее к себе. Его рука, покоившаяся у нее на груди, плотнее прижала ее к себе: ее бедро обожгло его, и их ноги переплелись, а ее золотые волосы накрыли их обоих как шелковым одеялом.

Тристан чувствовал себя настолько умиротворенным, что уснул.

* * *

Он в ужасе проснулся на рассвете, вспомнив, что поклялся себе никогда не спать рядом с ней. Пробивавшийся в окно свет начал рассеивать ночной мрак. Золотые и пурпурные лучи солнца создавали неповторимое освещение.

Он соскочил с постели и быстро оделся, стараясь не глядеть на нее. Но не смог сдержаться и смотрел.

Она лежала, свернувшись калачиком, обнаженная и невинная в утреннем свете. И даже здесь, негодуя на себя, он не мог оторвать взгляд от такой красоты. Ее кожа так нежна, ее грудь такой совершенной формы, упругая, освещенная золотыми лучами рассвета, теперь полускрытая, как стыдливая девственница покрывалом ее золотистых волос, возвышалась притягательными холмами, на фоне впалого живота.

Ее золотые волосы… локоны, укрывавшие ее плечи, ее бедра, ее плавные округлые линии, блестящие локоны, роскошные и великолепные, разметались по постели там, где совсем недавно лежал он сам. Ее тонко очерченное лицо покрывал румянец.

Она улыбалась во сне легчайшей улыбкой, гнездившейся в самых уголках полуоткрытых губ. Ее рот все еще оставался влажным, нежным и чувственно-манящим.

Тристану хотелось прыгнуть обратно к ней. Разбудить ее, пусть даже неловко и грубо. «И если я еще немного простою здесь, глядя на нее, – нахмурившись, подумал Тристан, – то именно так и поступлю». И издав гортанный звук, он отвернулся и закончил одеваться.

Выйдя из спальни и кивнув стражнику, Тристан встряхнулся и расправил плечи. Почему каждый раз, когда он позволял себе поддаться своему влечению к ней, он ощущал внутри еще более бурное желание, еще более сильную потребность? Почему он не может почувствовать себя свободным и опустошенным?

Спустившись в зал, Тристан начал отдавать приказания. Немногие из слуг успели проснуться, а ему нужно очень быстро уезжать. Он беспокоился, чтобы их ничто не задержало.

Появился Тибальд и быстро приготовился, лошади были выведены во двор. Джон, с взъерошенными волосами и еще не до конца проснувшийся, вместе с Эдвиной вышел проводить их.

Молодая женщина бросилась к Тристану, когда тот уже залезал на лошадь.

– Пожалуйста, можно мне повидать Женевьеву? Только принести ей книг?

Он колебался, не зная, что ответить. И наконец посмотрел поверх головы Эдвины на Джона.

– С сегодняшнего дня выводи ежедневно на час на прогулку нашу пленницу. Пусть она гуляет и общается с Эдвиной, – и быстро перевел взгляд на голубоглазую любовь Джона. Она благодарно поцеловала руку графа, и Тристан нахмурился, смущенный таким проявлением ее чувств.

– Эдвина, ради Бога…

– Спасибо, Тристан, – в ее глазах были слезы.

– Смотри за своей племянницей, Эдвина, она весьма лукава и коварна.

– Не волнуйся, я присмотрю за ней! – радостно пообещала Эдвина.

Тристан внезапно ощутил раздражение. Он сдался из-за глаз Эдвины, таких огромных, таких невинных и беззлобных, таких благодарных и преданных за маленькую милость. Что за удивительная женщина! И, наверное, поэтому Джону так хорошо в ее обществе. Хотя Тристан вовсе не был уверен в том, что Женевьева заслужила снисхождение. Но он вспомнил прошедшую ночь, ее очарование, и…

Прежде чем отъехать, Тристан задержался. Он был зол на себя, но старался не показать этого.

– Джон, у меня есть небольшая просьба! – сказал он, сдерживая коня, нетерпеливо перебиравшего ногами.

– Слушаю тебя!

– Распорядись-ка, чтобы нашей леди Женевьеве принесли корзину нашего лучшего «Бордо», ладно?

– Корзину «Бордо»?

– Да!

– Как скажешь, – пожал плечами Джон.

Тристан улыбнулся Эдвине, поднесшей ему прощальный кубок. Он быстро осушил его, ласково распрощался со всеми, пришпорил коня, посылая его вперед. Сразу же за ним ехал Тибальд со своими людьми.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Женевьеве было так уютно, так хорошо. Ей снился замечательный сон, полный нежных шепотов, она вся была окутана лаской и негой.

Сквозь полудрему ей смутно слышался шум, доносившийся со двора, но преодолеть густую мягкую стену сна было очень трудно. Она чуть приподнялась и почувствовала, что голова у нее тяжелая, точно свинцовая, а когда приоткрыла глаза, в них больно ударил солнечный свет. Несколько секунд Женевьева лежала совершенно неподвижно, ругая себя за то, что выпила накануне так много «Бордо». Ведь каждый, даже маленькая Энни, прекрасно знает, что от красного вина, выпитого в больших количествах, начинает тошнить и потом жутко болит голова.

Она села, сжав виски ладонями, но не выдержала боли и, застонав, рухнула на матрас.

«Во дворе что-то происходит», – сказала она себе, но так и не смогла перебороть немощь и заставить себя встать.

Женевьева прикрыла глаза и задумалась над значением своего сна. Ее пальцы скользнули по постели, и она тут же вскочила, устремив взор на камин, теперь уже погасший и холодный.

Это был не сон. Кто-то приходил к ней ночью, раздел ее и перенес на постель.

«О»!

Женевьева громко застонала от новой волны головной боли. «Как он посмел! Будь он проклят тысячу раз! Игнорировать ее в течение нескольких дней для того чтобы прийти, когда она находится в ступоре. Черт бы все это побрал! Это же просто невыносимо!»

Из-за двери донесся громкий металлический звук отодвигаемого засова. Женевьева быстро скользнула под одеяло и натянула его почти на нос. «Если это он… если только он, она клянется всеми святыми, что не будет больше унижаться перед ним! Она выцарапает эти дьявольские глаза или…»

Раздавшийся следом стук прозвучал для Женевьевы неожиданнее грома или грохота, с которым обрушились бы стены. Это не Тристан, Тристан не стучится.

«Ага… вдобавок ко всем ее мукам еще и оскорбление». Это загорелая, грудастая, розовощекая пампушка Тесс ввалилась в комнату, очевидно в прекрасном расположении духа, раздражающе громко болтая.

– Доброе утро, миледи! Я принесла ваш завтрак… – служанка кивнула на поднос, который держала в руках. – Может быть, вы хотите искупаться, может быть вам нужно вымыть ваши прекрасные волосы? Солнце высушит их.

От этих слов Женевьева совершенно забыла про свою злость на всех и все.

– Солнце, – резко перебила она.

– Да, когда вы выйдете…

– Выйду? – Женевьева чуть было не вскочила с кровати, но во время вспомнила, что не одета. – Тесс, и куда меня поведут?

Ее сердце начало биться неровными толчками. «Неужели он собирается отпустить ее? А может, он решил куда-то отправить ее?»

– На прогулку, миледи. Леди Эдвина сказала, что ей разрешили находиться с вами в течение часа ежедневно, и что вы, должно быть, очень соскучились по солнцу и свежему воздуху. А…

Тесс подошла к туалетному столику, чтобы поставить поднос. Женевьева озадаченно и подозрительно нахмурилась, недоумевая о причинах такой снисходительности.

Служанка повернулась к ней.

– Так послать за водой?

Женевьева секунду смотрела на нее невидящим взглядом, потом словно очнувшись, собралась ответить, но ее прервал новый стук в дверь, от звука которого у нее снова разболелась голова.

«Что бы это значило?» – подумала Женевьева. Ее маленькая обитель, где совсем недавно царила могильная тишина, теперь по оживленности напоминала лондонскую улицу.

– Да? – отрывисто произнесла Женевьева. Дверь распахнулась, и на пороге показался Роджер де Трейн, молодой ланкастерец, с сочувствием и симпатией, относившейся к ней во время долгого путешествия из Лондона в Эденби. За его спиной, в коридоре, стояло еще несколько людей Тристана. Они смеялись и болтали, но сразу замолчали, как только открылась дверь, и уставились на Женевьеву, все еще лежавшую в постели.

Она залилась румянцем под взглядом Роджера, который не проронил ни слова, просто стоял и смотрел, как завороженный.

– Что здесь происходит? – резко спросил кто-то. Женевьева узнала голос Джона Плизэнса, который вышел вперед, растолкав столпившихся солдат, но и он остановился у дверей, нахмурившись глядя, на Женевьеву, едва прикрытую одеялом.

Он прокашлялся и похлопал Роджера по плечу.

– Поставь же ее на пол, черт побери!

И только теперь Женевьева заметила, что Роджер держал в руках здоровенную корзину, накрытую крышкой. Она перевела взгляд на Джона.

– Что это?

– Это от Тристана, – просто ответил тот, – Роджер, поставь же, наконец, эту чертову корзину, вон туда в угол и проваливай отсюда!

Роджер подчинился. Он прошел в комнату, осторожно опустил свою ношу в угол и отвесил Женевьеве галантный поклон.

– Миледи, я безумно рад снова видеть вас! – произнес юноша.

– Доброе утро, – пробормотала в ответ Женевьева.

Джон снова прокашлялся.

– Роджер, Тристан обязательно вернется.

– Что? – Роджер быстро выпрямился. – Простите, миледи, – пробормотал Роджер на прощание и поспешно ретировался. Женевьева проследила за ним взглядом, озадаченная его поведением. «Неужто Тристан де ла Тер был таким чудовищем, что его боялись даже собственные люди?»

Наконец Женевьева перевела взгляд на Джона, все еще стоявшего в дверях.

– Что происходит? Что все это значит? Тесс сказала, что…

– Эта корзина – подарок Тристана, – он заколебался. – Просто небольшой подарок. То, что там находится, мы привезли с собой. Ах да, я скоро зайду за вами вместе с Эдвиной, которая погуляет с вами, но не более часа. Сколько вам нужно времени, чтобы приготовиться?

Женевьева улыбнулась.

– Чтобы выйти из этой комнаты? – она рассмеялась, – Джон, дайте мне всего пять минут и я буду уже готова!

– Даю вам час, миледи, – улыбнулся тот и исчез за дверью.

Тесс вздохнула.

– Ах, миледи, он посылает вам подарки!

Женевьева, нахмурившись, посмотрела на девушку, потом завернулась в одеяло и неуклюже слезла с кровати. Путаясь в странном одеянии, поспешно направилась к корзине, снедаемая любопытством. Крышка легко открылась.

Несколько секунд прошло, прежде чем Женевьева сообразила, что именно находится в корзине. Но вот она извлекла бутылку и молча уставилась на нее, еще сильнее залившись краской. Сейчас краска гнева на ее лице смешивалась с румянцем стыда. На мгновение ей показалось, что это какой-то дурной сон.

– О! – заорала она от злости, не стесняясь присутствия Тесс, не стесняясь никого и ничего. Конечно же, это был не сон, ее воображение ни в чем не виновато, да она и представить себе такого не могла. Она позволила Тристану посмеяться над собой, воспользоваться беспомощным состоянием, в котором она оказалась благодаря собственной глупости!

– Миледи! – воскликнула Тесс.

Бутылка разбилась о стену, стекла с негромким мелодичным звоном упали на пол, а на стене расплылось большое красное пятно.

– Я убью его! – кричала Женевьева. – Клянусь, я убью его! – она расхаживала по комнате с развевающимся позади нее одеялом. – Будь он проклят! Чтоб он горел в аду тысячу лет! Чтоб его жарили на медленном огне! Чтоб…

– Пожалуйста, миледи! – чуть не плача прошептала служанка, ей хотелось бежать, но она не знала куда, в ее глазах застыл ужас, как если бы она увидела, что ее госпожа внезапно превратилась в сумасшедшую ведьму.

Женевьева остановилась перед девушкой и протянула к ней руку.

– Сходи за графом де л а Тер, – голос ее был властным и хриплым от негодования.

– Я не могу…

Она схватила Тесс за плечи.

– Ты должна! Скажи ему, пусть немедленно придет! – кричала Женевьева.

– Миледи, я не могу, я…

– Делай, что тебе говорят!

Тесс издала нечленораздельное восклицание и громко забарабанила в дверь. Она распахнулась. На пороге стоял Джон.

– Что случилось? – спросил он.

Тесс начала говорить, но слова звучали так невнятно, что Джон вытолкнул ее в коридор и вопросительно посмотрел на Женевьеву, ожидая объяснения. Женевьева устремилась навстречу к нему. Тонкое одеяло не скрывало очертаний ее стройной фигуры, волосы, подобно золотым крыльям, летели у нее за плечами, глаза блестели, щеки алели от гнева. Она была так хороша, что Джон, словно очарованный, простоял несколько секунд, прежде чем заметил: Женевьева была близка к истерике.

– Миледи. Что….

– Скажите Тристану, что я хочу его видеть!

– Но я не могу этого сделать, граф уехал!

Она остановилась. И посмотрела на него с подозрением.

– Уехал? И надолго?

Джон склонил голову, чтобы скрыть улыбку, невольно скользнувшую по его губам, когда он услышал, с какой надеждой она спросила об этом.

– Нет, миледи, ненадолго. Он поехал осматривать дальние земли и должен вернуться через день или два.

– О! – Женевьева попыталась успокоиться и улыбнулась Джону прелестной обворожительной улыбкой. – Уехал на два дня… – негромко повторила она. – Тогда, эта прогулка, это доброе отношение – я должна отблагодарить вас, Джон, за это.

– Нет, это приказ Тристана.

Благодарная улыбка тут же пропала, а взгляд Женевьевы стал холоднее льда.

– Ага, и «Бордо», – это тоже, конечно, от него?

– Как я вижу, вам оно не понравилось, – прокомментировал Джон.

Женевьева небрежно взмахнула рукой, затем быстро прошла оставшееся между ними расстояние, опустилась на колено и приложила его руку к губам.

– Спасибо, Джон. Я буду готова через час.

Джон откашлялся.

– Гм, да, через час, миледи. Мне прислать к вам Тесс? Вам нужна вода?

– Да, если это вас не затруднит.

Как только дверь закрылась, на лице Женевьевы отразилась радость.

Тристан уехал! А она пойдет на прогулку с Джоном и Эдвиной, которых так легко провести!

Но тут она закусила губу, внезапно почувствовав стыд. Джон и Эдвина были единственными, кто пытался вступиться за нее, они не заслужили гнева Тристана, а она своим побегом, конечно же, навлечет на них неприятности. Женевьева прикрыла глаза и попыталась отбросить все сомнения. Тристан не станет обвинять Эдвину, а Джона он простит. Кроме того, у нее нет времени думать о них сейчас. Ей нужно приготовиться.

Вошла Тесс, все еще с опаской косившаяся на Женевьеву, хотя та была уже в прекрасном расположении духа, оживленно болтая, во время купания и даже позволила причесать свои волосы, когда те были вымыты.

Женевьева одела свои самые плотные чулки и самое удобное платье, и взяла с собой самый теплый плащ с капюшоном. Пока Тесс отвлеклась, заправляя постель, она залезла в дальний угол гардероба и извлекла маленький охотничий нож, украшенный драгоценностями.

Когда Джон с Эдвиной пришли за ней, Женевьева была готова. Ей опять стало стыдно, когда тетя крепко обняла ее. Она сознавала, что предает Эдвину вдвойне. «Но Эдвина должна понять меня. Господи, сделай так, чтобы она поняла!» – подумала Женевьева.

– Я взяла с собой кое-что перекусить для пикника, – взволнованно сказал Эдвина, глядя на Джона.

– Как замечательно! Как я благодарна вам! – воскликнула Женевьева, затем опустила глаза и скромно спросила, обращаясь к Джону: – А можем ли мы устроить наш пикник на лугу к западу от замка?

– Я вообще-то не думал, что мы выйдем за стены замка, – задумчиво произнес тот.

– Джон, – зашептала Эдвина, но Женевьеве все было прекрасно слышно. – И в самом деле, ведь она не просто молоденькая девушка, а ты – мужчина, рыцарь! Уверена, что ты будешь хозяином положения.

Эдвина невольно задела его гордость, и Джону просто не оставалось иного выбора.

– Хорошо, – сказал он. – Ну что ж, пошли?

– Да! – ответила Женевьева. – О, чуть не забыла. Этот подарок Тристана действительно мой?

– Да, конечно!

– Отлично.

И в голосе Женевьевы появились ледяные нотки. Она обернулась к служанке, теперь наводившей порядок на туалетном столике.

– Тесс?

– Миледи?!

– Мне было бы приятно, если бы ты забрала вино из корзины. Как было правильно замечено, мне не слишком нравится «Бордо».

– Я не смею…

– Да, да, возьмите, – Женевьева строго улыбнулась и затворила за собой дверь.

«Вот так! Тристану определенно симпатична Тесс, и он хорошо относится к подвыпившим женщинам. Что ж, пусть ему остается эта пышнотелая молодая крестьянка, и пусть она будет такой пьяной, как ему нравится».

* * *

Пикник был просто превосходным. Осенняя листва была так великолепна, солнце стояло высоко, щедро даря тепло и свет. У них с собою была корзина со свежим хлебом, недавно сваренным сыром, пирожками с почками, все было очень тщательно и заботливо уложено старым добрым Грисвальдом. Джон же прихватил небольшой кувшинчик эля.

Во время трапезы Женевьева поняла, что ей очень нравится Джон. У него острый ум, добрые глаза, он так заразительно смеется и по уши влюблен в Эдвину. Это было видно по его взглядам, слышалось в его голосе, ощущалось в той нежности и заботе, которыми он окружил ее тетку. Женевьева вздыхала, наблюдая за ними, и ей пришло в голову, что они получили то, чего она сама так страстно желала. Да, это была настоящая любовь, о которой слагают стихи поэты и поют песни менестрели.

Только один раз он позволил себе резкость по отношению к своей возлюбленной. Когда Женевьева спросила о прошлом Тристана, и Эдвина начала было рассказывать, Джон вмешался и поспешил прервать этот разговор.

– Эдвина! Помни о словах Тристана!

Та потупила взор и быстро закончила.

– Джон и Тристан с севера, они жили в дне пути от Лондона.

Ее племянница прищурила глаза. «Вот как! Эдвина не может даже ничего сказать из-за его слов?» С трудом сдерживаясь, чтобы не выдать свои чувства, Женевьева попросила у Джона еще эля. Мысли лихорадочно проносились в ее голове. «Скоро, я сбегу от Тристана! Скоро, очень скоро! И ничего я не боюсь!» Она собрала все свое мужество, так необходимое ей сейчас. Она больше не пойдет у него на поводу, не поддастся его чарам, не ответит на его прикосновения. И неважно, какие чувства они пробуждали в ней, ведь для него эта была всего-навсего игра!

Он сказал ей, что его галантные рыцарские манеры кое-где похоронены, вместе с теплом его души. «А те радости, которым он предавался вместе с ней, он получает где-то еще», – напомнила себе Женевьева о Тесс. Гордая волна захлестнула ее сердце, но она еще не знала, было ли это чувство ревностью.

Эдвина полулежала на шерстяном одеяле, весь облик ее говорил о том, что ей сейчас очень хорошо. Джон, наклонившись, что-то нашептывал ей на ухо, и она радостно смеялась. Эти двое были совершенно поглощены друг другом.

Они расположились на лугу, западнее замка, чуть дальше начинались холмы, покрытые лесом. Женевьева встала.

Джон был все-таки не настолько увлечен Эдвиной, чтобы забывать о пленнице, и поэтому мгновенно вскочил на ноги.

– Женевьева?

– Я хочу собрать немного осенних листьев. Их красота утешит меня во время тех долгих часов, когда я буду одна.

Джон подозрительно посмотрел на нее и перевел взгляд на Эдвину, которая тоже с легким замешательством глядела на пленницу.

Женевьева же, постаравшись придать своему взгляду самое невинное выражение, мило улыбнулась, хотя на душе у нее скребли кошки.

– Не отходи далеко! – предупредил ее Джон.

– Конечно, – покорно пообещала Женевьева.

И сперва она так и поступила. Она бродила даже ближе, чем собиралась вначале, невольно слыша все, о чем говорили Джон с Эдвиной. Он объяснялся ей в любви, и она что-то шептала в ответ с нежностью и благоговением. И снова, краска стыда залила лицо Женевьевы. Она тяжело вздохнула и не спеша направилась к опушке леса, периодически нагибаясь к земле, делая вид, что собирает что-то. Но вот Женевьева скользнула между деревьями и бросила назад прощальный взгляд.

Слезы застилали ее глаза, когда она смотрела на них, таких влюбленных и счастливых… «Какая бы из них получилась прекрасная пара!»

На какой-то короткий миг Женевьеву одолели сомнения. Она представила себе Тристана, с нежностью смотрящего на нее, страстно обнимающего ее. Она представила Тристана не великолепным зверем, а ее рыцарем, любящим и нежным.

Женевьева тряхнула головой, прочь отгоняя видение. Господи, неужто она сошла с ума! Тристан же ненавидит ее, он использует ее, и она должна бежать от него ради спасения своей души! У нее не было сил, чтобы сопротивляться, когда они были вместе, когда какая-то черная магия зажигала в них дьявольский огонь. И совершенно не имело значения, что она пыталась отказать ему, что она сопротивлялась его объятиям.

Женевьева выпрямилась, развернулась и побежала.

– Выходи за меня замуж, – сказал Джон. Эдвина с удивлением посмотрела на него, широко раскрыв глаза, голубые, как небо.

– Что?

– Выходи за меня замуж, – повторил он.

– Но…

– Но ты же говорила, что любишь меня?

– Я люблю, Господи! Ты же знаешь, что я люблю тебя, но ты… и я…

– Я мужчина, а ты – женщина, – поддразнил ее Джон. – У нас с тобой совершенно правильное соотношение полов.

Эдвина рассмеялась, но внезапно прервалась, ощутив щемящую боль.

– Джон, я ведь побежденный враг, помни об этом!

– Ты самая красивая женщина, самая чудесная женщина из всех кого я когда-либо встречал.

– Нет же, это ты величайшее чудо. Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного, мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Но выйти за тебя замуж? Разве это возможно? Я старше тебя и у меня дочь…

– Клянусь тебе, что я буду любить ее как родную.

– О, Джон!

– Ты выйдешь за меня замуж?

Она расплакалась.

– Черт возьми, Эдвина…

Она обхватила его руками и нежно поцеловала, и еще раз поцеловала и еще, и еще… Слезы текли из ее прекрасных глаз, слезы счастья.

– Я выйду за тебя, Джон! О, Господи. Да, да, да!

И тут он пропал, утонул в чудной синеве ее очей, погрузился в ее поцелуи, в ее объятия… Но внезапно Эдвина приподнялась, огляделась и с паникой в голосе воскликнула:

– Джон!

– Что?

– Где Женевьева?

– Черт возьми! – вскричал Джон, вскакивая на ноги. – Проклятье!

Быстро окинув взглядом луг, он бросился к лесу. Добравшись до опушки, Джон сообразил, что не сможет отыскать беглянку в одиночку, лес был слишком густым. «Черт бы ее побрал! Его же предупреждали, чтобы он не верил этой живой волчице!»

Джон вернулся к Эдвине, торопливо собиравшей вещи. Он был вне себя от гнева.

– Это все ты! – набросился он на молодую женщину. – Это был отвлекающий маневр, да! «О, Джон, я так тебя люблю!» Вы сговорились, ты пообещала ей, что отвлечешь меня своими нежностями: «Я соблазню его, а ты убежишь».

– Что? – выдохнула Эдвина.

– Сегодня утром, мадам! Вспомни свои слова! Ведь она молоденькая девушка, а ты рыцарь! Ты не лучше ее, Эдвина!

– Нет, это неправда.

Джон даже не удостоил ее взглядом.

– Джон, поверь, я клянусь, что…

Ярость душила его, он влепил женщине пощечину с такой силой, что та упала, всхлипывая. Джон даже не посмотрел на нее, он развернулся и поспешил к замку, чтобы позвать стражу.

* * *

Женевьева смогла немного пробежать с довольно приличной скоростью, прежде чем окончательно выдохлась. Задыхаясь, она остановилась, и задумалась, сколько у нее в запасе времени до того, как бросятся за ней в погоню. Ей нужно уйти как можно дальше, ведь преследователи, скорее всего, будут верхом. И она снова бросилась бежать. Благодарение Господу; что она молода и у нее быстрые ноги. И все-таки этого явно недостаточно. Силы ее были уже на исходе, когда Женевьева услышала звуки погони: стук копыт, крики людей и даже звук рожка.

«Джон созвал половину стражи!» – в отчаянии подумала Женевьева. Ей никогда не скрыться от такого количества людей. Она взмолилась, чтобы они не взяли с собой собак, и устало посмотрела вверх. У нее был единственный шанс – забраться на дерево и переждать, пока они не пройдут мимо.

Женевьева заколебалась, но звуки погони, конское ржание, голоса, хруст сухих ветвей становился все ближе и ближе, и она начала карабкаться на ближайший дуб.

* * *

Погоня была прямо под ней. Сквозь листву, Женевьеве были хорошо видны Джон и юный Роджер, остановившиеся прямо под деревом, среди ветвей которого, едва дыша, притаилась Женевьева, чтобы посоветоваться.

– Вперед! – зло сказал Джон. – Мы будем искать, пока не найдем ее!

Роджер что-то ответил ему, и Джон мрачно рассмеялся, его смех был очень похож на смех Тристана.

– Я заслужил его гнев! Я верил всему, что говорила эта женщина! Но, понимаешь, он предупреждал меня о Женевьеве, но ни словом не обмолвился об Эдвине.

Они пришпорили коней и ускакали. Женевьева закусила губу, с трудом сдерживаясь. Ей так хотелось крикнуть Джону:

«Какой же ты глупец! Эдвина ни в чем не виновата, она так предана тебе!»

Господи, что же она наделала! Своим бегством разрушила надежду на счастье Эдвины, которая так любит ее, так старалась помочь облегчить ее учесть! Женевьеве стало совсем плохо, душа ее разрывалась между состраданием к единственному близкому человеку и жаждой свободы.

Ей уже нельзя вернуться. Все что ей остается желать – это молиться за Эдвину и просить у Господа для нее милосердия.

Женевьева была в отчаянном положении. У нее ужасно болели руки и ноги, но она не осмеливалась слезть с дерева, не решалась даже пошевелиться, пока люди Тристана не проедут обратно. Усталая, терзаемая угрызениями совести, она ждала до наступления темноты.

* * *

«Все идет неплохо, – подумал Тристан, – все на самом деле идет неплохо». Он возвращался, со всевозможными подарками от крестьян, которые в большинстве своем никогда не видели лорда Эдгара Эденби и потому не имели причин оплакивать его. Тристан разговаривал с земледельцами о новой системе севооборота, с овцеводами обсуждал цены на шерсть.

Он даже ощущал некоторое сожаление, вспоминая о своем обращении с Женевьевой. Люди могли не знать лорда Эдгара, но всем была знакома его дочь.

– Дома, – он посмотрел на замок, подъезжая к воротам, наконец-то они дома. Этот замок, с Божьей помощью, становится его домом.

Он сглотнул, чувствуя радость и беспокойство одновременно. Горячая волна желаний поднималась в нем, бросала в дрожь, неудержимо влекла к Женевьеве. После хорошей кружки эля и сытного обеда он пойдет к ней. Она может бороться с ним или игнорировать его, как ей будет угодно, но он будет держать ее в своих объятиях, пока она не сдастся. Он будет с нею заниматься любовью, ибо он желает ее, и под конец он останется спать рядом с нею, ибо он хочет этого.

Он вспомнил, как одна старая женщина сказала, ему, имея в виду Женевьеву. «Она приходила к нам во время чумы, вы знаете?» «Да, она далеко не совсем высокомерна и недоступна, – сказал себе Тристан, – в ней есть и смелость и сострадание, ведь она рисковала своей жизнью, помогая этим несчастным».

Он крикнул Тибальду и его людям, чтобы те отдыхали. Юный Мэтью, застенчивый симпатичный парень, уже в новой ливрее, бросился к нему, чтобы принять поводья коня. Тристан же устремился ко входу в Большой зал.

И прежде чем он вошел туда, стало ясно, что что-то случилось. Джон открыл ему и застыл с мрачным, покаянным и гордым выражением лица. С его плеча свешивались седельные сумки, как будто он только и ждал Тристана, чтобы отправиться в дорогу. Наклонив голову, он тихо проговорил.

– Она сбежала от меня, обманула, несмотря на все твои предупреждения. Клянусь, я найду ее. Я не оправдал твоего доверия, я…

– Прекрати, – устало сказал Тристан. Как ни странно, он не почувствовал гнева на Джона, ему вдруг просто стало холодно. Он прошел мимо и поднялся по ступенькам. Внутри его уже ожидал Грисвальд, нервно переминаясь с ноги на ногу, готовый броситься исполнять приказание по первому знаку.

Джон следовал за Тристаном по пятам.

– Тристан, я…

Граф взял кубок с подноса и сделал большой глоток.

– Джон, скажи Мэтью, чтобы тот не плотно кормил коня и не расседлывал его. Я сам поеду за ней.

– Тристан, черт возьми, ведь я подвел тебя! Я должен…

– Нет, – Тристан даже улыбнулся. – Я дал ей некоторую свободу, а этого не следовало делать до моего возвращения. Ты же нужен мне здесь. И единственный твой долг – хорошо нести свою службу в замке.

– Грисвальд, принеси-ка мне поесть и поставь в кабинете. И приготовь мне что-нибудь из еды в дорогу, да не забудь про эль.

Джон уставился на своего друга, не веря услышанному.

– Я переоденусь, – пробормотал Тристан.

И пошел вверх по лестнице, направляясь к спальне, но задержался у открытой двери в комнату Женевьевы, вошел во внутрь и сразу увидел красное пятно, расплывшееся на выбеленной стене.

Тристан быстро вышел, зашел к себе и пожалел, что у него нет времени, чтобы вымыться. Он выбрал самый теплый из своих плащей, самые удобные сапоги с толстыми подошвами и спустился вниз. Он все еще ощущал жуткий холод. «Злюсь ли я? – спросил себя Тристан. – Ужасно, настолько ужасно, что просто не могу позволить себе показать свою ярость. А почему? Да потому, что она снова предала меня, и именно тогда, когда я так нуждался в ней».

Джон все еще оставался в Большом зале. Тристан быстро прошел в кабинет, где его ожидала тарелка превосходно поджаренной баранины и мятный пудинг. «Как легко управлять этим поместьем», – мелькнуло у него в голове.

Он разложил на столе карту, уверенный в том, что знает, куда должна направиться Женевьева, определил направление и скатал лист в трубку, чтобы захватить с собой.

Потом принялся за еду, не потому что был голоден, просто прекрасно понимая, что ему надо подкрепиться перед тем, как отправиться на поиски беглянки.

– Тристан!

До его ушей донесся дрожащий нежный голос. Входя, он оставил дверь открытой и теперь, подняв голову, увидел Эдвину, внимательно наблюдавшую за ним, стоя на пороге.

Тристан откинулся на спинку стула.

– Миледи?

Она прошла в комнату и опустилась перед ним на колени, умоляюще заглядывая ему в лицо.

– Клянусь, что я не причастна к этому! Я не знала! Я должна была догадаться, но я думала…

Тристан перебил взволнованную женщину и, нахмурившись, приподнял ее голову за подбородок. На нежно-очерченной щеке виднелся синяк. Эдвина вспыхнула и кивком освободила голову, пробормотав.

– Джон думает, что это я спланировала побег Женевьевы…

– Господи Боже, – выдохнул Тристан.

Он моментально поднялся и выскочил из двери, направляясь в зал.

– Джон, черт бы тебя побрал, ты ударил ее!

Плизэнс развернулся и застыл от удивления. Его лицо, сохранившее покорное и виноватое выражение, вдруг покрылось краской гнева.

– Неужели ты, Тристан, собираешься учить меня, как обращаться с моей женщиной?

– Ты ударил Эдвину?

– Она заслужила.

– Я не верю этому!

Эдвина уже стояла позади Тристана, слезы заливали ее глаза.

– Джон, клянусь, я не виновата!

– Что с тобой случилось, приятель? – резко спросил Тристан. Еще не до конца успокоившись, он понял, что они с Джоном чуть не подрались.

– Пожалуйста, Джон… – Эдвина встала между ними, умоляюще глядя на молодого человека. Разрыдавшись, она упала перед ним на колени и отчаянно прошептала. – Ну, прошу, тебя!

– Неужели в твоем сердце нет сострадания? – воскликнул Тристан.

– В моем сердце. Почему – в моем? Разве. Это ведь ты… не очень-то милосерден.

– Меня предали, а тебя нет!

Тристан стремительно развернулся, и пошел прочь, оставляя их. Он зашел в кабинет, собрал то немногое, что ему было нужно, и снова вышел. Эдвина уже стояла на ногах, она все еще плакала, но Джон приобнял ее и что-то нашептывал в ухо.

Они расступились, увидев, что Тристан вернулся.

– Я поеду с тобой, – сказал Джон. – Это моя вина.

– Нет, я поеду один, я найду ее сам.

– Обязательно разыщи ее! – воскликнула Эдвина. – В лесу медведи и волки… – И внезапно прервалась, осознав, что для Женевьевы будет гораздо лучше встретиться с дикими зверями, чем с Тристаном. Она сглотнула.

– И разбойники, страшные люди, не признают никакой власти.

– Тристан, – обратился к нему Джон. – Пятьдесят человек искало ее и не смогло найти, дай мне…

– Друг мой, я найду ее, потому что знаю, куда она направляется, я знаю, все, что творится у не на уме гораздо лучше чем ты… – он сделал пауз и криво усмехнулся. – Даже лучше, чем Эдвина. Я надеюсь, что Женевьева идет пешком? Ведь вы не догадались снабдить ее лошадью? – Тристан улыбнулся, в то время как Джон и Эдвина обеспокоенно переглянулись.

– Лошади у нее нет, – заверил его Плизэнс. Тристан направился к двери, но на полпути остановился и обернувшись, обратился к Эдвине.

– Мне кажется, что в башне есть небольшая комната?

– Да, – ответила она с недоумением. Теперь улыбка Тристана была мрачной.

– Распорядись, чтобы туда перенесли вещи Женевьевы, а мои – в ее спальню.

Он оставил их стаять, и вышел наружу. К вечеру стало холодать. Тристан спросил себя, «было ли Женевьеве холодно», и мрачно пожелал, чтобы у нее не попадал зуб на зуб.

Но когда он принял поводья из рук Мэтью и вскочил на коня, то вспомнил тот ужас, который ощутил, войдя в спальню, когда Женевьева спала у камина, а он решил, что она умерла.

Тристан выехал за ворота и поднял глаза к восходящей луне.

– Господи, леди, только бы с тобой ничего не случилось, – прошептал он и сжав бока своего коня, послал его в галоп. Теперь многое зависела от скорости его верного скакуна.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

К вечеру второго дня Женевьева чувствовала себя совсем скверно.

Ночевать под открытым небом в холодную осеннюю пору было бы еще терпимо, но Женевьева поняла, что ей совсем не так уж нравится темнота, как она думала раньше. Когда-то ей очень нравилось бродить где-нибудь подальше от дома, теперь же она готова была проклясть этот лес. В прошлую ночь она заночевала под тем самым деревом, на которое ей пришлось залезть, чтобы спрятаться от погони, поэтому она совершенно не выспалась. Погода была гораздо холоднее, чем Женевьева ожидала, и она проснулась задолго до рассвета. Нависший над ней сук показался ей змеей, и невыспавшаяся, измученная, она вздрагивала от каждого звука, от шуршания ветра, в кронах деревьев, от шороха опавшей листвы. К тому же Женевьева вспомнила о волках, обитавших в лесу и медведях, которые иногда забредали в долину, в поисках корма. Тем не менее, она продолжала свое нелегкое путешествие.

Ее томила жажда, но уже к полудню Женевьева несколько пришла в себя и отыскала ручей, чтобы умыться и напиться.

Правда, ей очень хотелось есть, да и за утро она прошла довольно большое расстояние, и теперь вокруг нее были совершенно незнакомые места. Наконец, удалось отыскать несколько ягод, что ее очень обрадовало, но они только еще больше усилили голод. Она поняла, что была слишком плохо подготовлена для того, чтобы выжить в лесу.

Прежде ей никогда не приходилось слишком задумываться о еде, теперь же ее мысли по большей части только и занимали различные способы приготовления и поглощения пищи. Женевьева напоминала себе, что всего лишь через день она уже будет у монахинь монастыря «Доброй Надежды», и они действительно станут для нее надеждой и защитой. Она сможет оставаться с ними, пока не почувствует себя в безопасности, а потом оставит тихую обитель и уедет из страны, страны Генриха Тюдора и Тристана де ла Тера в Бретань, туда, где родилась ее мать.

Женевьева старалась не думать о неудобствах, заставляя себя идти вперед. Сумерки наступили слишком рано, как показалось Женевьеве, ветви деревьев над головой приобрели какие-то фантастические очертания, они как будто стремились дотянуться до Женевьевы, прикоснуться к ней, опутать ее страшной паутиной. Все вокруг нее стало угрожающе враждебным, какие-то непонятные звуки, шорохи раздавались в чаще и, несмотря на все свои старания, Женевьева сильно перепугалась.

Но она все продолжала идти вперед, пока не услышала мелодичное журчание ручейка, струившегося между деревьями. Женевьева тут же оставила тропу и жадно припала к воде.

Место ей показалось достаточно удобным, чтобы остановиться здесь на ночь. Она расположилась не слишком близко к воде, опасаясь змей, но и не слишком далеко от нее, чтобы утром, перед тем как отправиться в путь, была возможность напиться и вымыть лицо.

Женевьева прислонилась к большому пню. Отчаянно хотелось есть. «Ах, какой ароматный и мягкий хлеб печет Грисвальд, какие он поджаривает бифштексы, а пирожки с почками!.. Стоп, – предупредила себя Женевьева. – Со мной все в порядке, еще сравнительно неплохо устроилась! И вполне могу провести эту ночь в лесу, еще одну ужасную ночь на пути к свободе…»

«Разве это хуже смерти?» – с горькой усмешкой спросила себя Женевьева и тяжело вздохнула. Горькие мысли одолевали ее. Ах, если бы она могла вернуться! Вернуться в дом, где ее ждет отец и Аксель, где все по-прежнему мирно и спокойно! Но странное дело, образ того человека, от которого она так стремилась убежать, каким-то образом соединился в ее голове с воспоминаниями об ушедших навсегда близких и любимых людях, память о которых останется в ее душе на всю жизнь.

Где-то поблизости раздался треск сломавшегося сучка. Женевьева сразу же насторожилась, приподнялась и осмотрелась вокруг, готовая закричать.

«Как глупо, – подумала она с замирающим сердцем. – Если это волк, то ей нечего надеяться на то, чтобы отпугнуть его своим криком, если же это человек…» Может быть, какой-нибудь отшельник или охотник… А если это разбойник? Хотя какое это имеет значение… Она не могла позволить себе кому-то доверять в лесу. Женевьева закрыла глаза и судорожно сглотнула. Если каждый грязный бродяга может сделать с ней то же, что сделал Тристан, то ее жизнь и вправду не представляет большой ценности.

Она задержала дыхание, и долгое время больше ничего не слышала.

Но вот снова хрустнула ветка, теперь уже значительно ближе. От страха сердце подскочило почти к самому горлу. Женевьева судорожно начала ощупывать землю вокруг себя, нашарила тяжелую толстую палку и схватила ее. Другой рукой она пошарила в кармане и вытащила свой маленький кинжал.

«Если это волк, то, вероятно, очень крупный, – мрачно подумала она, – но ведь волки трусливы, разве отец не говорил ей об этом? Обычно они охотятся стаями и предпочитают небольших животных. Но может быть для большого волка она как раз и есть маленькая зверюшка?»

Внезапно, почти прямо над головой у Женевьевы раздался ужасный совиный крик и девушка тут же сама ужасно заорала и вскочила на ноги, дико размахивая руками, при этом больно ударила себя палкой, все еще зажатой в кулаке.

«Это еще хорошо, – сказала себе Женевьева, – ведь могло быть и хуже, она вполне могла порезаться своим ножом!»

– Чертова сова! – выругалась она.

В ответ ей послышался негромкий смех. Женевьева тут же обернулась и пристально всмотрелась в густую тьму леса. Ничего. Ничего, кроме шума ветра в ветвях деревьев и беспорядочного постукивания, голых сучьев друг о друга.

Она снова села и обхватила руками колени. «Нужно успокоиться и хоть немного поспать», – уговаривала она себя, но отдохнуть в эту ночь ей так и не удалось. Она начинала было дремать, но ночь была полна пугающих звуков, и она снова и снова пробуждалась от мучительного страха.

Наконец, наступило утро и принесло с собою свет.

Женевьева издала долгий вздох облегчения, ибо вместе со светом к ней вернулась смелость. Она потянулась, выгнула спину и осмотрелась вокруг. Нигде никого не было. Женевьева посмотрела вверх и улыбнулась солнцу, пробивавшемуся сквозь кроны деревьев. Золотистые лучи играли, отражаясь от поверхности воды, становилось заметно теплее. Женевьева отложила палку и кинжал, сбросила плащ и побежала к ручью.

Вода была холодной и бодрящей. Девушка снова оглянулась, ощущая на себе чей-то пристальный взгляд, но никого не увидела. Со всех сторон ее обступали деревья.

Она с усилием стянула с себя платье через голову и швырнула его на землю, затем, поколебавшись, сбросила и сорочку. Когда она выйдет из воды, ей не будет холодно, и одежда останется сухой. Не раздумывая, Женевьева вошла в воду, невольный радостный крик вырвался у нее, она даже рассмеялась от полноты чувств. Вода приятным холодком щекотала кожу, омывала натруженные ноги, принося им облегчение, Женевьева подобрала волосы в пучок, чтобы не намочить их и присела, жалея только о том, что у нее нет мыла.

Наконец, вволю накупавшись, она встала и, повернулась, чтобы выйти на берег, купание освежило ее, и, ощутив заметный прилив сил, беглянка воспрянула духом. Она была готова продолжить путь, скоро, очень скоро она придет к месту назначения, скоро…

Женевьева застыла на месте и вскрикнула. Потрясение было таким сильным, что она совершенно забыла о своей наготе. Прямо перед ней, удобно прислонившись спиной к стволу дерева, расположился Тристан, лениво строгавший какую-то палочку. Позади мирно пасся его конь. Граф поднял на нее взгляд и улыбнулся, но улыбка получилась холодной, и неприветливой, глаза его оставались серьезными.

– Доброе утро! – сказал он. – Вам хорошо спалось, миледи? Неплохое место для отдыха и купания, не правда ли?

Женевьева терялась в догадках. «Как он мог оказаться здесь? Как он нашел ее? Ведь это же невозможно!» Она впала в отчаяние, ее сердце готово было выскочить из груди.

Тристан отбросил палочку в сторону, встал и отвесил ей легкий поклон, затем снова опустился на землю, и Женевьева в следующее мгновение заметила небольшой костерок, на котором уже стояла какая-то посудина, в которой, очевидно, что-то варилось.

Да, он был значительно лучше подготовлен, нежели Женевьева, все еще стоявшая перед ним, в чем мать родила и не сводившая с него настороженного взгляда.

Тристан снова посмотрел на нее, и она подумала, что его приветствие было самой большой ложью, которую ей только доводилось слышать. Выражение его лица ясно давало понять, что он был бы не прочь придушить ее на месте.

«Господи!» – Женевьева никогда не могла соображать достаточно быстро в его присутствии, ей совсем не пришло в голову, что если она переберется через ручей, сейчас, как была, то на том берегу ручья она останется абсолютно без всего, даже без сорочки. Единственное, что мелькнула у нее в голове, так это то, что Тристан, возможно, не умеет плавать. Ведь тогда, во время их путешествия из Лондона, он воспользовался плотом, а не бросился за ней вплавь. Это было довольно логично.

Женевьева стремительно развернулась, вошла в глубокую воду и нырнула.

На какие-то мгновения радость и пьянящее чувство свободы охватили ее. Он не последовал за ней! С каждый взмахом она приближалась к противоположному берегу, еще несколько гребков – и она там! Она уже видит дно! Берег, казалось, тянулся к ней, предлагая помощь, в которой так отчаянно нуждалась Женевьева. Еще немного, еще… вот сейчас она выйдет из воды…

Она вздохнула и вдруг ощутила, что ей не хватает воздуха, и подумала, что тонет. Тристан набросился на нее, схватил за волосы, и девушка почувствовала, как вода с огромной скоростью расступается перед ней, и она несется сквозь ее толщу. Он тащил Женевьеву за собой одной рукой, а другой делал широкие гребки, помогая себе мощными толчками ног.

«И снова я ошиблась, – с отчаянием сказала себе Женевьева, – этот человек умеет плавать».

Он вытащил, ее задохнувшуюся, барахтающуюся, запутавшуюся в собственных волосах на берег. Женевьева подняла на него взгляд и в ужасе отпрянула. Она поняла, чем была вызвана его задержка, почему он не сразу бросился за ней.

Тристан предпочел не мочить свой дорожный наряд. Он неторопливо прошагал мимо, чтобы взять свою одежду, и глядя на нее, начал одеваться: сначала одел рубашку, затем кожаную тунику, шерстяные чулки, краги и сапоги. Все это время Женевьева не осмеливалась даже пошевелиться.

Одевшись, Тристан молча подошел к своей пленнице, дрожащей, испуганной, прикрытой лишь намокшими прядями и накинул на ее плечи сорочку.

– Вот сейчас вы именно такая, какой мне больше всего нравитесь, – сказал он, и вода не была холоднее его голоса. – Но даже если я захочу убить вас, то не думаю, что моим оружием будет холод и болезнь. Одевайтесь.

Жалкая, униженная, Женевьева отвернулась и начала одеваться. Она знала, что Тристан стоит у нее за спиной. Сначала это ее несколько удивило, но потом она догадалась, что он всего лишь собирается помочь ей застегнуть платье. Наконец, ей удалось кое-как привести себя в порядок. Тристан набросил на плечи Женевьевы ее плащ. Она села, устало прислонясь спиной к стволу дерева, слишком несчастная и опустошенная, чтобы позаботиться о своих волосах.

Несколько секунд спустя в ее руках оказалась металлическая чашка, из которой поднимался густой и ароматный пар, Женевьева бросила на Тристана обеспокоенный взгляд. Он стоял к ней спиной и смотрел за костром, и тем не менее каким-то непостижимым образом словно прочитал ее мысли.

– Подогретый эль, всего лишь. Я заметил, что вам не слишком-то нравится вино, – сказал он, не оборачиваясь.

– Оскорбление за оскорблением, милорд!

– Это был просто дар в знак благодарности.

– Которого я совсем не хотела бы получать!

– Ах, миледи, но ведь вы проявили такую щедрость и великодушие!

– Гнусный, грязный бастард! – выругалась Женевьева. Тристан не ответил, и она хлебнула горячего эля, чувствуя, как разливается по телу приятное тепло.

– Как… как ты нашел меня? – спросила она настороженно.

Он обернулся и уселся на землю, прислонившись к другому дереву, стоявшему ближе других к огню.

– Насколько я знаю, есть только одно место, куда ты могла бы уйти, – ответил Тристан и взмахнул рукой, в которой держал чашку, по направлению холма, возвышавшегося над противоположным берегом ручья. – Ты уже почти пришла, монастырь расположен как раз за гребнем.

Женевьева почувствовала отчаяние. «Так близко! Если бы только не останавливалась прошлой ночью, я уже была бы там!»

Женевьева не сразу сообразила, что последние слова произнесла вслух, до него дошло это, лишь когда Тристан расхохотался. Она быстро вскинула голову и увидела искорки смеха в его глазах, он искренне смеялся над ней, его эта ситуация весьма забавляла.

– Нет, Женевьева, вовсе нет! Я бы подошел к тебе еще прошлой ночью, но ты, по-моему, не очень-то нуждалась во мне, ведь тебе и самой удалось отбиться от этой злобной совы!

И он снова рассмеялся. Его просто трясло от смеха, он даже был вынужден поставить свою чашку на землю, чтобы не расплескать содержимое.

Женевьева втянула воздух сквозь зубы.

– И ты был там?

– Все время.

– Ты бастард! – она в гневе вскочила на ноги. «Ее до полусмерти перепугали прошлой ночью, а это, оказывается его проделки».

– Ты испугалась волков, я правильно понял? – ухмыльнулся Тристан.

– Нет. Волка-одиночки. И в этом был свой резон! – крикнула она. Тристан снова рассмеялся. Она шагнула к нему с искаженным от ярости лицом, готовая прервать его смех, выплеснув ему в лицо горячий эль. Но Тристан уже был на ногах задолго до того, как она подошла, и схватил ее за запястье.

– Женевьева, неужели ты думаешь, что это был бы разумный поступок?

Сквозь его смех звучало предупреждение, и Женевьева, прикусив нижнюю губу, отступила на шаг.

– Ну уж нет! Я хочу допить свой эль, а не тратить его на тебя!

Огонь внезапно вспыхнул, Тристан вернулся на свое место, а Женевьева бросила взгляд на кастрюлю, почувствовав отчаянный голод. Там варились две великолепные рыбины, а на разложенном неподалеку куске холста лежали большой кусок сыра и краюха хлеба.

У Женевьевы проснулся волчий аппетит, а голод заставлял бурчать ее желудок. Она отвернулась, чтобы Тристан не видел ее глаз, Господи, как же ей хотелось съесть хотя бы кусочек этой рыбы! Но он услышал урчание, доносившееся из ее живота, и негромко рассмеялся. Женевьева опустилась на мягкий мох у корней облюбованного ею дерева и уставилась прямо перед собой.

К ее досаде, Тристан, казалось, совсем перестал обращать на нее внимание.

– Превосходно! – воскликнул он, и Женевьева услышала, как ее мучитель выкладывает на тарелку рыбу, как режет хлеб и сыр, как наливает себе еще эля. Она ожидала, что он предложит и ей, но Тристан снова вернулся к своему дереву и начал есть. – Это даже лучше кролика, которого я изловил прошлой ночью.

Женевьева не смогла больше сдерживаться и повернулась к нему.

– Ты – сын волчицы! Ты прошлой ночью ел кролика, в то время как я голодала! Ты позволил себе ждать до утра, когда я была перепугана до смерти! Ты…

– Возможно это пошло вам на пользу, миледи!

– Бастард! – продолжала Женевьева, но он, кажется, не заметил этого, а продолжал есть рыбу, облизывая пальцы.

– Хочешь есть? – спросил Тристан, делая паузу, чтобы перевести дыхание.

– Нет!

– Прекрасно, а то я было подумал, что одной рыбы мне не хватит.

– Вот как! А я-то удивлялась, почему это ты до сих пор не уморил меня голодом!

– И я тоже.

– Ты просто ненавидишь меня!

– А ты весьма наблюдательна, – огрызнулся Тристан, но затем он прекратил свою трапезу и посмотрел на Женевьеву долгим взглядом. – На самом же деле, миледи, я не знаю, что чувствую в данный момент, но факты говорят сами за себя. Ты принадлежишь мне до тех пор, пока я не решу иначе.

Что-то в его голосе вселило в нее надежду. Женевьева встала, подошла к нему, опустилась на колени и заглянула в его глаза.

– Тристан, ты же можешь отпустить меня! Этот монастырь сразу за холмом, совсем рядом… Ну, пожалуйста, пожалуйста! Милорд, я ничего не взяла с собой, кроме той одежды, что на мне…

– И кинжала.

– Ничего! Я даже не прикоснулась к драгоценностям, я не…

– Я думаю и осмелюсь сказать, что у тебя просто не было времени, чтобы подумать о них, – мягко сказал Тристан, глядя ей в глаза.

– Какое это имеет значение? – взмолилась Женевьева, – Тристан, я не взяла с собой ничего ценного, я…

И тут он прикоснулся к ней. Протянув руку, он пальцами тронул ее за подбородок, положив большой палец на ее губы и тем самым прерывая ее речь.

– Но видишь ли в чем дело, для меня… – он приподнял другой рукой тяжелую массу ее волос, – для меня вот это – дороже любого сокровища, Женевьева.

Тристан убрал руки, как будто эти слова вырвались у него невольно, и посмотрел на тарелку.

– Прости меня, Женевьева, я действительно окончательно понял, что ты для меня представляешь слишком большую ценность, – он снова посмотрел на нее, и она поразилась происшедшей в нем перемене. Его глаза опять потемнели, они переменили свой цвет вместе с его настроением.

Тристан поставил свою тарелку и нетерпеливым движением руки отстранил от себя Женевьеву. Он покопался в своем кожаном мешке и извлек на свет еще одну оловянную тарелку, быстро наложил в нее рыбу, хлеб и сыр и протянул Женевьеве.

Та опустила глаза и удрученно, покачала головой, намереваясь отказаться.

– Ешь! Но ешь медленно, иначе тебя вырвет!

Женевьева приняла тарелку и вяло начала есть, но вот голод настолько захватил ее, что она, забыв обо всем на свете, начала, не прожевывая и давясь, глотать предложенную пищу. Тристан вырвал тарелку из ее рук.

– Я же сказал – медленно!

Она кивнула, все также не поднимая глаз, и он отдал ей тарелку обратно. Затем Тристан поднялся и отошел от нее, и Женевьева услышала, как он негромко разговаривает со своим конем. Она подумала мрачно: а разговаривает ли он когда-нибудь так же нежно с какой-нибудь женщиной, как сейчас с этим животным?

Наконец все было съедено. По собственной инициативе Женевьева взяла его и свою тарелку, отнесла их к ручью, вымыла и насухо вытерла подолом своей юбки. Когда она вернулась, то увидела, что Тристан тщательно затаптывает костер.

Он взял тарелки и кружки и положил их обратно в сумку, которую перебросил через седло. Женевьева стояла близко к коню, и животное неожиданно наклонило голову и подтолкнуло ее своим влажным мягким носом. Она едва удержала равновесие и, рассмеявшись, потрепала коня по морде, тот подошел ближе, требуя еще ласки, точно огромный щенок.

– Ты понравилась ему, – сухо заметил Тристан.

Женевьева бросила на него быстрый взгляд.

– А почему бы и нет? – парировала она.

Она заметила, как Тристан пожал плечами и, не обращая на него внимания, почесала коню подбородок.

– Привет, малыш! – мягко сказала она и снова глянула на Тристана.

– Как его зовут?

– Пирожок.

– Пирожок, – повторила Женевьева, – Господи, он такой огромный и совсем ручной!

– Как щенок, – ответил Тристан.

– И он скачет во время сражения, когда вокруг звучат выстрелы, клубится' пороховой дым, лязгают мечи, – пробормотала она.

– Как и все, кто сражаются. Миледи, те, кто лицом к лицу встречается с огнем пушек, на самом деле самые ручные из всех. Пирожок хорошо обучен и никогда не проявлял непокорности.

– Я не думала об этом под таким углом.

– Ну, что ж, хорошо. А теперь мы отправляемся обратно. И не пытайся сбежать от меня во время пути, Женевьева, в лесу полным полно диких зверей, а волков гораздо больше, чем даже ты могла себе представить.

– Я удивлена твоей заботой.

– Я бы не хотел, чтобы моя военная добыча была покалечена.

Женевьева не ответила, Пирожок же выбрал этот момент, чтобы, фыркнув, снова тянуться к ней мордой. «Ты лжец!» – подумала она. Пирожок – самая ласковая лошадь, которую ей до сих пор доводилось встречать, а конюшни ее отца никогда не пустовали.

Тристан пошел между деревьев, и Женевьева последовала за ним. Когда они вышли на тропу, она увидела, что не смогла бы рассмотреть в темноте. Стены монастыря возвышались с правой стороны дороги, не далее чем в полумиле от того места, где она вчера сошла с тропы. Она была так близко к свободе, что могла прикоснуться к ней, ощутить ее запах, почувствовать ее…

Может быть, она никогда больше не будет так близко.

– Ты, наверное, натерла ноги? – спросил Тристан.

Женевьева кивнула.

– Тогда ты поедешь верхом, а я пойду рядом.

Женевьева покорно ожидала, когда он поднимет ее, обхватив за талию, и подсадит в седло, потом взяла поводья и поехала вслед за Тристаном, который пошел вперед.

Но вот она низко наклонилась к шее животного и что-то прошептала ему на ухо, затем сразу же резко натянула повод с правой стороны и сжала пятками бока коня.

Хорошо выученный конь немедленно развернулся, для своих размеров он был весьма проворным, и резво скакнул вперед, чуть не сбросив с себя Женевьеву, которой чудом удалось удержаться в седле. И в следующее мгновение Пирожок перешел в легкий галоп, плавный и красивый.

Женевьева пригнулась, и, не выпуская поводьев, вцепилась в гриву, ветер свистел в ее ушах, волосы развевались за спиной, а глаза слезились от потока встречного воздуха. Но никогда ей не было так хорошо, как в эти мгновения, когда ей казалось, что она летит к свободе.

Под копытами коня взметались комья дерна, деревья проносились мимо. Но вот всадница поднялась на вершину холма и перевалила через нее. Она уже видела монастырь, его высокие стены, низкую ограду вокруг садов. Святые сестры заботливо возделывали землю в саду, похожие на птиц в своих черных одеждах и крылатых колпаках. Женевьева видела их, она почти была у цели и, конечно, же монахини тоже увидели ее…

Женевьева не услышала свиста.

Но зато его услышал Пирожок. Он тут же остановился, развернулся на месте и сбросил с себя своего незадачливого седока. Женевьева перевернулась в воздухе и долго-долго падала. Наконец она ударилась о землю и перед ее глазами замелькали целые созвездия, а в ушах послышался мелодичный звон.

Но, почувствовав, как вздрагивает под ней земля, Женевьева тут же встряхнулась. Несколько мгновений она думала, что ей нужно откатиться в сторону, чтобы ее не растоптала лошадь, но затем поняла, что это не стук копыт, ибо Пирожок стоял над ней совершенно спокойно.

Звук, отдававшийся в приложенном к земле ухе, был ничем иным как шагами. Застонав, она приподнялась и увидела, что в ее сторону, подобно какому-нибудь античному древнегреческому атлету, бежит Тристан. Женевьева быстро вскочила на ноги, решив во что бы то ни стало преодолеть оставшееся до монастыря расстояние. «Монахини видели ее! Они прикрывали ладонями глаза от солнца и смотрели на нее».

Женевьева побежала. Дистанция между ней и Тристаном, и между ней и стенами, кажется, была одинаковая. Может быть она и не успеет перебраться за стену, но ее ли она даже только добежит до нее, то Тристан не осмелится оттащить ее назад. Во всяком случае, не в присутствии множества монахинь.

Она едва дышала. Натруженные ноги все сильнее болели, как будто в подошвы впивались стальные раскаленные иглы. Но беглянка не обращала на боль внимания. Женевьева видела недоверчивое выражение лица одной из юных послушниц, ловила удивленные взгляды других… еще чуть-чуть и, казалось, она перелетит через стену…

Внезапно Женевьева и вправду взлетела, но полетела не в сторону монастыря. Она ощутила внезапный, сильный толчок в спину и плашмя рухнула на землю. Опомнившись, Женевьева попыталась извернуться и встать, но ей не давал этого сделать многокилограммовый груз, придавивший, как каменная плита.

Она попыталась перевернуться на спину, что ей удалось не сразу, и, задыхаясь, посмотрела в глаза Тристану. Выражение его лица было мрачным, губы полураскрыты, а глаза темными и блестящими.

– Господи милосердный! – раздался голос одной из сестер, подошедшей вплотную к ограде и смотревшей на них во все глаза.

Женевьева ощутила прилив радости. Она уже была готова возликовать и рассмеяться, но вовремя спохватилась, и обрадовалась, что не сделала этого, ибо прочитала во взгляде Тристана, что у него есть какой-то собственный план.

– Женевьева, жизнь моя, любовь моя! Я же предупреждал тебя, чтобы ты поосторожнее обращалась с Пирожком, дорогая! – воскликнул он.

Затем Тристан приблизил к ней лицо и поцеловал.

Женевьева попыталась воспротивиться, извиваясь и корчась, и мотая головой, но Тристан крепко держал ее за волосы с правой стороны, а вес его тела был столь значителен, что она не могла даже толком вздохнуть. Несколько долгих секунд она думала не столько о том, чтобы освободиться, сколько о том, чтобы остаться в живых, ибо уже почти задыхалась.

– О, Господи! – в шоке пробормотала одна из монахинь.

Тристан освободил Женевьеву как раз тогда, когда девушка уже была готова распрощаться с жизнью. Она отчаянно раскрывала рот и никак не могла отдышаться, для того, чтобы сказать хоть слово. Тристан же быстро поднялся, взял Женевьеву на руки и легко поклонился святым сестрам.

– Добрый день! Прошу вас, простите меня, да благословит нас всех Господь! – и плотоядно улыбнулся. – Молодожены, понимаете ли…

В ответ раздалось приглушенное хихиканье, но Женевьева уже обрела способность говорить.

– Молодожены, мои…

Остальное потонуло в невнятном бормотании. Тристан подарил Женевьеве еще один удушающий поцелуй. Она могла видеть, как он галантно помахал монахиням на прощание рукой.

К ее разочарованию, они помахали в ответ. Кое-кто из молодых сестер смотрел им вслед с нескрываемым восторгом и завистью, остальные же укоризненно качали головами.

И через несколько минут все обитательницы монастыря вернулись к своим занятиям.

Тристан стремительно подошел к коню и бесцеремонно шлепнул Женевьеву в седло. Та было собралась закричать, позвать на помощь, но и тут Тристан опередил ее, бесцеремонно зажав ее рот ладонью.

– Одно только слово, единственное слово, и клянусь всеми святыми, у тебя вдобавок к мозолям на пятках появятся мозоли на заднице, и никакие святые сестры тебе не помогут, клянусь!

Более изможденная, нежели напуганная его угрозой, и прекрасно понимая, что вряд ли ее крики будут услышаны, Женевьева покорилась неизбежности. Она склонила голову к необъятной шее Пирожка и попыталась восстановить дыхание.

Неожиданно Тристан крепко схватил ее за талию и приподнял, чтобы подвинуть, Женевьева чуть не свалилась на другую сторону, но он вовремя поддержал ее и, не выпуская поводьев из рук, вставил ногу в левое стремя и уселся на коня позади нее. Пирожок взмахнул хвостом и с места пошел легкой рысью, а затем и галопом.

Они помчались во весь опор, и Женевьева старалась из последних сил удержаться. Яркий свет слепил глаза, холодный ветер бил в лицо, конь летел, как стрела, и она невольно удивлялась, как мог Тристан столь нещадно погонять своего коня, которого, очевидно, очень любил.

Наконец, они поехали медленнее. Тристан хранил молчание, но он был здесь, сразу же за ее спиной, гораздо ближе, чем хотелось бы Женевьеве.

Она так устала!

А он все еще молчал! Наконец, Женевьева, почувствовав, как у нее затекает нижняя часть тела, не выдержала.

– Когда мы подъедем к Эденби?

– К наступлению ночи.

Горькие слезы покатились из ее глаз. «Как же долго она шла! Какое это было трудное и безнадежное путешествие! И почему я не догадалась украсть лошадь!» – ругала она себя.

Ей это просто не пришло в голову! А ведь конь мог бы поглотить вдвое большее расстояние, пройденное Женевьевой за половину того времени, что она потратила.

Они остановились только один раз, и Тристан по-прежнему не произносил ни слова. Он молча протянул ей пищу, и она съела ее также молча. Они выпили эля из одной кружки и снова отправились в путь, так и не нарушив молчания.

Женевьеву покинули последние силы. Она была слишком утомлена путешествием и бессонной ночью, и вот глаза ее сами собой закрылись, голова опустилась на грудь Тристана, губы которого оставались плотно сжатыми.

Женевьева внезапно проснулась, с удивлением осознав, и поняв, что падает, увидела совсем рядом руки Тристана, который снимал ее с коня.

– Где мы? – сонно прошептала она.

– Дома, – коротко ответил он, и Женевьева немедленно начала сопротивляться его объятиям.

– Нет, миледи, не сейчас, – сказал он и плотнее сжал руки.

Тристан резко отдал какое-то приказание, и кто-то выбежал, чтобы увести коня. Затем большими уверенными шагами он поднялся по ступенькам и прошел в Большой зал, все еще держа ее на руках. Дверь распахнулась, и их обдало теплым воздухом.

В дверном проеме вырисовывалась фигура Джона, позади него стояла Эдвина. Они отступили, чтобы дать Тристану дорогу.

– Ты нашел ее! – воскликнула Эдвина. Тетя даже не посмотрела в сторону Женевьевы, и та поняла, что Эдвина рада ее возвращению, но сердита на нее.

«А почему бы и нет, – подумала Женевьева, – я использовала и ее и Джона, предала их, обманула их доверие».

– Да, я нашел ее, – ответил Тристан и прошел мимо них, крепко прижимая к себе трепыхавшуюся Женевьеву.

– Тристан, пожалуйста, дай мне сказать им… Эдвине и Джону, что я очень сожалею, что…

Он не остановился, лишь бросил на нее сверху скептический взгляд.

– Сожалеешь о своем побеге? – насмешливо спросил он.

– Нет! Я должна была бежать от тебя, я должна вернуть себе свободу, и ты должен это понять! Я сожалею…

– Что ты предала их?

– Черт бы тебя побрал, дай мне…

– Они вряд ли захотят сейчас разговаривать с тобой.

Женевьева не нашлась, что ответить, потому что ничего не понимая, смотрела на дверь собственной комнаты, оставшуюся позади них. Тристан решительно прошел дальше по коридору и взошел на лестницу, ведущую в башню.

– Мы прошли мимо моей комнаты.

– Моей комнаты, миледи.

– Что?

– Я обнаружил, что мне очень нравится эта спальня.

– Но…

Она замолчала и воззрилась на Тристана с недоумением. Они поднялись на самый верх винтовой лестницы, и пинком сапога Тристан настежь распахнул дверь. Он вошел внутрь, и Женевьева вскрикнула от ужаса и удивления.

Комната в башне была убрана, вымыта и специально приготовлена для нее.

В самом центре располагался очаг, невдалеке стояла большая просторная и на вид мягкая кровать, чуть поодаль стояли кресла и стол, а вокруг стен выстроились ее сундуки.

Единственное окно находилось высоко от пола. Эта комната была не столь уж плоха, не слишком мала, но она располагалась слишком уединенно.

Тристан опустил Женевьеву на пол. Ее усталые ноги, затекшие от многочасовой верховой езды, совсем отказывались держать ее, и она чуть было не упала, но Тристан снова подхватил и отнес ее на кровать.

Он отступил, и Женевьева быстро села.

– Зачем ты принес меня сюда? Да ты же… – она едва могла говорить от возмущения. – Ты что собираешься запереть меня здесь?

– Да, – ответил Тристан, величественно и холодно смерив ее взглядом.

– Ты отлавливал меня, как лисицу, мчался, как сумасшедший только для того, чтобы запереть в башне?

– Да, миледи, именно так я и собираюсь поступить.

Женевьева ощутила слабость, но одновременно и прилив сил. Она заорала и, не помня себя от злости, отчаянно желая в эти мгновения убить его, спрыгнула с кровати и устремилась на него, как разъяренная тигрица. Движения Женевьевы были настолько стремительны, что первый выпад достиг цели, и ее ногти оставили глубокие царапины на щеке Тристана, он едва устоял на ногах. Правда незамедлительно отреагировал и, схватив ее за волосы, дернул назад с такой силой, что Женевьева закричала, и тут же опустила руки. Он отпустил ее, и она рухнула на пол, ошеломленная, оскорбленная, никогда до сих пор никто не делал ей так больно. Она сидела и с ненавистью смотрела на него, из ее глаз катились крупные ядовитые, как ртуть слезы, которые осуждали сильнее, чем любые слова.

– Ты – чудовище, – негромко проговорила она, – я никогда не встречала более беспощадное создание.

Тристан не ответил ей, но стал медленно опускаться на корточки, пока не оказался на одном уровне с Женевьевой. Он заглянул в ее глаза и несколько долгих минут молчал, словно пронзая ее взглядом.

– Я пытался быть милосердным, миледи.

– Ты – сама жестокость!

– Нет, миледи. Неужели я должен рассказать тебе, что такое жестокость?

Тристан весь напрягся, глаза его потемнели, он все еще смотрел на нее, но Женевьева вдруг осознала, что он не видит ее, что он глядит не на нее, а куда-то вдаль.

Он не прикоснулся к ней, просто сцепил руки перед собой, но с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Жестокость…

Его голос превратился в шепот, и в нем было столько боли, что она казалась осязаемой и, прикоснись к ней Женевьева, она бы, казалось, могла обжечь ее.

– Жестокость, это когда человека посреди ночи убивают в собственной постели. Жестокость, это когда жена крестьянина убита как раз во время того, когда она замешивает тесто, чтобы испечь хлеб, или когда ее муж зарезан собственной косой. Жестокость – это изнасилование, грубое изнасилование, когда жертву ждет смерть, несмотря на ее мольбы и крики, несмотря на то, что она сдалась и просила о том, чтобы сохранили жизнь еще неродившемуся ребенку, которого она носила в себе…

Тристан замолчал.

Она видела, как он медленно возвращается к реальности, снова видит перед собой ее, Женевьеву, но, почему-то ей казалось, что ему сейчас невыносимо смотреть на нее.

Тристан резко выпрямился и застыл. Женевьева подняла голову, не замечая непонятных слез, стекавших по ее щекам.

В дверях кто-то стоял.

Тесс! Розовощекая, с блестящими глазами, готовая улыбнуться.

Тристан, казалось, не заметил, служанку, он шагнул в сторону, чтобы обойти ее.

– Милорд? – вопросительно посмотрела на него Тесс.

Тристан обернулся и посмотрел, в комнату, как бы внезапно вспомнив о чем-то. Он пожал плечами.

– Вымой ее, – грубо сказал он.

И вышел прочь. Какое-то время она слышала его шаги, он поспешно спускался вниз по винтовой каменной лестнице. Но вот и эти отзвуки пропали…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

– Я собираюсь замуж!

В голосе Эдвины звучало такое радостное возбуждение, что Женевьева, несмотря на все свои горести, не сдержала улыбки и крепко обняла свою тетку.

Это и в самом деле было здорово. Эдвина любила своего Джона, и даже если тот и был в чем-то повинен, в смерти Эдгара и в этой разрушительной осаде и захвате замка, он относился к ее тете с такой нежностью и добротой, что, если Эдвина может забыть обо всем остальном, тогда все и вправду идет хорошо.

– Я так рада за тебя, – пробормотала Женевьева, попытавшись скрыть горечь. Когда к ней пришла Эдвина, она сначала обомлела, а затем несказанно обрадовалась, потому что как раз сегодня утром Женевьева задавалась вопросом, позволит ли Тристан навещать ее или запрет ее, изолировав ото всех, кроме этой прыткой дурочки Тесс. Она постоянно думала и о том, простит ли ее Эдвина, прекрасно осознавая, что ее поступок немало повредил Эдвине в ее сердечных делах.

Тетка, с сияющими, как звезды глазами, чуть отстранилась от Женевьевы.

– Завтра, Женевьева, отец Томас собирается венчать нас в часовне. О, если бы ты знала, как я счастлива, как счастлива!

Женевьева судорожно сглотнула и опустила взгляд на свои руки. Она очень любила Эдвину и радовалась за нее, но сейчас она чувствовала себя еще более одинокой и несчастной, чем когда бы то ни было. «Господи! Что здесь происходит? Жизнь продолжается. Отец Томас молится в своей часовне. Крестьяне возделывают свои поля, а старый Грисвальд хлопочет на кухне. Все как будто и…

Как будто ничего и не случилось. Как будто и не было всех этих страшных потерь, ужаса осады, смертей, ланкастерцев, захвативших их замок. Даже у Эдвины жизнь не стояла на месте. У нее все шло просто прекрасно, она влюбилась в одного из захватчиков.

Только Женевьева должна была расплачиваться, расплачиваться за предательство. Она боролась со своим положением, испытывая и злость и страх одновременно, но ведь все они принимали в тех событиях какое-то участие, а осуждена одна Женевьева.

«Но ведь она была одной из тех, кто поднял руку на Тристана, – подумала Женевьева, содрогаясь, и теперь, – о, Господи, она поверила, что его рыцарство и сердце погребено навсегда».

Она не забыла ни его слова, ни его взгляд, когда он вчера уходил от нее, она немногое поняла, что ощущала странную жалость к нему, которую, как она догадывалась, он бы ни за что не принял от нее, и еще более глубокий страх и отчаяние за свое будущее. В этом человеке больше нет места для милосердия.

Женевьева отвернулась от тетки, не желая, чтобы та заметила, как из ее глаз вдруг покатились необъяснимые и неожиданные слезы. «Я буду думать о тебе каждую секунду. Я уверена, что все будет чудесно».

Конечно же, так и будет. Эдвина собирается связать себя узами брака с любимым человеком, перед лицом Господа, и это должно быть и будет прекрасно и будет стол, уставленный кушаньями, музыка, танцы и даже…

Но Женевьевы там не будет, в это время она будет сидеть взаперти в своей башне, забытая, несчастная…

– Но ты должна присутствовать при нашем венчании! – сказала Эдвина. – Тебе нужно попросить Тристана и он, наверняка разрешит!

Женевьева обернулась к ней и постаралась улыбнуться, чтобы не выдать своего разочарования. Эдвина не видела Тристана прошлой ночью, когда он разговаривал с Женевьевой. Она не видела всю эту ярость, боль, отчужденность и неумолимость…

– Сомневаюсь, – пробормотала девушка негромко, – что он вообще будет сегодня со мной разговаривать, а тем более выслушает просьбу. И… – она заколебалась, не в состоянии объяснить Эдвине, что есть большая разница между тем, когда просишь о чем-то и есть надежда быть услышанной, и когда такой надежды нет. – Я не могу просить его, Эдвина.

– Но Женевьева…

– Я не могу. Если я пошлю за ним, то он не придет, я знаю. А я даже, даже и не пошлю за ним.

– Может быть, я могу попросить его, – задумчиво сказала Эдвина. – Или Джон.

Женевьева пожала плечами и принужденно улыбнулась.

– Эдвина, пожалуйста, это будет для вас чудесный день, для тебя и для Джона, ваш день. Не омрачай его, не позволяй даже тени облачка набежать на него! Радуйся, и не беспокойся ни о чем, прошу тебя! Клянусь, мысленно я буду с тобой.

Эдвина выглядела несчастной, она прошла к камину и повернулась к племяннице.

– Женевьева, ты просто не знаешь, как правильно с ним обходиться.

Женевьева гневно всплеснула рукой.

– Я неправильно обхожусь с ним! Эдвина! Он захватил мое наследство! Он убил моего жениха и моего отца!

– Они погибли в бою.

– Он захватил мой дом, держит меня в плену, и ты хочешь, чтобы я «правильно обходилась с ним»!

Эдвина не смотрела на нее, она повернулась к огню.

– Мне нравится Тристан де ла Тер, я восхищаюсь им, Женевьева. Я увидела, что он – настоящий рыцарь и хотя бывает суров, но чаще – справедлив. Он очень хорошо обошелся со многими нашими людьми.

– Ты простишь меня, если я не соглашусь с тобой?!

– Ах, Женевьева, если бы ты только согласилась…

– Согласилась! Он приволок меня назад, он запер меня, он…

– Он взял то, что ему было предложено с самого начала, как ты не понимаешь? О, Женевьева, ведь таков порядок вещей! Они побеждают – мы терпим! Если бы ты только не принимала это так близко к сердцу…

– Я должна принимать это близко к сердцу! Господи, Эдвина, ведь это же личная обида! Ты любишь Джона – я рада за тебя, я спокойна за твое будущее. Но не ожидай, что я отнесусь ко всему также как и ты! Я ненавижу его! Он безжалостен, он… – ее голос внезапно сник, когда она осознала, что большей частью сопротивляется в основном для вида. Женевьева промолчала с минуту и попросила: – Расскажи, что с ним произошло?

Эдвина заколебалась.

– Ему не нравится, когда говорят о его прошлом, – пробормотала она. – Тристан все еще зол на Джона, за то, что тот рассказал мне его историю.

– Ради Бога, но здесь же никого нет кроме нас с тобой, Эдвина! Ты осуждаешь меня за то, что я борюсь с ним, и не даешь мне понять его! Я кое-что знаю, знаю, что на его людей напали, что…

– Все не так просто, – вздохнув, перебила ее Эдвина. – В то время они были йоркистами. Понимаешь, Тристан и его семья все они были близки к Ричарду…

– Что? – поражение выдохнула Женевьева.

Эдвина кивнула.

– Когда король Эдуард умер и Вудвиллы собирали силы, отец Тристана был среди тех, кто верил, что Ричард занял трон по справедливости и для блага страны. Но тут молодых принцев заключили в Тауэр, и Тристан в открытую выступил против короля, потребовав, чтобы он освободил мальчиков. Он не мог поддерживать Ричарда, если тот был убийцей собственных племянников. Так вот, – продолжала Эдвина. – Он, Джон, и еще один их друг возвращались домой после этого и нашли земли Тристана полностью разоренными. Дома йоменов сожжены дотла, женщины изнасилованы и убиты, мужчины убиты тоже, но их ждало самое худшее. Отец Тристана, жена брата, его жена – все были зверски убиты. Джон сказал мне, что это было ужасно, что просто невозможно вообразить этого кошмара. Тристан и его жена ожидали своего первого ребенка, и Тристан нашел его, рядом со своей женой, она не выдержала и… – Эдвина заколебалась. – Ей же бандиты перерезали горло.

Внезапно Женевьева ощутила сильное недомогание. Она села на кровать, чувствуя себя несчастной, жалкой и совсем разбитой.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Мне очень жаль их всех, но не его, я…

– Но ведь ты же обманула его, пригласив в свою спальню, и попыталась убить его кочергой.

– Эдвина, черт побери! Ведь не я же одна виновата!

– Я знаю, – тихо промолвила молодая женщина. Она выглядела так, как будто вот-вот заплачет и, чтобы скрыть свое волнение быстро отвернулась. – Посмотри-ка, я принесла тебе Чосера и Аристотеля и еще того итальянца, который тебе так нравится. Мне нужно уйти, прежде… прежде чем кто-нибудь подумает, что мы снова что-то замышляем. – Она подошла к Женевьеве и крепко ее обняла. – О, моя дорогая, ты получишь свою свободу, просто наберись смирения и терпения, и снова будешь независима и счастлива, и…

– И что? – прошептала Женевьева. Эдвина собиралась оставить ее наедине с горькими мыслями, воспоминаниями, ночными кошмарами и теми чувствами, которых она вовсе не желала.

– Спроси его, Женевьева, спроси можно ли тебе быть завтра в часовне, спроси, ради меня.

Женевьева улыбнулась горькой улыбкой.

– Ладно, – пообещала она. – Я попробую… Если смогу.

Эдвина ушла, затем пришла и ушла Тесс и, Женевьева ощутила всю тяжесть одиночества. В душе ее нарастала паника.

Ее тетя так счастлива…

И вообще, Эдвина ничего не хочет понимать, она живет в собственном мире, как в раю, где единственным ответом на все вопросы является любовь, и не в состоянии увидеть мрак, царящий в душе близкого человека, ужасные мучения, испытываемые Женевьевой и тот огонь, который возникал между ней и Тристаном…

Или, хотя бы вполне резонных и простых страхов племянницы.

Сдаться Тристану было бы непростительной глупостью, ибо он больше не способен на доброе чувство или заботу, он может только использовать. И Женевьева никогда не станет для него чем-то, кроме как минутным развлечением, которое он может найти и с любой другой женщиной.

В свое время он использует ее и бросит… И если Женевьева будет все время помнить об этом, помнить, что она для него лишь прихоть, что лишь плотский огонь горит в нем, то сумеет пережить этот ужас, а потом найдет в себе силы начать новую жизнь далеко-далеко отсюда…

«Он лишил меня всего, и я должна презирать его за свое одиночество», – сказала себе Женевьева, и ее мысли не были лишены логики. Но есть и другая правда. Вполне может быть, что он не стал окончательно диким зверем, и еще помнит, что такое милосердие, и поэтому не грабит и не убивает беспричинно.

Но в его сердце не осталось ни капли добра. По крайней мере, для нее.

Женевьева открыла страницы своей любимой книги Чосера. Странно, что давным-давно умерший и похороненный писатель был настолько близок к тому, что происходило сейчас! Его любимая невестка была большой любовью Джона Гонта, герцога Ланкастера, третьего сына Эдуарда III Плантагенета, эта женщина жила с ним в течение долгих лет и нарожала ему тех самых Бодорхских бастардов, а в последние годы жизни, наконец-то стала его законной женой! Это печальная история, прекрасная и полная глубокой любви, и тот самый Генрих, который сейчас восседает на троне, является правнуком от этого горько-сладкого союза.

Женевьева захлопнула книгу. В ее глазах стояли слезы. В ранней юности она множество раз плакала над восхитительными и трогательными романами Джеффри Чосера. Но теперь ее слезы были вызваны не словами, прочитанными на только что закрытой странице.

Женевьева и сама не знала, плакала ли она сейчас по себе или по Тристану или от злой судьбы, которая сделала их непримиримыми врагами.

К полудню несчастная затворница все острее начала ощущать свое одиночество, и в панике стала мерить свою маленькую клетку шагами. Она снова боялась, что может сойти с ума, ведь если он захочет, то может продержать ее здесь дни, месяцы, годы…

Годы!

Как медленно тянется время!

Женевьева вымылась и долго расчесывала еще влажные волосы, высушила их и заплела в длинные косы, зашила прорехи в платьях. Она немного читала, попыталась сделать набросок для вышивки гобелена.

А день все длился и длился.

Наконец, она в отчаянии бросилась на кровать и положила подбородок на кулаки, в сердце ее медленно разгоралась ярость. Она, сама не зная почему, снова злилась на Тристана. Но с какой стати? После всего, что он сделал, какой еще подлости можно было от него ожидать?

Но когда к ней не пришла Тесс (грудь как у мамы Гаргантюа), Женевьева вся извелась, рисуя себе картины того, как Тристан с толстушкой проводят время. Он, забыв свои беды смеется, и веселится, и глаза у него ярко-синие, челка нависает надо лбом, а рядом – хохочущая соблазнительница. Так благоговеющая перед всем, что имеет отношение к нему, большими глотками пьющая вино, которое с такой настойчивостью ей всучила Женевьева. Вот она становится все более раскованной и одновременно – покорной маленькой игрушкой, вот его ласки становятся все более смелыми…

У этой служанки нет никаких претензий, дочь крестьянина никогда не поднимет на своего господина руку и не станет причиной беспокойства. Зато какой она может стать умной игрушкой, и Тристан в любое время может оставить ее, чтобы вернуться к своим делам. Он может никогда не жениться на ней, и Тесс будет довольна скромными подарками за те нехитрые услуги, которые она оказывает столь знатному лорду. А он вовсе недурен собой, он силен, мускулист и…

Женевьева перевернулась и от стыда за свои мысли сжала виски ладонями.

– Возьми свою Тесс, поимей ее, только оставь меня в покое!

И он оставил ее. Часы текли – Тристан не появлялся. Женевьева чувствовала, что с трудом сдерживает истерический смех. У нее хватило гордости, чтобы не просить стражника, стоявшего у ее дверей, послать за Тристаном. А может, это была вовсе и не гордость. Может быть это от того, что она была уверена, что Тристан просто проигнорирует ее просьбу.

Но вопреки всему, она все же надеялась, что он придет к ней. И если это все-таки случится, то Женевьева воспользуется возможностью и спросит его, можно ли ей присутствовать на свадьбе тетки. Женевьева пообещала себе, что не будет просить. Она спросит, и если он откажет, то холодно примет его отказ, она будет сдержанной, отстраненной и сумеет сохранить свое достоинство. И тогда он поймет, что она стоит намного больше ломаного гроша, и что она наберется терпения, и будет ждать своего часа, будет ждать свободы, которая обязательно придет.

Но он все не появлялся.

Женевьева вскочила на ноги и подумала о бесконечных днях и ночах, ожидавших ее впереди. Каждое утро просыпаться и влачить существование до наступления ночи, когда снова сможет уснуть. Пленница в башне замка Эденби. Пройдут годы, может быть много-много лет, и в один прекрасный день придут люди и удивленно спросят, кто эта старая ведьма?

В дверь негромко постучали, Женевьева рванулась к ней, но тут же одернула себя. Это может оказаться Тесс, раскрасневшаяся и счастливая и…

Женевьева постаралась придать своему лицу холодное выражение и ответила:

– Да?

Дверь распахнулась, и вошел Джон. Женевьева вспыхнула. Она уже помирилась с Эдвиной, но знала, что жених тетки, наверняка еще гневался на нее за предательство.

– Миледи! – легко поклонился он.

Она судорожно сглотнула, удивляясь, почему находит необходимым извиняться перед этим захватчиком.

– Джон… мне очень жаль.

– Угу… Я уверен, что вам и в самом деле жаль.

– Поверь, и в самом деле мне очень жаль, что я обманула твое доверие. О, Господи, Джон, разве ты не понимаешь? Подумай о моей жизни! Разве ты бы вынес ее, разве ты не попытался бы поступить также?

Он что-то неразборчиво буркнул, но Женевьева решила, что он все понял.

– Пошли, – сказал Джон.

Ее сердце начало бешено стучать:

– Куда?

– Тристан хочет тебя видеть.

Женевьева ощутила дрожь, она представления не имела, что ее ожидает. Она хотела видеть его, но теперь…

Может быть, он придумал какое-то новое наказание или решил сжалиться над ней? Может быть, на него так подействовал ее побег?

– Женевьева, прошу!

Она поборола слабость и страх, мучивший ее, и последовала за Джоном вниз, по винтовой каменной лестнице, вытянув руку и придерживаясь за холодный камень стены, чтобы не споткнуться. Она даже попыталась завязать разговор, чтобы разогнать охватившие ее сомнения.

– Джон, я очень рада за вас, тебя и Эдвину.

– В самом деле? – холодно спросил он.

– Конечно! Ведь она – моя тетка и я люблю ее.

Наконец, они спустились до второго этажа и Джон, крепко взял ее за руку и повел к двери, открыл ее и втолкнул Женевьеву внутрь. Она слышала, как за ее спиной дверь закрылась.

И она осталась стоять в комнате, едва дыша.

Уже смеркалось, но комната была освещена мягким светом, алым мерцающим светом от огня, пылающего в камине, и золотистым сиянием свечей.

Тристан стоял у камина, отвернувшись от двери, заложив руки за спину и поставив одну ногу на каменное основание очага. На нем не было ни плаща, ни туники, лишь белая рубашка, кожаные бриджи и высокие сапоги.

В этом освещении все казалось нежным, мягким и нереальным.

Но несмотря на это Женевьева не могла унять дрожи, ей казалось, что пройдет много, очень много времени, целые столетия, прежде чем он обернется к ней. Наконец, он повернулся к ней и выражение его глаз, бездонных и таинственных, смягчилось в неверном свете, когда он молча оглядел ее с головы до ног.

– Добрый вечер, – медленно сказал Тристан.

Женевьева, несколько удивленная тем, что не может выдавить из себя ни слова, кивнула в ответ, ожидая, что еще он скажет.

Но граф не произносил ни слова, а его пристальный взгляд так беспокоил ее, что Женевьева, наконец, обрела дар речи.

– Зачем ты послал за мной?

Он улыбнулся легкой ироничной улыбкой и приподнял бровь.

– Уверен, что тебе это известно.

Женевьева вспыхнула. В его голосе было столько призыва и желания, что она опустила глаза, смутившись, но не ужаснувшись его словам, которые к ее немалому удивлению, зажгли в ней ответный огонь. Внезапно перед ее глазами встала картина, как Тристан развлекается с Тесс, и в ее сердце снова начал нарастать гнев. Неужели он одной игрушкой забавляется днем, а другая должна занимать его ночью? Она не могла вынести подобной мысли, это задевало ее и… ранило.

«Это ревность», – сказала она себе обреченно, но внутри нее все возмущалось и кричало…

Он отошел от камина и направился к Женевьеве, та подняла на него глаза. Она никогда не знала, когда они займутся любовью, и всякий раз это было для нее неожиданностью, вызывающей протест и желание сопротивляться, и она сопротивлялась…

Но на этот раз Тристан не подошел к ней, а подошел к столу стоявшему чуть в стороне и накрытому к трапезе. У стола друг против друга стояли два кресла. На скатерти были расставлены два хрустальных бокала, с золотым ободком, на тонких ножках, которые прежде принадлежали матери Женевьевы, небольшие блюда, накрытые серебряными колпаками. Бокалы были наполнены искрящейся светлой прозрачной жидкостью. Тристан задержался у стола, взял бокалы и когда он подошел к Женевьеве, она почувствовала, как все у нее внутри обрывается и слабеет, и ей даже показалось, что откуда-то доносится легкое, веселое журчание весеннего ручейка.

Он улыбнулся, а глаза его были того невероятного голубого цвета, что так привлекал и манил к себе, в бездонную томную глубину, где пылало жаркое пламя. Он никогда прежде не выглядел таким молодым и красивым. И никогда не был столь опасным.

Тристан протянул ей один из бокалов, и Женевьева механически взяла его и отпила глоток. Жидкость смочила ее горевшее пересохшее горло, имела превосходный вкус, сладкий и в то же время терпкий.

– Что это? – пробормотала она.

– Заверяю тебя, что это не яд. Зная твое острое отвращение к «Бордо», я остановил свой выбор на этом напитке. Это белое Германское вино.

Женевьева напряглась при упоминании о «Бордо» и, опустив глаза сделала еще один глоток, но тут же раскаялась, ибо вспомнила, какой эффект оказывает на нее спиртное.

Тристан поднял руку и показал на стол приглашающим жестом. Женевьева незамедлительно подчинилась. Усевшись в кресло, она отхлебнула еще вина, но увидев его улыбку, тут же поставила бокал на стол.

– Ты голодна, – спросил он.

– Нет, совсем нет.

Но Тристан все равно положил ей небольшую порцию вареной домашней птицы и прекрасно приготовленных запеченных яблок с осенней зеленью.

– Странно, а я-то думал, что все еще голодаешь, – сказал он.

Женевьева не ответила, и Тристан подняв глаза, обнаружил, что она смотрит на него с чисто женским любопытством, которого он никак не ожидал. Она изучала его, но не как врага, а как человека, как мужчину.

И внезапно ему расхотелось встречаться с ее глазами этим вечером.

– Я бы и не подумала, что ты можешь волноваться из-за этого, – сказала наконец Женевьева и, взяв вилку, принялась за еду. Впрочем, слишком взволнованная всем происходящим, она большей частью просто ковырялась в тарелке.

Тристан издал сердитый нетерпеливый звук, и Женевьева снова посмотрела на него с удивлением. Она приготовилась защищаться и собиралась при первом же его подозрительном движении оттолкнуть свое кресло и выскочить из-за стола, и Тристан это хорошо понимал.

– Ты ушел от меня в гневе, – нервно сказала Женевьева, – я не ожидала, что ты… – и она смолкла. Наступила гнетущая тишина.

– А я вот, – сказал он через несколько секунд.

Краска залила ее щеки и Тристан понял, что она не может справиться со своими эмоциями, с охватившим ее желанием, которое породил его взгляд. Ему не хотелось выражать свое сожаление по поводу вчерашнего, да он и не чувствовал его, ибо, с его точки зрения, милосердие и терпение его не знали границ. Но в его сердце появилось какое-то новое чувство к Женевьеве и, по его мнению, эта трапеза было лучшее, что он мог сделать вместо извинения.

– Я подумал, что тебе понравиться идея такого обеда при свечах с легким вином и…

Женевьева прервала его и горько рассмеялась:

– Конечно же! – ядовито воскликнула она, – здесь я чувствую себя скорее как дворцовая куртизанка, нежели как деревенская шлюха!

Тристан нетерпеливо встал, едва не опрокинув кресло и подойдя к камину, протянул руки к огню. Чуть помедлив, он повернулся и резко бросил:

– Чего же ты, в таком случае, от меня хочешь?

Женевьева хрипло выдохнула:

– Свободы!

И снова ее удивила быстрота и стремительность его движений, когда он подошел и приподнял ее подбородок, чтобы заглянуть в ее глаза.

– Ты дура! Тебе была предоставлена эта свобода, но что бы тебе не предлагали, ты хочешь больше и больше. Какой свободы ты требуешь? Бежать через лес? Голодать, испытывать жажду, рискуя подвергнуться нападению диких зверей? Или еще более страшных существ, передвигающихся на двух ногах? Скажи мне, Женевьева, что ты будешь делать, если твоя свобода наткнется на что-либо подобное? Или, может быть, для тебя это совершенно не имеет значения? Может быть, ты считаешь, что лесной разбойник вполне подходящая и даже приятная компания? Скорее всего, ты бы скорее снова оказалась в плену, и в гораздо более худших условиях, моя привередливая возлюбленная! Или и это для тебя не важно? Скажи мне, я сгораю от любопытства!

– Ты делаешь мне больно! – воскликнула она, пытаясь высвободить подбородок из его цепких пальцев. Женевьева не ответила на поставленные вопросы и, Тристан отпустил ее, так как в эту минуту в дверь робко постучали. Тристан недовольно крикнул:

– В чем дело?

Дверь открылась и на пороге появилась Тесс, приседая в реверансе.

– Могу ли я унести посуду, милорд?

– Что? Ах, да, заберите.

Служанка прошла в комнату, и Женевьева пристально посмотрела на девушку, чувствуя, как внутри у нее все закипает. Спохватившись, она поняла, что с нескрываемым интересом разглядывает Тесс, и быстро опустила глаза, почувствовав себя неловко. Но ведь в конце концов это ее спальня, ее кровать.

Тристан повернулся к ним обоим спиной, поставив одну ногу на основание камина, а локтем опершись на каминную полку.

Тесс дружелюбно улыбнулась Женевьеве и, собрав со стола пустые тарелки, поклонилась и вышла.

Тристан обернулся:

– Женевьева!

Но она уже в гневе вскочила на ноги:

– Да! Я бы предпочла тысячу раз попасть в плен к разбойнику! Пусть он даже был бы седым, беззубым и столетним стариком! Ты дурак! Ты набитый дурак! Что значит твое милосердие, если ты кормишь меня в моей собственной спальне обедом, приготовленным из моих собственных припасов! – к ее удивлению, Тристан посмотрел на дверь, затем еще раз взглянул на нее и, в его взгляде сквозило любопытство. Он ничего не ответил, громко расхохотавшись.

– Господи, да ты же ненормальный! – пробормотала Женевьева.

Он медленно, все еще смеясь подошел к ней, и на его лице не было и следа сарказма или издевки. Женевьева отступила от стола, но остановилась, поняв, что если она продвинется дальше, то окажется в опасной близости от кровати.

Остановившись перед ней, Тристан провел большим пальцем изломанную линию от виска к ее губам.

– Что значит этот внезапный всплеск эмоций?

– Внезапный? В нем абсолютно ничего не было внезапного!

– Да? А все-таки ты не права. Ведь ты вошла в эту комнату в подавленном настроении. Потом мы вполне мирно сидели за одним столом, и в твоих глазах не было этого гневного блеска, скорее наоборот, в них присутствовало нечто мягкое и женственное. Поняв, зачем я послал за тобой, ты не выказала слишком большой тревоги. И даже мои речи о твоей предполагаемой свободе сначала не слишком тебя взбудоражили. Но появилась Тесс – и вдруг на тебя напал приступ ярости. Может быть, это все из-за девушки?

– Какой девушки?

– Тесс, конечно.

– Ты можешь заваливаться в постель с Тесс или с тысячей других коров, мне на это наплевать!

Тристан снова рассмеялся. К немалому смущению Женевьевы, он подбежал к помосту и повалился на кровать, не переставая хохотать. Женевьева обеспокоено уставилась на него, Тристан попытался встать, но увидев ее ошарашенное выражение лица, свалился на колени и, опершись руками о прикроватный столб, зашелся от нового приступа хохота. Наконец, он соскочил с кровати и подойдя к Женевьеве, взял ее за плечи:

– Ты думала, что… Ужасно…

– Я думала… я думала, что…

– Ты думала, что тебя взяли, использовали и потом бросили! Бедная, бедная моя леди! Ты же лгала самой себе. Пойми, на свете есть вещи, которые мы оба обязаны знать, – он сделал паузу и отвесил ей поклон. Он говорил правду, и она не могла не признать этого. – Миледи, Ричард III Йорк мертв и Англией правит Генрих VII Тюдор! Я выполнил свой долг, а ты нет. Да, ты сражалась, но потерпела поражение, и теперь Эденби принадлежит мне, как впрочем, и ты. Нам обоим это хорошо известно, но ты выбрала несколько странный путь, чтобы признать эти факты и принять их.

– Никогда, я этого не сделаю! Не говори ерунды! Мы оба знаем, что в Англии полным-полно дворянских семей, у которых гораздо больше прав на трон, чем у этого Генриха Тюдора!

– Ты хочешь еще одной войны? Но ты же прекрасно знаешь, что пройдет еще много времени, прежде чем они соберутся с силами, а успех их столь же сомнителен, как восход солнца среди ночи. Нет, ты просто злишься из-за того, что я по твоему мнению, предпочел эту крестьянскую девицу за ее формы!

– О, какая чушь, – Женевьева постаралась придать своему голосу утомленное и незаинтересованное выражение, чтобы показать, что ей наскучила эта беседа. Она прошла мимо него к столу и мысленно поблагодарила Тесс за то, что та не убрала бокалы с вином. Женевьева взяла один из них дрожащими пальцами и осушила одним глотком почти до дна, но закашлялась, и к своей досаде услышала, как Тристан вновь рассмеялся.

– Женевьева!

– Да?

– Иди ко мне!

Девушка обернулась. Тристан сидел на кровати, скрестив руки на груди. Она не шелохнулась.

– Иди ко мне!

Она могла отказаться и заставить его подойти к ней, ведь он так смутил ее, что заслужил достойный отпор.

Но вдруг Женевьева почувствовала себя такой утомленной, такой измученной. К тому же, она никак не могла забыть слов, сказанных им вчера, и того ужаса, который она при этом уловила в его голосе. Возможно, что когда-то давным-давно, он был жизнерадостным, готовым рассмеяться по любому поводу…

Когда-то у его жены был самый галантный, самый неясный и верный кавалер… Она, наверное, лежала рядом с ним и смеялась, и шутила, и охотно отвечала на его страстные призывы, и, наверное, это было… чудесно.

Но сейчас ничто не напоминало в нем прежнего Тристана. Женевьева видела лишь отражение былого весельчака. Теперь это был воин, захватчик. Он приказывал ей, и сегодня она поняла, что не может не подчиниться его команде.

И Женевьева подошла к нему. Она встала перед ним, и он обхватил ее руками за талию, приподнял и положил на кровать, рядом с собой.

Он приложил ладонь к ее щеке и заглянул в глаза, и хотя на его губах играла улыбка, смех его стих.

– Я взял Тесс в замок, потому что ее мать осталась вдовой, потому что земля их ныне почти не имеет ценности, ибо некому ее обрабатывать, потому что ей нужно как-то существовать, и она хорошо работает.

Женевьева судорожно сглотнула.

– Какая жалость, – пробормотала она. – Эта девушка просто обожает тебя.

– Да неужто?

– Тристан…

– Скажи мне, откуда ты знаешь?

– Тристан, ну пожалуйста…

– Женевьева, я никогда не прикоснулся к ней даже пальцем, тебя это устраивает?

– Я же сказала тебе.

– Я помню, все, что ты мне говорила, но я говорю тебе правду. А в данный момент, моя дорогая белая роза с шипами, ты просто невероятно очаровательна.

И как неудивительно, но Женевьева очень обрадовалась его словам. «Эта комната принадлежит мне и только мне, и не будет принадлежать никакой другой женщине» – пообещала себе Женевьева. Но вот он наклонился над ней и нежно прикоснулся к ее губам, она запустила свои пальцы в его шевелюру, а поцелуй все длился и длился, становясь все глубже, пока они оба не ощутили страстного желания. И когда Тристан поднял, наконец, голову, Женевьева чувствовала себя очень легко, как девушка со своим первым возлюбленным, а на место ненависти пришло влечение. И когда он начал осторожно расстегивать ее платье, чтобы снять его, она томилась под ласковыми прикосновениями его пальцев, и, наконец, прошептала:

– Тристан…

– Угу…

– Я была очень напугана, там в лесу. Я лгала. Я бы умерла тысячу раз, прежде чем меня захватил бы какой-нибудь… какой-нибудь разбойник.

Он прошептал в ответ, наклонившись к самой мочке ее уха, теплые слова. Нежное, волнующее прикосновение его губ возродило её к жизни, одежда, казалось, сама соскользнула с тела, и Женевьева не стремилась больше скрыть свою наготу. Она только вспыхнула и опустила ресницы, сквозь которые наблюдала за тем, как он раздевался. Но вот она приоткрыла глаза чуть шире, и, Господи прости, каким бы не было нескромным открывшееся ее взору зрелище, но ей так нравилось, что Тристан молод, мускулист, строен, силен и потрясающе красив… Возможно, что природа человека бы предопределена свыше… Женевьева не могла скрыть своего удовольствия от прикосновения к его бронзовым от загара рукам, а его плотный, тугой и рельефный пресс… Он возвышался над ней точно античное изваяние, а его мужская сила… Женевьева покраснела от этой мысли, но не могла остановиться и все думала, думала о том, что его голод к ней был очень заметен и пульсировал у низа ее живота и… что это просто великолепно, Господи, ощущать его тяжесть…

– Тристан…

– Да.

– Мне жаль…

Он напрягся, и Женевьева пожалела, что заговорила.

Тристан догадался, что она имеет в виду то, что произошло давным-давно, там на севере, в его поместье, но упоминание о прошлом было сейчас совсем некстати.

– Не говори об этом, – он лежал тихо, и к собственному изумлению, она протянула к нему руки.

– Тристан…

Их пальцы переплелись, и вот он уже на ней, между ней, нежно шепчет:

– Ты не испытываешь разочарования от того, что сейчас здесь?

– Нет, милорд, никакого разочарования.

Несмело коснулась она пальцами его груди, и ее зачаровали жесткие волоски, росшие на ней. Чуть осмелев, Женевьева провела ладонью по его шее, по лицу, лаская и познавая его черты. Ее ласки были для него неожиданны и приятны. Он уже неплохо знал ее, но с каждым разом, казалось, узнавал все ближе и ближе.

Это был их мир, место, куда они могли уйти вдвоем, где ничто больше не имело смысла. Страсть… Женевьева вспомнила, как Эдвина говорила ей, что страсть может быть очень, очень опасной, ибо приносит с собой много боли и страданий…

Но сейчас это было величайшее чудо. Оно привлекало и разжигало внутри Женевьевы жаркий огонь, который разгорался все ярче и ярче, и наконец, превратился в сияющее солнце, затмившее все своим светом. Больше ничего не было, только свет и радость. Женевьева смутно помнила, что она металась и кричала, что была смущена этим, ибо никогда прежде не испытывала таких сильных ощущений. Но как было бороться с ними, как она могла сдержать себя, когда с ней рядом был он, когда он стал частью ее, был внутри ее… Такой великолепный, такой прекрасный…

Он наслаждался ею, нежно, трепетно, чувственно прижимая ее к себе. Женевьева была так близка от него, что снова могла прикоснуться к его щеке, заглянув в его глаза, она прошептала:

– Я совсем не жалею о том, что ты позвал меня сегодня.

Тристан улыбнулся, оперся на локоть, нашел в ее косах бант и начал развязывать его, осторожно распутывая ее волосы и раскладывая их на простынях. Его глаза ловили золотистый отблеск ее локонов, он зарылся в них лицом и провел губами по ее шее, собирая соль их первого настоящего соития. Женевьева застонала и задрожала, когда Тристан осторожно переместил рот к ее груди и начал ласкать ее соски, то губами, то языком, то легонько прикусывать зубами. Но вот его губы скользнули ниже… и Женевьева почувствовала снова опаляющий огонь страсти. Она умирала и снова возрождалась… Она протестовала, ибо не могла себе позволить чувствовать так бурно… Это было непереносимое блаженство, она металась, стараясь вырваться из его объятий, но он держал ее, обладал ею, наслаждался ею…

И вот она почувствовала, что стала свободной, что воспарила ввысь… До какого же предела может усиливаться это чувство… Она что-то неистово шептала ему, и он вторил ей, нежно, страстно…

Наконец Женевьева уснула, совершенно опустошенная, в своей кровати, в своей спальне, но в его руках…

* * *

Женевьева поплотнее закуталась в одеяла, ей было так тепло и уютно, как никогда прежде.

Она знала, что вокруг нее что-то происходит, но понимала, что ей нет нужды тревожиться. Сквозь полудрему Женевьева слышала, как раскрылась дверь, и Роджер де Трейн что-то сказал Тристану, она чувствовала, что Тристан все еще лежит рядом с ней и что рука его покоится на ее груди, и она ощутила от этого странную неловкость и смущение, нежелание, чтобы это видели другие, и не имеет значение, сколько одеял находится поверх его руки и скрывают ли они ее от постороннего взора.

Но Женевьева также смутно сознавала, что все вокруг прекрасно понимали, какая роль отведена ей при новом хозяине Эденби, и она ничего не могла, да и не хотела с этим поделать, ибо слишком устала от борьбы, она просто спала и не хотела прерывать свой сон.

Как только Роджер вышел, Тристан живо вскочил с постели и Женевьева попыталась открыть глаза, слыша, как он пробормотал:

– Господи Боже, – когда снова раздался неуверенный стук. Женевьева успела заметить сквозь приоткрытые веки, как быстро Тристан напялил на себя одежду и подошел к двери, распахнув ее настежь.

На этот раз вошел Джон. Женевьева не слышала, о чем они говорили, но внезапно, когда оба, Джон и Тристан, уже выходили из комнаты, вспомнила, что сегодня день свадьбы Эдвины и Джона.

– Женевьева…

Она моргнула, повернув голову на робкий шепот, пытаясь разглядеть того, кто к ней обращался. В дверях спальни стояла Эдвина, видимо, не решаясь переступить порог.

– А где Тристан? – спросила молодая женщина, робко входя в комнату.

– Я не знаю.

– Его здесь нет?

– Нет.

Эдвина быстро подошла к кровати и примостилась на краю. Женевьева поразилась, какая она сегодня была молодая, румяная и красивая.

– Ты спрашивала? – озабоченно спросила Эдвина племянницу, – ты спросила его, отпустит ли он тебя на нашу свадьбу?

Женевьева отрицательно покачала головой.

– Нет еще, но…

Она замолчала и прикусила губу. Как Эдвина нетерпелива! Женевьева подумала, что Тристан спал рядом с ней, хотя прежде поклялся не делать этого никогда, вспомнила, какие странные и откровенные разговоры они вели ночью между собой. Для непримиримых врагов, какими они были, между ними, похоже, возникло то, что можно было назвать близкой дружбой.

– О, Эдвина! Я думаю, что буду с вами.

– Эдвина, – Женевьева не смогла сдержать улыбки и, обняв подушку, продолжила заговорщицким тоном.

– Женевьева, ведь я говорила тебе, что ты должна лишь немного уступить, и у тебя все получится с этим человеком. Не проявляй враждебности, будь нежной и податливой, и все уладится! Ты просто молодец!

Эдвина вскочила на ноги и устремилась к двери, в то время, Женевьева взвешивала сказанные ею слова. Но вот ее тетя внезапно остановилась, и Женевьева удивленно посмотрела на нее, но тут же поняла причину заминки.

В дверном проеме стоял Тристан, скрестив руки на груди, прислонившись к дверному косяку и лениво закинув ногу за ногу. Он отвесил легкий поклон Эдвине, которая залилась краской от смущения и поспешила проскользнуть мимо него, когда Тристан чуть посторонился.

Женевьева едва подавила неприятное ощущение, глядя на его кривую улыбку, когда он направился к ней и остановился у самого подиума.

– Ты собиралась спросить меня о чем-то?

Она не ответила, лишь села, прижав подушку к груди и радуясь, что прикрыта одеялами.

– Спрашивай же! – хрипло приказал он, – почему же ты молчишь? Ведь это день свадьбы твоей тетки и я уверен, что ты хочешь присутствовать на ней.

– Да!

– Конечно же! – сказал он и рассмеялся, и Женевьеве совсем не понравился его смех. – Конечно же, именно поэтому ты решила слегка поторговаться! Нет, миледи, меня совсем не прельщает подобный торг! Но кое-кто из нас заплатит хорошую цену!

– Я… не знаю, что…

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду!

– Тристан! – передразнил он, скорчив гримасу, – я сожалею… мне совсем неплохо с тобой, и прикосновения такие же мягкие, как слова. Ну, что же Женевьева Льюэллен, теперь я запомню на будущее, что ты всегда ищешь выгоды, и позабочусь в дальнейшем, чтобы знать, чего мне это будет стоить, прежде чем вкусить твоего плода!

– Что? – Женевьева почувствовала, как слезы наполняют ее глаза, и разозлилась на себя за это: – О, ты дурак! Я не…

– Побереги себя, моя дорогая, не волнуйся, ты можешь присутствовать на церемонии!

Он развернулся и большими шагами вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

* * *

Эдвина венчалась в часовне, где была крещена, и несмотря на небольшое количество гостей, не вполне обычную обстановку, все проходило просто прекрасно. Слушая торжественные слова венчания, Женевьева подумала, что Эдвина сейчас гораздо счастливее, чем могла бы быть, если бы Генрих Тюдор никогда не пришел к власти, Эдгар Эденби, ее старший брат организовал бы еще один «союз», и Эдвина покорно подчинилась бы его воле, и вступила бы в предложенный брак, даже вопреки своему сердцу.

А потом был праздничный бал, и Тристан, который не приближался к Женевьеве с самого утра, вывел ее, чтобы потанцевать под музыку арфы и лютни. Он крепко держал ее, настолько крепко, и безжалостно, что стеснял ее движения, и их танец превратился в насмешку.

– Ну что же, свадьба закончилась, миледи, но неужели это стоило того, чтобы жертвовать своей честью?

Женевьева горестно вздохнула и споткнулась, сбившись с ритма.

– Какую честь ты оставил мне! – воскликнула она.

– Я вижу, миледи, что сделал вас настоящей шлюхой, должен ли я принимать ваши условия?

– Нет, милорд, ты просто дурак.

– Я хорошо играл свою роль.

– Нет.

– Ты присутствовала на свадьбе, добившись своего, но вот что меня занимает, какую еще милость я должен тебе оказать, чтобы ты вновь стала ласкова со мной?

– О какой милости ты говоришь? Ты просто берешь то, что хочешь.

– О, леди, ты не права, ни одному мужчине не взять силой то, что ты «дала» мне прошлой ночью. Что мне еще пообещать? Возвращения твоей комнаты? Или ты потребуешь для себя большей свободы? Признаюсь, что такая сделка меня устраивает! Давайте-ка прикинем наши возможности и оценим мою платежеспособность!

Женевьева подумала, что ее никогда прежде так сильно никто не унижал, как Тристан своими словами, Она почувствовала себя осмеянной и обесчещенной и вырвалась из его объятий, ничуть не заботясь о том, что он мог рассердиться на нее, и не обращая внимания на гостей.

– Ты ничего не понимаешь! – крикнула она ему. – «Брать и давать», – в ярости она передразнила его. – Тебе следовало бы знать, что такие вещи не продаются и не покупаются, что они исходят из… – Женевьева оборвала себя. Следующим должно было быть слово «сердце», но его нельзя было использовать в разговоре с ним, ибо у него не было сердца. – Черт бы тебя побрал, дьявол, Тристан де ла Тер, – горячо выругалась Женевьева, – идите к черту, сэр, а я вернусь в мою башню, где останусь с большим удовольствием, нежели с вами!

Она развернулась и побежала к лестнице.

– Женевьева!

Не обернувшись, она стремительно взбежала по лестнице на второй этаж, затем по другой лестнице, ведущей в башню. Ей не нужен был ни сторож, ни тюремщик, она распахнула дверь в свою комнату и тут же захлопнула ее за собой, и навалилась на нее изнутри, с бешено бьющимся сердцем, а затем медленно опустилась на пол.

Тристан проследил за ней взглядом, подождал немного и последовал за ней.

Но прежде чем Тристан успел добраться до второго этажа, он был остановлен. Празднество прекратилось, потому что прибыл посланник от короля.

Снедаемый любопытством, Тристан подошел к гонцу, низко склонившемуся перед ним.

– Ваша светлость! Король послал меня передать вам, чтобы вы незамедлительно прибыли ко двору.

– Почему такая спешность?

– Мятеж, сэр! Раскрыт заговор, и король нуждается в вас.

Тристан помолчал, посмотрел вверх и выражение его лица внезапно ожесточилось.

– Я выезжаю с вами, немедленно, – сказал он посланцу.

Задержался он только для того, чтобы передать Джону управление замком, и тут же выехал в Лондон.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Когда граф де ла Тер прибыл ко двору Генриха VII ничто не указывало на то, что в королевстве происходят трагические события.

Казалось, все идет исключительно хорошо. В залах Вестминстерского дворца царило небывалое оживление. Арфисты, трубачи, флейтисты и лютнисты в ожидании короля настраивали свои инструменты. Сэр Роберт Джентри, старый приятель Тристана, приветствовал его у открытых дверей одного из залов, держа на одной руке охотничьего ястреба, принесенного им для того, чтобы преподнести в подарок королю, ведь всем было хорошо известно, что король – большой знаток и любитель охоты.

Во дворе царили мир и спокойствие, и не было никаких намеков на мятеж или восстание.

Один из секретарей Генриха, с перемазанным чернилами и пальцами, которому, судя по всему, приходилось немало писать, сообщил Тристану, что королю известно о его присутствии, и он желает побеседовать с ним наедине, как только для этого представится благоприятная возможность. Секретарь ушел, бормоча себе под нос, как будто он зачитывал только что написанное:

– Музыканту за игру на лютне – два шиллинга, за португальского сокола – один фунт…

– Интересное место, а? – сказал сэр Роберт.

– Двор ничуть не изменился, – ответил Тристан, и сэр Роберт с улыбкой пожал плечами:

– Да, но все же не совсем. Генрих уже придает большое значение и Красной и Белой розам, романтизируя последние тридцать лет. Я слышал, когда он говорил об этом со своим писарем и секретарями. Говорю тебе, Тристан, король весьма умен и удержит за собой трон. Ричард не успел остыть в своей могиле, как превратился из симпатичного молодого мужчины в ужасного горбатого карлика. И в то же самое время, Тюдор, кажется, собирается воздвигнуть своему предшественнику прекрасный надгробный памятник. – Сэр Роберт опять пожал плечами: – Они все говорят о новой эпохе, но наш король и консервативен и очень непрост.

Тристан рассеянно кивнул, чувствуя, что на него опускается покров странного безразличия ко всему. Он проследил взглядом за танцовщицей с тамбурином и парнем, державшим на привязи медвежонка, и вдруг увидел человека, которого вовсе не ожидал встретить вновь.

Он встряхнулся и всмотрелся пристальнее, боясь ошибиться, его сердце забилось сильнее, и в ушах раздался шум наподобие рева падающей воды. Тристан положил руку на рукоять меча и немало удивился, когда сэр Роберт придержал его за локоть.

– Тристан, мы находимся при дворе среди менестрелей и танцовщиц, а у тебя вид, как у самой Черной смерти! Сэр, возьмите себя в руки!

Тристан попытался расслабиться и глубоко вздохнул, стараясь избавиться от охватившего его напряжения. Он сжимал и разжимал пальцы и, глядя на сэра Роберта, кивком головы указал через зал, где находился тот, кого он только что увидел – сэр Гай.

– Посмотрите вон на того рыцаря, сэр Роберт! Я знаю его по последним дням перед Босуортом, он служил прежнему лорду Эденби, чей замок я осаждал. – Что он здесь делает?

Сэр Роберт обернулся:

– Этот парень, вон там? Это сэр Гай Тэллиджер, недавно появившийся среди сообщников Тюдора. Он был йоркистом, но во время битвы при Босуорте добровольно примкнул к Стенли, перешедшим на сторону ланкастерцев, или что-то в этом роде, как я слышал. Он показал себя отличным бойцом, разя противника налево и направо, презирая смерть, чем весьма понравился королю.

– Что? – с недоверием воскликнул Тристан.

– Я знаю только, – прошептал сэр Роберт на ухо Тристану, – что Генрих называет его героем, а с королем шутить не стоит, ведь если бы Тристан де ла Тер был на его месте, то наверняка поступал бы очень осторожно и делил бы всех людей на тех, кто за тебя и тех, кто против. И если Тюдор считает сэра Гая своим верным рыцарем, значит, так тому и быть!

– Верный! – проворчал Тристан, – этот человек принимал участие в предательском подлом заговоре. Я думал, что он мертв, убит как сторонник Ричарда Йорка, но не ожидал, что он переметнется на сторону Генриха.

– Тристан!

Де ла Тер быстро обернулся, узнав голос. Генрих Тюдор вышел из своего кабинета в приемную. Дамы присели в низком реверансе, мужчины поклонились, в зале сразу наступила тишина.

– Тристан, ты прибыл вовремя, – произнес король, обнимая старого друга, – пойдем, нам нужно поговорить наедине.

– Да, Ваше Величество.

Король провел графа к себе в кабинет и притворил за собой дверь прежде, чем кто-либо из ближайшего окружения короля, успел последовать за ними.

– Господи, Боже! – воскликнул Генрих. – Уже! – он воздел руки и сцепив их за спиной, начал расхаживать по комнате. – На севере и в Ирландии! Я же не дурак, Тристан! Мне придется иметь дело с многочисленными отпрысками Плантагенетов, я знаю это! Но сами претенденты могут подождать, им потребуется несколько лет, для того, чтобы сплотить вокруг себя силы. – Он подошел к столу и стукнул кулаком по лежавшим на нем бумагам. – Сэр Хоберт Джияьс Норвичский! Мои соглядатаи предупреждали меня, что он собирает силы, чтобы выступить на Лондон! Сэр Хоберт – ничтожество! И он собирается посадить на трон Уорбека! Какой глупец!

– Да, Генрих, он – всего лишь глупец, – осмелился перебить короля Тристан, – неужели он думает, что это может его куда-то привести? Почему Ваше Величество, столь расстроен этим?

Генрих уселся в массивное кресло с гнутыми ножками, стоявшее у стола.

– Это угроза короне, – просто ответил он. – Но, Бог свидетель, я хочу правильно решить эту проблему! Вдумайся во все происходящее, Тристан! Да, я собираюсь перевернуть историю! Господь в своей бесстрастной мудрости знает, что эта «Война Роз» была делом не всей страны, а лишь кучки норманской аристократии! Пэры! В моем парламенте их будет всего восемнадцать, тогда как во время правления Ричарда, их число доходило до пятидесяти и все – французы! Все эти долгие годы после завоевания!

Тристан приподнял бровь. Де ла Тер – выходец из Нормандии, и являлся отпрыском одного из французских семейств, также, как впрочем и Плантагенеты, а Джон Гонт, благодаря которому Генрих Тюдор унаследовал право на престол, был одним из Плантагенетов. Поэтому Тристан не совсем понял мысль Генриха. Король порывисто встал.

– Я обеспокоен, Тристан, посмотри-ка, что делает кровная вражда – реки крови, убийства и грабежи, и эти конфликты продолжаются много лет. Вспомни… вспомни Бэдфорд Хит, Тристан! – и негромко добавил, – сколько ужасных трагедий было, кровь стынет в жилах об одном только воспоминании о них! Такие вещи больше не должны повторяться. Я не тороплюсь создавать новых пэров и дворян, клянусь! Но старое дворянство никогда не наберет такой силы, чтобы подняться против меня и убивать тех, кто мне верен! Я этого не допущу! Я покончу с этим, клянусь!

Тристан весь внутренне сжался при упоминании о своем прошлом, но не произнес ни слова. Генрих внезапно настороженно посмотрел на него и снова опустился в свое кресло.

– Я посылаю вас на север, граф де ла Тер. Выставляю своих людей и снабжаю их всем необходимым, но командовать походом будешь ты! Я послал в Бэдфорд Хит за сэром Томасом, чтобы он поехал вместе с тобой, ибо там все обстоит спокойно. Я уверен, что сэр Джон Плизэнс справится с управлением Эденби.

Внезапно Тристан ощутил беспокойство. Да, Джон справится с Эденби, но Тристан вовсе не хотел долго отсутствовать. Эденби для него слишком много значило. Для него стало целью жизни – привести в порядок это место и установить там мир и благоденствие. Он не мог больше нигде оставаться. «Как отсутствующий хозяин может удержать власть?» – подумал он.

– Генрих…

– Тристан, ты нужен мне.

На секунду Тристан склонил голову и крепко сжал кулаки за спиной. Он понимал, король желал, чтобы мятежники были разбиты в честном открытом бою и знал, что именно он, Тристан де ла Тер, способен это сделать. И ни один человек, который хотел бы жить хорошо и богато, не осмелился бы отказать своему повелителю.

– Как скажите, Ваше Величество. Но оставался еще один вопрос… – Тристан поднял голову и в упор взглянул на короля, – Генрих, в приемной присутствует некий сэр Гай…

– Ах, да Тэллиджер. Этот рыцарь поедет с тобой на север.

– Что? – Тристан отнюдь не хотел, чтобы на него снова напали сзади, он совсем не желал видеть этого человека рядом. – Сир, возможно, я никогда полностью не рассказывал Вам о том, что произошло в Эденби. Дело в том, что йоркисты первый раз сдались, но лишь потому, что задумали устроить мне ловушку. Они впустили нас в замок, но многих людей побили или заключили в подземелья! Сэр же Гай, славный рыцарь Босуорта принимал непосредственное участие в этом предательстве!

Генрих покачал головой и внимательно посмотрел на Тристана, и тот понял, что король уже слышал эту историю целиком.

– Я знаю об этом, сэр Гай приходил ко мне, Тристан, и повинился в содеянном. Он признался мне, что участвовал в этом заговоре, но поклялся, что не желал его. Он храбро сражался с йоркистами на поле боя, я сам видел это собственными глазами. Он яростно уничтожал моих врагов, и я верю, что если ты возьмешь его, он будет хорошо служить тебе.

Де ла Тер ни на унцию не верил тому, что рассказал ему король, но он не мог доказать пока, что тот ошибается в сэре Гае.

– Когда мне отправляться? – спросил Тристан.

– Скоро состоится заседание парламента палаты общин и палаты лордов. Когда оно закончится, ты отправишься незамедлительно. Кроме того, друг мой, ты – мой гость, и все удобства и удовольствия, которыми наслаждаюсь я – и в твоем распоряжении. Банкеты, балы, карнавалы, может быть представления, – король улыбнулся. Генрих всегда был жаден до всякого рода увеселений и празднеств, а теперь он – король и свободен в своих прихотях и их исполнении.

Тристан вежливо поклонился. Ему вовсе не хотелось тратить свое время сперва в Лондоне, а потом в военном походе, он хотел поскорее вернуться в Эденби.

– Как обстоят дела в твоем новом поместье, – неожиданно поинтересовался король.

– Довольно хорошо, – ответил Тристан. Генрих кивнул, не сводя глаз с Тристана.

– А леди Женевьева?

– С ней все в порядке.

Внезапно Генрих пожал плечами и ухмыльнулся. Дела были окончены, можно было немного расслабиться.

– Ты был прав, когда потребовал от меня обещания относительно этой девицы. Я бы имел хорошую прибыль, выдав ее за кого-нибудь замуж! Я стал бы ее опекуном и мог получить довольно приличную сумму денег от многих претендентов на ее руку и сердце и у нас, и за границей.

– Но вы дали свое обещание, Ваше Величество.

– Да, да и не собираюсь его забирать, так какие же у тебя планы относительно будущего? Ты ведь не собираешься жениться?

– Жениться? – Тристан почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Все, что в его воспоминаниях было связано с браком, напоминало о смерти. С некоторых пор его стало ужасать это слово, и он считал, что даже само его произнесение оскорбляет память о Лизетте.

«Жениться? На Женевьеве, на этой женщине, на этой ведьме с золотыми волосами? Той, которая пыталась убить его, похоронила его заживо, и кто теперь, во имя справедливости, является его собственностью? Его любовницей, пусть даже возлюбленной, он страстно желал ее, но она никогда не станет его женой!» – эта мысль мгновенно пронеслась в голове Тристана.

– Нет, сир, я никогда не женюсь повторно, – ответил он королю.

Генрих вздохнул:

– Ты слишком большое значение придаешь браку, Тристан, личное значение. На самом же деле – это чаще всего своеобразный контракт между двумя семьями, нежели чем между мужчиной и женщиной. Ты молод и женишься снова.

Тристан снисходительно улыбнулся.

– Нет, я не женюсь снова.

Генрих пожал плечами.

– В таком случае, когда-нибудь в будущем, тебе придется отпустить эту девушку ко мне.

Тристан крепко сжал губы. Он понял, что Генрих хотел бы заполучить Женевьеву. Но даже король, вернее особенно король, не мог взять свое слово назад. А Тристан никогда не откажется от нее, разве только, если она внушит ему отвращение.

Они перебросились с Генрихом еще несколькими словами, и Тристан вышел. Забрав свои вещи с постоялого двора, где остановился, он разместился в комнатах, предоставленных ему во Дворце.

Наступили сумерки, приближалось время обеда, но Тристану совсем не хотелось есть. Он улегся на кровать и уставился в потолок, размышляя о сэре Гае. Тристан не мог себе представить как мужчина – любой мужчина! – мог использовать женщину, в данном случае Женевьеву, в качестве инструмента для совершения убийства, если даже она сама не слишком заботилась о своей чести. Отец или жених, или брат никогда бы не позволили девушке таким образом запятнать себя.

Но он видел, какими глазами Гай смотрел на Женевьеву, в ту роковую ночь. Он вспомнил, как этот, с позволения сказать, мужчина бледнел всякий раз, когда он, Тристан, касался Женевьевы, и понял, что Гай влюблен в нее. «Может быть этот человек – просто дурак! – подумал Тристан, – ибо только дурак способен разлюбить ее».

И Тристан задумался о самом себе, удивляясь, почему у него так щемит сердце.

– Я околдован, – заключил Тристан, – пусть так, я останусь околдованным, но я никогда не влюблюсь снова, – пообещал он себе.

Любовь – это нежное трепетное чувство, которое он испытывал к Лизетте. Любовь – это счастье, которое было в ее глазах, когда она пообещала ему сына.

Как давно все это было. Тристан внезапно ощутил боль, острую и непереносимую боль. Но боль не осталась с ним, она вспыхнула и пропала, уступив место желанию, которое он испытывал к Женевьеве.

– Да, я околдован! – громко сказал он и тут же выругался, ибо ему страстно захотелось вернуться к ней, в Эденби. Мгновенно вскочив с кровати, Тристан подумал, что ему нужно одеться к обеду, не исключено, что он скоро проголодается, но, несмотря на это у него не было особого желания появляться среди придворных. Он встал и, так как было уже темно, зажег свечи. Эденби и его колдунья будут ждать возвращения своего хозяина, не было крайней необходимости в его присутствии там. Женевьева останется в своей башне просто потому, что он – победитель!

Тристан вышел из своих апартаментов и на минуту задержался в коридоре, снова вспомнив о сэре Гае. У Женевьевы не остается иного выбора, кроме как дожидаться его, Тристана, потому что сэр Гай, который использовал ее, вовлек ее в предательство, обесчестил ее, едет вместе с ним на подавление мятежа. Это было величайшей иронией. Тристан мрачно улыбнулся.

– Будьте благодарны мне, сэр Гай, за то, что она не принадлежит вам, – произнес он вслух, – любите и обожайте ее издалека, если вам так нравится, но соблюдайте дистанцию, ибо, я клянусь, в свое время я докажу, что вы лжец и подлец! И, если вы мечтаете о том, что когда-нибудь воссядете в Эденби с нею вместе, то скорее умрете, чем добьетесь этого. Она принадлежит мне, а я так просто не расстаюсь со своей собственностью!

Тристан рассмеялся, когда понял, что разговаривает сам с собой. Он поспешил вперед по темному пустынному коридору, и по мере приближения к залу, где были накрыты столы, ему все чаще попадались друзья и знакомые, люди, которые пойдут в поход вместе с ним, которые будут сидеть рядом с ним в парламенте.

Ему было приготовлено место за столом короля, и рядом с ним усадили одну из кузин Елизаветы Вудвилл. Девица была весьма недурна собой и составила ему приятную компанию во время обеда. Он чокался с ней кубком, как того требовал обычай, выпил достаточно много для того, чтобы чувствовать себя свободно и раскованно.

Но он все время был настороже и вовремя увидел сэра Гая, пробиравшегося в его сторону. Тристан поднялся прежде, чем молодой человек успел подойти к нему и, не произнося ни слова, не спускал с него пристального взгляда до тех пор, пока Гай низко не поклонился ему.

Сэр Гай посмотрел в глаза Тристана и этот взгляд был гордым, прямым и в то же время смущенным.

– Ваша светлость, мне приказано служить вам, и, как вам уже известно, я отправляюсь с вами в поход. Я пользуюсь представившейся мне возможностью, чтобы принести вам свои извинения.

«Это довольно хорошая возможность, – подумал Тристан, внимательно изучая своего врага. – Какого рода беспорядок может учинить безнаказанно королевский гость в банкетном зале?»

У сэра Гая были светло-карие глаза, песочного цвета волосы и свежий цвет лица. Он был молод и хорош собой. Но щеку его уже пересекал длинный шрам. «Несомненно, он получил его в битве при Босуорте», – решил Тристан. Он выглядел хорошо тренированным воином, этот сэр Гай, и Тристан понял, что этот молодой человек и действительно, должно быть, показал себя отличным бойцом, правда, его верность королю была весьма подозрительна.

– Я слышал, что под Босуортом вы сражались на стороне Генриха – сказал Тристан, – скажите мне, сэр, что заставило вас внезапно изменить ваши убеждения?

– Очень многое, милорд, – твердо ответил Тэллиджер, – и я надеюсь, что во время нашего похода на север, вы предоставите мне возможность поведать обо всех причинах, побудивших меня поступить подобным образом.

– О, конечно же, – твердо пообещал Тристан, – я позволю вам откровенно рассказать обо всем.

Сэр Гай отвесил вежливый поклон королю и принцессе Вудвилл, затем графу де ла Теру и удалился. Тристан проследил за ним взглядом.

* * *

На следующий день Тристан занял свое место в парламенте, который незамедлительно принял короля и ознакомился с его пожеланиями. Парламентарии приступили к своей работе, лорды начали обсуждения и неизбежные при этом споры. Время летело быстро, и Тристан проводил его довольно неплохо. Он встретил своего старого друга Томаса Тайдуэлла, стараясь спрятать поглубже щемящую боль, выслушал его доклад о том, как обстоят дела в Бэдфорд Хит. Ричард III отобрал у графа де ла Тер его поместье, но был слишком занят собственными проблемами и его вердикт остался пустыми словами. Томас все время был там, и конечно, когда Генрих VII воссел на троне, то тут же вернул Тристану его земли.

При дворе каждую ночь устраивались балы и карнавалы, придворные постоянно веселились и развлекались. В одну из таких ночей в представлении принимала участие группа танцовщиц, подвижных и очаровательных, и Тристан внезапно открыл для себя, что испытывает некоторое подобие желания к одной из девушек, с рыжеватыми волосами, грациозной, как лань. Но когда король подозвал ее к себе поближе, Тристан отметил, что лицо у девушки слишком круглое, бедра слишком пышные, и что его желание куда-то улетучилось.

Швырнув ей монету, Тристан отослал ее от себя, ибо король, очевидно, решил сделать ему приятное, но ему расхотелось этой милости. Тристан ушел с празднества. Сидя в своей комнате, он написал письмо Джону о том, как обстоят дела в Бэдфорт Хит, и что он встретил Томаса и сэра Гая. Затем он растянулся на постели, пытаясь уснуть, но его мучили кошмары, в которых он видел Лизетту и ребенка, плавающих в лужах крови.

Когда Тристан проснулся, ему страстно захотелось оказаться в Эденби, рядом с Женевьевой. Мысль о ней пробудила в нем такое сильное физическое влечение, что вытеснила все воспоминания о прошлом.

Наконец, сессия парламента закончилась, и Тристан выступил на север во главе королевского отряда. Рядом с ним ехал Томас, никогда не подпускавший сэра Гая слишком близко к Тристану, и уж тем более не позволявший бывшему йоркисту находиться сзади.

Когда они достигли замка мятежников, то были вынуждены взять его в осаду. Де ла Тер был настороже, но это к счастью был не Эденби.

Тристан был терпелив и хитер, а потому не потерял ни одного из своих солдат. Наконец, на восьмой день осажденные вышли из замка и сложили оружие у ворот, прося милосердия и клянясь, что они готовы присягнуть Генриху Тюдору в верности.

Тристан подумал, что король будет доволен, потому что потери его были минимальны: ни одного убитого и лишь несколько раненых. Он приказал, чтобы в Лондон взяли только самых главных лидеров, и прямо под стенами сдавшегося замка, устроил заседание суда вместе с двенадцатью своими людьми, для того чтобы принять их добровольную сдачу побежденных, выслушать их присягу и даровать им прощение. Сэр Гай участвовал в этом заседании. Тристан пристально следил за этим молодым человеком все время, пока они были вместе.

Тэллиджер сражался хорошо. Он ходил на штурмы укреплений и не проявлял ни тени страха. Его поведение во время подавления мятежа было безупречным. Кроме того, сэр Гай постоянно подчеркивал уважительное отношение к графу, своему командиру, но Тристан помнил, как он проснулся в своей каменной могиле в скале, помнил все, что произошло в замке Эденби в ту страшную ночь, и решил несмотря ни на что, верить сэру Гаю нельзя. За этим рыцарем-перебежчиком был еще какой-то грешок и, граф решил для себя, что обязательно отыщет его.

Гай ничем не проявлял своего интереса к Эденби и Женевьеве до тех пор, пока они не стали подъезжать к Лондону во главе отряда из пятисот человек. Только тогда он подскакал к де ла Теру, ехавшему во главе колонны, вытянувшейся и извивающейся, повторяя все изгибы дороги, проходившей мимо деревенек, словно гигантская змея.

Тристан сразу же увидел его, но не подал вида и продолжал смотреть вперед, как бы не замечая молодого человека, вынудив того обнаружить себя каким-то образом. Сэр Гай негромко кашлянул:

– Милорд?

– Сэр Гай?

– Простите, я хотел бы спросить вас. Эденби был моим домом и у меня там небольшое поместье сразу же за стенами замка, ближе к лесу. Как там мои люди. Как Грисвальд и Мэг? И как…

– Леди Женевьева? – Тристан сам удивился, что смог так холодно закончить начатую сэром Гаем фразу. Тот опустил голову.

– Да, – тихо сказал он, – как там моя леди?

– Ну, что же, – ответил Тристан, – начну по-порядку: леди Эдвина недавно вышла замуж.

– Вот как! И кто же… я имел в виду, могу ли я спросить…

– Она вышла замуж за Джона Плизэнса. Я думаю, что вы встречались с ним. Он был там, в замке, в ту ночь, когда Женевьева пыталась меня убить. Вы помните?

Сэр Гай не поднимал головы.

– Она вышла замуж за одного из ваших людей?

– Да, – коротко ответил Тристан.

Гай нервно облизал пересохшие губы:

– А леди Женевьева?

– Она ни за кого не вышла замуж, если вы спрашиваете об этом.

Сэр Гай негромко поблагодарил де ла Тера, и развернув лошадь, поскакал в хвост колонны.

Слишком долго об этом разговоре, Тристан не думал, он тут же забыл и о Тэллиджере, ибо вдали видел шпиль Вестминстера и понял, что он уже почти дома.

* * *

В Лондоне Тристан пробыл всего лишь один день, но даже этот день показался ему слишком долгим. Декабрь уже подступал вплотную.

Генрих чрезвычайно довольный результатами их похода отпустил его и Тристан тотчас же отправился в Эденби. Его сжигало нетерпение, и он ехал быстро, как только мог, устраивал отдых не столько для себя, сколько для своего коня. В первую ночь он остановился во францисканском монастыре. Проведя весь день в пути, ночью, остановившись на привал прямо в лесу, отдыхал он не более нескольких часов, не в состоянии уснуть, в раздумье глядя на луну.

«Почти в Эденби», – думал он.

Наконец Тристан заснул, положив голову на седло. Но как только начало светать, он проснулся и вскочил на ноги, внезапно осознав, что его разбудил собственный страшный вопль. В ужасе Тристан посмотрел на свои руки, пытаясь оттереть невидимые пятна крови на ладонях, крови Лизетты и их ребенка. Он никогда не сможет этого забыть, ему дано только искать себе убежища, где он смог бы обрести покой и мир.

Путник свистнул, подзывая к себе Пирожка, нашел ближайший ручей, и вместе с конем напился из него. Тристан вымыл лицо и руки ледяной водой, радостно ощущая ее бодрящее прикосновение к коже лица и рук.

Уже к полудню он увидел Эденби с вершины одного из холмов. Сердце его учащенно забилось и последние несколько миль он проскакал галопом. У самых ворот он придержал коня, пока охрана не узнала его и не закричала, приветствуя своего хозяина. Во дворе его уже ожидал Мэттью, чтобы принять взмыленного коня, а в дверях стоял вместе с Эдвиной Джон, который крепко обнял Тристана, как только тот подошел к ним.

Наконец-то он дома! Эдвина поцеловала его в щеку и подвела к очагу. Старый Грисвальд принес чашу медового напитка, сдобренного корицей.

Тристан удобно расположился в кресле и, отхлебывая из кубка, начал рассказывать Джону о последних событиях в Лондоне, о том, как он встретился с Томасом и о том, как они подавляли мятеж, осадив замок. Но, ведя неторопливый разговор, ощущал как в нем нарастает острое нетерпение.

Не вытерпев, он прямо взглянул на Джона и спросил:

– Ну, а как обстоят дела здесь? Что с Женевьевой, – и быстро посмотрел на Эдвину, – она не пыталась опять убежать, или, может быть с ней все в порядке?

Голос его оставался холодным и бесстрастным, несмотря на огонь, бушевавший у него внутри.

Эдвина, неожиданно вспыхнув, беспомощно глянула на Джона, а тот неизвестно отчего рассердившись, буркнул:

– Никаких особенных неприятностей она нам не добавила.

– Где она?

– Конечно же, в башне, как ты и приказал.

– Она… – начала было Эдвина, но тут же прервала себя, поймав предостерегающий взгляд Джона, – я провожу с ней по одному часу ежедневно, и мы каждый день выводим ее на прогулку.

«О, Господи, мои слова звучат так, словно я говорю о каком-то животном!» – подумала вдруг она.

– Эдвина! – резко окликнул ее Джон.

– Ее здоровье! – оправдывалась Эдвина перед своим мужем. – Мы должны были выводить ее наружу, ибо она начала сходить с ума и она…

– И что она? – проревел Тристан. Он чувствовал, как вокруг него нарастает напряжение. – «К чему они клонят?»

Они оба посмотрели на него обеспокоено. А Тристан посмотрел на них обоих, как на ненормальных и воздел руки вверх. «О Боже! Что же могло случиться?» Теперь уже ничего не имело значения, ведь он уже здесь, и было бы глупо притворяться, что первой его мыслью было взбежать по лестнице в башню и поскорее затащить свою пленницу в постель. И совершенно все равно, день сейчас или ночь.

– Ничего не могу понять! Одному только Богу известно, что с вами происходит!

Быстро поднявшись, Тристан большими шагами направился к лестнице. Эдвина посмотрела на мужа, и тот отрицательно покачал головой, она прикусила язык и промолчала.

На втором этаже он задержался на минуту, удивленный тем, что его бросило в дрожь от волнения. «Ага, – усмехнулся он над собой, – значит, она все-таки околдовала тебя, и ты признаешь это! Ты знаешь, что она – ведьма, создание тьмы, или ангел и самая прелестная женщина на земле, столь же соблазнительная, как и самый спелый плод…»

Он поспешил вверх по лестнице, ведущей в башню и, наверху снова задержался, кивнув молодому стражнику, чтобы тот оставил свой пост и отодвинул засов.

Когда он вошел, Женевьева все еще лежала в постели. Вся в белом, платье покрывало ее воздушными волнами и лежало на постели вокруг ее, волосы были распущены…

Кровь быстрее заструилась по жилам Тристана при воспоминании о том, как эти золотые пряди окутывали его, как приятны были их шелковистые прикосновения, когда они укрывали их обоих, ниспадали на ее и его бедра…

Женевьева повернулась на стук двери, глянула на вошедшего – в ее глазах застыл страх. Она инстинктивно схватила подушку и прижала ее к груди. Взгляд ее скользнул по Тристану, глаза ее были серебристо-серого цвета, сначала они широко раскрылись, но почти сразу же сузились.

«Она узнала меня, – подумал Тристан, – она узнала меня, как только открылась дверь, и она удивлена, ибо никто не знал, где я был и когда вернусь… Интересно, рада она мне или нет?»

Никто из них не проронил ни звука. Тристан молча подошел к кровати и приподняв ее подбородок, посмотрел Женевьеве в глаза, и внезапно ощутил странное беспокойство.

Она была прекрасна, как всегда, если даже не больше. Серебряный, золотой, кремовый и розовый цвета. Ее губы были красными, как красная роза.

Но сегодня она была бледнее, чем раньше, лицо ее осунулось.

– Ты больна? – спросил он, и был удивлен своему хриплому голосу.

Женевьева попыталась вывернуться, и Тристан отпустил ее, чем она немедленно воспользовалась, и все еще крепко держа перед собой подушку, словно обороняясь от него, забилась в угол, прижавшись спиной к изголовью кровати, как будто Тристан был для нее снова чужим человеком, врагом, захватчиком…

– Я спрашиваю тебя, ты больна?

Женевьева покачала головой, и Тристан, почувствовав себя неловко, тихо произнес:

– Иди ко мне.

Женевьева снова покачала головой и подняла на него глаза, вспыхнувшие былым огнем.

– Кем вы себя считаете, милорд де ла Тер! Уехать на месяцы, и вернуться, чтобы…

– Мои дела вас не касаются, миледи, ты просто должна принять, что я здесь, – он протянул руку, и когда Женевьева не приняла ее, он схватил ее за запястье и притянул к себе. Она отбивалась, пытаясь ударить его, но Тристан смеялся и старался не попадать под ее кулачки. Наконец, он привлек ее к себе, поцеловал, и обнял так крепко, что у Женевьевы просто не осталось сил, чтобы бороться дальше, ей не хватило бы воздуха. Когда же Тристан, наконец, оторвался от ее губ и посмотрел на нее, то увидел, как она похорошела, хотя, казалось, это было невозможно, ее губы были полуоткрыты, в глазах загорелся огонь, а грудь тяжело вздымалась и опускалась под тонкой тканью…

– Пусти меня!

– Не могу!

– Сейчас утро!

– Я очень скучал по тебе.

– О, я не уверена в этом. Тебя вызвали ко двору Генриха, и тот отправил тебя в поход, где ты дрался, воевал, побеждал, грабил, насиловал.

– А… так ты ревнуешь? Тебя интересует, кого это я «насиловал», – Тристан рассмеялся, – это может шокировать вас, миледи, но, поверьте на слово, большая часть представительниц вашего пола была бы рада, если бы я изнасиловал их.

– Ты самодовольный болван! Бастард! Уверяю тебя, что это меня вовсе не заботит! Возвращайся к ним и дай мне…

Внезапно Женевьева замолчала и приложила руку ко рту, судорожно глотая. Ее глаза внезапно широко раскрылись от тревоги и беспокойства.

– Что происходит? – спросил Тристан, настолько удивленный, что перестал удерживать ее и она, вырвавшись из его объятий, вскочила на ноги и шлепая босыми пятками отошла от него на несколько шагов, мотая головой и дрожа.

– Черт возьми, Женевьева, ты не…

– Пожалуйста, ну пожалуйста, выйди на минутку!

Тристан недоумевая, поднялся. Она выглядела нездоровой, кажется, она не переставала дрожать и еще больше побледнела. Такая прекрасная и такая хрупкая.

И медленно стало до него доходить, что все это значит…

Тристан направился к ней и, хотя она отбивалась и кричала, чтобы он оставил ее, ей некуда было деваться. Он без лишних церемоний обнажил ее грудь и проведя по ней рукой, почувствовал, как она потяжелела, увидел, что явственней проступили голубоватые жилки на ней, что соски стали больше и темней.

Быстро опустив свою руку к ее животу, и Женевьева затряслась и попыталась вырваться. Она забилась, как пойманный зверек.

– Черт бы тебя побрал, почему ты не оставишь меня в покое, разве ты не видишь – меня тошнит!

Что-то ужасное и холодное заворочалось внутри Тристана, он ощутил, как сердце его режут на куски ледяным ножом, перед его глазами замелькали видения, видения смерти и крови.

– Господи, я же сверну твою очаровательную шейку!

Женевьева никогда не слышала, чтобы Тристан говорил с такой яростью, и это так ее изумило и задело, что она с трудом сдерживала себя. Разве она была виновата в том, что произошло с ней, что теперь общество отвернется от нее и жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, в том, что все ее мечты о будущем умерли.

– Проклятье! – произнесла она низким голосом, – в этом вряд ли есть только моя вина!

Тристан не сводил с нее гневного, холодного взгляда. Она не знала о том, как он отнесется к случившемуся, но ей и в голову не приходило, что это приведет его в такую ярость. Ей казалось, что это развеселит его и позабавит, и он будет смеяться над нею, а он так разозлился!

Его глаза были холодными, и в них горел огонь такой ненависти, что Женевьева не выдержала и опять стала ругать его:

– Это все не твоего ума дело! Тебя это не касается!

Но он, не обращая внимания на ее слова, продолжал смотреть на нее также ненавистно, и Женевьева беспомощно сказала первое, что ей пришло на ум:

– Я могу уйти! И… избавить тебя от своего присутствия, и от него тоже можно избавиться! Есть способы, можно кое-что сделать.

И тут Тристан влепил ей тяжелую пощечину. От его удара, она упала на колени и закричала, когда он схватил ее за плечи.

– Никогда, слышишь, никогда больше не произноси подобных слов! Ты должна понять, что с этим уже ничего нельзя поделать! Я клянусь всеми святыми, что ты никогда ничего не сделаешь ему, иначе я покажу тебе, что такое настоящая жестокость, я сдеру с тебя живьем кожу!

Так же неожиданно, как он вошел, также внезапно, как ударил ее, Тристан вышел, бросив ее. В его глазах светился темный огонь ада.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В его душе происходило что-то ужасное. Тристан испытывал настолько сильную боль, что, казалось, голова разламывается на куски под ударом чудовищного меча.

Выйдя из спальни, он пошел по лестнице, сильно пошатываясь, обхватив голову обеими руками, смутно сознавая только что сказанное, он лишь помнил, что ударил ее. Этот взрыв эмоций настолько потряс все его естество, что Тристан был просто напуган собственным поведением. Все, что с ним происходило – естественная бессознательная реакции его психики, он не контролировал свои поступки и едва ли мог бы сейчас отдавать себе в них отчет. Единственное, что ему было доступно в данную минуту – острое чувство боли. Спускаясь вниз, тяжело ступая по лестнице, Тристан, этажом ниже схватился рукой за камень в стене, чтобы удержаться и, постояв так несколько мгновений, поспешил в Большой зал. Джон и Эдвина все еще сидели в креслах, перед камином. Они обернулись и внимательно посмотрели на него, но Тристан даже не заметил их. Он прошел мимо, не обращая внимания на то, что Джон окликнул его, и направился к выходу.

Тристан знал, куда ему идти – к морю. На берег, где холодный ветер сможет остудить жар его сердца, где была надежда избавиться от внезапного гнева и муки, разрывавших его на части. Едва ли он мог бы вспомнить собственные слова, но очень хорошо помнил все, что сказала Женевьева. Она сказала, что можно найти способ.

Эденби жил обычной дневной жизнью. Работали кузницы, крестьяне разгружали продукты, привезенные в замок. Многие солдаты, стражники и слуги приветствовали Тристана, который словно оглох и проходил мимо, никого и ничего не замечая вокруг. Он стремился побыстрее достичь стены, выбраться за ее пределы, чтобы побыть одному на узкой полоске песка у самой скалы.

Вот он вышел к скале, туда, где серые морские валы с ревом накатывались на берег, и сел на валун. Волны, все в белых шапках пены, с грохотом и рычанием обрушивались на жалкий клочок суши и с обессиленным шипением откатывались обратно. Воздух, холодный и влажный, был насыщен морской солью. Тристан набрал его полные легкие и, снова обхватив голову руками, попытался дышать ровно и глубоко, попытался обрести над собой контроль, понять самого себя.

«Господи, как же он ненавидит ее иногда! Как он жаждал увидеть ее, и какое он испытал отвращение, прикоснувшись к ней! И, ради Всех Святых, если бы он мог хоть что-то понять, даже теперь, когда к нему вернулась способность мыслить логически! Ведь любому мужчине известны последствия супружеских отношений! Только круглый дурак мог бы полагать, что женщина, которую он берет снова и снова, не понесет от него в своем чреве…»

Тристан поднял глаза к небу, где солнце тщетно пыталось пробиться сквозь пелену облаков, застилавшую небеса до самого горизонта.

Он вытянул перед собой руки и уставился на пальцы, которые постепенно перестали дрожать. «Боже мой! Да ведь он был тогда словно сумасшедший», – подумал Тристан, и громко застонав, встал, подошел ближе к воде, прислушиваясь к хрусту песка под сапогами.

Он знал, что ему не давала покоя эта ужасная сцена убийства, происшедшая в Бэдфорд Хит. И он снова застонал и выругался, запрокинув голову и прикрыв глаза, жадно вдыхая соленый воздух.

«Она сказала, что можно кое-что сделать, чтобы избавиться от этого».

Да, она говорила о милосердии, но разве он не был к ней милосерден? Его губы плотно сжались, невидящим взглядом он уставился на набегавшие волны. Неужели она ненавидит его столь сильно?

Тристан снова закрыл глаза и, наконец, почувствовал, что холод пробирает его до костей. Она всегда была так прекрасна и так непокорна, всегда готова бороться с ним. Но такого он никогда от нее не ожидал.

– Тристан!

Граф с удивлением резко обернулся на звук голоса. Джон стоял на скале и смотрел на него. Он махнул рукой и осторожно спустился. Они стояли друг против друга, и Тристана поразило выражение отвращения на лице друга.

– Господи, Тристан, она же носит под сердцем твоего ребенка!

– Тебе следовало предупредить меня.

– Воин не мучает так жестоко своего врага на поле брани!

– ?!

– Однажды ты пришел ко мне, после того, как я осмелился ударить Эдвину! Но я любил ее и женился на ней! В то время как ты…

– Черт возьми, Джон, если бы ты предупредил меня!

– Предупредить тебя? Ну-ка, ну-ка, ваша светлость, объясни-ка мне, как устроен мир, ведь ты настолько старше меня! Давай поговорим о жизни! Ты, что исключал такой оборот событий? Или, как мы все знаем, где один вымазан дегтем, там второй с подушкой…

– Джон, черт побери!

– Нет, Тристан, это тебя черт побери! Она многого заслужила, но не такого!

– Джон! – прохрипел Тристан, но тот, проигнорировав его восклицание, заговорил несколько мягче.

– Ради Бога, дружище, если кто-то и может понять, что с тобой происходит, то это только я. Но откуда в тебе такая жестокость, как ты мог поднять на нее руку?

– Нет, Джон, ты не понимаешь? – выкрикнул Тристан и горько продолжил: – Всегда она упрекала меня в том, что я немилосерден к ней. Но то, что она хочет сделать… – Тристан прервался, задохнувшись от переполнявшего его возмущения, и Джон изумленно посмотрел на него.

– О чем ты, друг мой?

– Она хочет найти способ, чтобы избавиться от…

– Ты сошел с ума!

– Нет! Я был с ней и прекрасно слышал и помню, что она говорила! Ты же знаешь, что она презирает меня, почему же ей тогда любить того, кого она понесла от меня?

Джон покачал головой, не сводя глаз с Тристана.

– Возможно, что ее сердце и не преисполнено любовью к тебе, да и за что ей любить тебя, графа де ла Тера, захватившего ее родовой замок? Но я клянусь, что она восприняла спокойно эту новость и ничуть не была удивлена. Женевьева, в отличие от тебя, вовсе не настолько наивна и приняла это, как неизбежность.

– Джон, я же говорю тебе…

– Подожди, друг мой, позволь мне задать тебе один вопрос. Тристан, герцог Эденби, граф Бэдфорд Хит и кем бы ты ни стал после своего последнего похода во славу короля! Как ты сам воспринял эту новость, сэр? Как ты приветствовал свою пленницу? У тебя же было самое мрачное выражение лица! Тогда чего же ты хочешь от нее?

Тристан, опешив, смотрел на Джона, который в свою очередь не сводил с него строгого взгляда. В их ушах завывал ветер, задирая полы платья и ероша волосы, но Тристан внезапно ощутил жар, и медленно нерешительно улыбнулся. Джон улыбнулся ему в ответ. И вот они оба рассмеялись и, смеясь, крепко обнялись.

– Говорю же тебе, друг, она стремится от нас уйти, но отнюдь не намерена причинять какой-нибудь вред себе, а тем более ребенку, – сказал Джон.

– Она все еще не оставляет мысль о побеге, – спросил Тристан, – но зачем? Что она собирается делать дальше?

– Мне кажется, перебраться на континент.

Тристан уставился в песок, ковыряясь в нем носком сапога.

– Тогда она просто дура, – грубовато заметил он, – я никогда не женюсь, а ребенок может наследовать Эденби.

– У нас, ты забыл, есть закон, препятствующий получению наследства бастардами.

– Но не в том случае, когда отсутствуют законные наследники. – Тристан посмотрел на Джона и задумчиво пробормотал, – странно, а ведь кое-кто легко мог бы себе представить, что она захочет остаться, что она, наконец, станет покорной в надежде на то, что я женюсь на ней и сделаю ребенка законным наследником.

– Женевьева никогда не выйдет за тебя замуж, Тристан, – весело сказал Джон.

– Но почему же?

Его друг рассмеялся:

– Тристан, неужели ты совсем утратил способность мыслить здраво? Ты завоевал Эденби, отнял все, что ей принадлежало и ты… – он прервался и покачал головой, – просто эта женщина никогда не сдастся, друг мой, вот так-то!

– Ну что ж, хорошо, – мягко ответил Тристан, – но она и не убежит, во всяком случае, теперь.

– Надеюсь, ты не собираешься держать ее в башне и дальше?

– Нет, конечно.

– Тогда?

Тристан подмигнул:

– Она будет со мной, Джон, с сегодняшнего дня.

– Возможно…

Джон замолчал, и они оба уставились на внезапно появившуюся в их поле зрения на крепостной стене и близлежащих скалах тоненькую фигурку – Женевьева… Ее нельзя было не узнать. На несколько мгновений она показалась там, как луч солнца на фоне тусклого осеннего неба. Облаченная в платье белого бархата, развевавшееся на ветру, окруженная ореолом золотых волос, стройная и грациозная, она казалась какой-то мистической девой, танцующей великолепный танец среди мрачного великолепия камней…

«Ее грациозные движения вовсе не были танцем, – подумал Тристан, – и не была она ни мифом, ни девой больше». Он вспомнил, что, уходя, оставил ее дверь незапертой, а стражника отослал еще раньше. И было бы глупо предполагать, что эта прыткая особа не воспользуется такой прекрасной возможностью удрать от них.

Женевьева тоже спешила к морю, для того чтобы найти успокоение для души, которое ей давали серое низкое небо и белая пена гребней волн. Она стремилась к свободе и пыталась обрести ее, перебравшись через стены, обманув бдительность стражников, и теперь, карабкаясь по скалам, такая же дикая и неукротимая, как вечная морская стихия.

Улыбка Тристана стала вдруг шире: в поисках воли, она бежала сюда, прямо в его руки. Увидев их, беглянка закричала от испуга и удивления, но развернувшись, чтобы бежать в обратную сторону, она глянула на стену, на стоявших там стражников и замерла: ей некуда было идти, ни вверх, ни вниз, везде ее поджидали ловцы. И все-таки она решила не сдаваться.

– Женевьева! – с тревогой крикнул Джон, и Тристан разглядел что она была в комнатных туфлях, мало пригодных для лазания, по влажным и скользким скалам. Женевьева – дитя стихии, легконогая, как олень, теперь бежала, совершая опасные прыжки по утесам, направляясь вдоль берега моря к северу.

– Должна же она образумиться и остановиться, – пробормотал Тристан.

Но нет, Женевьева и не пыталась перейти на тропинку, пролегавшую внизу, она неслась по скалам, все быстрее и быстрее, все стремительней, ее волосы развевались за плечами, подобно хвосту кометы, а белое платье казалось легким облачком на сером небе.

– Женевьева, стой! – крикнул Тристан, но она либо не услышала его, либо предпочла проигнорировать его окрик. Все ее усилия теперь были направлены на то, чтобы правильно выбрать точку опоры для следующего шага. На какое-то мгновение она замерла.

– Черт возьми!

Тристан побежал вдоль берега, чтобы догнать ее. Ему удалось поравняться с нею, а Женевьева была слишком озабочена, чтобы заметить его. Схватившись за острый край огромного валуна, Тристан, взобрался на него и побежал к Женевьеве.

Она подняла взгляд и, наконец, увидела его. Ее глаза расширились от ужаса и удивления.

– Женевьева, стой на месте!

– Нет, – крикнула она.

– Я не причиню тебе вреда!

Она не поверила ему и прыгнула вниз, надеясь ускользнуть от него, но уже возле самого берега споткнулась и тяжело упала на четвереньки, издав негромкий крик боли и отчаяния, но тут же поднялась. Сердце Тристана замерло от страха, когда он увидел ее отчаянный прыжок, он представил себе, как она падает, ударяясь об острые камни… и, вот она лежит на песке вся в белом, окутанная золотом волос, но к этим двум цветам уже примешивается красный… цвет крови…

– Женевьева, черт бы тебя побрал, остановись, куда же ты? Остановись, подожди, я сейчас подойду к тебе.

– Я не могу, я…

Тристан прыгнул на следующий валун и оказался еще ближе к ней. Она обернулась и посмотрела ему в глаза. «Что ты делаешь, Женевьева?» Ее глаза сверкнули словно два алмаза, и Тристан спросил себя, а не слезы ли это? Женевьева крикнула ему в ответ:

– Просто пытаюсь обрести свободу. Я не собираюсь причинять вреда ни себе, ни…

– Стой на месте, где стоишь, никуда…

Она рассмеялась, не дослушав его до конца, и на несколько мгновений в ее глазах мелькнуло чувство превосходства.

«А вот так, милорд, да вы совсем не знаете леди Эденби!»

И тут же она развернулась и побежала, перескакивая с камня на камень. Тристан выругался и, радуясь в душе тому, что был в сапогах, последовал за ней.

Но Женевьева была, пожалуй, проворнее любого дикого зверя. Вскоре она соскочила на песок. Джон, остававшийся внизу, заорал и помчался за ней. Женевьева бежала к скалам, к северу от замка, и когда Тристан посмотрел в направлении ее движения, он увидел большую расщелину, и понял, что она стремиться добежать именно туда.

– Проклятье! – выругался Тристан и побежал, перескакивая через валуны, стремясь подняться выше и настичь Женевьеву, следуя параллельным курсом. У него была единственная надежда – изловить ее, прыгнув сверху. Тристан ринулся вниз и тяжело рухнул прямо на нее. Они оба упали и покатились по песку.

– О! – простонала она, колотя его кулаками и сопротивляясь, так сильно, как никогда прежде.

– Женевьева!

Он схватил ее за тонкие запястья и вытянул руки за голову. Они лежали на песке, и оба тяжело дышали.

Тристан внимательно вгляделся в ее удрученное лицо и сверкающие глаза, и увидел в них отчаяние.

Они все были в песке, налипшем на одежду. Внезапно Тристан громко рассмеялся, а Женевьева тут же разразилась слезами. Он наклонился к ней и нежно поцеловал в губы, не обращая внимания на песок, на Джона, бежавшего к ним. Он снимал губами песок с ее лица, осушал ее слезы и, когда, наконец, оторвался от нее, то снова рассмеялся. Женевьева недоумевающе смотрела на него, и Тристан понял, что она считает его окончательно рехнувшимся. Он отпустил ее и, она немедленно вскочила на ноги и начала пятиться от него, пока не уперлась спиной в скалу, но и тогда, заведя за спину руки и скользя ими по камню, Женевьева боком все отступала и отступала от Тристана, не сводя с него настороженного взгляда.

– Женевьева…

– Держись от меня подальше, Тристан!

Он протянул к ней руку и мягко сказал:

– Женевьева, возьми меня за руку.

– Тристан, ты – сумасшедший!

– Нет, миледи, не сумасшедший, просто мне очень жаль…

– Что? – Женевьева удивленно расширила глаза и застыла. Тристан шагнул к ней, и она уже собиралась попытаться ускользнуть от него, но он вовремя схватил ее за руку и привлек к себе.

Женевьева запрокинула голову и посмотрела на него, полными слез, глазами, в которых читались и усталость, и отчаяние, и недоверие.

– Тристан, ты неправильно понял, сейчас у тебя нет повода ненавидеть меня, или наказывать, или…

– Мне так жаль, Женевьева, пожалуйста, прости меня…

Ее глаза широко раскрылись, но она все еще оставалась напряженной, готовой к любому подвоху.

«А почему бы и нет, – подумал горько Тристан, – ведь она почти совсем не знает меня. Черт бы его побрал, если он отлучится снова, даже, если за ним приедет сам король!»

– Если бы ты позволил мне уйти…

– Я не могу, и ты это знаешь.

– Господи, Тристан, ты так зол, а я… а мне…

– Успокойся, прошу тебя.

Слезы снова брызнули из ее глаз, и в смущении она попыталась проговорить:

– Клянусь, Тристан, я не собиралась убивать…

– Я знаю, Женевьева.

Вдруг Тристан вспомнил о Джоне, который стоял позади него, переминаясь с ноги на ногу. Некоторое время все молчали, Женевьева все еще настороженно смотрела на Тристана. Тяжелые тучи нависали над ними.

– Становится очень холодно, – сказал Джон.

Не сводя с Женевьевы взгляда, Тристан кивнул, не оборачиваясь.

Наклонившись, он поднял ее на руки, и она обвила руками его шею. Они смотрел в глаза друг другу до тех пор, пока Тристан не ступил на тропу.

– Я никогда не перестану стремиться к свободе.

Он не ответил и Женевьева заговорила снова:

– Что… – она судорожно сглотнула, – ты представляешь, куда это нас приведет? Нашему сражению не будет конца.

Какой она была юной! Такой юной и такой несчастной! И… такой прекрасной. На ее ресницах еще блестели капельки слез, а руки доверчиво обвивали его шею.

– А почему бы нам не устроить перемирие, – предложил Тристан.

Женевьева не отводила от него взгляда, и когда они прошли через двор, и когда они входили в дверь. Увидев их, Эдвина вскрикнула и подбежала к ним. Тристан, не останавливаясь, поднялся по лестнице в спальню и широко распахнул дверь.

В камине ярко пылал огонь, и он, не выпуская Женевьеву из рук, сел к очагу, чувствуя, как она вся дрожит от холода и волнения.

Тристан бережно держал ее, пытаясь отогреть теплом своего тела, ощущая быстрое биение ее сердца, с нежностью и жалостью прижимая к груди, словно маленькую озябшую птичку.

– Тристан…

– Тихо, тихо, не волнуйся, я не сделаю тебе ничего плохого, клянусь, – проговорил он.

Постепенно она расслабилась и поуютнее устроилась в его объятиях, ее дыхание стало спокойнее, и Тристан понял, что она уснула. Он прижался щекой к ее голове, ощутил прикосновение шелковистых волос и прикрыл глаза. Раньше он просто страстно желал ее, теперь же он не испытывал ничего, кроме щемящей нежности.

Немного погодя, он осторожно встал и перенес ее на кровать, освободил от одежды и тепло укрыл одеялами. Он грустно улыбнулся, погладил ласково Женевьеву по щеке и вышел из комнаты, не заперев дверь снаружи на засов.

На обратном пути ему встретилась Тесс, поднимавшаяся по лестнице. Девушка присела в реверансе и рассыпалась в приветствиях. Тристан сказал служанке, чтобы та дала Женевьеве поспать, а ближе к вечеру, перед ужином проследила, чтобы ей принесли горячей воды для мытья.

– Ужин, миледи, подавать в спальню? – спросила Тесс.

– Она отужинает с нами в Большом зале, если пожелает.

И Тристан поспешил вниз. У камина сидели Джон и Эдвина и тихо о чем-то беседовали. Они внимательно глянули на вошедшего графа, но тут же сделали вид, будто очень заняты своим разговором.

Тристан погрел руки у огня, посмотрел на Джона и улыбнулся.

– Я более, чем уверен, что за время моего отсутствия у тебя накопилось для меня масса всяких дел, так, Джон?

Тот вежливо наклонил голову в знак согласия.

Тристан ухмыльнулся и крикнул Грисвальду, чтобы он подал им эля в кабинет, а затем кивнул Джону, приглашая его за собой.

* * *

Женевьева проснулась с ощущением чего-то необычного. Сначала она подумала, что ей приснилось возвращение Тристана, и невольно смутилась, но затем, ощутив на своем теле песок и увидев грязные ладони, она поняла, что Тристан и в самом деле вернулся.

Вернулся…

Она подняла голову и начала озираться по сторонам, с удивлением обнаружив, что находится не в маленькой комнате в башне. Да, она была в своей собственной спальне и ей спалось лучше, чем когда-либо за последние несколько недель.

Женевьева уселась на кровати, подтянув колени к подбородку, и задрожала, вспомнив его реакцию на ее главную новость. Но тут же с благоговейным трепетом вспомнила и о перемене, происшедшей с Тристаном, у скалы. Господи, она совсем не могла разобраться в своих чувствах! Что же с ним вдруг произошло? Он, Тристан де ла Тер, неумолимый, как сталь, просил у нее прощения и предложил первым оливковую ветвь мира. По ее телу прошла горячая волна, и неожиданно она ощутила легкое головокружение, прижала холодные ладони к раскрасневшимся щекам. Боже, как же она устала и, как долго была несчастна! Сколько долгих ночей провела она без сна, лежа в постели, тревожась о нем, не переставая думать, где он, что с ним. Теперь она была счастлива, что он вернулся и – испытывала от этого стыд. У нее кружилась голова от радости: он снова будет рядом, она каждый день будет видеть его, слышать его удивительный голос, ощущать его ласковые и трепетные прикосновения. И как чудесно, что они, наконец, обрели небольшой оазис мира, причем по его предложению.

У Женевьевы потеплело на душе: когда она вспомнила, как он обнял ее, какими были его глаза, когда он смотрел на нее, сколько в них было нежности, и какого они были ярко-голубого цвета, а его улыбка… И как он клялся, что больше не причинит ей вреда…

Женевьева судорожно сглотнула, подумав, что это было обещание, которого он не сможет сдержать. Ей так или иначе будет причинен вред, и никто этому не может помешать. Она боялась взглянуть на свое будущее, хотя довольно беспечно говорила о нем с Джоном и Эдвиной.

Каждый раз, когда к горлу подступала тошнота, которая, как она знала, была следствием зародившейся в ней жизни, страх переполнял ее, и она старалась поскорее забыть обо всем. Но, когда она все-таки думала об этом, то к ней приходила странная уверенность, что ее дитя будет во всем походить на своего отца, хотя это будет всего лишь знатный бастард.

Женевьева ничего не могла поделать со своими мыслями. Она задавалась вопросом, что будет, когда Тристан устанет от нее, перестанет ее желать. Может быть, он когда-нибудь вернется с невестой, предложенной ему королем, благодаря которой он достигнет высокого положения и получит новый высокий титул.

И снова смятение и ужас охватили ее душу, когда она поняла, как дорог ей этот человек, который был причиной ее несчастья.

Она вскочила с кровати и почувствовала, что ей просто необходимо вымыться, чтобы не ощущать неприятный зуд от остатков грязи и песка. Тряхнув головой, Женевьева попыталась отогнать от себя все прочие мысли.

Она стояла рядом с кроватью и смотрела на дверь, и вдруг внезапная надежда заставила ее подбежать и нажать на дверную ручку. К немалому удивлению Женевьевы дверь открылась. Она снова осторожно прикрыла ее и замерла у порога. Он сказал, что предлагает перемирие.

«Можно бежать, – подумала она, – бежать… рискуя снова быть пойманной. Но ведь можно принять перемирие и выполнить зависящую от нее часть договора». Женевьева так устала от бесплодных попыток! А Тристан уже несколько раз доказал ей, что она не сможет убежать от него.

Она медленно пошла обратно к кровати и присела, в задумчивости покусывая ноготь большого пальца.

– Миледи!

Ее мысли прервал негромкий стук в дверь, которая распахнулась и на пороге появилась, как всегда жизнерадостная Тесс.

– Я разбудила вас, миледи?

Женевьева покачала головой.

– Нет, Тесс.

– Вот и хорошо! А то милорд приказал не будить вас до тех пор, пока вы сами не проснетесь. Я сказала на кухне, чтобы они приготовили для вас горячую воду. Вы, наверное, хотели бы одеться к ужину?

– К ужину? – переспросила Женевьева с сильно забившимся сердцем.

– Да, миледи, – Тесс одарила ее бесхитростной улыбкой, и Женевьева пожалела о том, что так часто злилась на свою служанку. Тесс, казалось, радовалась также, как и она сама, предоставленной Женевьеве свободе.

– Внизу, в Большом зале, вы займете подобающее вам место за столом. О, миледи…

Женевьева рассмеялась и порывисто обняла девушку, и Тесс ответила на ее объятия, довольная словно верный пес…

Тесс вышла, чтобы позвать поварят, и Женевьева опять присела на кровать в ожидании горячей воды для того, чтобы принять ванну, в которой она сейчас так нуждалась. «Очень горько, – подумала она, – когда так радуешься вещам, принадлежащим тебе по праву и которых ты была лишена слишком долго». Но как бы не протестовала ее гордость, она все равно была счастлива. Будущее по-прежнему нависало над ней дамокловым мечом, но ведь завтра наступает вне зависимости от того, счастлив ты сегодня или нет.

Сейчас Женевьева желала мира, и понравилось бы это кому-нибудь или нет, но таким же желанным был для нее и Тристан.

* * *

Тристан вошел в Большой зал. Он весь был в пыли, так как только что вместе с Джоном закончил осмотр стен замка. Но занимаясь неотложными делами, он все время думал, как встретит его Женевьева – враждебно и холодно, надменно – или доброжелательно и просто. Или, вообще она проигнорирует возможность спуститься в зал к ужину, и предпочтет остаться одна в спальне. Но он вошел в зал – и застыл на пороге. Леди Женевьева стояла у камина и смотрела на огонь. Она была облачена в небесно-голубое платье, отделанное золотом и мехом на запястьях, по талии и груди. Эдвина, спокойная и красивая, как всегда, сидела у очага со своей вышивкой.

Обе женщины обернулись, но он видел только одну.

Он стремился встретиться с ее глазами, которые теперь были по цвету, едва ли не ярче ее платья. Отблеск огня играл на ее волосах, заставляя их сиять ярче самого пламени.

И она улыбалась, неуверенно и смущенно…

Тристан не смог бы сдвинуться с места, даже если бы ему грозила смерть. Он просто не мог поднять ногу, чтобы сделать хоть один шаг.

Наконец, немного придя в себя, и опустив взгляд, снимая на ходу перчатки, он направился к очагу, чтобы погреть руки.

– В замке теперь можно купить или обменять почти все, что необходимо, – сказал Тристан, – зима загнала в него массу торговцев.

– Конечно, я думаю, что у нас такой же богатый выбор товаров, какой вам довелось видеть в Лондоне! – воскликнула Эдвина.

Тристан рассмеялся и согласился с ней, сказав, что Лондон просто завален предметами роскоши, и что теперь в моду вошли платья новых фасонов, такие, как носят женщины по ту сторону Пролива, во Франции.

Эдвина забросала его вопросами о столице. Он предложил садиться за стол, где попытается рассказать все, что знает и, что ее интересует.

Из дверей кухни появился Грисвальд и, объявил, что все только ждет их, и несколько смущенно улыбнулся Женевьеве, сообщив также, что специально для нее приготовил «самое любимое блюдо». Она вспыхнула и бегло посмотрела на Тристана. Он подал ей руку, и она приняла ее. За столом он сел на место хозяина замка, а Женевьеву усадил подле себя, на место законной хозяйки. Тристан знал, что стол, накрытый этим вечером в Эденби, ни в какое сравнение не идет со столом при дворе короля, но для него сейчас не было яств вкуснее. А вина имели свой, ни с чем несравнимый вкус, таких вин ему никогда не доводилось пробовать за всю свою прежнюю жизнь.

За столом шла мирная беседа.

Женевьева почти все время молчала, но внимательно слушала Тристана, который рассказывал Эдвине о модах, а Джону о заседании в парламенте, о битве при Норвиче, и положении дел в стране. Они поговорили о Томасе Тайдуэлле, и Джон заинтересованно расспрашивал о своем старинном друге.

Но вот Тристан посмотрел на Женевьеву:

– Я видел также одного из ваших друзей, миледи.

– Сэра Гэмфри? – мягко спросила она.

– Нет, я не видел его, хотя слышал, что с ним все в порядке. Я говорю о сэре Гае.

Она нервно сжала в руке стакан.

– Сэр Гай? Он в Лондоне? В тюрьме? – в голосе ее прозвучало беспокойство.

– О, нет, насколько я знаю, с ним тоже все в порядке. В последнюю минуту он переметнулся на сторону Генриха и браво сражался за его успех.

– Он что? – выдохнула Женевьева.

Тристан наклонился, пристально глядя на нее. Внезапная ревность больно уколола его.

– Он сражался на стороне Тюдора, короля Генриха VII.

– Это невозможно!

– Увы, миледи, но так все и было.

Женевьева опустила глаза, и Тристан спросил себя, о чем она сейчас думает. Эдвина обеспокоено вмешалась и постаралась перевести разговор на другую тему, и хотя Тристану надолго запомнилась реакция Женевьевы, он несколько расслабился, так как считал, что все это уже не имеет слишком большого значения.

Они допоздна сидели за столом. Все понимали, что сегодня в их взаимоотношениях произошли существенные перемены. Никто из них и словом не обмолвился о положении Женевьевы и по реакции Тристана, как будто ничего особенного не случилось.

Казалось, что просто две молодые пары собрались за общим столом и весело, и непринужденно разговаривают.

Во время беседы, Тристан время от времени поглядывал на Женевьеву, и всякий раз ловил на себе взгляд ее глаз, такой таинственный и влекущий в золотистом пламени свечей, что у него просто все переворачивалось внутри. Женевьева быстро опускала глаза, но не могла скрыть их блеска. Тристан выждал еще некоторое время, для того, чтобы не выглядеть невежливым, затем встал и протянул руку Женевьеве. Он извинился перед Эдвиной и Джоном, сказав, что очень устал после путешествия, и такого долгого дня, столь насыщенного делами.

Он весь внутренне сжался, думая о том, примет ли Женевьева его протянутую руку. Ему так не хотелось сейчас еще одного сражения.

Но Женевьева не противилась. Тристан почувствовал, как дрожат ее пальцы, когда они поднимались вверх по лестнице, направляясь в спальню.

Женевьева осталась перед закрытой дверью, а Тристан прошел к ярко горевшему камину, растопленному в ожидании их прихода. Он сел в кресло, стянул с себя сапоги и уставился в огонь.

Тристан, наконец, поднял на нее взгляд, и Женевьева затрепетала, ибо не могла справиться со своими чувствами, не могла побороть разбуженного им желания, и не в силах была бороться больше с одиночеством и тоской. Боже, как он красив! Всем существом своим она стремилась к этому удивительному человеку!

Вот он встал и, не говоря ни слова, направился к ней. Легко прикоснулся к ее волосам, обнял крепко и, нежно поцеловал в губы. Затем его руки начали расшнуровывать лиф ее платья, и от этого Женевьева вся подалась к нему. Возбуждение охватило ее, и сердце забилось чаще, гоня по жилам горячую кровь.

Ее объял жар, и она не заметила, как платье скользнуло на пол.

Он целовал ее плечи, потом встал на колени и нежно погладил ее грудь, захватил сосок губами и любовно прикусил его.

Женевьева запрокинула голову. Страсть, желание властно захватили ее в свой пылающий плен, и она порывисто схватила его за плечи.

Темные глаза его обжигали, но в голосе была необычайная мягкость, когда он тихо спросил:

– Тебе нехорошо?

Она покачала головой:

– Нет, – и снова покачала головой.

И внезапно смутившись, Женевьева спрятала свое лицо у него на груди, и обхватила руками его шею. Тристан встал на ноги, тяжело дыша, не сводя с нее взгляда.

– Господи, я мог бы умереть сегодня от желания. Если бы ты знала, как я стремился к тебе, как я жажду тебя!

Он перенес ее на кровать и любил ее настолько нежно и пылко, что Женевьеве показалось, будто она умерла и возродилась несколько раз за эту ночь… Ей казалось, что она в раю…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

– Да, кстати, необходимо проследить за тем, чтобы эта Милдред, мать Тесс, была поселена в замке, так скоро, насколько это возможно. Она живет совсем одна и может не пережить зиму, ибо некому позаботиться о ней, – сказала Женевьева.

Томкин сделал еще одну пометку на листке бумаги, куда он записывал срочные дела, и кивнув, посмотрел на Женевьеву:

– Она будет работать на кухне?

Женевьева прошлась по маленькой комнате над часовней, остановилась у окна и, озабоченно прикоснулась кончиками пальцев к подбородку.

– Нет, пожалуй. Она весьма слаба здоровьем, но зато прядет, как уверяла Тесс, замечательно. Пусть живет в восточном крыле замка, в одной из комнат, на солнечной стороне и работает там же.

Томкин снова что-то записал на бумагу, а Женевьева выглянула во двор. Утром выпал снег и все было укрыто сверкающим белым покрывалом, как будто Женевьева оказалась вдруг в снежном королевстве. Лошади позвякивали упряжью, трясли гривами и хвостами, отмахиваясь от падающих снежинок. Солдаты и конюхи проходили под окном в шерстяных плащах, которые постепенно покрывались пушистыми снежными хлопьями.

Женевьева тяжело вздохнула, остро ощутив свою неволю. Всего лишь час тому назад Тристан, Джон, молодой Роджер де Трейн и двое егерей выехали поохотиться на оленей, спустившихся к побережью в поисках корма. Она наблюдала за ними в окно, ей было грустно и очень хотелось поехать с ними, но она не могла даже заикнуться об этом.

Она получила относительную свободу и уже не чувствовала себя столь угнетенно, как прежде. Она могла бродить по всему замку, но прекрасно знала, что ей не доверяют до конца. Везде стояли стражники. Кроме того, она знала, не спрашивая Тристана, что тот не позволит ей воспользоваться лошадью. Когда они отъезжали сегодня утром, в ее глазах была немая мольба, но и без слов было понятно, что Тристан не возьмет ее. Монастырь «Доброй Надежды» располагался достаточно близко, чтобы Женевьева могла добраться туда верхом.

Женевьева вздохнула и оперлась руками о подоконник, она даже отодвинула занавеску, так ей хотелось хотя бы прикоснуться к снегу.

Со времени возвращения Тристана ее жизнь переменилась в лучшую сторону, и Женевьева была рада этой перемене. С его молчаливого согласия все в замке пошло почти как в былые времена. Томкин, такой же пленник, как и Женевьева, снова занимался управлением поместья. Вместе они заботились, насколько это было возможно, о благосостоянии крестьян и йоменов.

«Так много недосказанного», – подумала Женевьева печально. Это был странный период, как будто бы все замерло в ожидании. И жизнь–сама по себе штука странная, не лишенная определенных радостей. Утро Женевьева проводила, занимаясь делами замка. После обеда она общалась с Энни и Эдвиной, они резвились, смеялись, читали… Иногда Женевьева играла на арфе. Когда же наступали сумерки, и Энни отправляли спать, возвращались Тристан и Джон, и они все вместе проводили вечер за столом, часто к ним присоединялись отец Томас и Тибальд.

А потом… потом они оставались с Тристаном наедине, и ночи были похожи на волшебные мечты. Тристан никогда не говорил о будущем и никогда не упоминал о ребенке, поэтому и Женевьева обходила эти темы. Она не делилась с ним своими планами, и он не показывал, что у него есть что-то на уме. Женевьева понимала, что испытывает к нему страстное влечение, но и не пыталась разобраться в своих чувствах, ибо в глубине души страшилась того, что было на самом деле, и что нельзя было изменить. Он враг – она награда победителю. Ей никогда не стать для него большим. Она находится в плену в собственном замке и, лишь до тех пор, пока хозяин находит ее полезной для себя.

Но Женевьева не чувствовала себя несчастной! Поэтому, со временем, поняв, что уже не может сопротивляться обаянию этого мужчины, его силе и нежности, просто решила, надо набраться терпения и ждать.

Теперь она редко краснела, когда слуги бросали на нее любопытные взгляды, или, когда отец Томас сочувствующе заглядывал в ее глаза. Только самые близкие ее знали, что она носит в себе его ребенка. Но все прекрасно были осведомлены, где она спит, ибо Тристан никогда не делал секрета из ее двусмысленного положения. Возможно, было бы легче делать вид, будто ничего не произошло, и внешне соблюдать благопристойность. Никто не прикоснулся к содержимому ее сундуков и шкатулок, и Женевьева носила свои платья и собственные драгоценности, и выглядела так же, как и до захвата замка. Пожалуй, даже еще лучше…

Она просто не выходила за пределы замка…

– Миледи?

Голос Томкина вернул ее в день сегодняшний. Женевьева обернулась и посмотрела на него. Он стоял у стола, все еще держа в руках перо, и напряженно глядел на нее. Вероятно, Томкин что-то сказал, а она не услышала его слова.

– Вы не слушали, – сказал он.

Женевьева, извиняясь, улыбнулась человеку, который всегда был частью ее жизни.

– Простите меня, Томкин, я задумалась. Так о чем вы говорили?

Он прокашлялся:

– Я сказал, чтобы вы попросили за меня, миледи, перед лордом де ла Тером, – он переступил с ноги на ногу и пробормотал, – меня так и не простили за то, что мы тогда… Другие уже давно свободны, а про меня забыли. Каждую ночь я возвращаюсь к себе в темницу, и меня запирают на ключ. Я не могу повернуть время вспять. – Томкин пожал плечами: – Я много лет был верен вашему отцу, миледи, но я не в силах, ни воскресить Ричарда, ни посадить его на трон. Я бы принес присягу королю Генриху, и готов поклясться в верности Тристану де ла Теру.

Женевьева непонимающе смотрела на него, и Томкин продолжил:

– Миледи, пожалуйста, если бы вы только замолвили словечко обо мне…

– Послушайте, – с трудом выдавила она из себя, – я ведь тоже здесь в плену.

– Но, в привилегированном положении, миледи.

Женевьева вспыхнула и отвернулась к окну, но тут же забыла о его словах, ибо заметила, что во дворе началось какое-то движение. Забегали конюхи, стражники выстроились в две шеренги, формируя коридор, в то время как ворота замка начали раскрываться. Привстав на цыпочки, чтобы лучше видеть, что происходит, Женевьева вскрикнула, так как увидела, что в ворота въехала кавалькада из дюжины всадников, державших развернутые знамена, на которых был изображен дракон.

– Томкин!

Он моментально подошел к ней и тоже выглянул в окно.

– На знаменах дракон! Это Кадвалладер Уэльса. Миледи, эти люди – посланцы короля.

Да, это были люди Генриха VII, Женевьева видела, как всадники проехали через ворота, она слышала звуки труб, на развевающихся знаменах были хорошо видны лилии и леопарды Англии и Уэльские драконы.

– Господи! – внезапно воскликнул Томкин.

– Что там?

– Посмотрите туда! Это же сэр Гай! Этот человек либо дурак, либо… Он вернулся!

– Он переменил свои убеждения, – пробормотала Женевьева.

Она смотрела на: своего старого друга, спешившегося во дворе и передавшего поводья одному из слуг. Он глянул наверх, и хотя Женевьева была уверена, что Гай не может ее видеть, она невольно отступила на шаг. Ей было приятно видеть его снова, и в то же время, вспомнив, каким было лицо Тристана, когда он произнес его имя, она испугалась, и вообще она была не совсем уверена, что сэр Гай сейчас, здесь – желанный гость. Он был все таким же: красивый, светловолосый, и голубоглазый и, казался таким спокойным и довольным. Те, кто сражались на стороне Ричарда Йорка, получили каждый по заслугам, и теперь жили новой жизнью, в которой сэру Гаю уже не было места. Хотя, он, несомненно, был частью нового порядка, установившегося в стране.

– Переменил убеждения! – фыркнул Томкин, – предатель!

Женевьева пожала плечами. Предатель, или единственный умный человек среди них? Гай был на свободе, и очевидно, ему неплохо жилось. Они же были в плену и всецело зависели от милости Тристана де ла Тера.

– Рыцарь сэр Гай! – с сарказмом произнес Томкин, – тот, кто вовлек нас в предательство и оставил за него расплачиваться, а теперь благоденствует, и появляется в Эденби, улыбаясь, как ни в чем не бывало.

– Томкин, откуда у тебя такая уверенность, что он предал нас? Я знаю, что он сражался вместе со Стенли в битве при Босуорте, и Стенли внезапно перешли на сторону Генриха Тюдора. Возможно, Гай приехал сюда, чтобы помочь тем, кто находится здесь. Томкин, пожалуйста, не говори так больше.

– Хорошо, миледи, я буду молчать, но останусь при своем мнении. А вам не следует ли спуститься вниз? Прибыли посланцы короля и никто не вышел, чтобы их встретить!

Женевьева нерешительно глянула на него.

– Я не уверена, что это мое дело.

– Тогда чье же?

Она вздрогнула и пожалела, что не осталась взаперти, в своей комнатке в башне. Тогда ей не пришлось бы задумываться о том, следует ли ей выйти навстречу прибывшим, или нет.

– Я полагаю, что это дело Тристана де ла Тера, а в его отсутствии – Джона.

– Но их никого здесь нет.

– Может быть, моя тетя…

– Леди Эдвина насколько красива, настолько и стеснительна. Миледи, неужели вы допустите, чтобы столь важных гостей встречал старый Грисвальд?

Женевьева снова глянула в окно и увидела, что всадники, спешившись, направляются уже к дверям. И лишь сэр Гай, задержавшись, с беспокойством смотрел вверх. И вдруг Женевьеве захотелось немедленно сказать ему, что с ней все в порядке, что Эденби находится в гораздо лучшем состоянии, нежели можно было ожидать. Горькая слеза скатилась по ее щеке, когда она вспомнила тот день, когда в последний раз видела Гая. Он отправлялся на войну с такой радостью и впервые признался ей в любви.

«Признался в любви, которую я отвергла, – напомнила себе Женевьева, – сколько событий произошло с того времени, сколько несчастий обрушилось на нее, и как многое она поняла. Но теперь она обрела спокойствие и уверенность, и никогда уже больше не будет игрушкой в его руках, и его любовницей», – усмехнулась про себя Женевьева. И внезапно она поняла, что никогда не сможет обрести с этим человеком того счастья, которое ей подарил Тристан, просто потому, что у Гая не было той силы. Возможно, она никогда не выйдет замуж за Гая, но с ним было столько всего связано.

– Я… я пойду, – сказала Женевьева и улыбнулась Томкину.

Она подошла к двери и кивнула стражникам, затем обернулась и добавила:

– Если к нам действительно прибыли посланцы короля, пойдите на кухню и распорядитесь, чтобы приготовили угощение.

Томкин взглянул на нее с удивлением, но кивнул, а Женевьева поспешила вниз. Эдвина стояла у камина, прижав одну руку к груди, а другую положив на плечо стоявшей рядом с ней Энни.

– Женевьева! Благодарение Господу! Хорошо, что ты здесь! Что нам делать?

– Открыть дверь. Пошли скорее со мной. Энни, дай мне руку.

Женевьева распахнула двери прежде, чем нежданные гости успели подойти к ней. И отступила, когда первый из вошедших, с поклоном представился:

– Джек Гиффорт, граф Пеннингтон, слуга Его Величества короля Генриха VII, прибывший сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение графу Бэдфорд Хит, герцогу Эденби.

Она ответила на приветствие, стараясь не смотреть поверх плеча Джека на сэра Гая. Сэр Гиффорт приказал остальным подождать во дворе, а сам с четырьмя рыцарями прошел в Большой зал.

Одним из этих четырех был сэр Гай.

– Женевьева! Эдвина! Малышка Энни!

Лорд Гиффорт, улыбаясь, наблюдал за тем, как Гай поочередно крепко обнимал женщин и девочку.

Женевьева обняла Гая, но затем отстранилась и с беспокойством посмотрела на сэра Гиффорта, не зная какой реакции ожидать от него.

Но тот всего лишь улыбнулся и поднял руку:

– Я знаю, что вы знакомы с сэром Гаем, – и поклонился. – Миледи, насколько я понимаю, вы дочь лорда Эдгара Льюэллена, его сестра и племянница. Разрешите мне представить вам сэра Томаса Тайдуэлла и сэра Брайана Лета, а также отца Джоффрея Лэнга.

Женевьева кивком головы приветствовала прибывших и пригласила их пройти поближе к огню, поясняя одновременно, что Тристан выехал в лес, поохотиться. К ее счастью появился Грисвальд и принес бокалы, наполненные вином, чтобы утолить жажду гостей, и сказал ей шепотом, что у него есть оленьи окорока, фазаны и голуби, которых он тут же начнет готовить. Женевьева предложила гостям креслами они расселись.

Ей жутко хотелось задать Гаю миллион вопросов, но она держалась с ним несколько отчужденно. Женевьева понимала, что посланцы короля Генриха внимательно наблюдают за ней. Сэр Гиффорд довольно доброжелательно посматривал на нее, в то же время ведя непринужденный разговор о погоде и наступившей зиме. Глаза у него были светло-голубые, и он часто улыбался. Женевьева и Эдвина поддерживали беседу.

Но вот бокалы гостей опустели, и Женевьева поспешила на кухню. Когда она проходила под аркой ее, внезапно остановили и резко повернули.

Перед ней стоял Гай. Он положил руки на ее плечи и, притянув к себе всем телом, прижался к ней.

– Женевьева, не бойся! Я пришел за тобой!

Она подняла на него глаза и быстро зашептала в ответ:

– Сэр Гай, я рада видеть вас! Но вы не должны задерживать меня, – и попыталась выскользнуть из его цепких рук. Но он не выпустил ее из объятий, и стал настойчиво и крепко целовать, даже не заметив, что она и не собирается отвечать на его поцелуи.

– Женевьева, нам придется еще немного поиграть в эту игру! Любовь моя, этот человек хорошо относится к тебе? – он с беспокойством глянул ей в глаза, а потом отступил на шаг и, держа за руки, окинул ее пристальным и словно оценивающим взглядом. Женевьева невольно содрогнулась, почувствовав себя точно призовая кобыла.

– Со мной все в порядке! – нервно ответила она, и внезапно от ее лица отхлынула кровь, она услышала, как открылась входная дверь и тотчас раздались громкие голоса и, среди них – голос Тристана с удивлением и радостно приветствовавшего одного из гостей.

– Гай! Уходите же немедленно, оставьте меня, пожалуйста!

Он помрачнел, и уже не выглядел столь уверенным, однако легко прикоснувшись к ее щеке, сказал:

– Женевьева, мы скоро будем вместе, у меня есть план, как осуществить это.

Сэр Гай вернулся в зал, и она с облегчением вздохнув, поспешила на кухню. Там Грисвальд и Мэг расставляли бокалы с вином на подносе, и Женевьева предупредила их, что Тристан и все остальные вернулись с охоты. Старый слуга кивнул и поставил еще несколько кубков на поднос.

Чувствуя нарастающее беспокойство и от волнения задыхаясь, Женевьева последовала за Грисвальдом в зал.

В зале, Тристан и Джон разговаривали с молодым человеком, которого звали Томасом Тайдуэллом, но когда Женевьева вошла в зал, они тут же замолчали. Она опустила голову, и украдкой глянув на Тристана, поймала на себе его испытующий взгляд. Женевьева едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть и не отступить, ибо глаза его снова были темными и недоверчивыми. Джек Гиффорд именно в этот момент говорил о том, как хорошо и гостеприимно встретили их в замке.

– Ах, да, – обыденным тоном сказал Тристан, взяв кубок и не сводя глаз с Женевьевы, – леди Женевьева была хозяйкой этого замка и, я надеюсь, что сэр Гай рассказал вам всю историю, это ведь когда-то был и его дом. Но теперь, насколько мне известно, ему гораздо больше нравится жить в Лондоне, не правда ли, сэр Гай?

– Лондон очень хорош, – немедленно отозвался сэр Гай, и Тристан одарил его улыбкой, прежде чем перевести взгляд на Джека Гиффорда:

– Милорд, у вас ко мне есть дело?

– Сначала подарки, Тристан, от Его Величества короля Генриха VII. Выйдите, пожалуйста, во двор и посмотрите!

Тристан несколько озадаченно улыбнулся, но кивнул, соглашаясь, и все присутствующие последовали за Джеком Гиффордом. Женевьева вдруг ощутила, что ноги больше не в силах держать ее и поспешила опуститься в одно из кресел.

– Господи! – простонала Эдвина, – я боюсь, что случится нечто ужасное.

– Мама? – вопросительно произнесла Энни, в ее глазах стояли слезы.

– Я уведу девочку в ее комнату.

– Тетя Женевьева?

– Тебе не надо беспокоиться, малышка, – сказала Женевьева, целуя Энни в голову, и снова посмотрела на Эдвину, – лучше я сама отведу ее наверх.

– Гай здесь, о, Господи!

– Все будет хорошо, – заверила ее Женевьева.

– Тристан вне себя от ярости.

– Он неплохо владеет собой.

– Он должен знать, что Гай…

– Ему известно только то, что Гай был в тот вечер в замке. Тристан не знает, что именно Гай придумал тот предательский план. Каким-то образом они помирились, иначе бы он не осмелился появиться здесь. Она приложила палец к губам и поспешила взять Энни за руку, услышав, что мужчины возвращаются. Де ла Тер говорил, что «звери» просто превосходны, и он желает лично поблагодарить короля. Женевьева поспешила к выходу, но была остановлена Тристаном, ставшем на ее пути. Она не осмелилась обойти его.

– Миледи, куда вы спешите?

– Девочке пора спать.

Он посмотрел на нее холодным взглядом и приподнял бровь. Затем обернулся и крикнул:

– Мэг, не отведете ли вы спать, леди Энни? Я уверен, что леди Женевьева хотела бы поговорить со своим старинным другом.

Женевьева не издала ни звука. Подбежала служанка и поспешно взяла ребенка за руку.

– Пойдем-ка малышка со старой Мэг.

Энни потянула Женевьеву за руку, и она наклонилась, чтобы подставить щеку под влажные губы девочки, в то время как Тристан, не сводил с нее пристального взгляда. Он посторонился, и Энни весело щебеча, ушла вместе со служанкой.

Женевьева вдруг ощутила холодное дыхание ветра, как будто в зал дохнула сама зима, несмотря на жарко горящий камин.

– Тристан, – прокашлялся Джек Гиффорд, – можно ли мне…

– О, да, – ответил Тристан, отступая в сторону, чтобы дать дорогу сэру Гиффорду, державшему в руках тугой пакет, завернутый в кожу. Старый граф подошел к Женевьеве. Тристан не спускал с нее потемневшего взгляда.

Девушка с недоумением посмотрела на сэра Гиффорда.

– Это вам, – пояснил он.

– Мне? Этого не может быть.

– Да, да, так оно и есть. Король просил передать вам этот подарок. Могу я развернуть пакет, чтобы показать его вам?

– Да. Пожалуйста.

Привычным движением сэр Гиффорд развернул пакет и извлек из него плащ, прекрасно выделанного меха необычного цвета, ни белого, ни коричневого, похожего скорее на золото.

– О, – выдохнула с восхищением Женевьева, и не удержалась, потрогала его. На ощупь он был мягкий и шелковистый, ей никогда не доводилось видеть такой великолепный и необычный цвет. Она в смущении посмотрела на лорда Гиффорда:

– Что это? Я… право… я…

– Это, миледи, плащ из соболя редкой породы, подаренный послом Швеции нашему королю.

– Но…

– Его Величество король Генрих VII желает преподнести его вам, миледи, чтобы вы одевали его в холодную погоду. Он сказал, что после встречи с вами, никого другого не может представить в этом наряде. Этот плащ подойдет только вам.

Женевьева неуверенно перевела взгляд на Тристана, который взял плащ и накинул на ее плечи.

– Тристан?

– Это рождественский подарок от Его Величества, ты должна принять его.

Женевьева опустила глаза, удивленная больше тем, что Генрих вообще помнит о ней, нежели тем, что он послал ей такой роскошный подарок. Ведь король отторг все ее имущество и передал его в руки Тристана де ла Тера.

– Ну, а теперь мы можем поговорить и о делах, – сказал лорд Гиффорд, и Тристан, извинившись перед остальными, удалился вместе с ним.

Джон сиял плащ с ее плеч, когда Женевьева смотрела вслед уходящим, и предложил позвать Тесс, чтобы та отнесла подарок в комнату к Женевьеве. В этот момент Женевьева увидела Гая, открыто глядевшего прямо ей в глаза. Он было направился к ней, но ему помешал Томас Тайдуэлл.

– Миледи, мне говорили, что у вас здесь прекрасная часовня, отец Лэнг с удовольствием взглянул бы на нее и встретился бы с местным священником.

Женевьева не раздумывая, быстро согласилась. Она не знала, где сейчас находится отец Томас, но с радостью поспешила вместе с сэром Томасом и отцом Лэнгом из Большого зала.

За обеденным столом сегодня Женевьева чувствовала себя очень неуютно, несмотря на то, что беседа протекала довольно мирно и компания подобралась неплохая. Лорд Гиффорд был настоящим дипломатом и очень обаятельным рыцарем. Он одинаково легко разговаривал с Тристаном о достоинствах лошадей, посланных ему королем, и с дамами о новых платьях, входивших в моду. Женевьева обнаружила, что он прекрасно разбирается в литературе и любит Чосера, которого она просто обожала. И, казалось бы, ее должна была развлечь эта беседа, но взгляд Гая не оставлял ее ни на минуту.

После окончания обеда, Тристан пригласил всех в музыкальную комнату, где предложил послушать, как Женевьева и Эдвина играют на лютне и арфе. Гости явно наслаждались их игрой, но для Женевьевы это было настоящей пыткой. Когда мужчины несколько утомились от музыки, Тристан подошел к Женевьеве и, приобняв ее за плечи, шепнул на ухо, чтобы она проследила за тем, как готовятся спальни для гостей. Женевьева, покраснев, ответила, что для гостей приготовлены комнаты в западном крыле замка, что спальни прибраны и проветрены, и вещи гостей уже перенесены слугами туда.

Тогда он взял ее за руку, и улыбнулся гостям:

– Милорды, прошу простить нас, леди Женевьева очень устала за эти дни. Любовь моя, нам пора уходить.

Женевьева пристально посмотрела на него, но Тристан проигнорировал ее взгляд, нежно приобнял за плечи и еще раз вежливо улыбнулся. Она ощутила, как внутри нее поднимается гнев на него за то, что он так унижает ее перед этими людьми.

Она не сопротивлялась, прекрасно зная, что сопротивление вызовет у него немедленную ответную реакцию. Было очевидно, что у Тристана было что-то на уме.

– Вероятно, она утомлена от того, что носит в себе… – уточнил он.

Ответом на это замечание было удивленное бормотание, но Женевьева не слышала его, так как чуть не задохнулась от гнева. Она готова была выцарапать Тристану глаза. Было абсолютно ясно, что его слова сказаны специально для Гая. Жгучий стыд охватил ее, она не осмеливалась поднять глаза на своего старого друга, ей хотелось убежать отсюда.

И когда Тристан настойчиво потянул ее за руку, чтобы увести в спальню, она пошла за ним, ничего не видя перед собой из-за застилавших глаза слез обиды и злости.

Когда за ними закрылась дверь, и они остались одни, Женевьева вырвала свою руку и резко обернулась к Тристану:

– Ты специально сказал об этом при всех присутствующих! Это жестоко и совершенно необязательно! Ты не имел права!

Тристан прислонился к двери и несколько мгновений молча смотрел на нее. Затем прошел через комнату и начал сбрасывать с себя одежду. Женевьева следила за ним, внутри нее бушевал гнев, а Тристан не соизволил даже дать ей ни объяснения, ни ответа.

Он присел на кровать и стянул сапоги, а затем и чулки, потом встал, потянулся, играя обнаженными мускулами. Женевьева отвела от него глаза и прошла к камину. Она повернулась спиной и уселась в кресло. Она слышала, как он ложится в постель, и чувствовала, как между ними возрастает напряжение, грозящее вылиться в настоящий взрыв.

Наконец, он хрипло, но довольно спокойно произнес:

– Иди же в постель, Женевьева.

– О, да, где же я должна находиться по мнению всех!

Он помолчал мгновение и затем спросил с иронической усмешкой в голосе:

– А, что, разве ты не спишь рядом со мной?

Горький комок подступил ей к горлу, сердце отчаянно забилось, и она вцепилась в подлокотники кресла. «Почему ей так больно? Возможно потому, что сегодня она вновь почувствовала себя хозяйкой замка, знатной женщиной? Да, да, в этот вечер она была леди, а не наложница Тристана де ла Тера».

– Женевьева!

Ей очень хотелось сказать ему, чтобы он отправлялся в ад и горел там на медленном огне целую вечность. В ее глазах стояли слезы, и она боялась, что расплачется, если будет говорить слишком долго, она боялась дать волю своим чувствам. Женевьева, пытаясь дышать глубже и ровнее, и вымолвила:

– Оставь меня в покое, Тристан, хотя бы этой ночью, прошу тебя.

Его внезапная реакция превзошла все ее ожидания, она попыталась что-то сказать ему, но не успела: он был уже на ногах, гибкий, сильный и стремительный, как пантера, схватил ее именно в тот момент, когда Женевьева пыталась встать с кресла, чтобы убежать. Он крепко держал ее за руку, как она не пыталась вырваться, привлек к себе и поднял на руки.

– Оставить тебя в покое сегодня? Чтобы ты могла спокойно предаться мечтам?

– Тристан, я не понимаю, что случилось с тобой, черт тебя побери! Я не прошу слишком много.

Он швырнул ее на кровать, она замерла на мгновение, а потом обрушила на него яростный поток ругательств и оскорблений.

Что только она не говорила, как не обзывала всевозможными словами, когда он наклонился над ней, отчаянно замолотила кулаками по его голому телу. И не без успеха, ибо Тристан вскрикнул от досады, боли, и не на шутку разозлился. Женевьева попыталась соскочить с кровати, но он схватил ее за волосы и принялся срывать с нее платье.

– Тристан, – крикнула Женевьева, и попыталась вцепиться в его лицо, но Тристан перехватил ее запястье.

– Прошу тебя!

В ее голосе была мольба, ибо он пугал ее, но в глубине души, она не верила, что он причинит ей какой-нибудь вред. Он высоко поднял ее руки и осторожно склонился над ней, страшный в своем гневе, но и действительно стараясь не причинить ей боли.

– Тристан, пожалуйста, я ведь только попросила тебя, не трогай меня сегодня ночью, я ведь не сопротивлялась.

– Ты хотела сказать что-то другое, любовь моя. О, я прекрасно тебя понял и могу продолжить твою мысль, – горячо откликнулся он. – Но сегодня, или в любую другую ночь, ты будешь лежать рядом со мной, ты хорошо слушаешь меня, дорогая? Ты не будешь мечтать о прошлом, о прошедшей любви, о руках этого парня, о…

– Ты сумасшедший ланкастерский бастард! – прошипела Женевьева. Она попыталась освободиться от его хватки, но почувствовала, как напряглись его бедра, сжимавшие ее ноги, и как сжались его пальцы, обхватившие ее запястья.

– Я должна была выйти замуж за его лучшего друга, который погиб во время осады Эденби и похоронен внизу, в часовне! Я никогда ничего не чувствовала к Гаю, кроме дружбы! И я хочу остаться одна не для того, чтобы мечтать о чьих-то прикосновениях – я бы мечтала о монастыре!

Неожиданно он грубо рассмеялся:

– Любовь моя, я как-то не очень хорошо представляю тебя в тихой обители, вдали от мужских глаз?

– Тристан…

– Женевьева, ты просто дура, да он раздевает тебя, глазами, он не спускает с тебя своего нечистого взгляда!

– Он видел, как я несчастна! Мое положение вызывает жалость у тех, кто любит меня, но это было бы еще не так плохо! Тебе незачем было унижать меня перед всеми! Ты обращался со мной, как со своей собственностью! И, Господи, ты объявил во всеуслышание, что я…

– Что ты беременна? – мрачно перебил ее Тристан.

– Это жестоко!

– Это правда.

– Как правда и то, что тебя совершенно не волнует, утомлена ли я на самом деле, и хорошо ли мне! Ты поступил так только из желания досадить ему.

– Нет, Женевьева, – сказал он устало, – я сказал об этом не из желания досадить кому бы то ни было, а чтобы предостеречь. У сэра Гая есть что-то на уме, миледи. И будет лучше для него, если он будет знать, что ты принадлежишь мне. Возможно, зная, что ты беременна, он изменит свои планы. Кроме того, как только он осмелится прикоснуться к тебе – он умрет.

Женевьева вздохнула, глядя на него. Да, теперь Тристан говорил внешне очень спокойно, и она поняла, что он был абсолютно искренен.

В смущении она покачала головой:

– Ты не прав! Ни я не мечтаю о нем, ни он обо мне, и если есть что-то позорное во всем этом, так это мое нынешнее положение…

– Теперь, любовь моя, оно скорее забавно. Сейчас ты делаешь именно то, чего ожидал от тебя не так уж давно твой галантный сэр Гай, который сейчас находится в замке. Мы втроем сидели за тем же самым столом в ту ночь. И он смотрел, как мы с тобой поднимаемся по лестнице, в твою спальню.

– Тристан, ты не понимаешь…

– Нет, Женевьева, я все понимаю! Я знаю, что то, что планировалось той ночью, было не просто бесчестно, это было подло! Вы планировали не соблазнение, а убийство! Неужели тот самый Гай, который планировал это преступление, теперь жалеет тебя, ужасается и негодует?

– Нет, – воскликнула Женевьева, прикрыв глаза, и напряженно произнесла: – Тристан, оставим этот разговор, прошу тебя. Все о чем я тебя просила – это только не начинать сегодня заново нашу войну.

– А все, о чем просил я – это только лечь в постель, где ты сейчас и находишься.

Он приподнялся над ней и в неверном свете свечей и пламени очага, его лицо было похоже на дьявольскую маску, улыбка напоминала оскал хищника, зубы белели в полумраке. Он был красив сейчас, опасно красив. Когда она посмотрела на него, а затем глянула на себя, то поняла причину его улыбки, ибо во время борьбы ее платье сползло с плеч, и теперь сползало все ниже и ниже, при каждом ее вздохе.

– Тристан…

– Не сегодня, миледи? О, именно этой ночью! Потому, что завтра он попытается улучить минуту и подобраться к тебе поближе. И спросит тебя, занимаюсь ли я с тобой любовью. Ты не осмелишься посмотреть ему в глаза и откажешься, но я не допущу, чтобы ты солгала. Нет, миледи, когда он завтра спросит тебя об этом, ты вспыхнешь, как красная роза, что мне в тебе очень нравится. Я читаю все твои мысли и знаю, что ты не сможешь сдержаться.

– Ты ничего не можешь прочесть! – запротестовала Женевьева и взмолилась Богу, чтобы он не смог прочитать большего, и снова удивилась тому чувству, тому огню, который уже так привычно запылал в ней от его прикосновений. Ибо, как бы она ни была на него зла, как бы ненавидела его за минуту до этого, ему удавалось пробудить в ней желание. Ей хотелось снова и снова чувствовать движения его обнаженного тела, ей были приятны нежные касания его губ, она видела как бьется жилка на его шее и ощущала как пульсирует, набухая его член, прижавшийся к внутренней стороне ее бедер, и жаркое пламя страсти заполнило ее. Тристан улыбнулся шире, словно на самом деле прочитав ее мысли. Она лежала тихо, остро ощущая его близость. Он нежно погладил ее по щеке и поцеловал.

– Женевьева, поверь мне, я слишком хорошо тебя знаю и пытаюсь узнать еще лучше. Ты для меня словно книга, и какие бы прекрасные слова в ней были бы написаны изящными, причудливыми буквами, я жадно вчитываюсь в каждое предложение и пытаюсь постичь смысл написанного. Я пытаюсь найти твое сердце и твою душу, которые должны лежать где-то между страниц с золотыми буквами, и я никогда, не устану читать тебя, любовь моя, никогда не захлопну бархатный переплет этой редкостной книги.

Его длинные пальцы скользнули под лиф ее платья и начали потихоньку стягивать его к бедрам, она ощущала его ладони, которые опускались все ниже и ниже, и в ее ушах зазвучала волшебная неземная музыка.

– Ты мечтаешь, любимая? Можно ли мне узнать, о чем?

Тристан чуть отстранился от нее, изучая, как какое-нибудь произведение искусства. Женевьева удивленно смотрела на него, сквозь полуопущенные ресницы.

– Шелк и бархат, любовь моя, и мрамор, и благоухание лепестков розы… Ты удивлена, разве я говорю что-то непристойное? И еще – золото, настоящее чистое золото превосходной работы! Все это настолько завораживает, миледи, что любой мужчина захочет прочитать тебя, помимо своей воли, он просто не сможет удержаться. Поэтому, я говорю тебе любимая, что ни я, ни кто-либо другой, не сможет заполнить твои мечты так, как я пытаюсь заполнить твою жизнь. Мне нравится и обложка и содержание, и каждое слово в тебе, часть из них записана не без моей помощи…

Он замолчал, но его руки не останавливались ни на мгновение. Они нежно касались то ее груди, то ее живота, заставляли ее выгибаться, и невозможно было оставаться равнодушной к этим нежным и ласковым прикосновениям. Она подняла на него глаза, и задыхаясь, прошептала:

– Ты и в самом деле сумасшедший…

– Да, ты говоришь, что я сумасшедший! Господи, как было бы хорошо если бы это было так! Я безумен от желания обладать тобой, безумен от желания углубиться в эту замечательную книгу, чтобы понять ее до конца.

– Тристан!

Она пыталась встать, но он обхватил ее руками и повалил на себя, его ноги стиснули ее бедра. Он поцеловал ее долгим и нежным поцелуем, и, когда, наконец, оторвался, она сдалась, сдалась без слов, и ее руки начали блуждать по его телу, стремясь познать его, так же хорошо, как он познал ее.

Она хотела познать этого мужчину, который пробуждал в ней такую страсть, который пришел к ней, чтобы заменить собой самые тайные ее мечты. Женевьева почувствовала, как он целует ее плечи, переворачивает на живот и блуждает губами по ее спине, опускаясь все ниже и ниже к ее ягодицам и бедрам. Он снова шутил и поддразнивал ее, говоря, что нашел для себя самые интересные страницы, где записаны самые страстные и чувственные слова. Она смеялась, смеялась до тех пор, пока ей доставало воздуха, потом крепко прижалась к нему и спросила себя, хочет ли она, чтобы они вместе написали новую страницу в этой книге, и не смогла обмануть себя, если бы ответила отрицательно.

Ее смех перешел в стоны и всхлипывания, когда он вошел в нее, держа ее руками за бедра и нежно поглаживая пальцами по ягодицам и внизу живота, там, где находился их ребенок. Он обнимал ее и нашептывал что-то нежное и ласковое, и она отвечала ему. Ее переполняли фантастические чувства и ощущения, она желала его, стремилась к нему. Он был нужен ей, как воздух, которого не хватало.

Женевьева не спала, она лежала и думала о том, что будет в самом деле очень несчастна, если он когда-нибудь не захочет зажечь в ней желание, пробудить в ней женщину, и не даст ей почувствовать ритм своих движений и… не рассмешит ее.

Наступило утро. Женевьева проснулась от солнечного света, бившего в окно и, услышав шум в зале, поняла, что гости уже встали.

Она вскочила, сбросив одеяла, но поймала на себе взгляд Тристана.

Он смотрел сквозь прядь ее золотистых волос, лежавшую у него на лице. Смутившись, Женевьева, попыталась закутаться в покрывало и встать, но он обхватил ее руками, как только она попыталась это сделать.

– Тристан, не… – попыталась она воспротивиться. Но он уже был на ней. Она пыталась сказать о том, что слышала голоса в зале, что их гости уже, должно быть, на ногах и могут прийти, что им нужно одеться. Но Тристан отрицательно покачал головой:

– Я же сказал, что должен взять тебя, хотя бы из-за того парня.

– Господи, из-за того парня! – возмутилась она, но Тристан улыбнулся и прошептал:

– Есть некоторые приметы, которые говорят о том, что с женщиной недавно спали, я не хочу, чтобы он пропустил их!

– Тристан…

А, когда она, наконец, встала, умылась и оделась, приготовившись сойти вниз, ей вдруг страстно захотелось ударить его ногой в самое больное место, потому что его слова все еще звучали в ее ушах. Поэтому она постоянно краснела и думала о том, заметят ли это другие, а ее румянец служил доказательством слов Тристана. Она это понимала, но не могла справиться с собой, и постоянно заливалась краской.

– Да, как алая роза, – прошептал Тристан, когда они спустились в зал. Она не удержалась, ударила его, но, конечно же, безрезультатно. – Прекрасная роза, – предупреждающе произнес он, – у нее есть шипы, но она от этого не становится бледнее.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Если бы не Гай, Женевьева непременно радовалась бы присутствию гостей.

Приближалось Рождество, снег укрыл землю мягким белым покрывалом, и даже несмотря на несколько мрачноватую обстановку, поводов для веселья было предостаточно. Ежевечерне Грисвальд устраивал ужины, один лучше другого, настоящие пиры. К дверям приходили мимы и менестрели, музыканты играли в Большом зале.

Лорд Гиффорд и остальные королевские посланцы собирались остаться в замке до Рождества. Женевьева не знала, какие разговоры велись между этим необычным гостем и Тристаном, но до нее начали доходить слухи, что де ла Тера просят явиться ко Двору. Она не знала ни для чего, ни когда он должен это сделать. Но пока люди короля были в Эденби, она не осмеливалась уточнять, ибо на ее вопросы он либо вовсе не отвечал, либо хмурился и холодно давал понять, что это не ее ума дело.

Им редко удавалось остаться наедине, только ночью в спальне, а ночи были такими, что уже ничего больше не имело для нее значения.

Ей нравилось наблюдать за Тристаном и Джоном, когда они разговаривали с Томасом Тайдуэллом. Они часто вспоминали былые дни и становились словно моложе, когда рассказывали о сумасбродствах и выходках кого-либо из друзей. Как правило, такие рассказы сопровождались громким веселым смехом.

И вот наступил сочельник. Двери раскрылись для торговцев, крестьян, йоменов, ремесленников, их жен и дочерей. В память о деяниях Христовых, Тристан вместе с дворовыми людьми омывал ноги немощных, бедных и обездоленных, и раздавал им медные монеты. По окончании этого ритуала отец Томас и отец Лэнг дали свое благословение, как бедным так и богатым, и сразу же после этого начинались танцы. Тесс, босоногая и разгоряченная, лихо отплясывала вместе с Тристаном, и когда он выпустил ее, она тут же была увлечена дерзким низкорослым Тибальдом. Гай уже было собрался пригласить Женевьеву, но ту во время выручил лорд Гиффорд, и она пошла танцевать с ним прежде, чем Тристан что-либо заметил. Женевьева была благодарна сэру Гиффорду за то, что тот избавил ее от страстных и крепких объятий сэра Гая.

И Женевьева, и Эдвина танцевали по очереди с крестьянами и ремесленниками, в то время как Тристан и другие рыцари кружились с крестьянскими девушками. Это был один из обычаев Эденби. В громадном котле был подан пунш. В эту ночь каждый мог вволю поесть, выпить и повеселиться.

Праздник удался на славу. А для Женевьевы все в этот вечер было каким-то особенным, сказочно радостным. И хотя она очень устала, легкое, пьянящее возбуждение не оставило ее. Священники удалились в маленькую каморку за кухней, чтобы обсудить некоторые вопросы теологии, а гости постепенно разбрелись по домам. Эдвина повела спать уставшую Энни. Сэра Гая давно не было видно. В Большом зале, у камина расположились Тристан, Джон, Томас Тайдуэлл и Женевьева. Она решила было оставить их, но когда поднялась и начала извиняться, Тристан взял ее за руку, привлек к себе и, вот она уже подле его ног, его руки мягко перебирали ее волосы, она оперлась спиной на его колени, слушала неторопливый мужской разговор.

В эти мгновения Женевьева ощутила, как ее сердце затрепетало, и ей страстно захотелось, чтобы она знала Тристана много-много лет до того позорного преступления, до того предательства.

– О, тебе нужно было видеть его лицо, – с улыбкой говорил Томас, – в тот момент, когда Тристан решил доказать своему отцу, что он превосходный наездник. Он решил оседлать самого большого жеребца, животное перебросило незадачливого всадника через себя, и тот угодил прямиком в кормушку.

Женевьева посмотрела на Тристана, нежно ласкающего ее по щеке.

– Мне еще не было и девяти! – запротестовал граф, – и к тому же я был младшим сыном. В то время мне это казалось хорошей идеей.

– Твоему брату это понравилось, – вспомнил Джон.

– Как и отцу. Когда тебя пороли, слышно было даже в Лондоне.

– Вот это мне бы не понравилось! – насмешливо заметила Женевьева, а Тристан посмотрел на нее, и усмехнулся:

– Могу себе представить, миледи!

– Это было полезно для тебя, ибо после этого ты научился обращаться с лошадьми.

– Да, и, кажется, Пирожок очень похож на того коня.

– Женевьева уже познакомилась с Пирожком достаточно близко, – улыбаясь, заметил Тристан.

Женевьева потупила взор и с удивлением обнаружила, что не может сдержать улыбки, казалось невозможным, то, что произошло между ними, может стать поводом для шуток. Ей было так уютно, она словно котенок свернулась клубочком у его ног и очень скоро ее начало клонить в сон. Тристан это тотчас заметил, встал с кресла и помог подняться ей.

Она не могла подавить зевоту, когда говорила:

– Спокойной ночи. – И тяжело опиралась на плечо Тристана по пути в спальню. Ей едва хватило сил, чтобы добраться до кровати, и она тут же закрыла глаза.

– Женевьева, ты же не можешь спать в обуви!

Его голос доносился до нее, как будто откуда-то издалека.

– Я не могу пошевелиться, – простонала Женевьева в ответ.

Тристан присел рядом с ней и принялся стягивать с нее обувь и чулки, одновременно массируя ей ноги настолько нежными движениями, что Женевьева, не открывая глаз, заулыбалась и сладко вздохнула. Она больше ничего не чувствовала, кроме этих прикосновений. Когда он снял с нее платье и сорочку, она что-то невнятно пробормотала и прижалась к нему всем телом. Женевьева проснулась, когда уже было совсем светло. В спальне хлопотала Тесс, в воздухе распространялся чудесный аромат горячего шоколада, исходивший от серебряного подноса, стоявшего на столике рядом с камином. Тристан уже встал и оделся.

Женевьева откинула волосы и услышала, как Тристан желает служанке счастливого Рождества. Женевьева уже было совсем выбралась из постели, но хотя ее видели обнаженной и Тристан, и Тесс, она еще никогда не представляла перед ними обоими в таком виде, поэтому, тотчас передумала и поглубже забралась под одеяло. Но вот Тесс вышла, и когда Тристан обернулся к ней, Женевьева робко улыбнулась ему и пожелала Господнего благословения.

Он улыбнулся в ответ, и прежде чем подойти к ней, взял со столика чашку с горячим шоколадом. Когда же Тристан, наконец, подошел к ней, то аромат настолько раздразнил Женевьеву, что она не выдержала и села, свесив ноги. Тристан уселся рядом, одной рукой обнял ее, а другой подал чашку.

Она отхлебнула и ощутила, как тепло распространяется по всему телу. Ей было хорошо и легко от того, что он сидел рядом, что сегодня праздник и вообще от того, что она так превосходно себя чувствовала. Внезапно Женевьева смутилась и опустила глаза, прошептав:

– Мне нужно быстро одеваться, ведь скоро время Рождественской мессы.

– Не так уж скоро, – сказал Тристан в ответ и, взяв из ее руки чашку, другой рукой приподнял ее подбородок, придерживая ее большим и указательным пальцем. Его глаза были светло-голубыми, как весеннее небо, волосы чуть ниспадали на лоб, а на губах играла легкая улыбка. Никогда он не выглядел таким красивым и нежным.

– У нас есть немного времени, – и его улыбка стала несколько шире, но в лице чувствовалась какая-то печаль, – знаешь ли, ведь меня, пожалуй, не превзошел бы и сам король.

– Я что-то не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Он встал, подошел к креслу, на котором лежал ее соболиный плащ, и вернулся с завернутым в голубой бархат пакетом, который положил на ее колени.

Женевьева не прикасалась к нему, но не сводила с Тристана глаз, заблестевших от ожидания. Он сел рядом и принялся разворачивать бархат. И вот ее взору предстало нечто тонкой золотой работы, украшенное драгоценными камнями. Тристан взял украшение в руки, и Женевьева разглядела, что эта была диадема, изящная, и, видимо, очень дорогая.

– Эти камни, – пояснил Тристан, – напоминают мне твои глаза во всех оттенках настроения. Аметисты – бледно-лиловые, сапфиры – голубые, а алмазы – сияние твоих глаз в гневе и в страсти.

Женевьева замерла, сердце ее билось все сильнее и сильнее. Она не могла вымолвить ни слова, не могла разобраться в своих чувствах. «Что переполняло в этот момент ее думу? Радость от того, что он заботится о ней, и преподнес ей в подарок такую прекрасную вещь?.. Или стыд? Неужели она показала себя такой легкомысленной, что Тристан мог подумать, будто ей достаточно материальной награды? Если бы он только не отобрал у нее Эденби! Если бы только раньше они встретились как друзья, чтобы затем стать любовниками! Если бы это не было первым Рождеством, с того времени, как погиб ее отец и жених, во время осады Эденби ланкастерцами с графом де ла Тером во главе».

– Женевьева?

Она не могла заставить себя протянуть руку к подарку и не поднимала глаз.

– Это прекрасно.

Тристан внезапно наклонился и заглянул в ее глаза. Она стыдливо натянула одеяло на грудь.

– И в самом деле, Тристан, подарок – прекрасен, но я не могу принять его, ведь мне нечего подарить тебе в ответ.

– Женевьева!

Он снова приподнял ее подбородок. Женевьева не могла прочитать по глазам, что творится в его душе, но, показалось, что ему были хорошо известны все ее мысли.

– Я купил это в Лондоне, миледи, на те доходы, что приносят мне мои поместья на севере. Я купил это не для того, чтобы умиротворить твой гнев или чтобы заплатить за то удовольствие, которое получаю от тебя. Я купил это, чтобы преподнести в дар женщине, чьей красотой восхищаюсь. Вот и все.

При этих словах на ее глазах навернулись слезы, и она поскорее моргнула, чтобы скрыть их от него. Тристан взял диадему и встал перед ней на колени, намереваясь возложить украшение на голову Женевьевы. Она рассмеялась и сказала, что у нее слишком непокорные волосы, чтобы можно было быстро их убрать и уложить подобающим образом.

– Нет, мне очень нравятся они именно такими растрепанными и взъерошенными, – ответил Тристан, садясь рядом с ней и любуясь ею. В глазах его было столько нежности и восхищения, затронувших в душе Женевьевы самые тайные струны, что ей снова стало легко и хорошо с ним.

Она быстро опустила глаза и начала теребить пальцами бархат.

– Но мне нечего подарить тебе, – снова повторила она.

К ее удивлению, Тристан внезапно поднялся. Он сцепил руки за спиной и подошел к камину. Женевьева с недоумением следила за ним, ей было гораздо труднее догадаться о том, что с ним происходит.

– Тристан, я не хотела обидеть тебя…

Он обернулся, и Женевьева поняла, что сейчас он в мыслях находится совершенно в другом времени и месте, и было видно, что он прилагает усилие, чтобы ответить ей.

– У тебя есть для меня подарок.

– Но у меня…

Он наклонил голову и кивком указал на ее заметно округлившийся живот под набухшей грудью. И хотя его голос внезапно стал хриплым, Женевьева знала, что он вовсе не сердится на нее.

– Не сделаешь ли ты мне подарка на это Рождество? Подарка, которому я буду рад, и если я получу его, то смогу спокойно спать по ночам. Мне только и нужно, чтобы ты поклялась, Женевьева, что будешь беречь себя и дитя, которое мы зачали, вне зависимости от того, считаешь ли ты меня своим другом или злейшим врагом. Только поклянись мне, что ты будешь беречь свою жизнь и здоровье, как и жизнь и здоровье ребенка во чреве твоем.

Женевьева покраснела и нервно сняла бархат. Единственный раз, когда они говорили о ребенке, тогда, после его возвращения из похода, ей было больно и горько. Тогда они не поняли друг друга. А сейчас… Смятение охватило ее. Она боялась невольно напомнить ему о том времени, когда он жил в своем поместье на севере с молодой женой. Она представила, какими они были счастливыми и как любили друг друга, ожидая своего первенца.

В ее горле застрял комок, она боялась и в то же время ощущала странную радость, и волнение. Может быть, они все еще оставались врагами, может быть, так будет всегда, и время ничего не сможет с этим поделать. Разве она не надеялась на то, что все может перемениться, что на трон воссядет какой-нибудь из Йоркских претендентов? Разве мир не изменчив?

Она не знала. Рождество… Ее отец и Аксель лежали в часовне замка, под массивными каменными плитами. Она могла презирать этого человека всем сердцем за то, что он сделал с ней, их многое разделяло и прежде всего его прошлое, но он просил ее беречь себя ради ребенка, которого она носила под сердцем. Кажется, он не питал к ней ненависти за то, что она жива, в то время как его жена мертва.

– Женевьева?

Она подняла на него глаза, и снова ее поразила его внешность. Женевьева даже слегка вздрогнула. Какое дитя будет у такого красивого отца! Женевьева боялась заговорить. Ей хотелось сказать, что она не питает к нему ненависти. Мысли лихорадочно метались в ее мозгу. «Я боюсь, что не смогу больше ненавидеть тебя! Но я должна во имя моей чести оставаться твоим врагом, ибо ты повинен в смерти моего отца, лежащего внизу… Ибо ты пришел, увидел и взял то, что принадлежало не тебе…»

Но она не могла сейчас думать о ненависти и, покачав головой, тихо сказала:

– Милорд, я намереваюсь сохранить собственное здоровье и здоровье моего ребенка.

И тут же испугалась собственного признания, так как совсем не хотела говорить ему, что ей вовсе нетрудно полюбить дитя в ее чреве и полюбить… своего врага. И поэтому быстро соскочила с кровати, прикрываясь одеялами, и рассмеялась, чтобы скрыть свои чувства.

– Но это, милорд, – насмешливо сказала она, попытавшись сделать изящный реверанс, что было довольно трудно в ее одеянии. – Нельзя назвать рождественским подарком, ты ведь подарил мне драгоценности.

– Ага, – ответил Тристан в свою очередь, отвешивая поклон, – но ты недавно одарила меня еще большей драгоценностью. Я сплю по ночам в окружении твоих волос, этого бесценного сокровища.

– Возможно, мне следует остричь их?

– Отбрось такие мысли, миледи…

– Ну что ж, – воскликнула она. – В таком случае, возможно, мне следует немедленно запутать тебя в них?

И при этих словах она сбросила с себя одеяло и предстала пред ним обнаженная, во всей своей юной красоте, величественная и чарующая. Тристан застыл, не в силах справиться со своим дыханием, он не мог отвести от нее восхищенного взгляда.

– Возможно, – прошептала Женевьева, – мне следует подойти к тебе с твоим подарком, который я пока ношу в себе?

И она медленно начала подходить к нему, соблазнительно покачивая бедрами и так легко ступая по полу, что, казалось, еще немного, и она может пойти прямо по воздуху. А ее волосы, увенчанные драгоценной диадемой, ниспадали на ее плечи, грудь, бедра и укрывали ее подобно волшебному плащу.

Тристан не мог пошевелиться. Никогда прежде Женевьева не проявляла такой инициативы, и открывшееся его взору зрелище заставляло быстрее струиться кровь в его жилах. Сердце его рвалось из груди, но он не смог даже поднять руки. Он просто стоял с изумлением и восторгом глядя на нее.

И судя по всему, ей очень нравилась затеянная ею игра, ибо на ее чувственных губах появилась легкая насмешливая улыбка. Она казалась Евой; с той лишь разницей, что Еве было далеко до совершенства форм Женевьевы. Она остановилась буквально в шаге от Тристана, положив руки на бедра и гордо вскинув подбородок, в ее глазах плясали озорные искорки.

И вот она прижалась к нему всем телом, обхватив его руками за шею, дразня его и чувствуя, как набухает его плоть под одеждой. Но тут же, дав почувствовать ему жар своей груди, отстранилась и крутнулась на месте.

– Ах, мне, наверно, нужен лиф! – заявила Женевьева, схватив руками свои волосы и прикрывая ими грудь, создавая некое подобие лифа, который, впрочем, мало чего скрывал, ее соски насмешливо и соблазнительно торчали наружу. И снова крутнулась, разметав в воздухе волосы, рассыпавшиеся золотым дождем, ниспадающим на ее прелести, от вида которых Тристан чуть не задохнулся от возбуждения.

– Возможно… – начала она, но тут же от неожиданности взвизгнула, ибо Тристан вышел из оцепенения и с победным смехом подхватил ее на руки.

– Возможно, что?

– О, милорд! – воскликнула Женевьева, изображая ужас и отчаяние. – Вы же одеты!

– Ну, это легко исправить.

– Я бы не хотела беспокоить вас…

– Но я не в силах отказать тебе ни в чем, особенно, если речь идет о моем теле и твоем наслаждении.

С этими словами он прыгнул на кровать, и они смеясь и задыхаясь, повалились на нее и начали барахтаться. Ее глаза возбужденно блестели, когда она взяла свои волосы и обвила ими его плечи и шею. Тристан зарылся в них лицом и внезапно начал покрывать быстрыми и страстными поцелуями обнаженное тело Женевьевы. И она уже не могла поддразнивать его, возбужденная, вся – порыв и страсть, она только молила, чтобы он не томил ее слишком долгим ожиданием.

– Ты думаешь, все так просто, красавица? Вывести мужчину из равновесия, свести его с ума и затем отказать ему в удовольствии медленного наслаждения плодами любви? Нет уж!

– Тристан, прояви милосердие!

– Нет, миледи, милосердие не относится к моим достоинствам!

И он вводил ее своими поцелуями почти в состояние беспамятства, когда она не помнила, что она делает, где она, и оставлял ее жаждущую и умоляющую, чтобы начать все сначала. Уже наступил день. Но Тристан все не прекращал свои ласки, не пропуская ни одного участка на ее теле, чтобы не покрыть его поцелуями, он нежно касался руками ее груди, целовал ее в живот и ниже… ниже, доводя ее почти до оргазма, и когда Женевьева стонала, что она больше не может, он только смеялся.

Женевьева обнаружила, что, когда ей кажется, что дальше уже нельзя, когда ей становилось настолько хорошо, что она едва могла сдерживать рвавшийся крик, Тристан продолжал ласкать ее, и ей становилось еще лучше, хотя это казалось невозможным.

Когда Женевьева попросила, чтобы он разделся, Тристан ответил, что она это сможет сделать сама. И к собственному удивлению, Женевьева подчинилась и снимая с него рубашку принялась ласкать его грудь быстрыми движениями языка, опускаясь все ниже и ниже…

Она внимательно следила за его реакцией и подчинялась его любому невысказанному желанию, наслаждаясь вместе с ним, прислушиваясь к его страстному шепоту и к тому, как учащалось его дыхание от нахлынувшего на него возбуждения. И вот его руки привлекли ее к себе, и они слились воедино…

Никогда, никогда прежде не было так как сейчас… Они лежали, обессиленные, тесно прижавшись друг к другу…

Но вот Женевьева вскрикнула и вскочила на постели, услышав стук в дверь и узнав голос Джона. Тристан счастливо рассмеялся.

Он быстро соскочил на пол и, подхватив одеяла, набросил их на кровать, и тут же крикнув Джону, чтобы он входил, забрался обратно в постель. Женевьева вспыхнула, но тот остановился на пороге и, пожелав им счастливого Рождества, напомнил, что уже поздний час, что все гости уже давно одеты и ждут в зале, и им следует быстрее одеваться и спускаться вниз.

Тристан снова рассмеялся и крепче прижал к себе Женевьеву, не взирая на ее смущение, и пообещал, что они скоро будут готовы присоединиться к остальным.

Ни Тристан, ни Женевьева не заметили человека, стоявшего в глубине коридора за спиной Джона и заглядывавшего внутрь. Лицо этого человека исказилось и побледнело от охватившего его гнева, когда он увидел, как Тристан привлек к себе молодую полуобнаженную женщину.

Дверь закрылась, Женевьева вскочила с кровати и прошлепала к сундуку, чтобы выбрать себе платье. Тристан не спеша встал и начал спокойно одеваться с довольной улыбкой на губах. Но после того как он помог Женевьеве застегнуть на спине маленькие пуговицы и затянуть завязки на лифе, он приобнял ее за плечи, повернул к себе и пристально посмотрел в глаза.

– Я бы хотел, чтобы бы ты сделала мне еще один подарок.

Широко раскрытыми от удивления глазами Женевьева молча смотрела на него, по ее лицу пробежала легкая тень.

– Тристан…

– Я должен сегодня уехать, Женевьева, ко Двору вместе с лордом Гиффордом и остальными.

– Что? – Женевьева постаралась не показать своего разочарования и огорчения.

– Я должен вернуться в Лондон, Генрих призывает меня. Я не хочу снова запирать тебя в башне, пообещай мне, что за время моего отсутствия, ты не попытаешься сбежать.

Она быстро опустила глаза и спросила себя, почему она чувствует себя такой несчастной и одинокой от того, что он оставляет ее. Это утро… это совсем особенное утро, когда они были так близки, так…

Между ними происходило то, что не могло, не должно было быть, и Господи, неужели она утратила свою гордость и независимость вместе со своей свободой и честью?

– Женевьева!

– Тристан, это несправедливо!

– Женевьева, я не хочу, чтобы при тебе находилась денно и нощно вооруженная охрана.

Она запрокинула голову и посмотрела на него несчастными глазами. «Если я дам тебе слово, как ты сможешь поверить ему? Я все еще не оправилась от удивления, что ты осмелился спать вместе со мной в одной постели, ведь ты клялся, что никогда не сделаешь этого».

– Возможно, что я ошибаюсь.

– Возможно.

Внезапно он отвернулся от нее, и Женевьева отступила на шаг. Но вот он снова повернулся к ней и протянул ей обнаженный меч рукоятью вперед.

– Возьми! – прорычал Тристан.

Она не могла, не хотела… Женевьева начала потихоньку пятиться от него, но он подходил к ней все ближе, глаза его превратились в бездонные дыры, на шее от напряжения вздулись вены. Вот он схватил ее за запястье и притянул к себе, между ними находился обнаженный клинок меча.

– Возьми его, возьми его теперь же, если ты этого хочешь!

– Тристан, прекрати! – выкрикнула Женевьева, чуть не плача.

– Дай мне слово! – прогремел он, крепко сжимая стальной хваткой ее руку. И Женевьева поняла, что он не понимает, что держит ее.

– Возьми меч, Женевьева, или дай мне слово!

– Даю тебе слово, Тристан, пусти меня! Пожалуйста…

– Перед Всемогущим Господом, Женевьева, поклянись!

– Клянусь перед Всемогущим Господом, перед всеми святыми! А теперь, пожалуйста, пусти меня, не смотри на меня так…

Тристан отпустил ее и отвернулся, засовывая меч обратно в ножны. Он молчал, наклонив голову. Затем повернулся к ней и протянул руку, умоляя взглядом, чтобы она приняла ее.

– Пошли, нас ждут.

Женевьева взглянула в его глаза, но ничего не смогла прочесть в них, она неуверенно протянула ему свою руку, и они вышли из спальни.

* * *

Женевьева весь день ходила, как в воду опущенная, страдая от того, что Тристану нужно уезжать.

Он стоял с ней рядом во время мессы, когда отец Томас и отец Лэнг возносили свои молитвы. Она кожей чувствовала на себе осуждающие взгляды священников.

Ей хотелось крикнуть, что в этом нет ее вины, но Женевьева прекрасно понимала, что вина ее есть, ибо ее никто не заставлял силой каждую ночь спать со своим врагом, которого она буквально пригрела у себя на груди.

Она опустила голову, хотела молиться, но не могла. Эдвина как-то рассказала, что отец Томас приходил к Тристану, возмущенный их отношениями и, кажется, потребовал, чтобы Тристан либо обвенчался с ней, либо отпустил ее.

И Тристан напомнил отцу Томасу, что тот сам не был свободен от греха плоти, факт всем в Эденби известный, но широко не обсуждавшийся.

Судя по всему, Тристан и не думал жениться ни теперь, ни позже. Что, как убеждала себя Женевьева, вполне соответствовало и ее желаниям. Правда, у нее не было иного выбора, кроме как оставаться любовницей. Но она не сможет выйти замуж за него. Ведь при венчании жена дает клятву любить мужа и во всем повиноваться ему. Конечно, можно дать подобную клятву, но она не хотела стать клятвопреступницей. Тристан может взять ее целомудрие, но никакой силой ему не добиться ее покорности. Ибо она поклялась в верности своему отцу, Акселю, всем тем, кто пал, защищая Эденби.

И все же она была несчастна, ибо чувствовала страх.

Тристан говорил ей, что никогда не женится. Женевьева была уверена, что Тристан верил ее заявлению, что она не хочет выйти за него замуж.

Но что принесет ей будущее! Одно дело бежать самой, в поисках убежища и не имея гроша за душой, совсем же другое дело бежать с ребенком. Что ей делать, когда страсть Тристана угаснет? Она старалась убедить себя, что готова к этому, и даже с нетерпением ждет этого момента.

Но сердце непостоянно, чувства так изменчивы. Сейчас она испытывала даже не страх, а полное отчаяние от того, что Тристан уезжает. Господи, помоги ей! Как ей будет недоставать его страсти и нежности! Как она будет ждать его возвращения!

– Женевьева, служба закончилась!

Тристан зашептал ей на ухо, когда она поднималась с колен, что ему нужно переговорить с Джонсом и попросил уложить его вещи.

Да, ей нужно собрать ему рубашки и чулки. А затем она вместе с Эдвиной спустится в Большой зал к столу, обильно накрытому в честь отъезжающих гостей. Ей надо поторопиться.

Но Женевьева осталась в часовне, спрятавшись за одну из колонн, пока отец Томас закрывал двери. Как только он ушел, она подошла к каменному гробу, в котором лежал ее отец рядом с ее матерью. Она прикоснулась к холодному камню, и горячие слезы покатились по ее щекам.

– Отец, я не хочу бесчестить тебя, я так люблю тебя…

Она вглядывалась в холодный камень, словно ожидая утешения, но он не давал ей ответа, как унять боль, в чем причина испытываемого ею смущения. Она грустно улыбнулась сквозь слезы и нежно коснулась высеченного из мрамора лица.

– У тебя будет внук, отец, и это будет его сын. И ты, возможно, простил бы его, если бы узнал. Возможно, ты бы пригласил его к своему столу, отец. Ты был бы рад оказать ему гостеприимство, ибо он очень обаятелен, умен и настоящий рыцарь. А то, что сделали приспешники Ричарда с его семьей ужасно, бесчестно и…

Она умолкла, отец мертв и не может освободить ее от клятвы, не может восстать из могилы и повторить слова Иисуса Христа: «Возлюби врага твоего».

Женевьева прошла дальше и приблизилась к еще одной гробнице, где лежал Аксель. Она подумала, что художнику очень хорошо удалось изобразить черты ее жениха. Даже высеченный из камня Аксель выглядел ученым, мудрым и добрым, который находит больше удовольствия в занятиях науками, нежели войной.

Сквозь слезы Женевьева смотрела на его лицо и думала, что Аксель понял бы ее, он никогда не спешил осуждать других.

– Я так тоскую по тебе, любовь моя! – прошептала Женевьева, горестно недоумевая, почему он должен был умереть! Она чувствовала, как ей не хватает его.

– Печалишься о нем!

Громкий шепот раздался почти над самым ухом Женевьевы, которая развернулась в смущении и испуге. Схватившись за мраморную плиту позади себя, она с изумлением глянула в гневные глаза сэра Гая.

– Гай, ты испугал меня! – начала она и вынуждена была замолчать, потому что Гай вскинул руку и влепил ей звонкую пощечину. Женевьева вскрикнула и схватилась за горевшую щеку, вместо того чтобы немедленно дать сдачи.

Он не сознавал что делает, он был близок к помешательству, говорил, и его слова вонзались в сердце Женевьевы, как острые ножи.

Они рвали ее душу на части, Женевьева никогда прежде не ощущала такого стыда, никогда прежде ей не было так больно, никогда прежде она не чувствовала себя столь несчастной…

– Бога ради, Женевьева! Леди Эденби, дочь Эдгара, невеста Акселя, не оскверняй праха своими словами, полными страсти и любви! Гордая Женевьева! Леди-шлюха!

– Прекрати! – вскричала Женевьева, опомнившись, и замолотила кулаками по его груди. Ее крик возымел свое действие, она увидела, как глаза Гая начинают принимать осмысленное выражение. – Прекрати! – прошептала она, опасливо озираясь на двери, зная, насколько страшен в гневе Тристан и помня, что он никогда не поверит ей, если застанет вместе с Гаем.

– Почему же? – спросил Тай, движением головы отбрасывая с глаз прядь песочного цвета волос и глядя на Женевьеву с немым укором. – Твой любовник сейчас в своем кабинете занимается делами.

– Гай, черт побери! Я не выбирала себе любовника! Я боролась до самого конца! Я боролась тем оружием, которое ты сам выбрал для меня! А когда я проиграла битву, то осталась одна, чтобы заплатить за все, в то время как ты бросил меня и предал нас…

– Нет, я был вместе со Стенли! Они перешли на сторону Генриха и вовлекли меня в это! Ричард был обречен. Я сражался за Эденби, я рисковал жизнью на глазах у Тюдора, чтобы он увидел, как я предан ему, чтобы он отдал мне тебя и Эденби!

Женевьева печально посмотрела на него.

– Гай, я в плену, и все мое имущество перешло к Тристану, я уверена, что ты это знаешь, а я за это заплатила.

Ее не заботил его тон, ей было наплевать на сарказм, звучавший в его голосе, она начала говорить, но он перебил ее, рассмеявшись прямо в лицо.

– Да, ты заплатила, Женевьева! Но я не видел, чтобы он мучил тебя, напротив, я видел, как он протягивал к тебе руку, и ты доверчиво протягивала ему свою! Я не видел, чтобы он силком тащил тебя за собой, я видел, что ты добровольно шла за ним. Я знаю, что ты носишь ребенка от него, я видел, как ты вспыхивала, когда он прикасался к тебе! Как блестели твои глаза, как ты дрожала и как нежно обнимала его, когда он брал тебя!

– Гай, как…

– Ты, шлюха, Женевьева! Весь Лондон знает, что ты – ланкастерская шлюха! Скажите мне, миледи, что вы сделаете, чтобы еще больше обесчестить своего жениха и своего отца, убитых его рукой? Выйдешь за него замуж? Ты собираешься нежиться в его объятиях, в то время как дух твоего отца будет вечно скитаться и стенать, под твои страстные вздохи и стоны? Когда ты станешь его женой…

– Я…

Она ненавидела Гая в этот момент, но понимала его боль, в то время как он не понимал ее мук. Ей стало стыдно.

– Прости меня, – холодно сказала она, высоко подняв голову, – но мне нужно идти.

Женевьева попыталась обойти его, но он схватил ее за руку и притянул к себе. И когда она уже собиралась закричать и оттолкнуть Гая, Женевьева внезапно увидела слезы, застилавшие его глаза, и простила ему те жестокие слова, которые он только что сказал ей.

– Гай…

– Женевьева, прости меня! – он пал на колени, держа за руку и прижимая ее к своей щеке, – Женевьева, я люблю тебя, я буду всегда любить тебя, я не смогу перенести этого!

– Пожалуйста, Гай! – Женевьева тоже опустилась на колени и заглянула в его глаза. – Гай, пожалуйста, ты не должен любить меня, ты не должен страдать из-за меня, он…

– Он должен умереть, – твердо сказал Гай.

– Нет, нет, не будь дураком! – с тревогой вскричала Женевьева, – Гай, если он умрет, Генрих будет…

– Я тоже предан Генриху!

Женевьева нетерпеливо тряхнула головой.

– Тристан долго верой и правдой служил Генриху, и они очень близки. Если Тристан умрет, то король передаст Эденби другому.

– Мне!

Она вздрогнула, ибо внезапно увидела на лице своего старого друга выражение хитрости и коварства.

– Гай, я не…

– Женевьева, Женевьева, я никогда не был дураком! Клянусь, я скоро освобожу тебя! Не бойся. Я могу быть сильным и быстрым, будь терпелива, любовь моя, и жди меня!

– Гай, пожалуйста, это безумие! Пожалуйста, не делай ничего! Эденби процветает и людям хорошо живется, я не хочу чтобы снова кто-то подвергался опасности! Гай, ты не должен…

Внезапно он рванул ее за руку, и она быстро сообразила, что ей следует замолчать. Он встал и поднял ее, и неожиданно отпустил, Женевьева стояла, боясь шелохнуться, потому что со страхом догадывалась о причине такого поведения Гая.

Она услышала шаги, гулко раздававшиеся под сводами часовни, неумолимо приближавшиеся к ним.

Женевьева боялась обернуться, но у нее не было иного выбора. Смертельно бледный Гай смотрел поверх ее головы.

Наконец она обернулась. Перед ней был Тристан, высокий и величественный, в пурпурном плаще, прихваченном на плече брошью с эмблемой, недавно вошедшей в моду – белая роза, переплетенная с красной. Он стоял с непокрытой головой, положив руки на бедра, и с таким суровым выражением смотрел на нее, что Женевьева не смогла сдержать дрожь. Она с отчаянием спрашивала себя, что он услышал из сказанного ими.

И подумала, ведь он может решить, что она планировала эту встречу с Гаем.

Тристан неожиданно улыбнулся и поклонился. Его улыбка была холодной и пугающей, она совсем не коснулась темных провалов его глаз.

– Миледи, сэр Гай.

– Тристан…

Почему она заговорила, ведь он ни о чем не спрашивал. Ее голос, казалось выдавал ее вину.

Улыбка Тристана стала шире, и он перевел свой взгляд на Гая, потом шагнул вперед, взял ее за руку и почувствовал, что Женевьева не просто дрожит, но ее колотит, словно осенний лист на ветру.

– У вас красная щека, миледи.

Никогда не доводилось ей слышать столько угрозы в его спокойном ровном голосе.

– Я упала, – быстро солгала она. – Я хотела навестить могилу моего отца, но поскользнулась, пытаясь поцеловать его мраморную щеку.

Тристан обошел ее и посмотрел на статую. Затем, снимая перчатки, пристально глянул на Гая.

– Так и было, сэр Гай?

Тот начал отвечать, не спуская с Тристана внимательных глаз.

– Я подошел, чтобы помочь леди Женевьеве, когда та упала. Именно так и было, ничего больше, милорд.

Тристан кивнул им обоим и снова улыбнулся той холодной улыбкой, которая заставляла дрожать Женевьеву. Если бы можно было убивать взглядом, то они давно бы уже лежали в агонии!

Он не спеша провел пальцами по каменному лицу Эдгара Эденби и подошел к могиле Акселя. Прикоснулся к мраморному изображению и снова посмотрел на Женевьеву.

– Красивый молодой человек. Жаль, что он погиб, – холодно произнес Тристан.

– Да, – также холодно ответила Женевьева. Она не станет дрожать пред ним, здесь рядом с могилами своего отца и жениха!

Она смело шагнула вперед и нежно провела пальцами по каменным губам. И слезы навернулись на ее глаза.

– Он не любил сражаться, – тихо сказала она, – он верил, что если тем, кто хочет войны, дать возможность убивать друг друга, то на земле воцарится мир и покой. Он предлагал нам остаться в стороне от этой междоусобицы, но он должен был поддерживать моего отца, своего лорда, которому всегда был верен. Он был очень храбрым.

– Да, как и все в Эденби, – ровно сказал Тристан, и повернулся к Гаю, – Генрих должен быть благодарен вам, сэр, за то, что вы перешли на его сторону и так храбро сражались.

Гай не ответил. Тристан схватил Женевьеву за запястье.

– Мы отъезжаем теперь же, миледи!

– Теперь!

– Да, миледи, – он слегка наклонил голову. В голосе его все еще были гневные ноты, в прикосновении она чувствовала еле сдерживаемую ярость.

– Тесс сложила мои вещи. Зимний день короток, нам нужно проехать много миль до первого ночлега. Милорд, я полагаю, что вы готовы к тому, чтобы выехать?

Тот кивнул. Тристан пошел к выходу, крепко держа Женевьеву за руку и гремя сапогами по каменному полу.

Отряд уже собрался во дворе. Леди Эдвина стояла в дверях со старым Грисвальдом, Мэттью и несколькими другими словами, собираясь поднести прощальный кубок.

Тристан не выпускал руки Женевьевы, пока они не вышли во двор. Гай молча следовал за ними, и Женевьева не осмеливалась глянуть в его сторону.

Лорд Гиффорд подошел к ней и вежливо сказал, что ему очень хотелось бы увидеть ее снова. Томас Тайдуэлл по-братски обнял и поблагодарил ее за оказанное гостеприимство. Женевьева только слабо улыбнулась в ответ, ибо знала, что Тристан может возразить, что это вовсе не ее заслуга.

Эдвина стояла рядом, печальная от того, что они так скоро уезжают. Тристан был мрачен, даже обращаясь к Эдвине, он сказал, что погода начинает портиться и им нужно наверстать упущенное время, потом вскочил на Пирожка и конь резво скакнул в сторону Женевьевы. Тристан пристально посмотрел на нее сверху, в его глазах все еще читалось обвинение. Она ответила ему твердым взглядом. Он холодно поклонился.

– Миледи, вы несвободны больше, – он глянул поверх ее головы и обернувшись, Женевьева увидела Тибальда, стоявшего, скрестив руки на груди.

И ее сердце, казалось, перестало биться. Теперь ее снова будут держать взаперти. Тибальд получил приказ. Возможно, что он будет спать у ее дверей, время от времени меняясь местами с Роджером де Трейном.

Она обернулась и посмотрела на Тристана, облизывая сухие губы и попыталась что-то сказать ему:

– Тристан, я не…

Он низко наклонился к ней и хрипло прошептал:

– Миледи, берегитесь, если я снова застану вас с ним, то отхлещу плетью с превеликим удовольствием. А его, клянусь, убью. Берегитесь, я предупредил вас.

Он выпрямился и крикнув, поднял руку. И отряд стуча подкованными копытами, проскакал к воротам замка.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Во время путешествия в Лондон, Тристан старался находиться в компании лорда Гиффорда, и избегал сэра Гая.

Его гнев был настолько силен, что по ночам он долго не мог уснуть, лежа с открытыми глазами и едва сдерживаясь, чтобы не встать, не разбудить Гая и не избить его голыми руками.

Он не слышал, что было сказано между Женевьевой и Гаем, но он видел их вместе в пустой часовне, и этого было достаточно. Внутренний голос подсказывал ему, что этот человек что-то замышляет против него. Но это были всего лишь подозрения, и он ничего не мог предпринять, во всяком случае, пока у него не будет веских доказательств. Если он убьет Гая только из ревности, то без сомнения его положение при дворе сильно пошатнется. Сейчас ему остается только набраться терпения и ждать, когда сэр Гай проявит свою истинную сущность, но ожидание это было подобно пытке.

С ним были Джон и Томас, и Тристан был благодарен им за то, что они всегда предостерегали его и удерживали от необдуманных поступков. Джон все время напоминал Тристану, что если Гай может быть в чем-то и виноват, то Женевьева, скорее всего, невинна.

Временами заступничество Джона сильно раздражало Тристана, и тогда он ругался и пытался доказать Женевьеве, что она скрыла что-то от него, когда разговаривала с Гаем в часовне. Она могла нервничать по любой другой причине, но Тристан чувствовал, что она лгала ему, защищая Гая. Почему? Неужели Гай и вправду был лучшим другом Акселя? Или это также было ложью? Тристан допускал такую возможность. Он никак не мог забыть, какими глазами смотрел Гай на Женевьеву в ту далекую ночь, когда Тристан впервые вошел в Эденби. Он уже тогда заподозрил западню, не поверив, что влюбленный мужчина способен позволить своей любимой лечь в постель с победителем.

Прибытие в Лондон совсем не повлияло на настроение Тристана.

Едва он переступил порог опочивальни Генриха Тюдора, как понял, что заговоры и мятежи еще долго будут беспокоить королевство. Король был внешне спокоен, но его спокойствие предвещало бурю. Мать Елизаветы, вдовствующая королева, герцогиня Йоркская, планировала избавиться от Генриха с тем, чтобы ее дочь стала единолично править страной. Король не был готов открыто противостоять ей, но ему было известно, что при дворе существует Йоркская фракция и среди них Фрэнсис, виконт Ловелл, один из ближайших друзей Ричарда III и Джон де ла Поул, граф Линкольн, которого Ричард рассматривал, как своего преемника с тех пор, как его собственный сын умер в 1484 г.

Наконец, был еще один претендент на престол, некий Ламгерт Симнел, сын Оксфордского плотника, провозглашенный графом Варвиком, сыном герцога и прямым потомком Лионела, сына Эдуарда III.

Генрих прекрасно знал, что Симнел – самозванец, ибо держал настоящего Варвика в Тауэре и мог бы предъявить его в любую минуту. Но неприятности сыпались как из рога изобилия. Генрих ожидал мятежа в ближайшем будущем. Именно поэтому он и призвал к себе Тристана де ла Тера. Всем было ясно, что для того, чтобы собрать серьезные силы, мятежникам понадобится время. Правда Ирландские лорды недавно собрались неподалеку от Дублина, и Генрих предполагал что он сможет предупредить восстание, если сумеет разогнать этот сброд.

Короли Йоркской династии время от времени предоставляли Ирландии самоуправление, поэтому Ирландцы были заинтересованы в том, чтобы на трон воссел кто-то от Йорков. Генрих надеялся выиграть время, прежде чем успеют подняться наиболее могущественные лорды. Тристану вовсе не хотелось идти на Ирландию. У него было настолько плохое настроение, что Джон даже предложил Тристану просить короля, чтобы тот послал в Эденби за Женевьевой.

– Она будет дожидаться твоего возвращения здесь, при Дворе, вместе с Эдвиной, – и добавил. – И, так как Гай отправляется на войну вместе с тобой…

Тристан побагровел от гнева.

– Я не хочу, чтобы она была здесь! – выкрикнул Тристан и пошел прочь, поразившись собственной злости. Он выскочил на улицу, чтобы никого не видеть и немного остыть. Он был зол на Женевьеву, и в душе был уверен, что она что-то замышляет против него.

Тристан присел на ступеньку и прижал руки к лицу, чувствуя, как изнутри его пожирает огонь. Он желал ее, она захватила все его чувства, все его мысли были только о ней.

Она была беременна от него, но Тристан никак не мог забыть того ночного кошмара и не мог справиться со своей болью. Он вспоминал, как в последний раз обнимал Лизетту, как они вместе мечтали и планировали, он вспоминал, как держал ее в объятиях, и они решали, какое имя дать будущему ребенку. Он называл разные имена: своего отца, святых, свое имя… Она пообещала родить ему мальчика, но Тристан сказал, что и девочка, если она будет также красива, как Лизетта – это тоже хорошо. Они вместе испытывали и страх, и надежду и с таким нетерпением ждали своего первенца.

Женевьева никогда не хотела от него ребенка. Она рассматривала это лишь как последствия насилия, учиненного над ней. Даже будучи беременной… она стремилась убежать, предать его. Тристан попытался разобраться в противоречивых чувствах, бушевавших в душе. Он жаждал обладать ею, хотел ее видеть, он скучал без нее, без ее теплого и нежного тела, но и ненавидел ее почти с такой же силой, как и желал.

Тристан вздохнул, встал и пошел обратно.

Из Банкетного зала доносилась музыка. Там был очередной бал, придворные танцевали, развлекались, слушали менестрелей. Возможно, что он здесь в последний раз. Ирландские лорды вполне могут убить его, когда он придет, чтобы покорить их. Никто, никогда не мог обвинить Ирландцев в слабости!

Но он не хотел идти туда, где звенела музыка. Ему сейчас было не до веселья, и он быстро направился в свои апартаменты, решив, что лучше пораньше лечь спать, ибо завтра рано утром предстоит поход.

Едва коснувшись головой подушки, Тристан сразу же провалился в сон. И тут же начался кошмар. Он снова возвращался назад, в прошлое. Они снова с Томасом и Джоном ехали в Бэдфорд Хит, его друзья веселы и пьяны, должно быть, уже наступила ночь, нет, это дым, густой и едкий…

Это был сон и дым клубился вокруг Тристана подобно туману, он окутывал его ноги, превращался в фигуры разных людей, менял очертания и переносил его с места на место. Он видел разоренный дом, убитых крестьянина и его жену…

И вот он уже в своем замке, в превосходном здании, приспособленном для удобной и спокойной жизни, с большими светлыми окнами, а не узкими бойницами.

Но и там не было света, лишь серый, плотный туман. И он бежит, бежит, бежит… так быстро, что слышит биение собственного сердца, напоминающее канонаду, он чувствует, как пот застилает его глаза, как сводит мышцы ног от напряжения, быстрее, быстрее, но он никак не может вырваться из этого тумана.

Вот перед ним предстает сцена в детской. Лизетта с наклоненной головой и протянутыми руками, как будто она стремится дотянуться до колыбели.

Прежде, чем прикоснуться к ней, он знал, что она мертва. Она мертва, и кровь ручейком стекает по ее платью. Но это не Лизетта, это Женевьева. Золотые волосы рассыпались по плечам, кончики локонов выпачканы кровью, удивительные, такие переменчивые, глаза, навеки закрылись. И крик, ужасный крик вырвался из его горла…

– Тристан!

Он проснулся, измученный и потрясенный.

– Тристан!

Это бы голос Джона. Из-за раскрытой двери в спальню пробивался свет. Тристан понемногу начал освобождаться от теней сна. Он заморгал глазами, сообразив, что уже светает.

– Господи, что случилось?

– Страшный сон, – ответил Тристан, вскакивая на ноги и быстро одеваясь.

– Постой, куда это ты? – Джон несмело прикоснулся к его плечу, но Тристан уже бежал по коридору.

Джон устремился за ним.

– Тристан, погоди!

Наверняка большинство гостей, спавших в этой части замка слышали этот окрик и удивленно спрашивали себя, что он означает.

Тристан, не оборачиваясь, бросил через плечо.

– Ты был прав. Я хочу, чтобы Женевьева была здесь.

– Это хорошая мысль, но куда…

– Иду к королю. Я верно служу ему, и он не может отказать в моей просьбе.

– Тристан, еще только начало светать.

Естественно, как только Тристан приблизился к королевской спальне, стражники вежливо, но твердо преградили ему путь, скрестив пики. В дверях появился постельничий с озабоченным выражением лица. Тристан был неудержим, он клятвенно уверял, что ему срочно необходимо повидать короля, и он не может ожидать ни минуты.

И вот вышел заспанный Генрих. Он улыбнулся, увидев Тристана, и пригласил его к себе.

Джон отметил про себя, что лицо Генриха светлело по мере того, как Тристан говорил. Король, свесив ноги, сидел на кровати, и на его губах играла загадочная улыбка. Тристан расхаживал по спальне и страстно говорил о том, что он верой и правдой служил Генриху и в праве ожидать, что король позаботиться о безопасности Женевьевы Льюэллен и сумеет сделать так, чтобы та была доставлена во дворец и не смогла отказаться от навязанного ей гостеприимства.

Генрих встал и сочувствующе улыбнулся Тристану.

Он понимал, чего тот опасается. Король успокаивающим жестом поднял руку.

– Все будет улажено.

– Что?

– Джон не поедет с тобой, он вернется в Эденби за леди. Я присмотрю за тем, чтобы ей здесь было удобно, она разместится в твоих покоях и ей ни в чем не будет отказа. Я обещаю тебе, что она не сбежит и будет в полной безопасности.

Тристан, казалось, даже и не думал, что это будет настолько просто. Он неуверенно посмотрел на Генриха.

– Это все, лорд Эденби и Бэдфорд Хит? – властно спросил король.

– Да, – смущенно пробормотал Тристан.

– Тогда оставьте меня, я хочу немного отдохнуть.

– Да, Ваше Величество, благодарю Вас.

Тристан вздохнул с облегчением, выходя из спальни короля.

– Хотя ты и не будешь сопровождать меня, Джон, я рад. Я буду спокоен, если буду знать, что ты с нею.

Верный друг положил руку на плечо Тристана.

– Она будет здесь, когда ты вернешься.

Джон проводил его в спальню и помог ему облачиться в латы, в которых он выступил в поход во главе королевского отряда.

* * *

– Король хочет тебя видеть.

Женевьева почувствовала, как у нее все оборвалось внутри. Она нервно поднесла пальцы к горлу и вскочила, уронив на пол шитье, которым занималась.

– Когда? – спросила она Эдвину, стоявшую на пороге и выглядевшею такой же испуганной, как и она сама.

Женевьева попыталась успокоиться. Она была почти наверняка уверена, что Генрих не желал ей худого. Но за все время, что Женевьева находилась при дворе, она ни разу не видела короля, и его неожиданное посещение было для нее весьма необычным, ведь он привык сам вызывать к себе.

И конечно же, для того, кто по-прежнему считался принадлежащим к стану врагов, появление могущественного победителя всегда пугающе.

От тревоги ее сердце было готово вырваться из груди, и тревожные мысли стучали в висках:

«Тристан, Господи, наверное, король идет сообщить ей, что Тристан погиб в Ирландии. Что их дитя, появившись на свет, будет не только бастардом, но и сиротой. Зачем еще ему идти к ней?» Она была здесь скорее пленницей, нежели гостей. Стража стояла у ее дверей денно и нощно. Ей регулярно присылали приглашения на различные банкеты, но ясно давали понять, что она может не принимать их. Женевьева знала: король понимает, что она предпочтет сказаться больной, нежели появится в обществе в своем положении. Она написала ему прочувственное письмо, в котором благодарила за рождественский подарок, и король вежливо ответил на него. До сих пор их отношения этим и ограничивались. Женевьева могла лишь предполагать, что бы все это значило.

– Женевьева?

Эдвина взяла ее за руку и заботливо усадила обратно в кресло. Она смотрела на свою тетку с искаженным от страха лицом.

– Эдвина, что такое? О, Господи, Тристан…

Тристан, она скучала по нему, но одновременно и боялась его. Когда Джон сказал ей, что Тристан отправился в Ирландию во главе королевского отряда, Женевьева испугалась, и к собственному удивлению, провела бессонную ночь, накануне отправления в Лондон, плача и молясь, чтобы с Тристаном ничего не случилось.

«Невозможно ненавидеть человека, – говорила она себе, – дитя которого ты носишь». Ребенок уже начал шевелиться в ее утробе. Слабые ножки толкались внутри живота, и Женевьева осторожно ощупывала их, чтобы определить в каком положении находится плод. Она любила своего будущего малыша и поэтому была не в силах ненавидеть его отца.

Но, Женевьева должна была признать, это было не всей правдой. Может быть, она боялась, что Тристан в это время нежится в постели с какой-нибудь ирландской шлюхой?

Страх снова объял ее. Пусть уж лучше он развлекается с другой женщиной, чем лежит бездыханный в далекой Ирландии…

– Женевьева, нет! Генрих улыбается! Уверена, что с Тристаном ничего не случилось.

Женевьева кивнула. Вдруг она поняла, что не готова принять короля. Ее волосы непричесанны и не завиты, на ней было простое платье из голубой шерсти, а босые ноги покоились на лохматой шкуре.

– Эдвина, я не могу…

Но было уже поздно, король деликатно постучал в открытую настежь дверь и шагнул через порог. Эдвина присела в глубоком реверансе и Женевьева тут же последовала ее примеру.

Генрих приветливо поздоровался с Эдвиной и, повернувшись к Женевьеве, сказал, что хотел бы поговорить с ней наедине. Удивленная Эдвина поспешила удалиться из комнаты.

Женевьева не могла отвести глаз от Генриха. Из ее памяти никак не шла сцена их последней встречи, когда он передал ее в руки Тристана.

Но, опомнившись, она вспыхнула и опустила глаза, чтобы как-то сгладить неловкость.

– Меня интересует ваша точка зрения, миледи, – Женевьева непонимающе взглянула на него. – Вы все еще видите во мне монстра?

– Ваше Величество, я никогда не считала вас монстром.

– Разве? – король шагнул вперед.

Женевьева видела, что Генрих внимательно ее разглядывает, но никак не могла понять, какое же впечатление произвела на него. Лицо короля было абсолютно непроницаемым.

– Нет, нет, – запротестовала она и беспомощно развела руками. – Сир, я могу сказать вам только, что поступила согласно данной мною присяге.

– А теперь?

Женевьева смутилась.

– Теперь?

– Вы замышляете заговор? – прямо глядя ей в глаза, спросил король.

Мысль, что она что-то может замышлять, будучи беременной и постоянно находясь в своей комнате, показалась Женевьеве настолько забавной, что она не смогла сдержать смеха, но тут же прервала себя, испуганно зажав рот рукой.

– Не тревожьтесь, – проговорил Генрих, медленно осматриваясь. – Я люблю искренность. А теперь скажите мне, вы счастливы?

– Счастлива? – сейчас Женевьева уже овладела собой, и постаралась не показывать своих чувств. – Я не знаю, что вы имеете в виду.

Король устроился в кресле напротив Женевьевы и кивнул, доброжелательно улыбаясь, давая понять, что она тоже может сесть. Она неуверенно опустилась.

– Счастье, миледи, это когда желаешь кому-то добра, думаешь о ком-то, любишь кого-то.

Женевьева вспыхнула.

– Я не могу сказать, что я на самом деле счастлива.

– Вы бы предпочли оставить Англию?

Женевьева заколебалась.

– Ваше Величество, вы – король. Я присягнула Ричарду, и когда он погиб, собиралась присягнуть вам, но… – Женевьева пожала плечами и печально улыбнулась: – Но вы отторгли мои владения и передали их Тристану де ла Теру. Я не могу получить их обратно, поэтому и не могу быть счастливой.

– Вы все еще так сильно ненавидите его?

Вопрос застал Женевьеву врасплох, и она очень осторожно ответила на него.

– Разве можно ожидать, чтобы я любила победителя, который отнял у меня все?

– Миледи, я задал вопрос, – напомнил ей Генрих и в его голосе зазвучали нетерпеливые нотки. Он наклонился вперед. – Я спросил вас, вы все еще ненавидите Тристана де ла Тера?

Женевьева почувствовала, что снова краснеет и, опустив глаза, тихо сказала:

– Мне кажется, что наши отношения очевидны.

– Ваши отношения были очевидны, прежде чем они начались, – негромко сказал король. Женевьева снова подняла на него взгляд. Она с удивлением отметила, что Генрих не питает к ней зла и спросила себя, почему же он так настойчиво требовал от ее отца, чтобы тот сдал Эденби, когда Генрих пришел из Бретани.

Генрих улыбнулся, угадав ее мысли.

– Ваш отец был моим ярым противником, а меня это очень раздражало, ведь вы знаете, что исход войны был ясен… – Генрих поднял руку, и Женевьева поняла, что он пытается оправдаться в ее глазах. Он внезапно встал, подошел к окну и повернулся к ней лицом. – Вы не желаете появляться на наших приемах. Вас тяготит ребенок? Какие у вас намерения?

– У меня нет намерений, сир.

– Вас страшит будущее?

– Нет, – просто ответила Женевьева.

– Вы расстраиваетесь от того, что ваше дитя будет бастардом?

Женевьева спокойно посмотрела на короля. Этот вопрос не поставил ее в тупик:

– Как известно, бастарды многого добивались в этой жизни, сир.

Генриху понравился ее ответ, и он рассмеялся.

– Ах да, вы намекаете на моего бофортского предка-бастарда. Но ведь Джон Гонт женился на своей свинарке, и все закончилось хорошо. Вам никогда не приходило в голову, что де ла Тер может захотеть взять вас в жены?

Женевьева встала.

– Нет, Ваше Величество, ибо я никогда не выйду замуж за него. Я не смогу…

– Не сможете? – король высоко поднял брови, – вы не сможете выйти замуж за человека, от которого у вас скоро будет ребенок?

– Этот человек повинен в смерти моего отца, Ваше Величество, и он уже доказал, что может отнять у меня все. Но любовь и верность остаются моими, и я отдаю их по собственному выбору.

Король опустил глаза, и Женевьеве показалось, что он загадочно улыбнулся каким-то собственным мыслям.

– Скажите, миледи, а вы отдадите их мне?

– Ваше Величество?

– Любовь и верность, моя леди Эденби, ведь вы верны?

– Да, Ваше Величество, ведь вы – король, наш повелитель.

– Но вы бы бежали в Бретань, если бы вам представилась такая возможность?

– Если честно, то да.

– Я хорошо отношусь к Герцогу Бретанскому, мы всегда дружили как вы знаете, я был его гостем.

Женевьева молчала. Король пристально смотрел на нее несколько мгновений и затем спросил, удобно ли ей. Она ответила, что да. Женевьева увидела, что король собирается уходить. Но она не могла ему позволить сделать этого, прежде, чем не узнает о Тристане. Женевьева, стараясь говорить спокойно и безразлично, спросила:

– Ваше Величество, могу я узнать у вас, как идут дела в Ирландии?

– Сейчас очень хорошо, мы разбили этих лордов-бунтарей.

Сердце Женевьевы забилось сильнее, а ребенок, как будто слышал разговор, шевельнул ножкой.

– Тогда… Тристан де ла Тер должен скоро вернуться?

– Скоро вернуться? – переспросил Генрих. – Он приехал прошлой ночью. До свиданья.

Женевьева не ответила и была рада, что король не обратил на нее внимания. Она прошлась по комнате и, когда дверь за королем закрылась, опустилась в кресло, едва сознавая, что чуть не промахнулась.

Внезапно она ощутила приступ ярости, подобно горящей лаве вулкана, захлестнувшей ее изнутри, и приступ нестерпимой боли.

Он вернулся в Лондон. Он здесь… Он где-то здесь, совсем рядом. Он приказал, чтобы ее привезли сюда из Эденби, и после всех этих долгих месяцев даже не побеспокоился, чтобы повидать ее.

– Что случилось, что он сказал?

Женевьева не заметила, как вернулась Эдвина, она обратила внимание на тетку, лишь когда та озабоченно спросила ее. Женевьева взмахнула рукой.

– Ты знаешь, что Тристан вернулся?

Эдвина искренне удивилась.

– Нет.

– Но ведь он должен был повидать Джона…

– Клянусь, Джон ничего не сказал мне.

– Это не значит, что он его не видел, – с горечью сказала Женевьева и, поняв, что сейчас расплачется, вскочила на ноги. – Этот грязный вонючий сукин сын, выросший в куче навоза! О, почему они не убили его в Ирландии!

– Женевьева! – воскликнула пораженная Эдвина и отступила на шаг, ибо Женевьева с яростью набросилась на каминную полку и замолотила по ней кулаками, извергая ужасные ругательства.

– Пожалуйста, Женевьева, – Эдвина, не на шутку перепугавшись, взяла племянницу за плечи и усадила ее на кровать. Женевьева отчаянно сопротивлялась и страшно бранилась.

– Женевьева, подумай о ребенке, тебе осталось всего два месяца, неужели ты не заботишься о его жизни?

Наконец она начала успокаиваться и Эдвина продолжила мягко, но настойчиво:

– Женевьева, пожалуйста, успокойся, я знаю, что ты не хочешь ему вреда.

– Это будет вина Тристана.

– Это ранит тебя в такой же мере.

Эдвина уложила Женевьеву и накрыла ее ноги и раздувшийся живот одеялами.

Эдвине не составило труда отыскать Тристана. Если бы она не провела все утро с Женевьевой, то непременно узнала бы о его возвращении. Во дворце только и говорили о замечательной тактике де ла Тера в его борьбе с непокорными ирландскими лордами. Женщины наперебой обсуждали его достоинства. Эдвина пошла в сад, оттуда раздался смех. Несмотря на прохладный март, вокруг молчащего фонтана собралось довольно много людей. Менестрель играл на лютне и прямо на ходу сочинял лирические веселые песенки. На скамье сидели несколько придворных и среди них удобно расположились мужчины. Они держали в руках кубки и подливали себе из большого кувшина.

«Глупцы, – раздраженно подумала Эдвина, – ведь они все простынут на холодном ветру». Она еще больше разозлилась, когда увидела, что ее Джон, улыбающийся своей чарующей улыбкой, сидит рядом с Тристаном. Графиня, очень резвая молодая вдовушка сидела между ними. На ней было слишком открытое для такой погоды платье.

Эдвина задержалась на мгновение, затем решительно направилась к своему мужу. Они подпевали менестрелю и в такт пению размахивали руками, с зажатыми в них кубками. Джон, не прекращая петь, протянул руку Эдвине. Она скользнула вперед и уселась между ними, отпила глоток из кубка Джона, подставила щеку для поцелуя, затем повернулась к Тристану, который пел и смеялся и не отстранялся от графини, жавшейся к нему.

Тристан посмотрел на Эдвину, и та поняла, что он вовсе не был пьян. В его взгляде сквозила настороженность. Он понял, что Эдвина пришла сюда неслучайно. И хотя вначале он тепло приветствовал ее, теперь на его лице появилось холодное выражение.

– Вы вернулись, славный лорд Эденби! – сказала Эдвина.

– Ах, милая Эдвина, неужели это шпилька в мой адрес? Джон, у вашей супруги остренькие ноготки.

– Эдвина… – начал Джон.

– Я рада видеть вас живым и здоровым, – продолжала та.

– Конечно же, он жив и здоров, – вмешалась графиня, тронув изящными пальцами Тристана за подбородок. – Такому рыцарю ничего не стоило повергнуть в прах этих чертовых ирландцев.

Тристан улыбнулся, но было заметно, что графиня ему порядком надоела.

– Чертовы ирландцы – хорошие люди неправильных убеждений, – тихо сказал он.

В его глазах вспыхнули огоньки. Эдвина заметила, что на его руке обозначился уже белеющий рубец. Было довольно странно, что рыцарь, прославившийся во многих сражениях, так не любит вспоминать о них.

Он красив и силен, он только что вернулся из похода, но Эдвина видела, что все его веселье – фальшь. Тристана угнетала окружающая обстановка, он старался это скрыть, но выглядел удрученным.

Эдвина понизила голос, хотя на них никто не обращал внимания.

– Ты не зашел к Женевьеве.

– Да. Думаю, что этим доставил ей удовольствие.

Как мрачно, как горько он сказал это! На мгновение Эдвина растерялась, но тут же опомнилась, увидев, как графиня положила маленькую красивую руку на плечо Тристана. Эдвина понимала, что для него это ровным счетом ничего не значило, но она почувствовала такую злость за то, как он обращался с Женевьевой, что ей захотелось задеть его, и она знала, как сделать это побольнее.

– Я просто подумала, что ты должен быть в курсе, – легким тоном сказала Эдвина. – Дитя, рожденное при таком сроке, чаще всего не выживает.

Она добилась своего, несомненно!

– Эдвина! – попытался одернуть жену Джон, но Тристан крепко держал ее за руки.

– Что она сделала?

– Ничего, но она знает о твоем возвращении.

Он уже был на ногах и шагал прочь. Кто-то окликнул его, но Тристан даже не обернулся.

– Эдвина, Господи… – выдохнул Джон.

Эдвина повернулась к своему мужу и перешла на шепот:

– Это могло бы случиться, если бы он… не повидал ее. Она была вне себя.

Джон снова внимательно посмотрел на нее, и Эдвина в который раз подумала, как он красив и как она счастлива.

Губы их встретились, и Эдвина поняла, что все было бы совсем хорошо, если бы ей только не приходилось волноваться за племянницу.

* * *

Женевьева, должно быть, спала. Когда она проснулась, то ощутила давящую боль в висках, но сильнее этой боли была тоска, гнездившаяся в ее сердце. Ей следовало знать, что она была для него ничем, что она для него всего лишь враг, поверженный и используемый и, ей не стоит из-за этого расстраиваться. Но она не могла. Она не могла унять боль, избавиться от щемящего чувства, обиды, перестать истязать себя. Она беременна и это настолько заметно, что ей уже невозможно появиться в обществе, а он, даже не взял на себя труд зайти, что бы повидать ее и сказать, что с ним все в порядке.

Она снова закрыла глаза, но тут же их раскрыла, не зная откуда к ней пришла уверенность, что она не одна в спальне.

Женевьева посмотрела в сторону двери.

Там стоял Тристан, его взгляд был устремлен прямо на нее, он знал, что она проснулась, но не позаботился о том, чтобы объявить о своем появлении. Женевьева сначала почувствовала страх под его испытывающим взглядом, его глаза были темными и настороженными. Его голубая туника, казалось, сейчас разойдется по швам на широких плечах. Все вокруг было подвластно молодому жестокому богу.

А напротив него лежала она, потерявшая все свое достоинство за эти месяцы. Ее волосы были распущены, за время сна они спутались и разметались по подушкам. Одеяла скомкались и сползли в сторону, обнажив босые ноги. Женевьева ужаснулась всей невыгодности своего положения, она почувствовала себя совершенно несчастной. Поспешила сесть, опершись спиной о столб.

Внезапно, помимо воли, Женевьева поняла, насколько сильно она любит его, насколько сильно она переживает за него и, как ей больно от того, что она не может ожидать ответа на свое чувство. Поняла, как она одинока и несчастна и как ей обидно, что он не поспешил увидеть ее по приезду. Наверняка у него есть интерес на стороне, наверное, какая-нибудь другая женщина.

– Итак, ты вернулся.

О, она и сама не знала, что ее голос может звучать с такой горечью и холодностью. Женевьева заметила, как напрягся Тристан при ее словах, и подумала, что говорит, как сварливая жена, но ничего не могла с собой поделать.

Он не ответил, он просто направился к ней, и Женевьева не могла понять, чего же в данную минуту хочет: расплакаться ли, взмолиться, чтобы он приласкал ее, или что есть силы ударить его.

Она не сделала ни того, ни другого, ни третьего. Тристан присел на кровать рядом с ней, и Женевьева вся сжалась и напряглась, но не опустила глаза. Внутри у нее все затрепетало от его чистого мужского запаха, от таких знакомых и дорогих черт его лица, от его бронзовых рук, обрамленных белоснежными кружевными манжетами.

– С тобой все нормально? – спросил он.

– Нет, я в ужасном состоянии! Я не хочу больше оставаться здесь.

Он протянул руки к подолу ее платья, задрал его и скользнул вдоль ее ног и бедер к округлому животу. Разозленная столь бесцеремонным обращением, Женевьева попыталась остановить его, но ей стоило бы усвоить, что никто не может остановить Тристана де ла Тера, если он чего-то хочет.

У нее перехватило дыхание, она изо всех сил попыталась сдержать подступившие слезы, ее глаза заблестели от гнева.

Но Тристан даже не посмотрел на нее, он нежно поглаживал ее живот.

– Нет! – воскликнула она дрожащим голосом.

Наконец он посмотрел на нее.

– Это мой ребенок!

– Это мое тело!

Тристан улыбнулся, и у Женевьевы от этой улыбки все оборвалось внутри, но она снова спросила себя: «Кому он улыбался до этого, с кем он смеялся. Кто улыбался ему в ответ, кто касался его тела, кто целовал его?

– Я чувствую, как он шевелится.

– Он не хочет, чтобы ты прикасался к нему.

– Но я чувствую его.

– Твоя забота несколько запоздала.

Наконец он убрал руки и встал с кровати.

– Не думаю, что ты ожидала меня.

– Ты приказал привезти меня сюда.

– Ты не попрощалась со мной, ты предпочла мне кого-то другого.

«Господи, она же совсем забыла о Гае! Забыла, что он уехал вместе с Тристаном, забыла, что он был ее другом, что она должна беспокоиться о том, жив он или мертв?»

– Разве у тебя не было других визитеров? – в голосе его была и горечь, и насмешка.

– Если они и были, то я не знала об этом, милорд. Они бы вряд ли прошли, минуя вашу стражу, – ответила Женевьева.

– Это стража короля, миледи.

– Это часто одно и то же.

– Предпочитаю знать, где ты находишься каждую минуту.

– А зачем тебе это знать?

– Тебя это задевает?

Он стоял к ней спиной и его голос был спокоен, но Женевьева почему-то не смогла ответить. Наконец, Тристан обернулся, и в выражении его лица было нечто такое, что Женевьеве захотелось куда-нибудь спрятаться. Почему он с ней так поступает? Почему он не оставит ее в покое?

Она опустила глаза и попыталась одернуть платье. Тристан рассмеялся и, поймав ее за руки, снова стал поглаживать ее живот.

Его прикосновения были нежны и легки. Его ладони нежно прижимали ее руки. Женевьева закрыла глаза и подумала, какой беззащитной и уязвимой она была перед ним, он, должно быть, насмехается в глубине души над нею и ее животом. Ей отчаянно захотелось прикрыть свою наготу или, по крайней мере, снова стать стройной и изящной.

– Он опять пошевелился. Ты не права, он любит меня, и ему нравятся мои прикосновения.

Женевьева открыла глаза. Он наклонил голову, улыбаясь, и она задрожала, увидев, что он смотрит на нее с нежностью. Тристан совсем не собирался унижать ее, он просто требовал то, что, по его мнению, ему принадлежало.

– Он шевелится…

В его голосе была боль, и по его лицу внезапно пробежала тень. Сердце Женевьевы учащенно забилось, пальцы ее начали комкать простыню, ей так хотелось прикоснуться к его лицу, чтобы разгладить его черты, чтобы облегчить непонятное страдание.

Женевьева подняла руку, но она упала, ибо в это мгновение раздался стук в дверь. Тристан одернул ее платье и накрыл Женевьеву одеялами.

– В чем дело? – спросил он.

– Лорд де ла Тер! Король хочет вас видеть, ваша светлость, он ожидает в своих покоях.

Тристан встал. Он почувствовал на себе взгляд Женевьевы и вернул его, отвесив глубокий насмешливый поклон. Женевьева побледнела, но не отвела от Тристана своих блестящих глаз.

– Вы меня простите?

Она не ответила. Тристан закрыл за собой дверь и пошел вслед за пажом по коридорам, направляясь к королевской спальне.

«Что еще? – думал Тристан, – я никуда больше не поеду. Я не знаю, как мне быть с ней, но я и не знаю, как мне быть без нее. Я должен найти что-то, что утратил».

Он вошел в кабинет. Король ожидал его, сидя за столом и барабаня пальцами по крышке. Тристан стиснул зубы: «Только не говорите мне, Ваше Величество, что я должен куда-то ехать, умоляю вас!»

Тристан поклонился.

– Сир?

– Я благодарен тебе за твою верность и службу, Тристан, ты это знаешь.

– Да.

Генрих встал.

– Я хочу, чтобы ты женился на Женевьеве Льюэллен.

– Женился? – Тристан широко раскрыл глаза.

– Женился, Тристан, я уже говорил тебе прежде, что это контракт. Возьми ее в жены.

Тристан покачал головой.

– Я не могу…

– Ты женишься. Я отдал тебе ее владения, а к этому добавлю еще и Треверилл, и ты станешь одним из сильнейших лордов королевства.

– Я не стремлюсь к увеличению своего богатства.

– Ты сделаешь это, потому что такова моя просьба.

– Почему? – Тристан перешел на шепот. «Как объяснить королю, что он не мог жениться, не мог».

– Тристан, это деловое соглашение. Женевьева как тебе, безусловно, известно происходит из фамилии моих ярых врагов-йоркистов. Я хочу, чтобы белая и красная розы объединились. – Тристан не сводил с короля глаз. «Деловое соглашение! Приказ короля, дело государственной важности, не брак по любви, а…»

Тристан не осмелился думать дальше. Он наблюдал за тем, как Генрих взял перо и начал что-то писать. Затем король поднял голову и посмотрел на него.

– Тристан, как король и твой повелитель, я приказываю тебе сделать это. Если ты не подчинишься моему приказу, то я буду вынужден отобрать у тебя и Женевьеву и Эденби, и передать их кому-нибудь другому.

– Она беременна от меня!

– О, многие примут твоего бастарда, ради такой красавицы и такого поместья в придачу.

– Черт… – начал было Тристан, но спохватился, что разговаривает с королем. «Пусть будет проклят тот, кто попытается отнять у него Женевьеву или Эденби».

– Генрих, здесь есть одна трудность. Женевьева откажется выйти за меня замуж.

Генрих пристально посмотрел на него.

– Разве?

– Несомненно.

Король пожал плечами и вернулся к своей работе.

– Тебе следует кое о чем подумать, Тристан. Кстати, эта свадьба должна случиться до рождения ребенка. Мальчик будет твоим наследником, поэтому ты заинтересован, чтобы у тебя был законный сын.

Тристан не сводил с короля глаз.

– Все, – сказал Генрих.

Тристан развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась. Несколько секунд он стоял в коридоре, не в силах поверить, что король силой тащит его под венец. Он вздохнул, вспомнив о Лизетте. Думы его были мрачны и тяжелы. «Она мертва и ничто не в силах этого изменить. Женевьева не захочет выйти за него замуж. Но она должна сделать это, и тогда их ребенок будет законным, а она станет его навсегда, и если Гай осмелится прикоснуться к ней, то у Тристана будут все права, чтобы проучить его».

У него внезапно поднялось настроение и он, насвистывая, пошел по коридору. Женевьева никуда не денется, у него есть прекрасный план.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

– Не говори ерунды, я ее прекрасно знаю, – сказал Тристан, обращаясь к Джону, – она никогда не согласится.

Де ла Тер сперва решил отправиться к своему другу и нашел его играющим в шахматы с лордом Виггином на галерее. Эдвина внимательно наблюдала за ходом игры. Виггин превосходно играл в шахматы, и Тристан подсказал Джону несколько неверных ходов, чтобы тот побыстрее закончил игру. Джон с упреком посмотрел на него. Но как только Джон поднялся со своего места, Тристан хлопнул его по плечу и, извинившись перед Эдвиной, увлек за собой на улицу.

Теперь они не спеша направились в сторону домов. День был холодный, но ясный, в воздухе ощущалось дыхание весны. Ступка и пестик на деревянной вывеске, слева от них, указывали на лавку аптекаря. Рядом с ней расположилась цирюльня, напротив толпа зевак сгрудилась вокруг бродячего менестреля, певшего о похождениях нового короля, поблизости стояли открытые очаги, возле которых мог погреться каждый.

– Все же я говорю, что это бесполезно, – сказал Джон, потирая руки, замерзшие, несмотря на теплые перчатки на овечьем меху, которые ему подарила Эдвина на Рождество. – Тут неподалеку есть таверна. Почему бы нам в нее не заглянуть? Немного доброго эля поможет разрешить любую проблему.

Десять минут спустя они уже сидели в отдельной комнате, и им прислуживала расторопная и миловидная девушка. В комнате был камин, в котором ярко пылал огонь. Тристан вытянул ноги и неотрывно смотрел на огонь, в руках у него была оловянная кружка. Джон же убеждал его в том, что все, что ему нужно сделать – это только спросить Женевьеву.

– Скажи ей, что прошлое пусть остается прошлым, что она должна выйти за тебя замуж, ради благополучия ребенка.

– Джон, она не согласится, я знаю.

– Любая женщина в ее положении охотно выйдет замуж за отца своего ребенка. Церковь! Обратись к церкви!

– Не кажется ли тебе, что уже поздно? Я уверен, она знает, что я сказал отцу Томасу.

Джон отхлебнул эля и, стукнув кружкой по столу, воздел руки.

– Скажи ей, что это приказ короля!

– Ты не понимаешь, Джон. Люди подчиняются королю либо ради политической, либо ради материальной выгоды. Отцы подчиняются королю, а дочери отцам потому, что они боятся утратить часть своего благосостояния. Женевьеве же нечего терять.

Джон уставился на него, затем встал, распахнул дверь и крикнул молоденькой служанке, чтобы та принесла еще эля, и вернулся к Тристану.

– Но твоя идея – сумасшествие!

– Нет же! Дай на лапу священнику и дело сделано. А священник охотно возьмет взятку, если будет знать, что выполняет повеление короля.

Девушка прошла через дверь, держа поднос с полными кружками. Она поставила его перед Тристаном и низко наклонилась, позволяя ему заглянуть за вырез своего платья. Была она довольна хороша собой, с ямочками на щеках, тугими бедрами, веселыми глазами газели и ярким румянцем. Тристан лениво улыбнулся ей, зная, что в данную минуту девушка думает, какую сумму она может взять с него за услуги.

«Когда-нибудь, – подумал Тристан, – она растолстеет, а эти пухленькие розовые щечки безобразно отвиснут…Хотя я, возможно, сужу слишком строго», – спохватился Тристан. Прежде он бы с удовольствием завалился с такой милашкой. Вероятно, она умела делать кое-что еще помимо того, как подавать эль. Для Тристана это была бы просто еще одна ночь, проведенная с кабацкой девкой…

Но теперь, когда он смотрел на нее, ему невольно приходила на ум Женевьева, и сравнение было явно не в пользу служанки. Так же с ним было и во время длинных-длинных ночей, проведенных в Ирландии. Стоило только закрыть глаза, и он видел перед собой Женевьеву. Он мысленно представлял себе ее стройную фигуру, точеные черты лица, высокие скулы, яркие губы, как будто только что вышедшие из-под кисти художника. Ее длинные, слегка мускулистые, стройные ноги…

Женевьева…

Все время он думал о ней, а не о Лизетте, и пока девица стреляла глазками, явно заигрывая с ним, Тристан понял, он жить не может без Женевьевы, он не просто желает ее, а нуждается в ней, как в воздухе. Она захватила его, поглотила всего без остатка, все его помыслы были о ней и ни о ком другом. Он начал осознавать это по возвращении в Лондон. Его восхищала ее верность его предшественнику. И он не мог ничего с этим поделать.

Когда он вернулся из Ирландии и не поспешил сразу же к ней, в этом не было ее вины. Он просто не смог унять гнев, бушевавший у него внутри. Теперь же в душе его раздавался нежный голос любви.

– Ваша светлость?

– Что? – Тристан легонько покачал головой трактирной служанке. Джон спросил его, не голоден ли он. Тристан ответил, что голоден и служанка пообещала принести самую лучшую еду, чтобы утолить голод. Девушка вышла, и Тристан, помрачнев, снова уставился в огонь.

Мучительные думы не покидали его: «Итак, ты любишь ее, дурак, и ты будешь любить ее и женишься на ней не потому что это приказ короля, но подчиняясь собственному желанию». Но ему оставалось еще одно неприятное дело: он должен был либо найти подтверждение, либо избавиться от подозрений, что она готова участвовать в заговоре, и с удовольствием станцует на его могиле. Она встречалась в часовне с сэром Гаем, а ему не следует доверять ни в коем случае. Не люби ее!..

Тристан поднял кружку, осушил ее одним долгим глотком и улыбнулся Джону. Он никогда не напивался допьяна, но сегодня, он возможно, именно так и поступит.

Джон наклонился к нему.

– А что если она попытается воспротивиться?

Тристан рассмеялся, и его глаза заблестели:

– Нет, вряд ли! – он вспомнил день, когда Женевьева едва не сбежала в монастырь. – Я не представлю ей такого шанса.

Внезапно снаружи раздался взрыв хохота, и Джон выглянул за дверь. В общем зале проходило собрание одной из городских гильдий. Скопище мужчин пило, ело и смеялось песенкам юного музыканта. Парню еще не было двадцати, но он прекрасно владел и лютней и языком.

Джон вышел в общий зал и подозвал к себе седеющего мужчину, мочившего конец бороды в кружке с элем.

– Что здесь происходит, – поинтересовался Джон, и мужчина, увидев платье рыцаря, его богатый плащ и перевязь с мечом, поспешил встать и ответить.

– Милорд, этот парень поет о женщине, которая хороша собой и знает, как доставить удовольствие.

Джон, будучи сам довольно пьяным, направился к менестрелю. Юноша поспешил встать и поклонился при его приближении, а Джон усмехнулся и, положив руку на плечо парня, позвал его с собой. Тристан удивился, когда его друг вернулся не один. Юноша вспыхнул и в смущении поклонился.

– Ваша светлость, я не знаю, зачем меня пригласили.

– Парень, нам нужен твой совет.

– Правда? – спросил Тристан у Джона с улыбкой. Он снова вытянул ноги и взял кружку. – Наверное, это так, Джон, ну что ж, посмотрим, что нам может сказать этот проницательный менестрель.

– Его светлость – могущественный человек, друг мой, – сказал Джон, обращаясь к парню. – Герцог Эденби, граф Бэдфорд Хит и это не пустые титулы. Его земли простираются дальше, чем может охватить взгляд. Он славный рыцарь, заслуживший в сражениях почет и уважение нашего короля Генриха VII, но у него так же есть проблема, как видишь.

Джон сделал паузу, налил в кружку эля и сунул смущенному парню в руку. Тот сделал хороший глоток.

– Женщина? – спросил он.

– Да, женщина, – согласился Джон.

– Красивая?

– Как никакая другая.

– Юная и стройная?

– Юная и… очень хорошо сложенная.

– Нежная и ласковая?

– Такая же колючая, как шипы у розы! – рассмеявшись, ответил Тристан. Он всем подлил еще эля, и юноша, забыв о своем низком происхождении, уселся на стул.

– Роза среди шипов! – объявил он.

– Белая роза, в то время как мир покраснел, – добавил Джон.

– Ага… – пробормотал менестрель.

– Я говорю, – сказал Джон, хлопая парня по спине, – что ему следует прийти к ней и уговорить ее стать его женой.

– Она скажет «нет», – сказал Тристан.

Парень задумчиво склонил голову и улыбнулся.

– Я говорю, что вам следует взять ее, милорд. Прийти к ней ночью и сделать ее своей. Тогда она наверняка согласится.

– Нет, – сказал Джон. – Он уже это сделал.

– О! – Удивился менестрель.

– Он собирается обмануть ее. Привести ее к алтарю и, когда она соберется сказать «нет», не позволить ей этого сделать.

– А что, если она откажется идти?

– Тогда он понесет ее.

– Мне кажется, милорды, что это рискованный план, но лучше трудно что-либо придумать. Но я простолюдин и мне трудно понять эту женщину.

– Мне тоже, – рассмеялся Тристан. Менестрель встал и начал расхаживать по комнате.

– Роза среди шипов, а? Леди, которая позволила рыцарю овладеть собой, но не скажет «да» лишь из высокомерия! Но если кто-то хочет сорвать розу, он должен осторожно отвести в сторону ее шипы. И поэтому я говорю, пытайтесь уговорить ее и лишь затем применяйте силу! И запомните, милорд, прекрасное, как правило, дается в руки с большой неохотой.

Джон рассмеялся.

– Да, ваша светлость, я бы сперва предложил ей руку и сердце, а затем взял бы ее силой.

Джон снова рассмеялся и поднял кружку.

– За Женевьеву, за то чтобы она сдалась и в прямом и в переносном смысле!

Тристан и менестрель последовали примеру Джона. Вскоре они уже вовсю распевали непристойные песенки, и вечер пролетел совершенно незаметно. Они съели две громадных бараньих ноги, и выпили неимоверное количество эля. Юная служанка вскоре сидела на коленях у менестреля. Наконец, когда стемнело, Джон и Тристан вышли на улицу, держась за руки и громко горланя.

Тристан согласился сперва поговорить с Женевьевой, и, если его попытка не увенчается успехом, они вовлекут в свой сговор Эдвину. Конечно же, она примкнет к ним, ведь Эдвина желает своей племяннице добра, а для нее этот, брак является несомненным благом.

– И я даже осмелюсь сказать, что она будет нужна нам…

Джон замолчал и нахмурился, пытаясь справиться с икотой. Тристан шел, неслышно ступая, глядя вдоль улицы.

Закричала кошка. В темноте послышалась какая-то возня. Крысы? Может быть. Здесь у доков эти твари водились тысячами.

Они завернули за угол и внезапно услышали шаги. До них явственно донеслось чье-то прерывистое дыхание.

Друзья одновременно оглянулись и, тут же обнажили и высоко подняли мечи. Из темноты вынырнул огромный беззубый детина в потертой кожаной куртке с ножом, блеснувшим в волосатой лапе, и следом за ним второй, поменьше, с палицей. Они бросились на Джона и Тристана.

Сражение закончилось почти сразу же. Милорды слишком привыкли к обращению с оружием, и когда оба бандита лежали на земле, истекая кровью, Тристан опустился к одному из них, пытаясь нащупать пульс.

– Разбойники и грабители! – провозгласил Джон. – Во что превратился город!

Тристан ругнулся.

– Они мертвы…

– Лучше они, чем мы. Двумя грабителями меньше!

– Я не думаю, что это грабители.

– Тогда кто?

Тристан встал и покачал головой.

– Я не знаю. Но грабители не нападают на двух вооруженных рыцарей. Они предпочитают торговцев, школяров или ремесленников.

– Убийцы? Но кому нужно убивать нас прямо на улице. Все, кого мы знаем, предпочли бы послать вызов.

Тристан содрогнулся, вспомнив глаза Женевьевы. «Неужели она желает его смерти? Однажды она пыталась самолично убить его и почти добилась успеха. Неужели это снова дело ее рук?

Она шепталась о чем-то с Гаем в часовне. Когда-то прежде они вместе спланировали предательство. Гай, Тристан был уверен в этом, желал его смерти. Но как он может это доказать? Хотел ли он доказать, что прекрасная женщина, носившая его ребенка, бывшая для него всем на свете, хотела не его сердца, но его головы на блюде?» – думал он.

* * *

Женевьева удивленно подняла голову, услышав, как в стекло стукнулся камень.

Она быстро поднялась на ноги, положила книгу мистера Клэкстоуна на кресло, у камина и высунулась в окно, глядя на маленький дворик. Через несколько мгновений она заметила тень и, сперва испугалась, но тут же разглядела, что это Гай, и негромко вскрикнула.

Нырнув обратно в комнату, Женевьева поспешно набросила на плечи плащ и выбежала во двор. На улице было уже темно, но свечи в коридоре, ведущем в королевскую спальню, освещали двор достаточно хорошо. Женевьева осторожно притворила за собой дверь, но прежде чем она успела сделать вперед хотя бы один шаг, Гай бросился на нее, схватил за плечи, прижал спиной к закрытой двери и впился в ее губы. Он смотрел ей прямо в глаза. Женевьева опешила и от неожиданности в первые мгновения даже не сопротивлялась.

– Гай, я, конечно, очень рада тебе, но…

– Женевьева, Женевьева! Как больно мне видеть тебя такой! – он отступил назад. На лице его было такое отвращение, как будто в ее животе было нечто ужасное, а не невинный ребенок. – Но клянусь, что это ненадолго. Ты будешь моей.

Женевьева опустила глаза.

– Гай, – пробормотала она осторожно, – Тристан…

– О Тристане позаботятся, миледи, – сказал Гай с коротким смешком. – Ах, Женевьева, ты все еще прекрасна. Я мечтал о тебе каждую ночь. Вспоминал, сгорая от страсти.

– Пожалуйста, Гай! – нервно пробормотала Женевьева. Она взглянула на открытую галерею и взмолилась, чтобы никто не вздумал пройти по ней. Она злилась на Тристана за то, что он пренебрегал ею, но ей не хотелось, чтобы он слышал, как она снова разговаривает с Гаем. Естественно, она не хотела, чтобы он застал их вместе!

– Тебе не стоит беспокоиться, Женевьева, – горько сказал Гай. – Твой возлюбленный в таверне, он не вернется.

– Допоздна?

Гай ухмыльнулся.

– Он не вернется. О, Женевьева! – он прикоснулся к ее животу, и Женевьеве внезапно захотелось убежать от него, хотя она не понимала, почему у нее появилось такое желание. Ведь рядом с ней был ее старый друг. – Молись, чтобы это была девочка, Женевьева. Король с большей охотой отдает отцовские владения незаконнорожденным дочерям, чем сыновьям, которые его пугают.

– Гай, о чем ты?

Он тряхнул головой и рассмеялся.

– Хотя одному Господу известно, сколько этот паршивец оставил бастардов в Ирландии.

Женевьева сжалась, ее сердце пронзила стальная стрела ревности. Она сказала себе, что с ее стороны это безумие, – быть здесь, но сейчас она была готова расплакаться. Она могла бы поклясться, что Тристан хотел видеть своего ребенка живым и здоровым. Что он желал ее, и снова будет желать, что он отдал ей большую часть своей души.

Но он никогда не говорил, что их отношения продлятся навсегда. Он вполне мог бы переспать с дюжиной ирландских шлюх, так как всегда считал своим правом исполнять собственные желания. Она для него была лишь военным трофеем. Он захватил Женевьеву вместе с ее замком. Но, Господи, как же она была глупа, что позволила ему завладеть еще и собственным сердцем.

– Гай!

– Нет, любовь моя, не смотри на меня так, я не причиню вреда твоему ребенку, но наследником станет мой собственный. У нас с тобой будет мальчик… он далеко пойдет.

– Гай, пожалуйста, в твоих словах нет смысла.

Он прикоснулся к ее щеке и гневно воскликнул:

– Де ла Тер собирается жениться на тебе, ты знаешь это? У меня есть шпионы среди ближайших слуг короля. Генрих восхищается тобой. Он заставит де ла Тера взять тебя в жены. Король сказал, что если Тристан не женится на тебе, он отберет у него Эденби. Возможно, это пустая угроза. Но я не могу упускать такого шанса…

– Что!

– Король потребовал, чтобы Тристан женился на тебе. Генрих дает за тобой приданое еще большее, чем Эденби. У де ла Тера будет больше земель, чем у любого другого лорда. Король очень осторожен, он не дает своим дворянам возможности обрести силу, прежде чем не убедится в их абсолютной преданности и верности.

Женевьева была потрясена. Она чувствовала, что сейчас упадет. Но когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, то вместо этого просто выдохнула воздух. За ее спиной раздался какой-то звук. Никто не войдет к ней в комнату, не предупредив, даже король. Никто, кроме Тристана. Наконец, с трудом переводя дыхание, она умоляюще прошептала:

– Гай, пожалуйста, уходи отсюда, это Тристан…

Но Гай мрачно улыбнулся:

– Нет, это не он!

– Женевьева! – раздался властный глубокий баритон.

Сэр Гай пораженно застыл.

– Я же говорила тебе! Уходи, ради Бога, он убьет тебя!

Гай скользнул в темноту и прыгнул на одну из чугунных решеток, чтобы добраться до галереи. Дверь за ее спиной дернулась и Женевьева всем телом навалилась на нее, чтобы дать Гаю возможность уйти.

Тристан вышел наружу, Женевьева не могла разглядеть его лицо, но она молилась, чтобы он не заметил Гая.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Ничего.

– Здесь холодно.

– Я смотрела на луну.

– Сегодня нет луны.

– О! – Женевьева внезапно вспомнила слова Гая и ощутила прилив гнева.

– Какое твое дело! – воскликнула она и собиралась пройти мимо Тристана, но тот поймал ее и одной рукой обхватил за талию, а другой погладил ее живот.

– Это мое дело, любовь моя.

– Немного. Ты дышишь на меня перегаром, Тристан, черт тебя подери! Дай мне пройти! Ты в прошлый раз сказал мне, что не намерен причинять мне страдания. Уходи куда хочешь, прошу тебя.

– Нет, леди, я у себя дома, а то, что не пришел прошлой ночью – это просто исключение. Пошли внутрь, ночь сегодня не для прогулок.

Его лицо было в тени, и Женевьева не видела его выражения. Она попыталась вырваться из крепких объятий, но быстро поняла, что это бесполезно. Женевьеве очень хотелось, чтобы он нежнее обращался с ней. Она ждала его так долго!

И внезапно ей снова на ум пришли слова Гая…

– Миледи!

Она попыталась сопротивляться, но он подхватил ее на руки и внес в комнату, захлопнув за собой дверь. Когда он отпустил ее, Женевьева, не обращая на Тристана внимания, прошла к камину. Бр-р-р-р! Черт бы его побрал! Он пьянствовал целый день!

– Я хочу нечто сказать тебе, – Женевьева полуобернулась и увидела в его глазах настороженность и недоверие. «О, как она желала его! Как ей хотелось, чтобы он прикоснулся к ней, поцеловал ее! Как ей хотелось прижаться к нему всем телом, чтобы ощутить его бугрящиеся мускулы…»

Казалось, прошло довольно много времени, пока она по-настоящему разглядела Тристана. Ей так хотелось быть с ним, даже несмотря на то, что он такой хам. Женевьева снова отвернулась, стараясь сдержать свои чувства! Пусть он говорит:

«О, этот чертов интриган! Король теперь к ней хорошо относится…»

– Я долго думал и решил ради блага Эденби и будущего нашего ребенка жениться на тебе.

– Неужели? – она нашла в себе силы, чтобы снова повернуться и рассмеяться ему в лицо.

– Через три недели мы обвенчаемся, и я поеду в Бэдфорд Хит.

– А я думала, милорд, что ты никогда не женишься.

Его губы плотно сжались, и несколько мгновений он молчал.

– Женевьева, ты очень скоро родишь ребенка, который останется незаконным, если мы не поженимся.

Наконец, она не выдержала и взорвалась. Если бы у нее было что-нибудь подходящее под рукой, то она с удовольствием запустила бы им в Тристана.

– Вот как, милорд… Я слышала, что население Ирландии скоро увеличится от того, что там совсем недавно находились англичане. Со своими брачными предложениями можешь возвращаться обратно в зеленые леса Ирландии.

– Женевьева!

– Нет! – она топнула ногой и чуть не расплакалась. – Я не выйду за тебя замуж. Ты убил моего отца, ты украл мои земли. И когда-нибудь, милорд, я обрету свободу для себя и для своего ребенка.

– Женевьева!

– Ты лжешь мне! Я обещаю, что никогда не выйду за тебя замуж! Тебе приказал это сделать король! Но этот приказ никогда не будет выполнен! Я с радостью приму известие о том, что король «наградит» тебя по заслугам, лишив твоего могущества!

Тристан не показывал своего гнева, он лишь приподнял брови и посмотрел на Женевьеву удивленным взглядом. Затем подошел к ней и обнял. Она была настолько поглощена своими чувствами, что едва нашла в себе силы, чтобы оттолкнуть его, но ей некуда было бежать и не оставалось ничего другого, как смотреть в его глаза.

– Ты будешь моей женой через три недели!

– Говори все что хочешь, я никогда не произнесу брачной клятвы.

– Посмотрим.

– Увидишь, я не сделаю этого.

– Ну-ну, тешь себя этой надеждой.

Долгое время они смотрели друг другу в глаза. Напряженно, настороженно.

Внезапно Тристан закашлялся и, отпустив Женевьеву, схватился за каминную полку.

– Ты пьяный гуляка! – выкрикнула Женевьева, не в силах сдержать слез боли и ярости.

– Гуляка? – со смехом переспросил Тристан. И тут он начал смеяться и, хотя он очень хорошо держался, все же было заметно, что он действительно пьян. Затем снова подошел к ней и протянул руки. Женевьева взвизгнула и попыталась убежать от него, но теперь она была уже не так легка на ногу, как прежде, и Тристану без особого труда удалось схватить ее за плечи. Платье под его руками скользнуло вниз. Тристан получал явное удовольствие, раздевая ее. Женевьева снова посмотрела на него горящим взглядом.

– Нет, не смей дотрагиваться до меня после того, как ты целый день пьянствовал и шлялся по уличным девкам! Тристан!

Он поднял ее на руки. Она злилась, но ей было так хорошо на его руках. Тристан смотрел на нее холодным взглядом и улыбался. Она подняла кулак и попыталась ударить его в грудь, но ее удар был слишком слаб.

– Тристан! – выдохнула Женевьева. – Я не могу, я не могу. Я не верю, что у меня осталось еще несколько недель, я…

– Тесс! Женевьева, я просто хочу спать и держать тебя и ребенка в своих объятиях.

Он осторожно опустил ее на постель и задул свечку. Женевьева, слушая, как он шуршит одеждой, мрачно подумала о том, что она ненавидит его за то, что он заставил ее ревновать, что он разозлил ее и за то… что она любит его.

Прошуршали одеяла и вот он рядом с ней. Она ощутила его горячую наготу, его сильное тело, его нежные руки, когда он привлек ее к себе и приласкал.

Он просто обнимал ее.

– Я не выйду за тебя замуж! – предупредила его Женевьева, но ее голос задрожал. Она готова была расплакаться и, чтобы не выдать себя, быстро проглотила стоявший в горле комок.

– Спи, Женевьева.

Наступила тишина, но она снова ее нарушила:

– Я рада, что тебя не убили, Тристан. Клянусь, я волновалась за тебя. Но я не выйду за тебя замуж.

– Тихо! Женевьева, спи.

Она замолчала.

Тристан неясно поцеловал ее в лоб и задумайся. Если он не ошибался, то кто-то пытался его сегодня убить. И, кажется, он видел какую-то тень во дворе.

* * *

Следующие несколько дней де ла Тер провел преимущественно в обществе короля и его министров. Несмотря на то, что ситуация в стране и за ее пределами была очень нестабильна, несмотря на то, что король чрезвычайно ценил Тристана де ла Тера, как опытного воина и мудрого советчика, он отпускал его в Эденби и… даровал замку королевскую привилегию, чтобы это богатое поместье превратилось в настоящий город. Тристану идея понравилась. Он считал, что это принесет большую выгоду, как ему самому, так и ремесленникам и крестьянам, и прекрасно понимал, что сам Генрих заинтересован в еще одном портовом городе, откуда за границу можно отправлять английские товары, ибо тогда король будет получать дополнительный доход в казну.

Женевьева все еще отказывалась появляться в обществе. Тристану доставляло удовольствие проводить с ней время, хотя ему изрядно доставалось от ее остренького язычка. Она пыталась победить его, но Тристан ни за что не уступал место победителя в этих сражениях, и словесные перепалки очень забавляли его. Он не доверял ей, хотя любил ее, и ему нравилось ласкать ее по ночам, когда они лежали рядом в постели, и Тристан радостно смеялся при каждом движении ребенка внутри ее живота.

Женевьева неустанно предупреждала Тристана, что она ни за что не выйдет за него замуж. Она говорила, что он может сделать ее своей наложницей, но никогда – женой. Тристан не отказывался от ее обвинений в том, что он женится на ней по приказу короля, он лишь хмурился и спрашивал себя, откуда она могла это все узнать. Женевьева постоянно упрекала его в неверности, Тристан и на это молчал, он не задавал никаких вопросов, но отчаянно пытался догадаться, кто ей все это рассказал.

Его не привлекали другие женщины с тех пор, как Тристан повстречал Женевьеву. Уже довольно давно Тристан признался себе, что его израненное сердце снова познало любовь. Она была для него воплощением всего самого прекрасного, мечтой и чудом, по сравнению с которым все прочее бледнело. За время военной кампании он почти не видел женщин.

Теперь ему нужно было покинуть ее еще один раз. Утром он поцеловал ее в мягкую щеку, окинул нежным взглядом ее фигуру, по-детски свернувшуюся на постели, и негромко сказал, что он уезжает на неделю или около того.

В ее глазах промелькнуло огорчение, но это произошло так быстро, что Тристан решил, что Женевьева все еще ненавидит его. Прошлое еще слишком живо в ее сердце.

– Не скучай слишком сильно, – сказал Тристан. Женевьева тут же отвернулась от него, и он не удержался от соблазна шлепнуть ее по тугим ягодицам.

– О! – воскликнула она, гневно повернувшись обратно.

й, как довольный кот, Тристан улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой.

– Не бойся, я не опоздаю на нашу свадьбу.

И он вышел, ничего больше не объясняя, ибо он не мог этого объяснить. Тристан не был в Бэдфорд Хит более трех лет, и ему было необходимо побывать там.

Джон и Томас Тайдуэлл поехали вместе с ним. Это было то же число, что и много месяцев назад, когда они возвращались домой, не подозревая, что их там ждет.

День был ясным, и к наступлению вечера они достигли окраин его земель. Тристан увидел, что поля приготовлены к весеннему севу, дома с черепичными крышами снова живописно располагались вдоль дороги. Мужчины работали на полях, поэтому его встречали их жены, которые наперебой говорили о том, как они ждали его.

Вечером они ужинали в зале вместе с Томасом и Джоном. Слуги с радостью приветствовали Тристана и вовсю старались ему угодить. К нему приходили торговцы, ремесленники, солдаты, крестьяне. После обильной трапезы Тристан сел в кресло у камина и, прихлебывая хорошее вино, занялся делами с Джоном, Томасом, своим управляющим и капитаном стражи. Они просидели так довольно долго, но, наконец, настало время отправляться отдыхать.

Джон и Томас не желали оставлять его, но он отослал их спать.

И всю ночь он словно наяву видел Лизетту, она легко скользила по залу и галерее, вот она шьет, сидя у камина, вот играет на арфе, ее пальцы так и летают над струнами, вот сдает карты за столом и улыбается от того, что выиграла предыдущую игру. Он слышал ее шепот, он чувствовал ее присутствие.

Он прошел через детскую в свою спальню и лег на постель, где они с женой лежали прежде, где они любили друг друга. Он так и не смог заснуть, лежал с открытыми глазами, глядя в темноту и предаваясь воспоминаниям.

На следующий день в часовне была отслужена месса поминовения усопших. Тристан посмотрел на изображения тех, кого он любил, высеченные на надгробиях в его отсутствие, и понял, что чувствовала Женевьева на Рождество, когда он застал ее в часовне.

Художнику удалось верно схватить черты Лизетты, ее лицо не было безжизненным и холодным, и хотя глаза были закрыты, казалось, что они могут открыться в любую минуту, а ее губы казалось, готовы были приоткрыться в загадочной улыбке, как будто она знала какую-то тайну. Тристан верил, что Лизетта сейчас обитает где-то на небесах, именно потому она столь таинственно улыбается, что теперь избавлена от земной боли, чего он не мог сказать о себе.

В последующие несколько дней у Тристана не было недостатка в делах. Бэдфорд Хит процветал благодаря тому, что Томас хорошо исполнял свои обязанности, но Томас был вместе с Тристаном в Ирландии и за несколько месяцев его отсутствия накопилось порядком счетов и вопросов, которые нужно было решить. Тристан думал: он больше никогда не вернется сюда. У него не было ни малейшего желания оставаться здесь. Но ему принадлежали земли, замок, доходы от этих земель… Он собирается жениться на Женевьеве и после себя оставит наследников, может быть его сын или внук захочет приехать сюда и обретет здесь свое счастье.

Священник предупредил Тристана, что, по слухам, в замке начали появляться привидения, но Тристан пропустил его слова мимо ушей. «Если бы это было так! Если бы его отец мог дать ему совет! Если бы он мог снова увидеть своего брата, услышать его смех, если бы он снова мог увидеть Лизетту…»

Вернувшись сюда, Тристан почувствовал, что с его сердца свалился некий камень. Он был рад приказанию Генриха. Он снова женится, он начнет все сначала, и ему показалось на мгновение, что Лизетта ему одобрительно улыбается сверху… она рада, что он снова познал любовь. Он не дурак, и хотя может поплатиться жизнью за свою любовь, но все равно женится на Женевьеве и будет любить ее, несмотря ни на что.

Он вернулся в Лондон позже, чем предполагал. Коротко переговорив с королем, Тристан поспешил в спальню, где его ждала Женевьева. Его сердце бешено колотилось в груди. Он напомнил себе:

– Ты безжалостен, ты победишь.

Джон и Эдвина встретили его по пути. Молодая женщина вспыхнула под взглядом Тристана, и тот понял, что она очень пылко встретила своего мужа… Тристан загадочно улыбнулся, и Эдвина вспыхнула еще сильнее, она горячо зашептала:

– Тристан, я уверена, что она ничего не подозревает, но она так зла на тебя! Я сказала, куда ты поехал, так как ты не сделал этого… – она с упреком посмотрела на него. – Но пойми, приближаются сроки рождения ребенка, она взволнована и поэтому…

– Женевьева капризна более чем обычно, это понятно. Тебе не нужно шептать Она готова?

Эдвина кивнула.

– Я сказала ей, что мы идем в город, но постараемся избегать знакомых, что король пригласил ее отобедать с ним в одном из любимых своих заведений.

– Ну что же, – пробормотал Тристан. – Пошли за ней?

– Наверное, тебе следует идти одному.

– Эдвина! – с упреком сказал Джон. – Ты ведешь себя, как испуганная гусыня! Женевьева может что-то заподозрить.

– Ты хочешь, чтобы я один пошел к ней? – переспросил ее Тристан.

– Ах, – протестующе развела руками Эдвина. – Мне не следовало принимать во всем этом участие.

– Но разве ты не хочешь, чтобы твой внучатый племянник родился законным, а твоя племянница сохранила свою честь? – рассмеялся Тристан.

– Ладно, пошли, – решительно сказала Эдвина. Они вместе отправились к Женевьеве.

– Вы оба должны себя вести так, как будто только что увиделись, – предупредил Тристан Джона и Эдвину.

– Я притворюсь пьяным.

Тристан открыл дверь в спальню и улыбнулся, когда увидел, как Женевьева подняла голову от своей работы. Она была в новом наряде и выглядела просто великолепно. Он ощутил внезапный прилив нежности к ней. Несколько локонов выбивались из прически и, извиваясь, ниспадали на ее плечи подобно золотому дождю, на ее голове красовалась драгоценная диадема, подаренная Тристаном на Рождество. Ее платье было перепоясано прямо под грудью, и широкая юбка скрывала значительную часть ее живота. Женевьева встала, и в ее глазах отразилась мгновенная смена эмоций. Сначала они были голубыми, затем стали серыми и вот поменяли цвет на лиловый… Она слегка взмахнула рукой, и Тристану захотелось поверить, что Женевьева готова броситься к нему, что она скучала без него.

– Добрый вечер, Женевьева.

– Да, милорд!

– Ты должна радоваться! – сказала Эдвина, стоя в дверях и обнимая своего, мужа.

– Женевьева!

Джон подошел к ней и поцеловал ей руку, затем быстро скользнул в сторону. Тристан шагнул вперед и нетерпеливо сказал, что им нужно выходить.

– Мы поедем в карете? – напряженно спросила Женевьева.

– Нет, я не хочу, чтобы тебя укачало. Время родов слишком близко.

Они быстро прошли через коридор. Когда они проходили по галерее, им повстречался лорд Ноттингем, Тристан приветствовал его взмахом руки. Они спустились по ступеням, прошли мимо стражи и вышли за ворота дворца. Женевьева держала голову опущенной, но Тристан заметил, что она снова покраснела.

– Тебе плохо? – озабоченно спросил он.

– Нет, со мной все в порядке.

– Ты смущена своим положением!

Ее глаза блеснули.

– Да!

– Тебе не стоит стесняться.

– Я никогда не выйду за тебя замуж.

– Тогда Генрих выдаст тебя замуж за старого безобразного, толстого лорда, – предупредил ее Тристан.

– Зато я не достанусь тебе!

– Но по ночам ты будешь страдать!

Томас догнал их, и Женевьева снова вспыхнула, ибо он наверняка слышал, о чем они говорили.

– Ага, и у него будут отвислые губы, а его живот будет занимать полкровати.

– Томас, неужели ты не можешь найти себе женщину, чтобы насмехаться над ней? – взмолилась Женевьева.

– Нет, не могу, ибо служу Тристану, и мое время поэтому очень ограничено.

– Когда родится ребенок, – вмешался Тристан, – у тебя будет сколько угодно времени. Ты вернешься к себе в Бэдфорд Хит. А мы, как только Женевьева будет способна, вернемся в Эденби.

– Нет, не «мы», – возразила Женевьева. – Я останусь с этим толстым лордом с отвисшими губами.

– Какая ужасная судьба! – с содроганием сказала Эдвина, и все рассмеялись.

Женевьева посмотрела на Тристана, и хотя ее пальцы дрожали в его руке и любовь переполняла ее сердце, она напоминала себе сцены штурма Эденби и то, что он до сих пор использовал ее.

– Я не выйду за тебя замуж, Тристан, и тебе не заставить меня переменить моего решения ни уговорами, ни силой. Клянусь, что я никогда не доставлю тебе такого удовольствия.

Тристан улыбнулся. Минуту спустя они подошли к небольшому каменному строению. Слуга в ливрее встретил их у входа, Женевьева не разглядела эмблемы на ливрее и не узнала цветов.

– Кому принадлежит это заведение? – спросила она.

– Одному из друзей короля, – беззаботно ответил Тристан, и они вошли через коридор в небольшую столовую.

Женевьева подошла к столу и, придерживаясь за спинку массивного кресла, начала озираться вокруг. К высокому потолку были подвешены различные знамена, а на стенах висело всевозможное оружие.

Тристан подошел к ней, церемонно взял ее за руку и усадил в кресло.

– Садись, любовь моя.

– Я вовсе не твоя любовь, – возразила она, – и мне почему-то страшно…

– Не бойся, я все время буду сидеть напротив тебя.

Эдвина села рядом с ней. И немедленно появились расторопные слуги, в зелено-черных ливреях, и начали прислуживать сидящим. Вина были разлиты по бокалам, а стол ломился от различных яств, от нежного телячьего жаркого до рыбы, и редких экзотических фруктов. Обед занял некоторое время, и хотя на столе было множество еды, казалось, что выпивки еще больше. Тристан был доволен тем, что Женевьева часто прикладывается к своему кубку, пытаясь найти облегчение в вине. Она явно нервничала, ей было не по себе.

Эдвина беспрерывно болтала, Джон и Томас часто разражались хохотом, только Тристан и Женевьева молчали.

Наконец, де ла Тер кивнул своему другу, обошел вокруг стола и встал за спиной Женевьевы, которая в это время говорила Эдвине, что это место больше напоминает личный особняк, нежели таверну или гостиницу. Тристан подмигнул из-за ее спины Джону, помог ей встать, повел по коридору, но не к той двери, через которую они вошли.

– Тристан, мы были гостями короля? – спросила она. – Ты ничего не заплатил за обед! Я не видела других гостей и ты не туда идешь! Мы не там входили!

Но они уже подходили к двери, ведущей в небольшую часовню. Тристан открыл ее и провел Женевьеву внутрь и, несмотря на выпитое, Женевьева сразу же сообразила, где они находятся. Да, и как было не сообразить, если сам епископ ожидал их у алтаря, рядом с ним стояли два молодых служки.

– Эдвина! – воскликнула Женевьева. – Я не сделаю этого! Тристан, нет! Это будет незаконно! Ты не можешь этого сделать! Нет! – она попыталась вырваться.

– Черт возьми, Эдвина, она выпила не достаточно много! – проворчал Тристан.

– А чего ты от меня ожидал? – огрызнулась та. – Я же не могла вливать ей вино в горло.

– Пошли! – приказал он Женевьеве.

Она была просто неспособна прекратить борьбу, и, отчаянно сопротивлялась, пыталась пнуть Тристана ногой, лупила его, царапалась.

– Женевьева, по собственной ли воле, или нет, но ты станешь моей женой.

– Господи, дитя мое! – выступил вперед епископ, седеющий мужчина с добрыми глазами и строгим лицом. – Вы ожидаете ребенка от этого человека, король желает, что бы вы поженились, будьте благоразумны…

Женевьева не слушала, она изловчилась и попыталась ударить Тристана кулаком, но угодила епископу в подбородок. Тристан чуть смягчил удар, подставив свою ладонь. Он извинился перед священником, пытаясь перекрыть ее отчаянные, протестующие крики. Женевьева была готова разрыдаться от отчаяния и злости.

– Я буду ждать вас у алтаря, – сказал епископ.

– Ты – сын шлюхи! – кричала Женевьева, когда Тристан обхватил ее и понес к алтарю. – Ты крыса, подонок, бастард…

Тристан прикрыл ей рот рукой. Джон, Томас и Эдвина шли сзади, чувствуя себя крайне неловко. Тристан остановился перед алтарем, крепко держа Женевьеву и зажимая ей рот. Ее волосы растрепались, юбки измялись, она смотрела ему прямо в глаза, пытаясь что-то сказать.

Тристан улыбнулся.

– Начинайте, отец, мы готовы.

И. служба началась. Епископ очень быстро проводил обряд. Он спросил Тристана, согласен ли тот взять в жены Женевьеву и тот твердо ответил.

– Да.

Женевьева ожидала своей очереди, слезы застилали ее глаза, но она крепилась и ждала.

– Женевьева Льюэллен…

И священник продолжил дальше, перечислив ее титулы и происхождение.

– Вы согласны…

«Никогда, согласиться стать его верной женой, никогда!»

Настало время для ответа, Тристан должен отпустить ее, вот его рука освободила ее рот, и она глубоко вздохнула, чтобы категорично и твердо отказать.

– Я…

Его большой чувственный рот прижался к ее губам, точно так же как в тот день, когда они были рядом с женским монастырем. Он не давал ей дышать, Женевьева пыталась извернуться, она колотила кулаками по его спине, но все без толку. Тристан кивнул епископу, чтобы тот продолжал. Тот прокашлялся и завершил службу.

Женевьева слышала все, что было сказано, но слова доносились до нее как сквозь туман. Наконец она увидела, как сгущается темнота, и появляются звезды. В глазах у нее потемнело, уши как бы забили ватой, руки и ноги онемели.

Тристан оторвался от ее губ и Женевьева наконец обрела возможность дышать. Их свадебная церемония была на стадии завершения, священник читал последние напутствия…

– Нет! – выкрикнула она, и руки Тристана снова зажали ее рот. И затем, когда она начала брыкаться, чтобы освободиться и получить возможность нормально дышать, Тристан неожиданно отпустил ее, но Женевьева была не готова к этому и едва удержалась на ногах.

Она закачалась и Тристан подхватил ее. Несколько секунд Женевьева отчаянно глотала воздух и пыталась обрести равновесие.

Но вот ее внезапно развернули и повели от алтаря к столу, и Женевьева увидела, что Тристан подписывает уже засвидетельствованный брачный контракт.

– Я не подпишу! – запротестовала она, но безжалостные пальцы сомкнулись на ее руке, и хотя она отчаянно боролась все время, ее подпись была поставлена на документе.

– Это незаконно! – выкрикнула она, наконец, освободившись от хватки Тристана.

Он не ответил, он просто смотрел на нее. Вперед выступил епископ, явно рассерженный…

– Все совершенно законно, миледи! Я слышал, как вы пытались дать свое согласие и остальные могут засвидетельствовать это. Уверяю вас, миледи, что вы вступили в совершенно законный брак.

– О! – слезы душили ее, она зашаталась и почувствовала, как ее подхватили сильные руки Тристана. – Я ненавижу тебя, и Эдвину и Томаса, и Джона, вы не имели права, вы не…

Женевьева замолчала, почувствовав нечто новое, как будто кончик ножа прикоснулся к низу ее живота.

– Ох, – вскрикнула она испуганно, ибо в следующее мгновение ей показалось, что изнутри ее тела низвергались потоки воды. И Женевьева осознала, что ее ребенок вот-вот появится на свет. Все смотрели на нее, она видела их лица сквозь туман, застилавший глаза…

– Тристан! – она чувствовала, что сейчас упадет, она нуждалась в нем.

Он подхватил ее, прежде чем комната погрузилась во мрак.

– Господи! – Женевьева слушала бормотание епископа, что это вполне законный брак и обряд завершен как раз вовремя.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

– Ты должна расслабиться, Женевьева, – сказала Эдвина. – Ребенок рождается постепенно, – она промокнула капельки пота со лба племянницы и заглянула в ее глаза, полные мольбы.

Женевьева в первый момент испугалась, что родит своего ребенка прямо на полу в часовне, но с тех пор прошло несколько часов. С тех пор, как Тристан принес ее сюда, в самую теплую гостевую спальню в доме епископа. Он сидел рядом с нею, их пальцы так тесно переплелись, что Женевьева едва не вскрикнула от боли, с такой силой он сжимал их. Но она не хотела, чтобы он уходил, ей хотелось вцепиться в него, чтобы он оставался рядом.

Но вошла сухая высокая седовласая женщина со строгими глазами, которую епископ называл Кэти, очень уверенная в себе, решительная и быстро очистила комнату от мужчин, в том числе и от Тристана. Женевьева осталась лежать ничем не прикрытая на голых простынях, от холода ее защищала лишь короткая рубашка. Кэти, усмехнувшись, сказала, что она была старшей в семье, где было двенадцать детей, и принимала роды в течение долгих лет. Женевьева тряслась от холода и страха, неотрывно смотрела на нее. Дрожащими губами она прошептала:

– Он не умрет? – и судорожно сглотнув, добавила: – Мне еще не подошел срок, я не доносила последний месяц.

– Я ничего не могу гарантировать Вам, миледи, все в руках Господа, но незачем думать, что вы уже потеряли ваше дитя!

Все это было несколько часов назад. Или дней? Временами подступала боль и Женевьева кричала и ругалась. Затем пришли две служанки, которым было приказано сменить простыни, и она сдерживалась изо всех сил, чтобы сохранить достоинство.

Но это оказалось невозможно, когда она почувствовала, как в ее спину словно вонзаются стальные лезвия, а живот стягивает, как бы стальными полосами. Женевьева не хотела кричать и поэтому она плотно сжала зубы, застонала. И сказала, обращаясь к Эдвине.

– О, я никогда больше не сделаю этого снова! Я никогда не позволю себе познать его, чтобы не оказаться больше в таком положении! Эдвина, как ты могла, испытав однажды этот кошмар, снова выйти замуж?

Ее тетка рассмеялась.

– Ты пройдешь через это, Женевьева, и вскоре обо всем забудешь.

– Если Вы разик-другой крикнете, то это облегчит ваши страдания, не сдерживайтесь. Я знаю, что он скоро родится, – ласково промолвила Кэти.

Женевьева глянула на нее с надеждой, но в этот момент ее снова охватил приступ жесточайшей боли, и она не удержалась и вскрикнула, слезы градом посыпались из ее глаз. Она вцепилась пальцами в обмотанные простынями прикроватные столбы.

– Миледи, теперь вам следует тужиться изо всех сил! – сказала старая женщина. – Задержите дыхание, чуть приподнимитесь и потерпите немного.

Женевьева попыталась привстать, но не выдержала и откинулась назад, тяжело дыша.

– Еще разок.

Женевьева попыталась кивнуть.

– Он живой?

– Верьте.

– Эдвина! – Женевьева схватила свою тетку за руку, – никогда больше я не пойду на это. Если Тристан еще раз попробует прикоснуться ко мне, то я разорву его на мелкие части!

– Ты только что стала его женой, Женевьева!

– Нет!

– Это правда, миледи, – подтвердила Кэти. – И ваш ребенок родится законным наследником.

И снова к ней подступила боль. Женевьева пыталась держаться, пыталась слушать то, что ей говорят Эдвина и Кэти, но не смогла. Она чувствовала, как пот струится по ее телу, и в то же время ей было холодно. Она впервые по-настоящему закричала высоко и протяжно.

* * *

Тристан уже в сотый раз мерил шагами обеденный зал, под стягами славной фамилии епископа. Он рассматривал развешенное на стенах оружие, и, казалось, изучил каждую заклепку на латах, каждый штрих гравировки на мечах, каждую деталь богатого орнамента на ножках. Джон, стоявший у камина, посмотрел на Томаса, а Томас глянул на епископа, и тот начал говорить что-то утешительное, но Тристан со стоном перебил его, подошел к очагу и, взъерошив волосы пальцами, уставился в огонь.

– Это наступило слишком рано и если что-то случится…

– Тристан, прекрати винить себя!

– А кого мне больше винить? Кто приволок ее сюда и кто едва не задушил, закрывая ей рот.

– Сын мой, – начал епископ, молитвенно сложив руки у груди. – Вы соединились перед Всемогущим Господом, Божеству не задают вопросов.

Тристан с криком стукнул кулаком по стене.

– Где же был Бог во время трагедии в Бэдфорд Хит, и где он теперь? Какой большой грех совершил Тристан, что Господь позволил убить Лизетту и ее неродившееся дитя, а теперь готов лишить его Женевьевы и… Это я во всем виноват, – выдохнул он и обессиленно рухнул в кресло.

Джон поднес Тристану подогретого вина в бокале венецианского стекла, тот машинально отхлебнул.

– Ты женился на ней, – мягко сказал Джон. – Это была единственно правильная вещь, которую следовало сделать.

– Конечно, конечно!

Не в силах усидеть на одном месте, он резко поднялся и стал снова расхаживать по комнате, держа в руках бокал. Затем одним глотком осушил его, и поставил на стол. Тристан скрестил руки на груди и, приостановившись сказал:

– Мне следовало жениться на ней сразу, как только я узнал. Я люблю ее, всегда любил! Любил! Ведь Женевьева была искренна, когда говорила, что ни за что не выйдет за меня замуж, а я все-таки привел ее сюда и силой притащил к венцу. Господи! Смилуйся, не дай умереть этой женщине и нашему ребенку.

«Если только Женевьева останется после этого жива, я клянусь, что никогда не стану ее ни к чему принуждать», – с отчаянием шептал он про себя.

И вот раздался высокий крик, полный боли и отчаяния.

Тристан немедленно подбежал к двери, Джон попытался остановить его, но он оттолкнул его, преодолев лестницу в несколько огромных прыжков, оказался около двери, за которой находилась Женевьева.

Он ворвался внутрь. И сразу же увидел ее, она лежала белая, как полотно, локоны золотистых волос обрамляли ее бледные щеки, пряди, падавшие на лоб, были влажными от пота. Кэти убирала ее волосы со лба. Тристан увидел ее тело, распростертое на кровати среди растекшегося кроваво-красного пятна.

Стон, полный муки, сорвался с его губ, он упал на колени.

– Лорд Тристан, вам следует подождать. Потерпите немного, сейчас мы вымоем вашу жену и ребенка…

– Что? – он уставился на Кэти.

Седая женщина со строгими, но добрыми глазами ободряюще прикоснулась к его плечу, готовая помочь ему встать на ноги.

– Милорд, с миледи все в порядке, она просто очень устала. Крошка просто очаровательна, а уж крикунья, каких свет не видывал.

Тристан резко вскочил.

– Она жива!

– Они обе живы, милорд!

Тристан внезапно почувствовал, как у него подкосились ноги, а в животе образовалась пустота. Перед глазами у него все закружилось и засверкало.

– Лорд Тристан, посмотрите на нее, она просто милашка! У нее такие же темные волосы, как ночь в сочельнике! – раздался голос Эдвины.

Ему сунули в руки какой-то сверток и наклонив голову, Тристан увидел среди пеленок собственную дочь. Девочка была не слишком тщательно вымыта, жидкие волосики прилипли к головке, но она была чудо как хороша! У нее были темные бровки, красненькое сморщенное личико, кроха сучила кулачками в воздухе, и неожиданно открыв большой рот, сердито закричала.

Тристан смотрел на нее с радостью и недоверием, он боролся с подступившими слезами, чувствуя, как его переполняет неизведанное чувство. Он приподнял пеленку и принялся рассматривать ее пухленькие ножки, выпуклый животик с только что перевязанным пупком, любуясь ее замечательным, таким крепким тельцем.

– Она совершенна! – прошептал он. – Господи! Благодарю тебя, благодарю тебя, благодарю тебя! – молился Тристан.

– Да, очаровательный ребенок.

Он обернулся и увидел Эдвину, растрепанную и потную, но довольно улыбавшуюся, протянувшую руки, чтобы взять дитя обратно.

– Тристан, она – прелесть, такая маленькая и такая горластая и уже с характером! Тристан, посмотри, как она очаровательна!

Эдвина прикоснулась к девочке, но Тристан снова ощутил беспокойство и глянул мимо Эдвины на кровать. Кэти накрыла Женевьеву чистой белой простыней, и ему было видно лишь ее бледное и такое прекрасное лицо, его тонкие, заострившиеся черты, несколько прядей выбившихся золотистых волос ниспадали на ее лоб. Тристан, не говоря ни слова, передал новорожденную Эдвине и шагнул к кровати. Он опустился перед ней на колени и взял Женевьеву за бледную руку, стиснув ее пальцы.

– Женевьева…

Ее ресницы дрогнули, затем глаза открылись и снова закрылись, она содрогнулась всем телом и попыталась говорить, но с ее губ слетел лишь слабый шепот.

– Ты хотел сына, я знаю… прости… я…

Ее шепот оборвался, эта попытка, казалось, отняла у нее слишком много сил. На ее ресницах показались слезы, и она снова открыла глаза, но Тристан не был уверен, что она его видит. Он сильнее сжал ее пальцы и горячо зашептал на ухо:

– Сын, – Женевьева, я хотел живого ребенка и живую жену! Она – самый замечательный подарок, какой я только получал в этой жизни! Она прекрасна, она…

– Милорд! – строго сказала Кэти. – А теперь идите и выпейте за здоровье вашей дочери с друзьями. Нам нужно хорошенько вымыть и мать, и дочь. Вы нам мешаете.

Глаза Женевьевы были закрыты. Тристан кивнул и поцеловал ее в лоб. Он снова ощутил волнение и поцеловал ее в губы, и прижался своей щекой к ее щеке. Тристан почувствовал, что она спит.

– Спасибо тебе, любимая, – тихо сказал он, вставая. Он взял ребенка из рук Эдвины и рассмеялся, когда та заплакала. Он высоко поднял ее и снова принялся рассматривать маленькое тельце, смеясь от того, как она смешно сучила ручками и ножками, и истошно кричала.

Эдвина улыбнулась, разделяя его радость, а затем протянула руки, чтобы забрать девочку.

– Тристан, пожалуйста! Мне нужно вымыть ее! Господи, я теперь бабушка, подумать только! Джон, а ты что здесь делаешь? Ну-ка выйди вон!

Тристан обернулся и увидел в дверях Джона, за ним стоял Томас, оба радостно улыбались. Чуть поодаль виднелся сам епископ, но он не подходил слишком близко к двери, деликатно повернувшись в сторону лестницы, однако было заметно, что он искоса бросает любопытные взгляды.

– Все выйдите вон, я не шучу! – строго сказала Эдвина, топнув ногой, – Тристан, – более мягко добавила она, – Женевьеве нужно отдохнуть, пожалуйста, иди выпей или сделай еще что-нибудь. – Она забрала ребенка из рук отца и на ее лице отразилось счастье, которое она испытывала. Она никогда не видела мужчину, так обрадованного рождением дочери, как впрочем никогда не видела, чтобы мужчины так радовались рождению детей вообще. – Иди! – с улыбкой сказала она, – иди и как следует напейся.

Тристан улыбнулся в ответ и направился к двери, Эдвина перевела взгляд на Джона и они заулыбались друг другу. Но вот Тристан подошел к Джону, хлопнул его по плечу и, они вместе с Томасом спустились по лестнице, чтобы немедленно воспользоваться гостеприимством епископа и всласть повеселиться, опустошив его винные погреба.

* * *

Она любила и была преисполнена благоговения, ей никогда не доводилось испытывать подобной радости прежде.

Женевьева с восхищением смотрела на свою дочь, лежавшую подле нее на кровати. Наверняка ни одно дитя в мире не было столь прелестно! Она была маленькой, очень маленькой, но прекрасно сложенной! Каждый пальчик, каждая часть ее маленького тельца была самим совершенством. Кэти одела девочку в симпатичную маленькую рубашечку, раньше принадлежавшую одному из епископских племянников или племянниц, и хотя одежда была еще пока великовата для новорожденной, Женевьева была уверена, что она очень к лицу девочке. Она была настолько увлечена своей дочерью, что совершенно позабыла о боли и муках, в которых рожала ее, Женевьева чувствовала на душе светлую радость, ей было спокойно и хорошо.

Она все еще чувствовала усталость, но только улыбалась этому, ее переполняла нежность и любовь к крохотному созданию, лежавшему рядом с нею. Она лишь смутно помнила все былые огорчения, и они больше не вызывали у нее болезненной реакции. Когда Женевьева проснулась и Эдвина принесла ей ребенка, она просто задохнулась от нежности и восторга. Какая маленькая, какая прелестная крошка! Глаза у ее дочери были такими же, как и у отца, темно-голубыми, настолько темными, что Женевьева была уверена в том, что они не посветлеют. Она также позаимствовала от Тристана цвет его волос, но когда Женевьева увидела длинные тонкие изящные пальчики, она с удовлетворением подумала: «А в ней есть что-то и от меня, пусть это даже всего лишь пол!» И вот девочка посмотрела на Женевьеву и издала громкий печальный крик, а Эдвина, рассмеявшись, сказала, что она голодна. И когда малютка припала к ее груди, Женевьева почувствовала, что безраздельно принадлежит ей на всю жизнь.

Молодая мать была столь поглощена своим занятием, что даже не услышала, как открылась и закрылась дверь. Когда Тристан вошел в комнату, он застыл на месте, боясь пошевелиться, ибо был очарован открывшимся зрелищем. Женевьева, вся в белом, с волосами, словно золотая пыль разметавшимися по подушке, и рядом с ней маленькая девочка, тоже вся в белом. Мать смотрела на дочь и дочь, казалось, тоже смотрела на мать, и это было настолько трогательно, настолько чисто и невинно, что Тристан не мог отвести завороженного взгляда.

Но вот, наконец, напомнив себе, что дочь – плод их любви и одинаково принадлежит им обоим, он шагнул вперед.

Женевьева подняла голову и тут же склонилась над ребенком, готовая к тому, чтобы защитить его своим телом от чужака, но затем узнала Тристана и несколько расслабилась. Ее грудь в волнении вздымалась и опускалась, она смотрела на него, ожидая, что он скажет.

Тристан глядел на нее, не находя слов, догадываясь, что она вспоминает все, что он сказал ей накануне. Затем он перевел взгляд на дочь и присел рядом с кроватью, наклонившись вперед, и робко погладил ребенка по щеке, едва ли большей по размеру, чем подушечка большого пальца. И немедленно маленький розовый ротик начал требовательно причмокивать и Тристан, удивившись, убрал руку.

– Она голодна, – пробормотала Женевьева и залилась краской. Она ненадолго заколебалась и снова дала малютке грудь.

Тристан рассмеялся и расслабился, когда крошка взяла в рот набухший материнский сосок и издала вовсе, не подобающий леди звук.

– Она чмокает, как маленький голодный поросенок!

Женевьева укоризненно посмотрела на Тристана, но затем тоже усмехнулась и, погладив дочку по темным волосам, сказала:

– Да, она не слишком утонченный едок.

Тристана переполняла нежность, он осторожно обнял Женевьеву. И коснулся ладонью маленькой темной головки. Женевьева наклонила голову к ребенку, и поэтому Тристан не видел выражение ее лица и не мог понять приятно ли ей его прикосновение. А вдруг она чувствует к нему отвращение, и он снова причиняет ей боль? Он вспомнил свою клятву, но не мог отказать себе в наслаждении прикоснуться к своей дочери и ощутить теплое тело Женевьевы под своими руками.

– Нам нужно придумать ей имя, – мягко сказал он, – епископ требует, чтобы мы немедленно окрестили ее.

– Почему? – с тревогой спросила Женевьева. – Она довольно крепкий ребенок, разве нет, Тристан?

– Да, – ответил он, опуская глаза, не в силах встретиться с ее взглядом, ибо чувствовал себя виноватым за испуг, звучавший в ее голосе.

– Да, она крепкий и красивый ребенок. Но любое дитя должно быть крещено со всей поспешностью. Как бы ты назвала ее?

Он почувствовал на себе удивленный взгляд Женевьевы.

– Я могу назвать ее?

– Да, мне бы это было по душе.

Женевьева затрепетала, подумав, что ему безразлично, как будут звать его дочь, так как он хотел сына. Тристан понял, о чем она думает.

– Женевьева?

– Я обманула твои ожидания. И если ты рассчитывал на наследника…

– О чем ты говоришь? – несколько раздраженно спросил Тристан.

– Она девочка, – холодно констатировала Женевьева очевидный факт.

– Да, – сказал Тристан с нежностью, отозвавшейся в ее сердце. – Она настолько очаровательна, что сразу же покорила мое сердце. Большей радости я не испытывал никогда в жизни.

Женевьева не осмелилась поднять на него глаза, не осмелилась поверить, что его радость настолько глубока и искренна.

– Кэтрин? – прошептала она.

– Кэтрин, Кэтрин. Мэри. Кэтрин Мэри нарекаю тебя. Да будет так.

Женевьева чувствовала его горячее дыхание на своей щеке, она ощущала его сильную руку, обнимавшую ее. Внезапно она вспомнила, что теперь она его жена и это воспоминание принесло ей боль. Она все еще противилась этому из гордости и страха. Но это мимолетное чувство прошло. Они были единой семьей. «Я люблю тебя, – внезапно захотелось крикнуть Женевьеве, – я люблю тебя, разве ты не видишь! Я люблю и боюсь, ибо такая сильная любовь способна причинить и сильные страдания».

Она опустила горячую щеку на прохладную подушку. Маленькая Кэтрин потянула за сосок, жадно захватывая его ртом, Женевьева улыбнулась. Тристан с улыбкой, уголком простыни, вытер капельку молока со щеки ребенка.

– Кэтрин…

Глаза Женевьевы закрывались, веки словно налились свинцом. Рука ее мужа покоилась на ее бедре, ей было радостно смотреть сквозь полуопущенные ресницы, как Тристан улыбается, глядя на дочь. Женевьеве казалось, что это самый счастливый момент ее жизни. Она попыталась разлепить веки.

– Спи, Женевьева… – прошептал Тристан, и она снова ощутила его дыхание на своей щеке.

– Я не могу, ее нужно все время держать.

– Но я могу присмотреть за ней. Спи, ты обещала во всем подчиняться мне.

– Я не обещала тебе этого.

– О, нет, ты пообещала, совсем недавно, ты дала это обещание во время обряда венчания. Спи.

Ее глаза закрылись, она позволила отцу взять дочь и с облегчением вытянулась во всю длину на прохладных чистых простынях.

* * *

Женевьева оставалась гостьей епископа еще в течение двух недель. Никто не думал, что она оправится так быстро. Ее силы быстро восстанавливались, правда, еще некоторое время она чувствовала слабость, если слишком долго бодрствовала. Она все больше и больше влюблялась в собственную дочь. Тристан был неизменно ласков с нею. На второй день он подарил Женевьеве золотой медальон на бархатной тесьме и пообещал, что закажет миниатюрный портрет дочери. Женевьеве очень понравился его подарок. Она сказала, что будет носить его постоянно у сердца. Тристан нежно поцеловал ее в лоб.

Женевьеве очень хотелось, чтобы он поцеловал ее и в губы, но за последующие дни между ними, как бы выросла незримая стена.

Тристан работал над проектом превращения Эденби в настоящий город по королевской хартии. Он возвращался в дом епископа только к ночи. Он не спал с нею. Женевьева знала, что пройдет еще немало времени, прежде чем она будет в состоянии исполнять супружеские обязанности, но ей не хватало его прикосновений. Ей просто хотелось, чтобы он приласкал ее, был с нею нежен, прижал к себе, хотелось ощутить его руки… Пусть бы у них, как и прежде, были словесные перепалки, но только бы он хотя бы просто прикасался к ней.

Держа дочь на руках, она стояла у окна, любуясь ярким днем. Женевьева с горечью спрашивала себя: «Неужели я стала его женой только для того чтобы окончательно потерять его?» Она знала, что дела идут хорошо, Тристан рассказывал о хартии, после обеда упражнялся с другими рыцарями в фехтовании.

Он также сказал ей, что намеревался уладить все свои дела при дворе, вернуться в Бэдфорд Хит, чтобы решить некоторые срочные вопросы и окончательно передать управление Томасу, а затем вместе с Женевьевой и дочерью отправиться в Эденби. Женевьеву иногда удивляло, что Тристан предпочитал Эденби своему собственному дому. «Да, конечно, ведь в Бэдфорд Хит погибла Лизетта», – тут же напомнила она себе.

И каждый день она с трепетом ожидала визита Тристана. Епископ был очень гостеприимным хозяином, благочестивым и весьма великодушным. Женевьева извинилась перед ним за то, что стукнула его, он в свою очередь извинился за то, что принудил ее дать клятву, однако, горячо убеждал ее в своих самых наилучших побуждениях и в правильности этого поступка. Разве Женевьева не была рада тому, что вышла замуж ради блага дочери?

Женевьева только и смогла, что покраснеть и опустить голову. Конечно, радость наполняла ее душу, ведь она была готова отдать свою жизнь за то маленькое существо, которое завоевало ее сердце с первых же мгновений.

Но сейчас она теряла Тристана. Она была его женой, а он не только не любил ее, но и не желал! Он не заходил к ней ни для того, чтобы нежно и страстно сжать ее в своих объятиях, ни для того, чтобы бороться и овладеть с триумфом победителя!

Он был просто ее мужем, чужим человеком, приходившим поздно вечером, чтобы подержать дочь, вежливо, о, неизменно вежливо и ласково перекинуться с Женевьевой парой-тройкой слов о своих делах и уйти. Женевьева не понимала причины такого отношения, и холодность Тристана ее сильно ранила. Ей следует бороться с этим, но ведь прежде она ни разу не добилась успеха в своей борьбе, он просто брал то, что хотел.

Она спрашивала себя, может быть, он считает ее виноватой за преждевременные роды, за то, что она подвергла риску дочь, но Женевьева не осмеливалась заговорить об этом с Тристаном.

Раньше они ненавидели и пылали страстью друг к другу. Какими бы ни были их прежние отношения, они были переполнены эмоциями, теперь же, с рождением ребенка, между ними образовалась пустота, которая очень сильно угнетала Женевьеву.

Елизавета и Генрих прибыли на крестины, и король подарил Кэтрин во владение земли. Женевьева удивилась и обрадовалась, она была ему благодарна. Она не была в обиде на Генриха за то, что тот вынудил ее вступить в брак, ибо король, как оказалось, знал ее сердце лучше, чем она сама.

– Кэтрин… – промолвил он. – Случайно это не в честь ли одной из моих прародительниц, которая вышла замуж за Джона Гонта после многих, многих лет связи и после того, как родила ему нескольких детей?

Женевьева улыбнулась.

– Мне всегда нравилась эта история, она так романтична, Ваше Величество.

– У этой Кэтрин будет множество поклонников среди самых именитых дворян, – пообещал король. Женевьева в знак благодарности поцеловала его руку, и тут к ним подошел Тристан. Генрих заговорщицки подмигнул, и Женевьева улыбнулась в ответ, забавляясь тем, что у них теперь был общий секрет.

Но даже в эту ночь Тристан не остался с женой.

Однажды утром, на пятнадцатый день своего пребывания в доме епископа, Женевьева проснулась от необычных звуков. Она открыла глаза и увидела полуобнаженного Тристана, в одних чулках, прислонившегося спиной к стене рядом с окном, на его груди, вцепившись ручонками в курчавые волосы, расположилась Кэтрин, он поддерживал ее обеими руками и рассказывал о ее будущем.

– Ты будешь разъезжать в карете, сплошь отделанной золотом и запряженной четверкой лучших лошадей. У твоих дверей будут толпиться самые знатные дворяне королевства, и всем ты будешь давать от ворот поворот. Ты будешь носить бархат и тончайшие шелка, твои волосы будут украшать самоцветы и бриллианты…

Он замолчал, заметив, что Женевьева проснулась и подглядывает за ним. Они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза. Женевьеве очень хотелось протянуть к нему руки, взмолиться, чтобы он подошел к ней, прикоснулся к ней…

Но тут в дверь постучали, Тристан выпрямился и сказал:

– Войдите! Кэти должно быть принесла мою рубашку и ее платье, – спокойно сказал Тристан, бросив взгляд на Женевьеву.

Вошла служанка и подала одежду для Тристана и Кэтрин. Женевьева не могла отвести взгляда от Тристана, когда тот через голову одевал голубую бархатную рубашку и затем цеплял свой меч. Его четкие, словно точеные линии лица, бронзового от загара, который почти совсем не ослаб за зиму, выгодно оттенялись тканью.

Женевьева поспешила отвести взгляд, почувствовав, как у нее защемило сердце. Она протянула руки к Кэти, чтобы забрать дочь и рассмеялась, когда та немедленно ткнулась в нее носом и начала искать ртом грудь. Кэти пообещала принести поесть через несколько минут, а затем начнет собирать вещи Женевьевы.

Она вышла, а Женевьева молча смотрела на Тристана, в то время как Кэтрин отчаянно чмокала.

– Она голодная, – напомнил Тристан.

– Мы возвращаемся ко двору?

Он, казалось, заколебался.

– Ты возвращаешься ко двору. Джон и Томас останутся с тобой на случай, если тебе что-то понадобится, я же направляюсь в Бэдфорд Хит. Женевьева, позаботься о ребенке.

Она прижала к себе дочку и чуть наклонилась, чтобы дать ей грудь. Она чувствовала, как они с Тристаном далеки сейчас друг от друга.

– Я бы лучше поехала домой, – сказала Женевьева.

– Еще рано, ты не достаточно окрепла для путешествия.

– Со мной все в порядке, спасибо.

– Когда я вернусь, мы отправимся в Эденби.

Женевьеве с трудом удалось удержаться от слез.

В чем дело? Откуда эта пустота внутри? Неужели это правда, что у него в Ирландии была куча женщин? Неужели он потерял к ней интерес только от того, что женился на ней?

Но вот в его чертах промелькнуло что-то от прежнего Тристана, он подошел к кровати, присел на краешек и погладил дочь по головке.

– Я сразу же вернусь, Женевьева.

– О, да, ведь ты оставляешь меня с Генрихом, с Джоном и Томасом.

– И что это значит?

Она не подняла на него взгляда, и ей не нравилось то, что он смотрит, как она кормит Кэтрин. Женевьева быстрым движением набросила одеяло на лицо дочери. Тристан схватил жену за запястье.

– Ты не даешь ей дышать.

– Неправда.

– Не понимаю, чего ты добиваешься…

– Иди и занимайся своими делами, предоставь мне самой справляться со своими обязанностями.

Тристан встал, разозлившись.

– Тогда с тобой останется Эдвина.

Он попытался сдержать свой гнев, коротко кивнул Женевьеве и наклонился, чтобы поцеловать дочь. Женевьева подавила желание остановить его, но не смогла удержаться от того, чтобы не крикнуть ему в след:

– Почему я всегда под наблюдением, почему ты не доверяешь мне… почему я никогда не могу побыть сама по себе, без твоих сторожевых псов?

– Потому что, как мы оба знаем, тебе нельзя доверять.

– У меня твой ребенок!

– Да, и я хотел бы сохранить его.

– Я не собираюсь отбирать его у тебя!

– Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.

– Ты женился на мне!

– Да, я женился на тебе, но ведь ты не хотела этого. У меня есть документы, подтверждающие, что мы с тобой теперь муж и жена, но разве они не больше, чем просто бумажки? Бумажки, которые добыты с большим трудом. Это чуть не обернулось бедой, – с горечью произнес Тристан, потупив взор, затем поднял глаза. – Мне нужно уезжать, Женевьева, Джон и Томас – твои друзья. Рассматривай их как стражу, если хочешь. Я оставляю тебя при дворе, ибо я знаю, что там ты в безопасности и под наблюдением. До свидания, дорогая супруга. Я постараюсь возвратиться, как можно скорее.

Тристан поклонился, Женевьева молчала в смущении, не в силах отвести взгляда. Он подошел к двери и вышел вон.

Женевьева положила дочь и подбежала за ним к двери, она выглянула наружу, но нигде его не увидела.

Малышка издала пронзительный и рассерженный крик.

– О, Кэтрин, – в слезах прошептала Женевьева и вернулась к кровати.

Она взяла девочку на руки и снова дала ей грудь.

Ребенок тут же прекратил плакать.

Но Женевьева не могла сдержать слез, она содрогалась от рыданий, душивших ее, и до боли кусала губы.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

– Томас, если ты не возьмешь меня с собой, то я найду способ, как уехать, и поеду сама.

Женевьева не была уверена в том, что ее голос звучит достаточно властно, но старалась говорить со всей возможной убедительностью. Джон избегал ее, и от него трудно было чего-либо добиться, кроме туманных обещаний, поэтому сегодня Женевьева попыталась взять в оборот Томаса.

Это было вовсе не трудно сделать, Женевьеве стоило лишь выглянуть в коридор, чтобы обнаружить его. Казалось, что они стерегли ее по очереди, то Томас, то Джон, то Эдвина, постоянно кто-либо из них находился где-то поблизости.

Кэтрин посапывала в колыбели, любезно подаренной Елизаветой Йоркской. Томас находился в благодушном настроении, благодаря крепкому вину, которое Женевьева самолично подогрела и подала ему. Она хотела добиться успеха любыми доступными средствами.

Томас внимательно посмотрел на Женевьеву оценивающим взглядом и поставил обутую в сапог ногу на основание камина. Допив вино, он поставил кубок на каминную полку, а затем свел руки за спиной.

Женевьева выглядела столь же целеустремленной, как и в тот день, когда пушки Тристана де ла Тера начали обстреливать стены Эденби.

«Она похожа на мифическую амазонку», – подумал Томас. Волосы Женевьевы ниспадали на спину подобно тяжелому золотому стягу, а ярко блестевшие глаза вообще невозможно было описать. Она олицетворяла собой предел желаний любого мужчины, такая женственная, решительная, с живым и быстрым умом. Маленькой Кэтрин едва успело исполниться пять недель, а ее мама уже была стройна, как молодое деревце и обольстительна, как Афродита, а голос ее звучал столь же маняще, как голос сирены.

«Почему Тристан не обращает внимания на это великолепие? Неужели это настроение и отношение к ней вызвано тем, что она однажды пыталась его убить? Но если в этом был корень проблемы, то Тристан должен был бы давным-давно простить ее, ибо он сам убил немало славных рыцарей на полях сражений», – думал Томас.

Ведь он любит ее, в этом Томас был уверен.

– Томас! – она была в отчаянии. – Я знаю, что за мной денно и нощно наблюдают, но я однажды уже убежала при точно таких же обстоятельствах. Ну, пожалуйста, прошу тебя! Ведь мой муж уехал уже почти три недели тому назад.

Томас печально улыбнулся.

– И он уедет снова, миледи. Он наследовал графство, король сделал его герцогом Эденби, и Тристан находится у него на службе. И вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что его никогда больше не призовут для того, чтобы разбить очередного претендента на престол.

Женевьева подошла к колыбели и заглянула в нее.

– Я знаю, что его снова призовут на службу, но почему, Томас, он снова поехал в Бэдфорд Хит? Ты управляешь его поместьем и, по-моему, делаешь это достаточно хорошо.

Ее собеседник с несчастным видом пожал плечами и опустил глаза.

– Ну давай же, Томас, ты же мой должник! Ведь это благодаря вам с Джоном и Эдвиной меня насильно привели к венцу.

Он негромко вздохнул.

– Тристан поехал в Бэдфорд Хит потому, что даже самые преданные его слуги, а среди них немало образованных и неглупых людей, убеждены в том, что в замке завелись «привидения».

– Привидения!

– Да, ну… – Томас беспомощно поднял руки, – там иногда появляются всякие видения, например, сцена того страшного преступления…

– Томас?

– Я не очень уверен…

– Он сказал тебе, что ты не можешь взять меня туда?

– Нет, но ведь никто и не думал, что ты захочешь поехать! Да и в самом деле, Женевьева, ведь Кэтрин еще очень мала, неужели ты собираешься оставить ее с кормилицей?

Женевьева кивнула.

– Конечно, мне будет очень тяжело, но о девочке позаботятся Эдвина и Мэри. Мэри говорит, что у нее есть на примете дочь некоего плотника, у которой много молока, и ей нетрудно будет прокормить своего ребенка и Кэтрин.

По возвращении Женевьевы во дворец, ее ожидало несколько приятных сюрпризов. К ней снова приставили в служанки Мэри. Но больше всего Женевьеву тронуло посещение сэра Гэмфри. Он рассказал ей, что по просьбе де ла Тера встретился с ним в присутствии короля и Тристан простил его.

Томас смотрел на Женевьеву несколько мгновений и снова тяжело вздохнул. «На что решиться: объяснить Тристану, что она сбежала или признаться, что у него не было ни сил, ни желания противостоять Женевьеве?»

Может быть, ей и в самом деле следовало отправиться в Бэдфорд Хит, может быть, так будет лучше для всех.

Он поднял руки.

– Хорошо.

– О, Томас, правда?

Она просияла, подошла к нему, обняла и поцеловала в щеку. Томас улыбнулся, взял ее за руки и подумал: «Господи, если она также смотрит на Тристана, то совершенно не удивительно, что он любит ее».

– Мы выедем сразу же после восхода солнца. Ты поедешь в карете.

– Спасибо, Томас.

* * *

Джон и Эдвина решили ехать вместе с ними. Джон считал, что это путешествие – большая ошибка, но не мог отправить их одних. Женевьева решила взять с собой, Мэри, чтобы та помогала ей с Кэтрин, во дворе же девочку нельзя было оставить без присмотра Эдвины. Женщины расположились в карете, которая, как обнаружила Женевьева, принадлежала ее мужу, ибо на дверцах были видны гербы Бэдфорд Хит. Джон пояснил, что, так как поместье располагалось недалеко от Лондона, то экипаж постоянно находился в городе.

Карета была довольно удобной, и во время поездки пассажиры могли наслаждаться прекрасными видами. Весна была в полном разгаре, и открывавшиеся взору пейзажи радовали глаз своим великолепием. Они проезжали мимо рощ и перелесков, молодо зеленеющих в лучах яркого солнца, мимо холмов, на которых вдали виднелись высокие башенки замков, мимо полей, на которых работали крестьяне. Цветущие луга наполняли чудесными ароматами воздух, всюду слышалось пение птиц и жужжание пчел. Все вокруг дышало таким спокойствием. Казалось, сама природа возрождала в сердцах надежду и любовь.

Некоторое время с ними в экипаже ехал Джон, затем его сменил Томас. На завтрак они остановились у небольшого постоялого двора. Хлеб и масло были свежими, а форель, поданную к столу, выловили из ближайшего ручья всего за несколько минут до их прибытия. Они проехали уже немалое расстояние, когда Томас, сидевший напротив Женевьевы, вдруг сказал:

– Здесь начинаются земли Бэдфорд Хит, миледи.

Наступил вечер, и неожиданно праздничное настроение куда-то пропало. Женевьева нервно прижала Кэтрин к груди. Смеркалось. Из окна почти ничего не было видно, и ей казалось, что они едут по опустошенной земле. Но вот по обеим сторонам от дороги начали появляться дома, окошки которых светились, маня к уюту очагов. Все чаще вдали мелькали высокие стены замков, сложенных не из серого мрачного камня, как стены Эденби, а из красного кирпича на известковом растворе.

Томас прокашлялся и указал куда-то в сторону:

– Вон там – замок Тристана. Если бы все сложилось иначе, он бы не был наследником, его старший брат унаследовал бы титул и большую часть земель. Это он построил замок после битвы при Тьюскберри.

Карета проехала ворота и остановилась во дворе перед лестницей, ведущей к массивным резным дверям. Томас выскочил из экипажа и, откинув ступеньку, подал Женевьеве руку, чтобы помочь ей сойти. Пока выходили остальные, она отступила на шаг и посмотрела вверх на величественное строение. Это был ни замок, ни дворец, скорее нечто среднее, прекрасно сочетавшее в себе черты и того и другого.

Внезапно молодая женщина нахмурилась, ибо сквозь застекленные окна на третьем этаже увидела движение каких-то теней. Она тряхнула головой и спросила себя, почему ее встревожили какие-то тени, ведь несомненно внутри замка находилось довольно много людей и среди них, вероятно, был и Тристан.

И вдруг поняла, что ее насторожило. Кто-то наблюдал за ними и не хотел быть увиденным.

– Женевьева! – окликнула ее Эдвина. Женевьева обернулась и увидела, что большие двери распахнулись и им навстречу вышли слуги. Томас заговорил с дородным мужчиной в богато украшенной ливрее, в то время как молодые слуги заносили в дом багаж.

Женевьева ступила на лестницу и почувствовала, что нервничает от того, что находится здесь. Тристан не вышел их встречать, его не было в замке в данный момент, и казалось, у нее не было причины бояться реакции мужа на ее приезд.

Пока Джон радостно здоровался со стариком, Томас представил его Женевьеве и Эдвине, сказав, что верный Гэйлорд позаботится о том, чтобы женщины ни в чем не испытывали нужды. Джон добавил, что этот человек присматривал за ними, когда они были еще детьми. Женевьева приветливо улыбнулась, хотя заметила, что Гэйлорд пристально рассматривает ее. Он попросил разрешения подержать Кэтрин, и Женевьева вопросительно глянула на Томаса, который, улыбаясь, заверил ее, что у того немалый опыт в обращении с грудными малышами, что он и их когда-то нянчил. И к удивлению девочка заулыбалась, когда старый слуга взял ее на руки.

Когда Женевьева входила в дом, то зацепилась подолом платья и вскрикнула. Томас рассмеялся и поспешил ей на помощь. Пока он помогал ей, Женевьева глянула поверх его головы, и внезапно ощутила приступ необъяснимого страха.

Сразу же за надворными постройками начинался лес. И там, где дубы сплетались ветвями, Женевьева снова увидела еще одну тень. Кто-то стоял между деревьев и держал зажженный фонарь.

– Томас.

– Что?

Но тут слабый свет фонаря пропал между деревьев.

– Я подумала… Не обращай внимания, – она решила пока ничего не говорить. Если ходят слухи, что в замке завелись «привидения», то Женевьеве не стоит создавать лишних поводов для домыслов. – Томас, а где Тристан?

– Разрешает земельные споры между йоменами, – неохотно ответил тот.

– Он вернется сегодня?

– Гэйлорд сказал, что милорд приедет очень поздно, а это меня вполне устраивает. Он снимет с меня голову за твой приезд, ты же знаешь. Ну что ж, раз уж ты здесь, то пойдем, я покажу тебе замок.

Он взял за руку и провел ее по длинному коридору, обшитому деревянными панелями. Слева располагались обеденный зал и галерея, справа – большой холл, кабинеты и кухни. Они вошли в просторный холл, и Женевьева ахнула от восхищения. На окнах висели тяжелые бархатные занавеси, а пол устилали яркие ковры, привезенные из восточных стран. Стены были увешаны гобеленами, вокруг камина стояли большие удобные кресла.

– И ему не нравится здесь жить! – пробормотала Женевьева.

Гэйлорд, сидящий у камина с Кэтрин на руках, грустно посмотрел на Женевьеву. Девочка залилась плачем, и Женевьева подумала, что она должно быть голодна и у нее мокрые пеленки, ведь в карете не было возможности как следует позаботиться о ребенке. Она улыбнулась и забрала ребенка у Гэйлорда.

– Сэр, вы не могли бы показать, где бы я могла… заняться своей дочерью?

– Миледи, – Гэйлорд беспомощно посмотрел на Томаса. Похоже старик был уверен, что Тристану не понравилось бы присутствие здесь Женевьевы.

– Гейлорд, мне нужно покормить Кэтрин, – властно сказала Женевьева.

Старый слуга быстро поднялся и, кивнув мальчику-пажу, промолвил:

– Я провожу вас…

– Нет, Гэйлорд, лучше уже я сам, его светлость все равно снимет с меня голову, – вмешался Томас.

– Спасибо, – сказала Женевьева. Она с улыбкой посмотрела на Джона и Эдвину и увидела, что они немного побледнели. Джон пожелал Женевьеве спокойной ночи, и ей захотелось обозвать его трусом, уж слишком было заметно, что он стремится оказаться в своей комнате вместе с женой до того, как вернется Тристан. Но могла ли она винить его?

Третий этаж замка был столь же великолепен, как и второй. Коридоры и залы разделялись между собой арками, на стенах висели многочисленные портреты. Томас показал ей музыкальную комнату и библиотеку. Но вот он остановился перед массивной дверью с бронзовыми ручками. Сердце Женевьевы тяжело застучало. Она вошла за Томасом внутрь комнаты.

Там, на полу лежал дорогой ковер, на окнах висели тяжелые портьеры, в центре стояла большая кровать, поддерживаемая четырьмя столбами, с белым покрывалом из тончайшей ткани. Эта спальня, судя по обстановке, предназначалась для супругов.

– Я пришлю к вам Мэри и слугу с вашими вещами, – сказал Томас. – Не хотите ли вы принять ванну?

Женевьева кивнула. Да, ей хотелось вымыться, хотелось ощутить прикосновение воды, благоухающей розовым маслом. Ей хотелось чувствовать, что ее кожа чиста и упруга, что она достаточно соблазнительна, чтобы обворожить мужчину, отвернувшегося от нее.

Томас собрался уходить, Женевьева подняла взгляд, посмотрела на окно и поняла, что именно в нем она видела тень.

– Томас, подожди, ты уверен, что Тристана здесь нет?

– Конечно же, уверен, – несколько нетерпеливо ответил Томас. – Гэйлорд не мог ошибиться.

Женевьева натянуто улыбнулась и погладила Кэтрин по головке.

– Извини, Томас, не придавай значения.

Как только он вышел, Женевьева легла на кровать вместе с дочерью, и пока девочка ела, Женевьева продолжала разглядывать комнату. Спальня была настолько уютна, настолько хорошо обставлена, что Женевьева даже представила себе, как здесь было при ее предшественнице. Она не знала, какой была Лизетта, но ее воображение рисовало хрупкую женскую фигурку, ей слышалось тихое шуршание шелка, чудился тонкий запах притираний и духов. Но ей снова вспомнилась таинственная тень в окне и Женевьева вздрогнула. Она справилась со своим страхом, потому что не верила, что духи мертвых могут тревожить живых. Тем более что Лизетта не была злодейкой. Женевьева подумала, что эта женщина поняла бы ее, и не причинила бы ей вреда. Кэтрин, вволю насосавшись, уснула. Вошла Мэри, а слуги принесли медную лохань и несколько ведер горячей воды. Женевьева мылась долго и тщательно в надежде на то, что горячая вода сможет облегчить ее состояние. «Что будет, когда вернется Тристан? – снова и снова спрашивала она себя. – Отошлет ли он ее обратно в Лондон? Может быть, ему и не хочется видеть здесь Женевьеву, но он любит свою дочь».

Женевьева облачилась в белую шелковую ночную рубашку, Мэри причесала ее волосы, а затем позвала слуг. Они быстро унесли лохань и прибрали в спальне. Затем пришел Гэйлорд и повел служанку за собой, чтобы показать ее комнату в том крыле замка, где жила челядь. Женевьева осталась одна.

Она посмотрела на свою дочь, мирно спавшую на постели, и с досадой прикусила губу, как жаль, что ей не пришло в голову спросить Гейлорда, ни кого-либо другого из прислуги, о колыбели для девочки.

В комнате еще была одна дверь, и Женевьева посмотрела на нее, спрашивая себя, не ведет ли она в детскую. В другое время она бы охотно спала вместе с Кэтрин, но сегодня она хотела, чтобы ее ничто не могло отвлечь от Тристана.

Женевьева взяла на руки дочь и направилась к двери в предполагаемую детскую, но в это время кто-то негромко постучал, и она поспешила ко входной двери, открыла ее и увидела, что на пороге стоит Томас, держа в руках поднос, уставленный бокалами с вином и несколько мрачновато улыбаясь.

– Я подумал, что тебе нужно чем-то заняться во время ожидания, – сказал он, и Женевьева с благодарностью улыбнулась.

– Спасибо, Томас, спасибо, входи, мне нужна твоя помощь! – прошептала Женевьева.

Томас последовал за ней. Он поставил поднос на туалетный столик. Женевьева подвела его ко второй двери, и он остановился, не в силах сделать ни одного шага.

– Томас, там детская?

Он не ответил, и Женевьева, нахмурившись, толкнула дверь, та бесшумно распахнулась.

– Захвати, пожалуйста, свечу.

Женевьева переступила порог и оказавшись в полумраке подумала, пойдет ли он за ней или нет. Томас вошел внутрь, держа канделябр одной рукой.

– Женевьева…

Она увидела колыбель и негромко вскрикнула от восхищения. Кто-то позаботился о Кэтрин, Женевьева чувствовала запах свежих простыней, постеленных в новой деревянной колыбели. Рядом стояли маленькие креслица и столик.

Она осторожно опустила дочку в колыбель. И затем, обернувшись, посмотрела на Томаса, При свете свечей было заметно, как он побледнел.

– Что случилось?

– Отойди, Женевьева, – он кивнул головой, указывая на пол у самых ее ног.

Молодая женщина отступила и увидела большое темное пятно прямо рядом с колыбелью.

– Она умерла тут, – глухо произнес Томас. – Здесь ее и нашел Тристан. Полагаю, что кто-то сегодня приготовил колыбель для Кэтрин, но я не знаю, возможно, тебе не следует…

Ощутив внезапную слабость в ногах, она невольно коснулась рукой пола, чувствуя острую боль за женщину, некогда жившую здесь, умершую у самой колыбели, где должен был лежать ее ребенок. Она взглянула на Томаса, должно быть у нее был такой несчастный вид, что он быстро наклонился к ней, затем опустился на колени и коснулся рукой ее подбородка.

– Женевьева, я не знаю, что сказать, чтобы облегчить…

– Возможно, Томас, ты должен был заранее подумать над этим.

Со стороны раздался властный голос, Женевьева обернулась и увидела Тристана.

На нем были бриджи и высокие сапоги, поверх свободной белой рубашки кожаная безрукавка. Он стоял на пороге, прислонившись к дверному косяку. Никогда прежде Женевьева не видела в его глазах такого гнева. Тристан положил руку на рукоять меча и направился к Томасу.

Тот встал и посмотрел прямо в глаза графу де ла Теру.

– Вынимайте свой меч, милорд. Я служил вам верой и правдой все эти долгие годы, и ваши сомнения для меня оскорбительны. Вы прекрасно знаете, что никто здесь не пытается вас обмануть.

Тристан остановился в центре комнаты, и его взгляд упал на Женевьеву. Затем он сел в одно из больших кресел, не сводя с них глаз, в которых сверкал адский огонь. Небрежным жестом он показал на ночную рубашку Женевьевы.

– Вы обычно посещаете мою жену, когда она в таком виде?

– Нет! – горячо ответил Томас. – Я только пришел, чтобы объяснить…

– И тебе нет необходимости защищать ее передо мной, – перебил его Тристан.

Женевьеве захотелось закричать, она чувствовала как между ними нарастает напряжение, но не могла поверить, что Тристан может обратить свой гнев против Томаса.

– Если милорд… – холодно начал Томас.

– Прекрати! – вскричала Женевьева, не обращая внимания на Тристана. Ее сердце бешено колотилось, ей нужно было что-то срочно предпринять, чтобы они не схватились между собой.

– Разве ты не видишь, что он зол вовсе не на тебя, что он не может простить мне того, что я не Лизетта!

– Женевьева! – произнес Тристан, сузив глаза.

Она подошла к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

– Я сожалею, Тристан, но Господь ведает…

Он неожиданно встал, сильно сжав кулаки за спиной, и Женевьева попятилась от него. Теперь его гнев был направлен на нее, а не на Томаса. Тристан посмотрел на своего друга и коротко спросил:

– Почему здесь эта женщина?

– Она – твоя жена, и потребовала, чтобы я привез ее сюда, что мне еще оставалось делать?

Тристан снова посмотрел на Женевьеву. Она кивнула в сторону колыбели, стараясь тщательно подбирать слова.

– Ты потерял своего первенца, но у тебя теперь есть дочь. И если она родилась для тебя нежеланной, то все равно ты должен… должен принимать это во внимание.

Женевьева вдруг поняла, что Тристан не заметил Кэтрин, до того, как она ему это сказала. Неожиданно он подошел к колыбели, и без колебаний взяв ребенка на руки, развернулся и вышел вон.

– Тристан, она устала, она спит! – быстро глянув на Томаса, Женевьева поспешила вслед за мужем. Она остановилась на пороге, вонзив ногти в ладони, когда увидела, что он стоит у окна, держа на руках мирно посапывающую во сне девочку.

– Томас, если ты простишь нас… – не оборачиваясь, холодно бросил он через плечо.

Томас заколебался, бросив неуверенный взгляд на Женевьеву, но у него не было права оставаться и дальше в супружеской спальне. Он повернулся и вышел.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Тристан, как только дверь закрылась.

Женевьева посмотрела на его спину и опустила глаза. Ей хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

– Я не знаю, – с горечью ответила она. Женевьева попыталась справиться с душившими ее слезами и подошла к столику, на котором стояли бокалы с вином, принесенные Томасом. Пока она пила, в комнате царила гнетущая тишина. Женевьева боялась раздавить между пальцев хрупкое стекло. Она допила вино и, поставив бокал обратно на поднос, посмотрела на Тристана.

– Во имя Господа, Тристан! Пожалей свою дочь! Колыбель не запятнана! Пожалуйста!

Секунду он стоял неподвижно, затем повернулся и направился в сторону детской, Женевьева ощутила озноб и подошла к камину, чтобы немного согреться. Она потерла руки, вытянув их к огню и обернувшись, увидела, что Тристан уже вернулся и смотрит на нее с таким выражением лица, что ей внезапно захотелось убежать от него.

Он, не отводя от нее взгляда, подошел к столу и подняв один из бокалов, одним глотком осушил его.

– Что ты здесь делаешь? – снова хрипло спросил он.

Она не ответила, Тристан видел, как бился пульс на нежной шее Женевьевы. Он опустил взгляд на ее высокую округлую грудь, видневшуюся сквозь тонкую полупрозрачную ткань ночной рубашки.

Огонь камина отражался от ее волос и заставлял их ослепительно сверкать, они окутывали ее, как дорогое парчовое одеяние.

Ему были видны каждая линия ее стройного молодого, женственного тела. Тристан ощутил, как внутри него нарастает желание.

Она не должна была быть здесь. Здесь, в этом доме, где все было пронизано памятью, он не мог освободиться от прошлого, и не мог сдерживать переполнявшее его чувство.

Он не верил, что можно вернуть Лизетту, если бы это было так, то он прошел бы через все круги ада ради нее.

Он не верил также, что в Бэдфорд Хит появились «привидения», но он не мог позволить Женевьеве оставаться здесь, возможно потому, что боялся за нее.

Он поклялся перед Богом, что больше не применит к ней силу, но не мог устоять перед ее очарованием. Душа его была в смятении: Женевьева здесь, в этой комнате, где все было пронизано светлой памятью о Лизетте, а его пожирает непреодолимая страсть, он желает эту златокудрую женщину. С горькой улыбкой он поставил бокал на столик и заговорил:

– Я спрашиваю, что ты здесь делаешь? – он шагнул к ней, заметив, как сверкнули ее глаза. И внезапно Тристан бросился на нее, обхватил ее руками и; сжав в объятиях, впился в ее губы. Его совершенно не заботило то, что она может сопротивляться, его пьянил ее свежий чистый запах, он почти потерял голову от прикосновения к ее теплому мягкому телу. – Мне кажется, что ты появилась здесь лишь с одной целью, и я не могу отказать тебе в этом удовольствии.

– Тристан! – воскликнула Женевьева.

Он поднял ее на руки и, большими шагами понес к кровати и бросил на нее. Женевьева содрогнулась от ужаса. Она уже и забыла, когда он был таким… таким грубым… таким… Она хотела нежности, ласки, слов любви, и вместо этого…

– Тристан! – она попыталась подняться, но он прижал ее всем телом, задрав ее рубашку до самой талии. На ее глазах Тристан превращался в грубое безжалостное животное.

– Ты ведь за этим приехала сюда? – хрипло спросил он. – Я не могу себе представить никакой другой цели.

– Тристан, нет! Ты не прав! Ты не понимаешь…

Казалось, что он совершенно не слышал ее, возможно так и было на самом деле. Женевьева видела по его глазам, что в него словно вселился какой-то демон. Она пыталась сопротивляться, но без особого успеха. Он грубо мял ее груди, и внезапно Женевьева почувствовала, как он проник в нее, и вскрикнула от неожиданной боли.

Наконец он опомнился. Тристан желал ее каждой частицей своего тела, но он не хотел причинять ей боль.

В следующее мгновение он оставил ее. Женевьева лежала неподвижно, тяжело дыша, как раненая лань, ее грудь высоко вздымалась.

Но вот Женевьева соскочила с кровати и, подойдя к камину, уселась перед ним прямо на пол, прижав колени к груди. Ее плечи затряслись от рыданий. Для Тристана это было непереносимо.

– Женевьева, зачем ты приехала сюда?

В его голосе было столько страдания, он эхом отозвался в ее ушах, эхом ее собственной боли.

– Потому что ты так долго ненавидел меня… – прошептала она в ответ и, внезапно запрокинув голову, негромко рассмеялась, но слезы катились из ее глаз, и в ее смехе звучали истерические нотки. – Я ненавидела тебя, потому что люблю… Я ненавидела, потому что не могла справиться со своей любовью к тебе, я люблю тебя, Тристан!

Эти слова прозвучали для него как чудесная музыка, он чувствовал, как теплая волна накатывается на него. Он не мог поверить им, но не мог и отвергнуть их. Тристан больше не мог ни о чем другом думать…

Ему нужно подойти, нежно прикоснуться к ней, зарыться лицом в ее шелковистые волосы и забыть, забыть обо всем. Погрузиться в нее… окунуться в ее свежесть, слиться с ней воедино и телом и душой…

И вот он встал, подошел к камину, обнял ее, поцеловал в лоб, и Женевьева прижалась к нему всем телом, всхлипывая, как заблудившийся ребенок. Он что-то невнятно нашептывал ей и гладил, нежно гладил трепетной рукой.

Наконец он встал, держа на руках свою драгоценную ношу. Когда он положил ее на кровать, она все еще дрожала, и Тристан пообещал, что будет любить ее всю жизнь и никогда, о, больше никогда не причинит ей боли.

И он ласкал, нежно поглаживал ее тело, и в Женевьеве внезапно пробудилось желание, и она затрепетала, ей было хорошо рядом с ним, волшебная музыка звучала в ее душе, она любила его.

Ей хотелось слиться с ним, выполнить любое его пожелание… Она стремилась к нему, стонала под его руками, и у них не было никаких других мыслей, ничего, кроме всепоглощающей страсти…

Она любила его, и он любил ее…

Они любили.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Под переплетенными ветвями могучих дубов, через которые виднелось ярко-голубое небо, расположились Тристан и Женевьева. Он прислонился спиной к стволу одного из деревьев, а она полулежала, положив голову ему на бедро и поглаживая пальцы его руки, покоившейся у нее на плече.

Неподалеку протекал небольшой ручей с холодной прозрачной водой, его журчание соединялось с пением птиц и создавало неповторимую весеннюю мелодию, ласкавшую слух.

Она вздохнула и, поднося его пальцы к губам, начала поочередно щекотать их языком.

– Угм!

Тристан откашлялся и немного напрягся, Женевьева посмотрела на него. Он улыбнулся и провел пальцем по ее губам.

– Миледи, ваше легкомысленное поведение может привести к тому, что я возьму вас прямо здесь, и вы не сможете убежать!

Женевьева вспыхнула и протянула руку к его щеке.

– Ваша светлость считает, что я пытаюсь обольстить его?

– Да, и будьте осторожны, ибо в противном случае вы узнаете, что может сделать вставший… лорд, – ответил он, и Женевьева, рассмеявшись, вскочила на ноги и подбежала к ручью. Она взвизгнула, когда Тристан подошел к ней сзади и повернув к себе, обхватил ее за талию. Обвив руками его шею, она прильнула к нему в долгом поцелуе. Ее манил его запах, ее очаровывал нежный блеск его глаз… ей было так хорошо и радостно рядом с ним.

Тристан взял ее за руку, и они пошли вдоль ручья. С того дня, как Женевьева приехала сюда, они очень о многом переговорили, сидя у камина в спальне. Женевьева попыталась объяснить мужу, что никогда не хотела убивать его. Она поведала, как дала клятву умирающему отцу, что никогда не сдастся. Она рассказала ему, как начала любить его, как все нарастающая страсть к нему внушала ей мысль о том, что ей следует непременно бежать от него.

– Я не думала, что ты когда-либо полюбишь меня, – сказала она, и нежно держа ее за руку, Тристан в свою очередь рассказал ей, как он боялся любить ее, как желал ее и пытался избавиться, от своего влечения к ней, в какой ужас его приводила мысль о том, что он может ее потерять и потому денно и нощно охранял.

Тристан говорил с ней о Лизетте. Впервые за все время он мог вспоминать об этом без боли. Он рассказал о своем отце и брате, описал тот день, когда они возвращались из Лондона вместе с Томасом и Джоном, и как они смеялись тогда над плодовитой, умной, безобразной и любимой женой Томаса, которая в это время уже была убита.

Когда они вышли на опушку леса, Тристан привлек к себе Женевьеву и нежно поцеловал ее, а затем заглянул в ее сверкающие глаза и сказал:

– Я полагаю, что Кэтрин уже успела проголодаться и нам следует вернуться назад.

Но вместо этого они опустились на траву, и Тристан с нежностью посмотрел на Женевьеву. Она лениво жевала сорванную травинку и ее глаза были задумчивы и влажны и, внезапно Тристан ощутил укол ревности.

– Ты очень любила его? – мягко спросил Тристан.

– Да, я любила его, – негромко ответила она и опустила ресницы. – О, Тристан, он бы понравился тебе. Аксель был очень осторожен в суждения и прекрасно умел слушать. Он бывал в Итоне и Оксфорде, любил поэзию и знал несколько языков. И не любил сражений. Аксель говорил отцу, что мы должны сдаться, как сделали большинство дворян Англии и Уэльса. Но мой отец был смелым, добрым и умным. Да, я любила его. – Ее ресницы внезапно взметнулись, и она печально улыбнулась Тристану. – Но никогда не любила его так, как тебя. Я никогда не чувствовала…

– Похоти? – продолжил Тристан, и Женевьева вспыхнула.

– Нет, противный негодник, леди не чувствуют похоти!

– О, а я говорю, что так оно и есть, и я люблю мою похотливую леди, клянусь!

– Ах, где твои хорошие манеры? – воскликнула Женевьева в притворном ужасе.

– Манеры, мадам? – Тристан взял ее руку и ласково поцеловал ладонь. – Я ничего не могу поделать со своими манерами, я просто счастлив. Я не могу ревновать тебя к тому бедному юноше, убитому на этой проклятой войне.

– Ревность? Хм. Ревновать? Хм…

Тристан внезапно наклонился к ней и горячо зашептал.

– Женевьева, у меня никогда прежде не было так тепло и легко на сердце. Лизетта…

– О, Тристан! – Женевьева прикоснулась к его щеке, легкий ветерок ласкал их и шумел в ветвях деревьев, журчал ручей. Женевьева подумала, что она никогда не была так счастлива.

– Тристан! – проникновенно сказала она. – Поверь, во мне нет места для ревности к ней, я рада, что ты любил ее.

Он улыбнулся и поцеловал Женевьеву. Притворно сопротивляясь, она шлепнула его по ягодице. Тристан в шутку зарычал и приподнялся на руках. Женевьева тут же откатилась в сторону.

– Я слышала, что у Кэтрин должно появиться множество братьев и сестер в Ирландии.

– Что?

– Ходят такие слухи.

– Что? – Тристан поднялся на ноги и серьезно посмотрел на Женевьеву, она встала следом. – Это ложь. К тому времени как мы переплыли Ирландское море, я был настолько увлечен тобой, что и думать не хотел ни о ком другом!

– Это правда?

– Да! Где ты слышала такую чушь?

– Где? – и Женевьева вспомнила, ей об этом сказал Гай.

Гай предупредил ее о поведении Тристана.

Она быстро опустила глаза и почувствовала холодок страха в груди. Граф де ла Тер простил тех, кто принимал участие в том предательстве. Он даже разрешил вернуться старому сэру Гэмфри в Эденби.

Но, все еще испытывал ненависть к Гаю, и Женевьева понимала, что если бы не защита короля, то Тристан давно бы уже вызвал его на поединок и убил.

Женевьева подняла глаза и, ненавидя себя за ложь, но зная, что у нее нет другого выбора, сказала:

– Я не помню, любимый. Это всего лишь слух, занозой вонзившийся в мое сердце.

Тристан обнял ее и прижал к своей груди.

– Пусть твое сердце будет спокойно, любимая, я принадлежу только тебе одной!

– О, Тристан! – Женевьева обвила руками его за шею и поцеловала, и хотя ей очень хотелось побыть с ним здесь еще, она сказала уткнувшись носом в его грудь. – Мы должны возвращаться к Кэтрин.

– Да, да, надо идти, дорогая.

Они заторопились обратно. Тропинка, извиваясь, бежала вдоль ручья и наконец, они вышли к прежнему месту. Тристан остановился и осмотрелся.

– Я рад, что ты приехала, – он посмотрел на нее, взгляд его был веселым и счастливым.

– Тристан…

Он рассмеялся и обнял ее.

– Это просто замечательно, я даже не знал, что так бывает, – Тристан вздохнул. – Нам нужно чаще уезжать сюда. Я очень беспокоюсь за Эденби, и намерен поскорее заняться делами. Я просто хотел… просто хотел кое-что отыскать здесь. Ни дух Лизетты, ни дух моего отца не могли появляться в Бэдфорд Хит, я чувствую, что вокруг меня что-то происходит, но не могу понять что. На нас с Джоном напали в Лондоне…

Женевьева вскрикнула.

– Тристан, ты никогда не рассказывал мне об этом!

Он пожал плечами.

– В то время я думал, что тебе все равно, но… – он сделал паузу и заглянул в ее глаза. Тристан уже собирался было сказать, что нападавшие были непросто грабителями, а скорее всего подосланными убийцами, но потом передумал, потому что это только еще больше расстроило бы Женевьеву.

– Это ничего не значит, Женевьева, мы быстро утихомирили тех подонков, я даже не знаю, почему теперь вспомнил об этом. Просто… я решил показать, что эти «привидения» – трюк, имеющий в своей основе обычные плоть и кровь. Здесь останется Томас, и я уверен, что он скоро поймает этого «призрака».

Женевьева заколебалась, не зная, рассказывать ли Тристану о тени в окне или нет. Но с тех пор она больше ничего не видела, и ей вовсе не хотелось, чтобы Тристан думал, что она верит в приведения.

Тристан свистнул, и Пирожок, пасшийся неподалеку на зеленой сочной весенней траве, немедленно подбежал к ним. Тристан помог Женевьеве взобраться в седло, затем вскочил на коня сам. Она прильнула к нему, слушая биение его сердца и ощущая тепло его тела.

У ступени лестницы замка Пирожка взял мальчик-грум. Тристан протянул Женевьеве руку, и они вместе поднялись наверх. Дверь открылась и навстречу вышла Эдвина с отчаянно орущей Кэтрин на руках.

– Благодарение Господу, Женевьева! – воскликнула она с улыбкой. – Малышка голодна, а характер у нее хуже, чем у тебя.

– У меня совсем нет характера, – фыркнула Женевьева и взяла дочь. Она погладила Кэтрин по щечке, и та сразу же зачмокала губками и начала искать сосок.

– Я отнесу ее в комнату, – быстро сказала молодая мать.

Тристан улыбнулся и пообещал, что скоро придет к ней. Он поблагодарил Эдвину за то, что та согласилась присмотреть за их дочерью, и дала им возможность немного побыть наедине.

На полпути Тристан окликнул ее, и Женевьева оглянулась.

– Дорогая, скажи Мэри, чтобы та собирала вещи, завтра поутру мы выезжаем в Лондон.

Она кивнула и поспешила дальше. Кэтрин становилась все более и более нетерпеливой.

Спальня была хорошо протоплена, свечи зажжены, все было готово к ее возвращению. Занавеси над постелью были отдернуты, и на кровати была постелена чистая пеленка для ребенка. Мэри знала, что Женевьева кормит лежа. Она начала уже расстегивать лиф платья, направляясь к кровати, но внезапно остановилась, заметив сквозь оконное стекло странное движение какого-то светлого пятна на опушке леса.

Женевьева нахмурилась, подошла к самому окну и, вглядевшись, увидела двух мужчин, освещенных фонарем. Они остановились среди деревьев и о чем-то оживленно беседовали. Затем один из них что-то протянул другому, очевидно какие-то документы, а второй взял их и отдал взамен мешок, скорее всего – кошелек с деньгами. Она прижалась к стеклу носом. В это время рассерженная Кэтрин издала гневный вопль, и Женевьева, не отрывая взгляда от окна, сунула ей в рот грудь.

Внезапно она замерла: ей показалось, что в одном из этих людей она узнала сэра Гая. Из-за разделявшего их расстояния нельзя было разглядеть его лица, но ей были знакомы эти движения, эта походка, то, как он вспрыгнул на коня… Этот конь, несомненно, принадлежал раньше ее отцу. Когда-то давно сэр Гай выехал на нем из Эденби, чтобы принять участие в сражении при Босуорте.

Да, это тот самый конь, Женевьева узнала его по одной белой ноге, тогда как весь он был гнедой масти.

Она хотела закричать, но крик застрял в ее горле. Что здесь делает сэр Гай? У нее возникло острое желание рассказать обо всем мужу, и в то же время она прекрасно понимала, к каким последствиям это может привести. Тристан ненавидит Гая и воспользуется любым поводом, чтобы уничтожить его.

Женевьева закусила губу. Она была обязана Гаю за его заботу и верность, и не могла ничего сказать Тристану. Ей надо самой встретиться с ним и спросить, что происходит. Наконец, она легла на кровать вместе с Кэтрин. Спустя несколько минут ребенок уснул, и Женевьева перенесла ее в колыбель. И, едва успела это сделать, в комнату вошел Тристан.

Так ничего ему не сказав, забыла обо всем на свете, как только очутилась в его объятиях.

* * *

Они вернулись в Лондон, и в первый же вечер у Женевьевы появилась возможность повидать сэра Гая. Король пригласил Тристана к себе для встречи с мэром. Женевьева была у себя в спальне, здесь же Энни играла со своей маленькой кузиной, которую успела полюбить. Энни сказала Женевьеве, что мама говорила ей – маленькая Кэтрин – подарок Тристана.

– Можно, – просила девочка, – я попрошу Тристана, чтобы он подарил ребенка и Эдвине. – Женевьева рассмеялась и предложила Энни, чтобы та обратилась с этой просьбой к Джону.

Вошла Мэри и забрала девочку к ее матери. Женевьева стояла у колыбели и тихонько напевала что-то дочери, когда дверь внезапно широко распахнулась. Она обернулась с улыбкой, так как была уверена, что это вернулся Тристан, но в дверях стоял… Гай. Он быстро оглянулся назад в коридор и закрыл за собой дверь.

– Женевьева!

– Гай, я хочу поговорить с тобой, я хочу…

– Женевьева!

Он подошел к ней и стиснул ее в объятиях, запустив свои пальцы в ее роскошные волосы. Она пыталась оттолкнуть его, отчаянно боясь, что кто-нибудь войдет. Как он попал сюда? И вдруг Женевьева поняла: Тристан больше не держал охрану у ее дверей.

– Гай, прекрати! Если мой муж застанет тебя здесь, то немедленно убьет!

– Он не придет, сейчас он у короля, кроме того, у меня есть люди, которые предупредят о его приближении. Поверь, любовь моя, я ни за что на свете не позволю себе сейчас допустить такую оплошность и, таким образом уничтожить весь мой тяжкий труд. Женевьева, скоро, очень скоро я разрушу все препятствия.

– Гай, перестань, пожалуйста!

– Наконец мы будем вместе!

– Гай, прошу тебя, оставь свои безумные планы. Это наш ребенок, мой и Тристана и, теперь все, что было прежде, надо забыть. Ты должен мне сказать…

– Разве ты не видишь, любовь моя? – он печально улыбнулся, тряхнув головой. И Женевьеве вспомнилось, как они с Гаем и Акселем ехали на охоту и смеялись, как хорошо им было вместе, какими юными и беззаботными они были.

– Ну и что, что ты замужем за ним, – продолжал Гай, – когда он умрет, это не будет иметь никакого значения! Когда эта гордая голова скатится с плеч, он больше не будет стоять между нами!

От охватившего ее ужаса, Женевьева отшатнулась:

– Тристан! Его голова скатится с плеч? Да никогда! Гай, что ты задумал? Скажи мне, я видела тебя, ты был в Бэдфорд Хит, что ты…

Он рассмеялся и лукаво посмотрел на нее:

– Документы, Женевьева! Господи, благослови этих братоубийц Плантагенетов! Все время одни Эдуарды, Ричарды и Генрихи. Боже правый, они же носили одинаковые имена в течении нескольких поколений!

– О чем ты говоришь, Гай?

Молодой человек присел на кровать и таинственно произнес:

– Письма, Женевьева, тайная переписка, – Он снова самодовольно рассмеялся: – Было очень просто внедрить моего шпиона. Да, он и в самом деле большой умница. Его брат был убит в тот день, когда Тристан отомстил за нападение на Бэдфорд Хит, и этот человек с удовольствием взял мои деньги и превратил их в «привидения» Бэдфорд Хит. Он работал на кухне, для него не было недоступных мест в замке, и потому легко было разыскать переписку с полудюжиной Плантагенетов! Все письма адресованы графу Бэдфорд Хит и подписаны графом Варвиком и другими. Неужели ты не понимаешь, Женевьева? Эти письма были написаны давно, когда королем был Эдуард, но теперь они могут рассматриваться, как доказательства того, что граф де ла Тер замышляет мятеж против нашего короля Генриха. Ты станешь свободной, и Генрих отдаст мне Эденби и тебя.

Он вскочил на ноги и обхватил ее с такой радостью, что совершенно ошарашенная Женевьева, почти не сопротивлялась.

– Гай, погоди! Слушай меня внимательно! Ты не можешь этого сделать, это безумие! – Женевьеву бросило в дрожь. Она знала, что Генрих считает Тристана де ла Тера одним из самых верных своих приверженцев. Кровь застыла в ее жилах. Она должна остановить Гая. Она знала, что Генрих любит Тристана, но она также знала, что король в последнее время стал очень подозрительным. Он не любил кровопролитий, но когда его вынуждали к этому, то становился безжалостным. И если он узнает, что де ла Тер, тот, кому он доверял больше всего, замышляет что-то против него, то пощады ему не будет.

– Женевьева, я люблю тебя. Я всегда любил только тебя! И буду любить тебя вечно. Я хотел тебя всю свою жизнь и теперь добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило! Ты будешь моей! Твоя честь будет восстановлена, и я буду боготворить тебя, несмотря на то, что ты осквернена прикосновениями этого негодяя!

– Гай! – Женевьева с ужасом и страхом смотрела на него. Она не знала, сошел ли он с ума, или все это просто от избытка чувств, – Гай, я не хочу, чтобы это безумие продолжалось дальше. Слушай меня, Гай! Ты для меня близкий, очень близкий друг, я не хочу ранить тебя, мне очень жаль, что ты любишь меня, но я не могу ответить тебе взаимностью. Разве ты не видишь, Гай, я его жена теперь и, я люблю его и хочу только чтобы…

– Женевьева, Женевьева! – он посмотрел на нее со снисходительной усмешкой, с какой смотрят на несмышленого ребенка, – я знаю, что ты боишься. Клянусь, что все будет хорошо, я позабочусь обо всем! Я не могу обвинять тебя, любовь моя!

– Нет, Гай…

Он прижался к ее губам, и Женевьева закричала. Она попыталась освободиться, но Гай неожиданно отпустил ее и бросился к дверям.

– Скоро, любимая, очень скоро, – пообещал он с порога.

– Гай…

Дверь за ним закрылась. Женевьева выбежала в коридор, но его нигде не было видно. Послышался плач Кэтрин, и Женевьева вернулась в спальню, взяв девочку на руки, стала ее укачивать. Она так сильно нервничала, что ее состояние каким-то образом передалось дочери, и та никак не могла успокоиться. Женевьева попыталась успокоиться, ей это удалось и, наконец, Кэтрин снова уснула, а потрясенная женщина, уложив дочь в колыбель, начала мерить комнату шагами. Вспоминая все, что ей наговорил Гай, она обдумывала сложившуюся обстановку: «Что же делать, что ей предпринять? Сказать Тристану? Но Гай может умереть, и тогда его смерть ляжет тяжким бременем на ее душу. Ничего не делать? Ждать, пока Гай предъявит эти письма и надеяться, что король доверяет Тристану? Ну, а что, если Генрих заключит Тристана в Тауэр? У ее мужа есть враги, как и у любого могущественного человека. И возможно эти враги напомнят королю, что когда-то Тристан был ярым йоркистом!»

– О, о, – простонала Женевьева и опустилась на колени, больно закусив костяшки пальцев. Внезапно ей пришло в голову, что Гай может хранить эти самые письма в своей комнате. Она видела, как слуга передавал их ему, она видела, как Гай взял их и поехал. Куда? В Лондон? Ко двору? Ей следует пойти по пути Гая, то есть украсть у него письма и уничтожить их, тогда он будет не в силах погубить Тристана, а тот никогда не узнает о том, что его враг пытался это сделать.

Это был очень рискованный шаг, но Женевьева была в отчаянии, и ее ум был не в силах предложить другой выход из создавшейся ситуации.

Она встала на ноги и поспешила по коридору туда, где жили слуги, чтобы найти Мэри. Девушка уже собиралась ложиться спать, но согласилась побыть с Кэтрин. А Женевьева побежала дальше по коридорам дворца. Сердце ее отчаянно билось, и она вдруг сообразила, что не знает куда идти. К счастью, навстречу ей шел стражник, который охотно показал дорогу.

Женевьева устремилась вперед, в душе молясь, чтобы Гая не было дома, чтобы он был где-нибудь со своими друзьями.

Подходя к его комнате, оглянулась, прежде чем войти, затем быстро шагнула в комнату. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, осматриваясь. Гай мог вернуться в любую минуту. Женевьева подбежала к столу, но в его ящиках ничего не нашла. Присев на краешек кресла, она задумалась на несколько мгновений, затем подошла к одному из стоявших вдоль стены сундуков и подняла крышку. Опять ничего. Женевьева переворошила костюмы, сложенные там, и на самом дне нащупала небольшой выступ. Она заглянула внутрь и увидела рычажок, сильно потянула за него пальцами, и внезапно он подался, но мешала одежда, лежавшая сверху и Женевьева начала выбрасывать ее вон. Откинув фальшивое дно, она извлекла свернутые в трубочку и перевязанные письма.

Она быстро развязала ленту и пробежала глазами текст… Господи, Гай был прав. Это письмо адресовалось графу Бэдфорд Хит, в нем ясно указывалось, что адресат принадлежал к Йоркской партии. В то время графом Бэдфорд Хит был не Тристан, а его отец, это как раз было при короле Эдуарде. Письма эти, безусловно, могли принести Тристану непоправимый вред. В коридоре послышались шаги, и Женевьева быстро свернула письма, засунув их за лиф платья. Она побросала валявшуюся одежду обратно в сундук и захлопнув крышку, поспешила к двери. Выйдя из комнаты, Женевьева быстрым шагом направилась прочь.

Неожиданно позади себя она услышала окрик – «Стой!» Испугавшись, что это вернулся Гай, она побежала, прежде чем сообразила, что это был совершенно незнакомый голос.

– Стой! – снова послышался голос, и Женевьева, поняв свою оплошность, остановилась и обернулась. Стражник, погнавшийся за ней, на полном ходу врезался в нее и повалил на пол. С холодеющим сердцем Женевьева услышала тихий шелест. Сверток выпал из лифа ее платья.

Рядом раздались шаги, вокруг начали собираться стражники, кто-то поднял письма.

– Что это?

Ей помогли встать. Пытаясь взять себя в руки, Женевьева произнесла самым повелительным тоном, на какой была способна:

– Как вы осмелились? Я – графиня Бэдфорд Хит, герцогиня Эденби.

– Посмотри-ка, Энтони, эти письма свидетельствуют о заговоре.

– Она участница заговора! Его Величество должен видеть это!

– Эта дама, леди Эденби – йоркистка. Она всегда была врагом нашего короля Генриха!

Обвинение было столь неожиданным, что Женевьева не нашлась, что ответить, в глазах у нее потемнело. Вокруг нее стояло примерно с десяток солдат и рыцарей.

– Нет! Эти письма имеют более глубокий смысл. Они…

– Они изобличают Тристана де ла Тера! – раздался чей-то голос.

Один из рыцарей выступил вперед. Женевьева знала, что он принадлежит к семье сэра Невилла, стремившегося усилить свое влияние и потому пользующегося любой возможностью для осуществления этого.

– Сэр… – начала Женевьева, но он прервал ее.

– Я обвиняю вас в участии в заговоре против короля. Отведите ее в Тауэр, я должен немедленно повидать Тристана де ла Тера!

Сэр Невилл развернулся и пошел прочь. Двое стражников подступили к ней с обеих сторон, но Женевьева гневно повела плечом.

– Я пойду сама! Не прикасайтесь ко мне!

Она пошла вперед, в Тауэр. Сердце ее бешено стучало, ноги стали ватными и плохо слушались. Мысли лихорадочно метались: «Она не выйдет из темницы до конца дней своих! Сэр Невилл идет за Тристаном, они схватят его и… Кэтрин! Она, наверное, проснулась, может быть, она мокренькая и плачет, зовет ее. Она будет тосковать по ней! Господи! Что станет с их невинной дочерью, если они оба будут заключены в Тауэр?»

Женевьева неожиданно остановилась. Один из стражников с неожиданной почтительностью попытался взять ее за руку, но она гневно вырвала ее. Слезы застилали ей глаза, но леди Эденби старалась держать голову высоко поднятой.

– Не могли бы вы… – начала она, но ее голос прервался, и Женевьева попыталась взять себя в руки. – Не могли бы вы послать к Эдвине и Джону Плизэнс и передать им, чтобы они позаботились о моей дочери?

– Миледи! – стражник вежливо поклонился и посмотрел на нее сочувствующим взглядом. Тут же кто-то отправился к Эдвине и Джону.

Коридоры казались бесконечными, но вот они вышли из дворца и ее подвели к Темзе. Они сели в лодку. Было полнолуние, и Женевьева слышала плеск воды за бортом, стараясь не смотреть вперед.

Она пыталась не думать о будущем, не поддаваться панике. Ей так или иначе нужно было обязательно уничтожить эти письма, ибо в одном случае ее мужа обвинили бы в измене, а в другом сэра Гая ожидала бы смерть и Тристана обвинили бы уже в убийстве… Где он сейчас, ее Тристан, ее любимый?

* * *

Граф де ла Тер с холодной яростью смотрел на сэра Невилла, стоявшего в другом конце королевской опочивальни, ни словом не отвечая на выдвинутые против него обвинения. Сэр Невилл отхлебывал из хрустального бокала вино и говорил, указывая пальцем на письма.

– Как вы можете видеть, Ваше Величество, эти письма являются неопровержимым и бесспорным доказательством…

– Того, что мой отец и моя семья сражались на стороне Эдуарда при Тьюскберри, – наконец, не выдержав, бесцеремонно перебил его Тристан.

Генрих сидел за столом, перед ним лежал только что подписанный документ о даровании Эденби привилегий города.

Тристан не сводил с Невилла пронзительного взгляда. Он подошел к Генриху и указал на письмо:

– Посмотрите сюда, Ваше Величество, граф Варвик – юноша, а это почерк взрослого человека!

– Вздор! – перебил его Невилл, – письмо мог написать его секретарь!

– Вот это письмо… Если вы присмотритесь, Ваше Величество, то увидите, что почерк принадлежит Эдуарду III!

Генрих оттолкнул от себя письма:

– Сэр Невилл, даже слепой может заметить, что пергамент этих писем пожелтел, чернила выцвели, кроме того, я узнаю почерк Эдуарда III! Где вы нашли их?

Невилл смешался, но на прямо поставленный королем вопрос он должен был дать прямой ответ.

– Они были у герцогини Эденби, – Невилл склонился в поклоне Тристану. – Жены милорда Тристана де ла Тер.

Тристан почувствовал, как кровь закипает в его жилах. Гнев застилал его глаза. Он почти ничего не видел перед собой.

«Женевьева! Она специально приехала в Бэдфорд Хит. Она говорила ему ласковые слова, и он поддался пламени своей страсти… Она говорила ему о своей любви и все ради того, чтобы погубить его, она снова предала его, вот уже в который раз! Она соблазняла его, изображая страсть и нежность!» Горечь и боль почувствовал Тристан. Но он не мог позволить себе ничего лишнего на глазах у Невилла. Она была его женой.

Их война была его личным делом. Женевьева мать его дочери… Нет, он не имеет права сейчас, здесь проявлять слабость!

Лицо его оставалось холодным и надменным:

– Где моя жена?

– На пути в Тауэр.

– Я не подписывал никакого указа! – сказал Генрих.

– Ваше Величество! Я понял, что зреет заговор, она йоркистка.

Тристан, не обращая внимания на Невилла, обратился к королю:

– Ваше Величество, прошу вашего разрешения взять то, что принадлежит мне. Прошу вашего позволения оставить двор и отправиться в Эденби. Я буду поступать со своей женой, так как сочту необходимым.

Генрих вздохнул и внимательно посмотрел на Тристана.

– Вполне вероятно, что ты слишком строго судишь, – ответил он.

– Нет, – с горечью ответил Тристан. – Она снова предала меня. Я возьму ее с собой и заточу в собственной башне, если вы позволите мне покинуть вас, Ваше Величество.

Король кивнул, и Тристан вышел из комнаты.

* * *

– Господи, – прошептала Женевьева, глядя на возвышавшиеся перед ней зубцы стен Тауэра. Лодка причалила к берегу, на ступеньках их ожидал констебль, но как только Женевьева ступила на камень, раздался окрик:

– Именем короля, оставайтесь на месте!

Она обернулась и увидела, что сзади приближается еще одна лодка, и в ней во весь рост стоит Тристан, скрестив руки на груди. Она с удивлением отметила про себя, что на нем не было цепей, значит, он пришел за ней, значит его не арестовали! Или…

Лодка, на которой прибыл Тристан, ткнулась носом в осклизлый камень, и он, сойдя на берег, протянул констеблю бумагу.

– Леди не может быть вашей пленницей, король передает ее под мою опеку.

Констебль прочитал документ и внимательно изучил подпись короля.

– Миледи?

Один из стражников протянул руку, чтобы помочь ей перейти в лодку мужа. Женевьева посмотрела на Тристана, лицо его было в тени, но было видно, что оно потемнело от гнева. Он не прикоснулся к ней, лишь холодно смерил взглядом.

– Мадам…

Тристан кивнул головой, указывая на свою лодку. Женевьева шагнула вперед, но неожиданно остановилась, и он грубо схватил ее за локоть. Женевьева стиснула зубы от боли и закусила губу, чтобы не закричать.

Он отпустил ее лишь тогда, когда она села на скамью. Всю дорогу над ними висело тягостное молчание. Женевьеве хотелось броситься к нему на шею и сказать, как она рада, что он не закован в цепи, что он свободен, что он пришел за ней… Но у нее пересохло во рту, и она смогла лишь выдавить из себя:

– Тристан…

– Не сейчас, миледи, вы все расскажете мне потом, – хрипло произнес Тристан.

Женевьева не осмеливалась больше заговорить с ним до тех пор, пока лодка не пристала к берегу и они, пройдя сквозь длинные коридоры, не оказались в ее спальне.

Эдвина, сидевшая на кровати и качавшая колыбель, вскочила, увидев их.

– Женевьева! – сказала она, обнимая свою племянницу. – Я так беспокоилась за вас!

Тристан, довольно невежливо схватил ее за руку и подтолкнул к двери.

– Найди Джона, – холодно бросил он, – скажи ему, что мы завтра отправляемся домой, в Эденби. Пусть он подготовит бумаги и испросит у короля формального разрешения на отъезд.

Эдвина кивнула, и Тристан закрыл за ней дверь. Женевьева, не понимая его ярости, поспешила к нему, шепча его имя, протянув руки, чтобы обнять его, но он ударил ее по щеке тыльной стороной ладони, и от этого удара она упала на постель.

– Никогда, миледи, никогда больше не делайте этого! Никогда больше не поддамся я на вашу ложь и своему желанию! «Я люблю тебя» и я, дурак поверил, что подлая тварь может любить, поддался искушению золотых волос и горячих бедер! Зачем вы приехали в Бэдфорд Хит? Ради любви? Нет! Вы искали способа погубить меня, но на этот раз ваша попытка не увенчалась успехом, миледи! Король не настолько глуп, чтобы не отличить лжесвидетельства!

Женевьева смотрела на него глазами, полными слез, щека горела от удара, но плакала она не от боли. «Он думает, что она украла эти письма! Он думает, что она просматривала его записи, рылась в его бумагах, подобно вору, чтобы его заточили в Тауэр… Что она лгала ему, что любовь, принесшая ей столько мучений, была не больше, чем притворством».

– Тристан!

В крике ее было столько боли и отчаяния, что Тристан вдруг заколебался. Ему так хотелось верить ей, верить, что она любит его, так хотелось осушить эти слезы, прижать ее к себе, но… нет!

«Снова и снова она предавала его! Она соблазняла его своей чувственной красотой, но он больше не поддастся ее чарам! Ни один мужчина не устоял бы перед нею», – думал Тристан.

– Леди, вы слишком много раз пытались погубить меня!

– Тристан, нет!

– Тогда что? – он склонился над ней, и Женевьева сжалась, когда он схватил ее за плечи и поднял, чтобы посмотреть в глаза. Он так резко тряхнул ее, и увидел слезы, блестевшие в прекрасных глазах.

– Тогда что? – и опять в его голосе была еле сдерживаемая ярость. Она рассмеялась сквозь слезы, смех ее был похож на рыдание.

Она могла рассказать про Гая, Тристан убьет его, но это все равно не спасет ее от гнева мужа, ибо он мог обвинить ее в том, что она сговорилась с Гаем. У нее не было выхода.

– Тристан!

– Говори же, Женевьева!

– Я не могу…

Он отвернулся от нее, и Женевьева повалилась на подушки. И тут заплакала Кэтрин. Она, конечно, была голодна. Услышав плач девочки, Женевьева почувствовала, что грудь ее полна молока, но она так устала, что с трудом могла подняться, чтобы подойти к дочери.

Тристан опередил ее, и стремительно подошел к колыбели, Женевьева сперва подумала, что он собирается взять Кэтрин и принести ее к ней. Но он взял ребенка и направился к двери.

Она обессиленно опустилась на кровать, но тут же вскочила, потому что Тристан открыл дверь и собрался выйти в коридор, держа ребенка на руках.

– Тристан! – Женевьева подбежала к нему, но остановилась, когда он повернулся и посмотрел на нее потемневшими суровыми глазами. Слезы катились по ее щекам, она не осмелилась приблизиться к нему, но протянула руки в умоляющем жесте:

– Тристан, что ты делаешь?

– Леди, вы не в состоянии воспитывать ее.

– Она – моя дочь.

– И моя тоже, мадам.

– Тристан! Господи! Ты не можешь быть таким жестоким, смилуйся, ты не заберешь ее от меня!

Он остановился, на его лице застыло холодное выражение. Женевьева ничего не видела из-за слез. Она упала на колени и воздела руки, склонив голову.

– Ради Господа Бога! Тристан! Делай со мной все, что сочтешь нужным, но только… только не забирай мою дочь!

Тристан смотрел сверху на эту склоненную золотую голову. Он очень хотел ей верить, он хотел найти хотя бы самое незначительное доказательство, которое могло бы доказать невиновность Женевьевы. Ему хотелось обнять ее, он желал ее теперь больше, чем когда-либо прежде, но подавил в себе свои чувства. Глаза его застилала пелена, он едва мог видеть сквозь ее. Она стояла перед ним коленопреклоненная вся окутанная золотым великолепием своих волос.

Кэтрин громко плакала у него на руках.

Тристан плотно стиснул зубы, протянул одну руку к своей жене и поднял ее на ноги. Он отдал ей ребенка, услышал, как она горячо благодарит его дрожащим голосом. Он остался стоять на пороге и наблюдал за тем, как Женевьева легла на кровать вместе с Кэтрин, и как дочь обхватила губами темный сосок. Он не мог пошевелиться, внутри него все бушевало, он застыл, не в силах справиться со своими чувствами перед открывшейся его взору картиной, которая нашла отклик в самых глубинах его исстрадавшейся души.

Потом он развернулся и вышел, напоследок хлопнув дверью, и этот звук отозвался в ушах Женевьевы болью, более страшной, чем та боль, которую она ощутила от его пощечины.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

– Тост! – воскликнул мистер Кроули, поднимая бокал, – за город Эденби и его основателя, нашего лорда, его светлость Тристана де ла Тера!

Сидевшие за длинным столом торговцы и ремесленники подняли свои бокалы и кружки с приветственными возгласами, обращенными к Тристану, сидевшему во главе стола. Он с улыбкой пододвинул последние бумаги сэру Гэмфри, сидевшему от него по правую руку и подумал, что лучшего мэра для города ему не найти. У сэра Гэмфри было небольшое поместье сразу же за границей нового города. Люди любили и уважали его за то, что он был честен и справедлив.

– Благодарю вас, джентльмены! – сказал Тристан, поднимая бокал, – за всеобщее процветание!

Из кухни показался Грисвальд и кашлянул, явно намекая, что пора расходиться. Пировавшие начали ставить свои бокалы на стол и прощаться. Ушли все, кроме старого сэра Гэмфри, который подошел к камину и стал смотреть на огонь. Тристан осушил свой бокал, терпеливо ожидая, когда сэр Гэмфри начнет говорить. Он знал, что тот скажет о Женевьеве, и был готов ответить.

– Ты хорошо сделал, Тристан!

– Спасибо.

– Ты проявил большое милосердие к своим бывшим врагам. Ты вернул мне мой дом. Томкин теперь свободный человек и служит тебе в качестве управляющего по собственному выбору. Леди Эдвина и Джон обрели настоящее счастье. Все это…

– Все это я слышал неоднократно, – нетерпеливо перебил его Тристан. – «Не заходи слишком далеко, старик», – подумал он и подлил себе еще вина. Трижды за эти две недели он приходил к Женевьеве, трижды требовал от нее объяснений, и всякий раз она молчала, склонив голову.

Итак, леди Эденби снова его пленница и заперта в своей комнате. Тристан же, все это время жил в бывшей спальне сэра Эдгара. Часто приходила ему в голову мысль о том, что его жизнь гораздо хуже, чем жизнь Женевьевы, ибо все это время не знал он ни сна, ни покоя. Он желал ее, страстно, безнадежно, он желал ее любви, но она предавала его снова и снова, и он не мог справиться со своим желанием и своим недоверием к ней.

Тристан заглянул в свой бокал и подумал, что с тех пор, как он заглянул в ее глаза впервые, она стала для него смыслом жизни, самой жизнью… Неожиданно он грохнул своим бокалом по столу с такой силой, что хрупкое стекло разлетелось на мелкие осколки, и вскочил. Его охватило острое желание немедленно избавиться от этого наваждения.

Не обращая внимания на сэра Гэмфри, Тристан подошел к подножию лестницы и крикнул:

– Джон, Джон! Спустись вниз!

Минуту спустя появился Джон, он с любопытством смотрел на Тристана, ибо не слышал такой бесшабашности в его голосе уже много дней.

– Пошли, Джон, мистер Пайерс открыл новую таверну, как раз неподалеку от границы города, пойдем выпьем и как следует повеселимся, поздравим его и пожелаем успешной торговли.

Тристан обернулся к сэру Гэмфри.

– Вы не присоединитесь к нам?

– Пожалуй, нет, – невесело ответил тот.

– Послушай… – начал Джон.

Тристан обхватил друга за плечи.

– Ужасно хочу напиться, старина, напиться до чертиков.

– Утопить в вине свою печаль? – пробормотал Джон.

– И вовсе нет! Просто избавиться от нее, и найти утешение в эле, и возможно в объятиях молоденькой шлюхи, кто знает.

Тристан, кивнул сэру Гэмфри и кликнул Мэттью, чтобы тот подал им лошадей.

«Возможно, – подумал Джон, – будет лучше, если я буду рядом с ним». Он последовал за Тристаном, но приостановился и обернулся к сэру Гэмфри:

– Скажите моей жене, если это не составит для вас труда, сэр что я отчаянно пытаюсь поймать тигра за хвост.

Старик кивнул головой.

Тристан успел пройти за это время большую часть расстояния до двери, и Джон поспешил догнать его.

– Если ты не говоришь этого Тристану, то я не вижу причины, почему бы тебе не рассказать все мне? – сказала Эдвина.

Женевьева, подобно тигрице в клетке, металась по спальне. Эдвина сидела на кровати, держа Кэтрин на коленях. Она смотрела на девочку и любовалась ею, думая о том, какой эта крошка станет красавицей, когда вырастет, с тонкими чертами лица Женевьевы и цветом глаз и волос Тристана. Она так внимательно рассматривала дитя, потому что надеялась подарить Джону ребенка к осеннему сбору урожая.

– Я не могу сказать тебе, Эдвина, – с глубоким вздохом промолвила Женевьева, – ты можешь посчитать своим долгом рассказать ему.

– Я же твоя тетя! Плоть и кровь!

Женевьева остановилась и посмотрела на Эдвину:

– Я не могу тебе этого доверить. Ты поступишь так, как считаешь нужным и не сможешь мне помочь, но можешь стать причиной больших неприятностей.

– Женевьева, неужели ты не понимаешь?

– Да, я понимаю, – сказала ее племянница, присаживаясь на кровать, – он думает, что я приехала в Бэдфорд Хит только для того, чтобы найти нечто, способное погубить его, но клянусь, Эдвина, я ехала туда не за этим! – она откинулась на кровать, ибо почувствовала внезапное головокружение и тошноту. Женевьева подумала, значит ли ее новая беременность что-либо для Тристана или нет?

«О, это должно что-либо значить. Ведь они не могут продолжать так дальше! Эдвина сказала ей, что Тристан и Джон пошли в таверну, что Тристан был в ужасном расположении духа. Может быть, он старается забыть о ней… Если у нее родится мальчик, то она ему будет больше не нужна, ведь что требуется мужу от жены? Наследник!»

– Женевьева, я клянусь, что не предам тебя! – негромко пообещала Эдвина, – ты должна рассказать обо всем и облегчить свою душу и сердце.

– У меня будет ребенок, – сказала Женевьева.

Эдвина молчала несколько мгновений.

– Он будет, конечно, рад, но…

– Но это не заставит его простить меня, – закончила Женевьева, готовая разрыдаться. – Господи, Эдвина…

– Расскажи мне, – строго потребовала тетя.

– Эдвина, если ты предашь меня, то попадешь в ад, – сказала Женевьева, – если ты расскажешь, то сделаешь только хуже.

– Рассказывай!

И Женевьева рассказала ей, что видела Гая рядом с Бэдфорд Хит, что хотела сама поговорить с ним.

– Эдвина, ведь он был моим другом, другом Акселя и моего отца, как я могла предать его?

– Продолжай.

– И вот, когда мы приехали ко двору, он пришел ко мне в спальню и начал говорить о том, как он меня любит и, что он сделает все, чтобы заполучить меня. Затем он рассказал мне о письмах, которые украл и…

– И поэтому ты решила выкрасть их у него, но стражник заподозрил что-то, остановил тебя и нашел их.

Женевьева кивнула.

– Расскажи ему! – сказала Эдвина.

– Я не могу, он просто подумает, что я была в сговоре с Гаем.

– Тебе следовало сказать ему, когда ты увидела сэра Гая в Бэдфорд Хит.

– Может быть. Но я не знаю, я…

Она прервалась, широко открытыми глазами глядя на распахнувшуюся дверь. На пороге стоял сэр Гай. Он был облачен во все черное: плащ, куртка, чулки, даже шляпа, единственным исключением была темно-серая бархатная рубашка.

– Я пришел за тобой, любовь моя, я пришел, чтобы спасти тебя.

Она поднесла руку к горлу. «Как он вошел, ведь у дверей должен стоять юный Роджер де Трейн, куда он подевался?» Страх и гнев поднялись в Женевьеве.

– Гай! – холодно сказала она, – что ты здесь делаешь? Разве тебе не приходило в голову, что я могла рассказать все Тристану? Ты ведь наверняка слышал, что однажды вечером у меня была интересная экскурсия в Тауэр?

– Мне очень жаль. Ты сделала глупость, но если ты выдала меня Тристану, то не ждала бы меня сегодня здесь.

– Я не ждала тебя! – воскликнула Женевьева, вскакивая на ноги, – я чуть не потеряла жизнь и свободу из-за тебя, Гай! Я столько наделала глупостей, но…

Он подошел к ней, и хотя она попыталась отстраниться, схватил ее за руку:

– Пошли, Женевьева, мы уходим.

Паника охватила молодую женщину. Ей было неприятно его прикосновение, а он все крепче сжимал свои цепкие пальцы.

– Я не хочу никуда уходить, Гай, я жена Тристана и…

Он встряхнул ее с такой силой, что у нее клацнули зубы, и перехватило дыхание.

– Гай!

– Я люблю тебя, Женевьева! Я хочу тебя…

– Гай, ты был мне другом, ты был другом Акселя, я никогда не любила тебя и тебе следует понять…

И в следующее мгновение она замолчала, прерванная его смехом, в глазах Гая сверкнула неожиданная злоба.

– Женевьева, ты или со мной, или против меня. Эденби должен принадлежать мне…

– Что? – она попыталась вырваться из его рук, но Гай был почти так же силен, как и Тристан, и ему без труда удалось удержать ее. Женевьева в отчаянии взглянула на Эдвину, притихшую, прикрывавшую всем телом малютку. Та тихонько покачала головой, словно говоря: «Поступай осторожно, этот человек способен на все».

– Гай, я бы никогда не вышла за тебя замуж…

– Я ночами лежал, мечтал о тебе, мечтал о том, как ты подходишь к кровати, как медленно снимаешь с себя одежду, как ложишься на постель…

– Гай, но ведь я никогда ничего не обещала тебе… Я была обручена с Акселем!

– Ты идешь со мной, Женевьева? Я хотел тебя, я хотел Эденби и был готов на все ради этого. В один прекрасный день Эденби будет моим. А сейчас мы отправимся в Ирландию, к йоркистским лордам. Когда они поднимутся против Генриха, мы вернемся сюда, и тогда я отрублю голову Тристану де ла Теру.

– О, Гай, как ты не понимаешь! Я люблю его и никуда не пойду с тобой! Уходи быстрее, прежде чем он не вернулся, прежде чем тебя не обнаружила стража! Слушай меня внимательно – я люблю его!

От его неожиданного и сильного удара, она вскрикнула и упала на пол. Лицо его исказилось от гнева, когда она попыталась встать.

– Ты пойдешь со мной. Ты – шлюха! Я буду брать тебя до тех пор, пока не устану от тебя! Ты – дура! Твоего Акселя убил вовсе не ланкастерский воин, это я убил твоего жениха и старого Эдгара!

– О, Господи! – еле вымолвила Женевьева.

Он злорадно улыбнулся:

– И я буду убивать снова и снова. Я лучше убью тебя, чем оставлю ему. Тебе следует идти со мной!

Женевьева набрала побольше воздуха в легкие и закричала. Гай ударил ее под ребра. Эдвина выбрала этот момент, чтобы стремглав броситься к двери, но дорогу ей внезапно преградил какой-то незнакомец. В руках его был длинный нож. Она попятилась назад, прижимая к груди Кэтрин, обернулась к Гаю и спросила дрожащими губами:

– Где, где?..

– Маленькая Энни? Она заперта в своей комнате вместе с Мэри.

– А сэр Гэмфри, – вскрикнула Эдвина, облизывая пересохшие губы.

– Истекает кровью на полу, и старый Грисвальд тоже. Впрочем, он возможно выживет, а остальные слуги просто испугались, и мы заперли их в башне. Да, этот парень, Роджер, он пытался сопротивляться, но мы… все-таки одолели его, да, Филберт?

Его сообщник ухмыльнулся.

– На стенах полно стражи, – предупредила Женевьева, но Гая, казалось, ничуть это не встревожило.

– Иди сюда, – сказал он, обращаясь к Эдвине.

– Нет! – закричала она и попыталась убежать. В этот момент Женевьева бросилась на Гая, словно дикая кошка, но он снова сильным ударом сбил ее с ног. Эдвина попыталась закричать, но сзади подскочил Филберт и сильно рванул ее за волосы, запрокинув голову, а Гай в это время выхватил из ее ослабевших рук Кэтрин.

Женевьева вскочила и снова бросилась на Гая, но тот остановил ее, предупредив, что если она не успокоится, он немедленно перережет горло ребенку.

– А теперь, моя любовь, накинь на себя плащ и выходи наружу, и скажи груму, чтобы он подал тебе лошадь.

– Я здесь пленница! – в голосе ее было отчаяние, сердце замирало от ужаса. Она боялась, что Гай выполнит свою угрозу, и не знала, что ей предпринять. Господи, ее отец был убит собственным вассалом, а жених – другом. Бедный Аксель!

– Не беспокойся, когда мы подъезжали, я сказал парню, что возможно мы выедем с тобой, и он только улыбнулся в ответ. Тристан не потрудился сообщить своим слугам, что он снова в ссоре с тобой.

«Что делать? Здесь бесполезно ожидать помощи. Может быть, во дворе она сможет закричать и стража поймет, что она попала в беду, и…

– Я иду, – сказала Женевьева, – только, пожалуйста, отдай мою дочь Эдвине.

– Нет, я возьму девчонку с собой, и если ты не будешь вести себя нормально и улыбаться, если кто-нибудь заподозрит неладное, я лишу ее жизни в течение одной секунды.

– Ты бастард! Ты, земляной червь, гнусная тварь! – неожиданно вмешалась Эдвина, но Гай ударил ее, и она упала, сильно ударившись головой о столб, и затихла.

Гай схватил Женевьеву за волосы, и она громко вскрикнула.

– Она жива. Пошли, иначе я убью ее до того, как мы уйдем.

С дрожью посмотрела Женевьева на неподвижное тело Эдвины.

– Я иду, – и последовала за ним, но переступив порог, вскрикнула, увидев распростертого лицом вниз Роджера де Трейна. Женевьева опустилась перед ним на колени и поняла, что он дышит.

– Вставай, – сказал Гай, опять хватая ее за волосы. Кэтрин заплакала и Гай зажал ей рот, отпустив Женевьеву. – Учти, я ведь могу задушить это собачье отродье.

Опустив голову, Женевьева покорно последовала за ним к лестнице. Девочка негромко хныкала, как будто и она понимала, какая над ними нависла опасность, и что жизнь их висит на волоске.

Они быстро прошли через зал, и вышли во двор. Со стены им отсалютовали стражники, Женевьева слышала смех, доносившийся из таверны, и гомон на рыночной площади. Ярко светило солнце, воздух был тепел и свеж, в голубом небе плыли облака, все вокруг было так спокойно и тихо…

К ним подошел Мэттью, и его госпожа, улыбнувшись, сказала ему, что поедет вместе с сэром Гаем. Улыбнувшись в ответ, Мэттью ответил, что сейчас приведет лошадей.

«Ах, Мэттью, Мэттью, неужели никто не видит, что я попала в беду. Тристан, – думала она, – я люблю тебя, о, Господи, я так люблю тебя, всем сердцем, поверь, я не хочу идти с ним. Боже, как же я была глупа! Эдвина расскажет ему правду, и он придет за ней, да, да, конечно, он придет за ней! Но найдет ли он ее? А, если Гай и в самом деле отправится в Ирландию? Или, когда она ему надоест, убьет ее и маленькую Кэтрин? Ведь убил же он многих других?»

Но вот Мэттью подвел лошадей, Женевьева взобралась в седло, и грум подал ей поводья. Гай легко вскочил на своего коня и, держа ребенка на руках, вставил ноги в стремена. Бросив парню монету, сказал ему улыбаясь:

– Миледи торопится по важному делу, беги к воротам, пусть их откроют побыстрее. – Мэттью поблагодарил и подчинился.

Наконец, они выехали из замка, и когда они отъехали на некоторое расстояние от стен, Кэтрин вдруг заплакала во весь голос. Женевьева подъехала ближе к Гаю и попросила, чтобы он отдал ей дочь, но он одной рукой взял поводья своего и ее коня, так что Женевьева не смогла бы убежать, и отдал ей дочь:

– Уйми ее! – но Кэтрин даже на руках матери не переставала плакать.

– Уйми же ее! – раздраженно произнес Гай.

– Она голодна.

– Тогда покорми ее!

– Я не могу кормить ее при тебе! Нам нужно остановиться.

– Нет, мы не остановимся до тех пор, пока не отъедем далеко-далеко, так, что тебе придется кормить ее при мне.

– Тристан поедет вслед за тобой.

– Тристан некоторое время будет очень занят. Оглянись-ка!

Женевьева глянула через плечо и увидела, что над замком поднимается тонкая струйка черного дыма.

Она вскрикнула:

– Ты поджег Эденби!

– Да, то что не достается мне, не достается никому другому!

– Ты погубил их, – выдохнула она, – всех этих людей…

– Может быть, некоторым удастся спастись. Молись за них, Женевьева!

Когда Мэттью увидел леди Женевьеву, то сразу понял, что происходит что-то неладное. Его госпожа улыбалась, но ему показалось, что она в любой момент готова расплакаться. Да к тому же, какая мать отдаст своего ребенка даже самому лучшему другу, особенно когда он садится на лошадь? Недолго раздумывая, парень бросился во внутрь замка. И сразу же увидел лежавшего сэра Гэмфри, тот слабо стонал. Из кухни тоже доносились стоны и в воздухе пахло… дымом… Пожар!

Он выскочил на улицу и начал звать на помощь. Со всех сторон бежали стражники. В это время юноша взбежал по лестнице, ведущей в комнату Женевьевы. В спешке он чуть было не перескочил через лежавшего мужчину, но вовремя остановившись, склонился над ним.

Роджер де Трейн застонал и попытался подняться.

– Пожар, сэр, пожар! – закричал Мэттью.

Роджеру не надо было повторять дважды, он встал, пошатываясь, в то время, как Мэттью помчался к лестнице в башню. Роджер прошел в спальню. Комната была полна дыма, горели занавеси и постель. Рядом с кроватью лежала леди Эдвина. Бросившись к ней, он едва держась на ногах, с трудом поднял женщину на руки, и только успел, как одна из потолочных балок упала на пол, рассыпав вокруг сноп искр. Роджер не остановился до тех пор, пока не вытащил Эдвину наружу. Она отчаянно хватала воздух ртом. Но вот, наконец, вздохнула глубже и посмотрела на Роджера. В глазах ее была отчаянная мольба, лицо посерело от волнения.

– Энни, моя доченька! О, Господи, Роджер…

– Миледи, миледи, она здесь, с нами! – кричал Мэттью, ведя Мэри, Мэг и остальных слуг. Энни, плача, бросилась к матери. Эдвина прижала ее к себе и зарыдала.

– Энни, Энни, девочка моя!

Она повторяла эти слова снова и снова, но вот повернулась к Роджеру.

– Женевьева! Гай увез Женевьеву! Мы должны позвать Тристана и Джона…

– Я пойду за ними, – мрачно вымолвил Роджер.

– Нет, нет! – воскликнула Эдвина, – он может не поверить тебе, но поверит мне… – Роджер с обидой посмотрел на нее. – Что она поехала не по своей воле, – мягко добавила она, и юноша кивнул.

– Я приведу коня, – сказал Мэттью.

И Эдвина нашла в себе силы, чтобы отдать распоряжения:

– Сэр Гэмфри, как хорошо, что вы живы, соберите людей, а вы, Грисвальд, займитесь пожаром, вы должны остановить огонь. Мэри, позаботься об Энни, она вся в синяках, доченька моя, не плачь, я скоро вернусь!

Она вышла во двор, где ее ждал Мэттью с лошадьми, Роджер помог ей взобраться в седло, и она помчалась в сторону таверны за Тристаном и Джоном.

* * *

Ему не становилось легче. Он пил все больше и больше, но чувствовал себя все хуже и хуже. Тристан заглядывал в лукавые и обещающие глаза кабацких девок и говорил себе, что они сулят ему райское наслаждение, но чувствовал, что это было бессовестной ложью. Он смеялся, шутил и пил эль, но на душе его лежал камень.

«Иди к ней! – кричало его сердце, – обними ее, возьми эту волшебную красоту в свои руки»

Он грохнул кружкой по столу, и Джон поднял голову.

– Тристан…

Граф встал и швырнул несколько монет на стол.

– Пошли домой, – негромко сказал он.

Джон посмотрел на него округлившимися глазами. Он не понял, что вдруг случилось с Тристаном, но был рад перемене. Джон встал и громко поблагодарил пышнотелую девицу, прислуживавшую им. На ее лице отразилось искреннее сожаление.

Они направились к выходу, но не успели подойти к двери, как она широко распахнулась.

– Эдвина! – увидев ее бледное лицо, Джон бросился вперед, перевернув по пути несколько столов со всей, стоявшей на них посудой, с грохотом посыпавшейся на пол.

– Эдвина, Роджер, что случилось?

– Что, ради всего святого, это значит? – спросил Тристан из-за его спины. Эдвина говорила быстро и решительно:

– Появился сэр Гай, он захватил Кэтрин и Женевьеву, поджег замок, но даже это сейчас не самое главное. – Она наблюдала за выражением лица Тристана. – Слушай меня внимательно, Тристан! Черт бы тебя побрал! Это был не заговор! Гай украл эти письма, и Женевьева пыталась выкрасть их обратно, чтобы ты не убил Гая и не попал бы в Тауэр! Но все хуже, гораздо хуже. Этот человек безумен, он убил отца Женевьевы и Акселя только для того, чтобы заполучить ее, и теперь она в его руках, Тристан! – Она всхлипнула. – Он убьет ее или ребенка, ведь она сопротивлялась ему, ты же знаешь, как она сопротивляется! Ты должен найти ее, она не может ехать так быстро, как он заставляет, иначе она потеряет нового ребенка…

– Когда это случилось, – прогремел Тристан, – сколько их, кто с ними?

– Не больше часа тому назад. С ним еще один человек, он называл его Филбертом, – ответила Эдвина.

Тристан громко выругался.

– Слуга из Бэдфорд Хит! Я убью его! Если этот подонок Гай только прикоснется к ней, если он только что-нибудь сделает ей или Кэтрин!

Он не договорил, стремглав бросился вон и вскочил на коня. Роджер и Джон поспешили за ним. Но вскоре они отстали, ибо ни один конь не мог равняться с Пирожком, он скакал быстрее ветра.

Воздух прорезал хриплый военный клич, родившийся задолго до войн между Ланкастером и Йорком.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Сердце Женевьевы замирало от того, что они ехали так близко к морю. Тропинка извивалась между скал, и то с одной, то с другой стороны вплотную подходила к крутому обрыву с острыми скалами внизу и громадными, готовыми сорваться валунами. Женевьева ничуть не боялась за себя, но Кэтрин…

Девочка мирно спала, как будто ничего и не происходило, ей было вполне удобно на руках у матери, и она тихонько посапывала во сне.

Уже начало смеркаться, но Гай все стремился вперед, все дальше и дальше на север. Филберт ехал позади них. Внезапно Гай остановился и оглянулся на Женевьеву. Она заметила, что тропинка впереди сужается, и на ее лице отразился страх. Гай улыбнулся, заметив его.

– Мужайся, любовь моя, мы скоро остановимся.

Она не ответила.

– Выше голову, там впереди пещеры, среди них можно спрятаться так, что никто не сможет нас найти.

Женевьева знала, где они находятся. На этом побережье прежде было много всяких сражений. Кельты сражались с римлянами, англы с саксонцами и саксонцы с норманнами и ютами. Он хотел напугать ее, но вместо этого внушил ей надежду. Женевьева знала эти места лучше, чем он, и f если бы появилась возможность, то она легко смогла бы скрыться от него в этих пещерах. Ей надо было верить в спасение, иначе можно было сойти с ума. Она весь день молилась, чтобы Эдвина и Джон уцелели при пожаре, и верила, что Тристан бросится на поиски, если не ее, то дочери.

Гай ехал впереди, внезапно они свернули и отъехали от опасного края. Он остановился у огромного входа в одну из пещер, спешился и втолкнул своего коня внутрь ее. Филберт сделал то же самое, и вошел следом за лошадьми. Он зажег факел и укрепил его на одной из стен в подставку, очевидно, она была приготовлена специально для этого.

«Гай все заранее спланировал и предусмотрел, – подумала Женевьева, – он только выжидал удобного случая».

Женевьева спешилась, но осталась на месте. Гай взял ее за руку, ввел внутрь пещеры, и не глядя на Филберта, приказал:

– Сторожи вход и не мешай мне.

Филберт молча повиновался.

Гай с ухмылкой смотрел на Женевьеву:

– Что ты думаешь об этом гнездышке, любовь моя?

– Ты безумец, ты просто опасно болен.

– Нет, я здоров, как никогда, и ты скоро в этом убедишься, дорогая! – он крепко прижал ее к себе, и Женевьева, держа на руках дочь, не смогла воспротивиться ему. На какое-то мгновение смертельный страх захлестнул ее душу, но тут же в ней созрело непоколебимое решение: если этот человек попытается овладеть ею, она бросится со скалы. Потом ей в голову пришла мысль, что стоит попытаться что-то сделать, может быть ей удастся ускользнуть от него.

– Убери свои руки, – отшатнулась она назад.

Он рассмеялся, но отпустил ее.

– Женевьева, ты так привлекательна, что просто очаровала меня!

Гай отошел от нее и начал распаковывать седельные сумки, извлек из них бурдюк вина, хлеб, и несколько больших кругов сыра, и положил все это на пол. Затем разжег костер из приготовленных заранее дров и сел перед ним. Посмотрев на Женевьеву, он махнул рукой, приглашая ее сесть рядом. Она стояла неподвижно, прижимая к себе ребенка.

– Положи это отродье и иди ко мне.

Женевьева, не особенно выбирая выражения, сказала, что ему следует делать, и Гай, мрачно улыбнувшись, ответил, что как раз собирается сделать это, но она обязательно будет в этом участвовать.

– Какие выражения, миледи, неужели ты таким образом разговариваешь со своим ланкастерцем? Или это он научил тебя в порыве нежной страсти?

Она посмотрела на него столь уничтожающим взглядом, что Гай медленно поднялся на ноги, рассмеявшись, когда она от него попятилась.

– Ну, а теперь, Женевьева, нам нужно ложиться спать, возьми одеяло и укрой девочку, но если она закричит и помешает мне, то уж я сам позабочусь о том, чтобы она замолчала навсегда.

Женевьева поспешила отвернуться от него, прежде чем он успел заметить слезы страха, отчаяния и гнева в ее глазах. Она вытащила одеяло из кожаной сумки, на которую он указал и, завернув в него Кэтрин, отошла в поисках местечка поудобней и подальше, чтобы девочка не попадалась ему на глаза. Каждой клеточкой она ощущала на себе настороженный взгляд своего бывшего друга. Она посмотрела в глубину пещеры и подумала о том, что, кажется у нее есть возможность скрыться от него, убежать, прижав к груди Кэтрин. Но, если он ее поймает, то без сомнения, убьет ребенка и больше не спустит глаз со своей добычи.

Может быть, ей представится более удобный случай. Вдруг она заметила, что к лодыжке Гая привязан кинжал в чехле и у нее мелькнула мысль, что если подойти к нему поближе и отвлечь его каким-нибудь разговором, то есть шанс завладеть кинжалом. Она без колебаний всадит его ему в живот. Женевьева положила Кэтрин в небольшую нишу и вернулась к Гаю. На его губах заиграла удовлетворенная улыбка, и он тут же усадил ее рядом с собой… Гай протянул ей кусок хлеба с сыром, и она взяла его, ибо ей непременно нужно было подкрепиться, и набраться сил для предстоящей борьбы.

Гай протянул руку и прикоснулся к ее подбородку кончиками пальцев. Она отпрянула и вскочила на ноги.

– Ты собираешься изнасиловать меня?

– О, нет, Женевьева, ты сама придешь ко мне, будешь ласкать меня с нежностью и страстью, и подаришь мне в этой пыльной пещере минуты высшего наслаждения, ты познаешь меня, окутаешь золотом своих волос…

– Ты безумец! Ты исчадие ада!

– Нет, – рассмеялся Гай, – но ты сделаешь меня таким, так как если ты откажешь мне, то я проткну твою дочь насквозь.

– Ты убил моего отца, – прошептала она.

– Его смерть не огорчала тебя, когда ты верила, что его убил Тристан де ла Тер. Ты очень быстро смирилась с этим, даже зная, что у него на руках кровь твоего Акселя и старого Эдгара.

– Я думала, что они погибли в сражении, а не были подло убиты, – воскликнула Женевьева. Она судорожно сглотнула и не отрывая взгляда, пристально посмотрела в глаза Гая. Тот молча наблюдал за ней, на его лице отразилось напряженное ожидание. Женевьева подошла поближе и опустилась рядом с ним на колени, все также не отводя взгляда, ближе, ближе и вдруг она стремительно протянула руку к кинжалу и, выхватив, прижала его к животу Гая.

– Положи это, Женевьева.

– Нет, если ты пошевелишься, то…

– Женевьева, – он посмотрел через ее плечо, – и предложил с улыбкой, и от этой улыбки у Женевьевы пробежали мурашки по спине. – Обернись-ка!

– Не двигайся! – прошипела она, сильнее прижимая острие к его телу. Она быстро обернулась и увидела, что Филберт вошел в пещеру и уже занес длинный сверкающий нож над Кэтрин.

Гай воспользовался этим моментом, чтобы схватить ее за руку и попытался вырвать кинжал, но Женевьева крепко сжимала оружие в руке. Наконец, он с силой ударил ее руку об пол так, что ее пальцы разжались от боли.

– Это был твой последний шанс, Женевьева, еще одно движение, и Филберт убьет ребенка.

– Нет, – закричала она.

Гай ухмыльнулся.

– Теперь, шлюха, делай то, что тебе говорят и делай хорошо, как можно лучше. – Он встал и рывком поднял Женевьеву на ноги. – Или раздевайся, только медленно, или я убью ее на твоих глазах. Она будет умирать медленно, и ты сойдешь с ума от ее крика, а затем я так же медленно убью и тебя.

– Прекрати! – воскликнула она, пытаясь оттолкнуть Гая, но он быстро схватил ее за плащ и сдернул его с плеч.

Она застыла от ужаса, охватившего ее, не в силах пошевелиться.

– Ну!

– Я ненавижу тебя!

– Она умрет!

– Нет, – хрипло прошептала Женевьева и начала медленно стаскивать с себя туфли, стараясь выиграть как можно больше времени.

– Знаешь, ты мне так противен, что я могу оплевать тебя с ног до головы! – сказала она.

– Уверяю тебя, что ты не сделаешь этого.

Женевьева начала стаскивать с себя чулки, чувствуя на себе его жадный взгляд. Она поежилась и отвернулась, и внезапно у нее все внутри похолодело. Кэтрин не было на том месте, где она ее оставила. Ни на полу, ни на стенах не было никаких следов крови, ребенок просто исчез, как будто растворился в воздухе.

– Проклятая шлюха! – крикнул Гай, бросился к ней, обхватил ее за плечи и попытался сорвать с нее платье. Женевьева закричала от страха.

И вдруг она услышала звук, похожий на рычание волка и, обернувшись, увидела, что за ее спиной стоит Тристан, разъяренный, страшный в своем гневе! Он набросился на Гая, и они покатились по полу, стараясь подмять друг друга. Женевьева застыла на месте, и едва дышала, сдерживаясь, чтобы не закричать.

Наконец, Гай оказался внизу, Тристан крепко прижал его к земле и уже протянул пальцы к его горлу, но тот протянул руку и нащупал кинжал…

– Тристан, – закричала вне себя Женевьева, – осторожно!

Гай схватил оружие и попытался ударить им противника, целясь прямо в грудь, но Тристан увернулся, и лезвие скользнуло по его бедру, оставив неглубокий порез.

Воспользовавшись моментом, Гай вскочил на ноги и, схватив Женевьеву, прижал к ее горлу острие клинка.

– Стой на месте, де ла Тер!

– Тристан, – кричала Женевьева, – возьми Кэтрин…

– Назад, – сказал Гай, пятясь к выходу из пещеры, таща за собой замершую от страха Женевьеву. Она заметила безжизненное тело Филберта. И старалась не дышать, так как кончик кинжала был прижат прямо к ее горлу и впивался в кожу при каждом движении.

Тристан медленно шел за ним. Вот Гай подошел к самому краю обрыва. «Мы все втроем можем упасть вниз и найти свой конец, разбившись о скалы», – мелькнула мысль в голове у Женевьевы, но ей уже все было безразлично.

– Отпусти ее! Выходи на поединок, – прогремел Тристан.

– Назад, Тристан! Остановись, клянусь, я сброшу ее со скалы! Не мешай, дай мне уйти. Дай мне лошадь, я оставлю тебе Женевьеву, ведь она не нужна тебе, эта маленькая шлюха, ведь ты получил назад своего выродка, зачем тебе еще и эта…

– Женевьева, держись! – крикнул Тристан и молниеносным движением метнул кинжал, до того висевший у него на поясе. Клинок пронзил грудь Гая. Она услышала, как тот вскрикнул, ударила его локтем в живот, но он не отпустил ее, и они вместе упали на землю. Женевьева закричала от ужаса, пытаясь освободиться и отползти подальше от края обрыва, но мертвые пальцы Гая крепко держали ее.

К ней подбежал Тристан и помог освободиться от рук убийцы ее отца. Мертвое тело сорвалось вниз и упало на прибрежные камни туда, где громко шумел прибой. У Женевьевы закружилось все перед глазами.

– Тристан!

Он нежно обнял ее и прижал к себе, слезы катились по его щекам. Женевьева обхватила его за шею руками и уткнулась в его плечо.

– Тристан, – прошептала Женевьева, – Кэтрин…где она?

– С ней Джон.

– Как…

– Мы не решались напасть на них, пока они не вошли в пещеру. С нами была Эдвина, хорошо зная эти места, она рассказала нам о пещерах, но мы ничего не могли поделать, пока Кэтрин была в опасности.

– Я едва не умерла, когда увидела, что ее нет на месте.

– Я видел твое лицо и не мог допустить, чтобы ты так страдала.

– О, Тристан!

Он заглянул в ее лицо, его жена прижалась к пыльной куртке и всхлипнула. Теперь, когда она была в безопасности, ей можно было заплакать. Понизив голос до шепота, и не решаясь заглянуть в глаза мужа, Женевьева проговорила:

– Тристан. Я не знала, Тристан, он убил моего отца… он убил Акселя! Он убил их, а я верила, что они погибли в сражении! Господи! Тристан, я думала, что он мой друг и пыталась его защитить…

– Я знаю, – мягко перебил ее Тристан.

– Ты – знаешь?

– Я был глупцом, любимая, я боялся верить тебе, простишь ли ты меня?

Слезы брызнули из ее глаз, она посмотрела на него:

– Простить тебя? Я должна была предупредить тебя в Бэдфорд Хит, я догадывалась, что он что-то замышляет.

– Успокойся, любовь моя!

– Господи, мое молчание чуть не обернулось бедой, я все еще содрогаюсь, когда думаю об этом. Кэтрин…

– И ты? – он привлек ее к себе и поцеловал в голову, – эти волосы, этот голос, это тело. – Ты моя любовь, моя душа, моя жизнь, – нежно говорил он, прижимая Женевьеву к груди и поглаживая ее плечи.

– О, Тристан.

– Простите, но нельзя ли повременить с нежностями?

Они оба обернулись и увидели Джона, державшего на руках Кэтрин. Девочка весело лупила его маленькими кулачками по лицу. Джон морщился и смущенно улыбался:

– Кэтрин! – радостно воскликнула Женевьева, она подбежала к Джону и взяла дочь на руки.

– Она мокренькая, – объявил Джон.

– Моя доченька!

Тристан подошел к ним и обнял Женевьеву. Она плакала, и слезы капали на пеленки, и без того мокрые.

Джон сказал, что им следует, как можно скорее возвращаться в замок, что их ждут с лошадьми Эдвина и Роджер, которые не находят себе места от тревоги. Тристан скользнул взглядом по убитому Филберту и пробормотал, что им следует похоронить его.

Женевьева прижимала к себе дочь и радовалась, что все кончилось вполне благополучно. Она с некоторым содроганием смотрела, как мужчины оттаскивают мертвое тело в сторону и заваливают его камнями.

Обратно она ехала позади Тристана, на спине Пирожка, держа дочь на руках. У подножия скалы Женевьева встретилась с Эдвиной и плача, они рассказали друг другу, как были испуганы и как волновались друг за друга.

К Эденби они подъехали, когда начинал заниматься рассвет. Эдвина держала Кэтрин, Джон и Роджер ехали впереди, а Тристан нежно обнимал Женевьеву.

– Был пожар, – пробормотала она, – но никто не погиб, все живы, нас хранит Господь!

– Нас хранит Господь! – повторил Тристан. Он снова нежно поцеловал ее в голову, – но что мне теперь делать, любовь моя? Теперь у меня нет стен, чтобы спрятать тебя за ними, мою единственную любовь.

Женевьева улыбнулась и прислонилась головой к его груди.

– Тебе вовсе не нужны стены, чтобы удержать меня, я привязана к тебе навсегда цепями, которые невозможно разорвать. Я люблю тебя.

Он рассмеялся.

– Цепями, выкованными из нежного шепота и томных взглядов. Задолго до этого ты пленила меня!

– Я люблю тебя!

– И я тебя.

– Дома, – прошептала Женевьева, не слишком беспокоясь от того, что дом их превратился в груду развалин. Эденби был для них чем-то большим, он был для них будущим. – Мы вновь отстроимся.

– Да.

– И наш дом будет лучше прежнего, Тристан, на меня произвел неизгладимое впечатление Бэдфорд Хит. Пусть и у нас будут такие же большие окна.

– Все, что ты только пожелаешь, любовь моя!

– И эти превосходные ковры. И нам нужна будет учебная комната, и спальни для учителей и ученых, которые будут приезжать к нам со всего света. Ученых и музыкантов!

– Комната для учебы?

– Энни должна научиться кое-чему, кроме шитья. Я уверена, что и Кэтрин тоже будет удивительно способной девочкой, и потом, Джон и Эдвина могут родить себе сына…

– И? – он сжал ее в объятиях.

Женевьева рассмеялась.

– Притворщик, уже знаешь?

– Эдвина кое-что сказала мне, но думаю, что тебе самой неплохо было бы поведать мне об этом.

– На этот раз у нас может родиться сын, – промолвила она.

Он крепко поцеловал ее, и когда оторвался от ее губ, то посмотрел вверх, на небо и подумал о том, как он счастлив. Да, замок сгорел, но каменные стены остались и можно все восстановить. У них будет свой дом, где они будут жить долго, в мире и согласии.

– Тристан, посмотри как встает солнце, – прошептала Женевьева, – я чувствую себя необыкновенно счастливой и не знаю, заслужила ли я это счастье.

– Да, любовь моя, – проговорил Тристан, – счастье приходит только к тем, кто его достоин. – Он прижал ее к себе, – и я тоже так счастлив, как мне никогда и не снилось, и я думаю о том, что ты снова и снова будешь радовать меня.

– Негодник! – рассмеявшись, ткнула она его в бок.

– Ты самая привлекательная и очаровательная женщина на свете. Моя белая роза, ты ведь стремишься к тому, чтобы слиться с алой розой, наши дома объединятся в один… Англия объединится.

Примечания

1

Эрл – граф английского происхождения. В данном случае подчеркивается несоответствие имени Тристан де ла Тер – титулу эрла. (Примечание переводчика)

2

Ричард Ш (1452—1485 гг.) – король Англии с 1483 года, последний из династии Йорков. Младший брат короля Эдуарда IV, герцог Глостерский (с 1461 года). Стал королем во времена войн Алой и Белой розы

3

Война Роз (1455—1485 гг.) – это кровавые междоусобные войны федеральных клик, принявшие форму борьбы за английский престол между двумя линиями королевских династий Плантагенетов: Ланкастерами (в гербе – алая роза) и Йорками (в гербе – белая роза). В ходе этой войны погибли обе династии, и королем стал Генрих VII Тюдор, дальний родственник Ланкастеров. Ланкастеры опирались главным образом на баронов отсталого Севера и Уэльса. Йорки – на часть крупных феодалов экономически более развитого Юго-Востока

4

Эдуард IV (1442—1483 гг.) – король Англии в 1461 – 83 г. г., кроме октября 1470 – апреля 1471 г., первый из династии Йорков захватил престол в ходе войны Алой и Белой розы, низложив Генриха IV Ланкастера

5

Варвик, Ричард Невилл (1428—1471 гг.), – граф английский, политический деятель и полководец. Крупнейший феодал, глава многочисленной и могущественной баронской семьи Невиллей. Активный участник войн Алой и Белой розы и ряда династических переворотов. Варвик вошел в историю с прозвищем «делателя королей» и «последнего барона»

6

Домен сеньориальный – часть вотчины (поместья), находившаяся в непосредственном владении феодала, на которой он вел самостоятельное (домениальное) хозяйство, используя труд зависимых крестьян-держателей или безземельных работников

7

Имеется ввиду пролив Ла-Манш (примечание переводчика)

8

Йомен – крестьянское сословие в Англии 13—14 вв. Этим термином прежде всего обозначали крестьянина, который вел самостоятельное хозяйство и обладал «собственной» землей – наследственным держанием (в отличие от арендатора)

9

Тауэр – замок-крепость в Лондоне (в восточной его части, на берегу Темзы). Тауэр служил (вплоть до 17 в.) одной из королевских резиденций. Здесь же находилась до 1820 г. главная государственная тюрьма. В Тауэре были тайно умерщвлены или казнены многие высокопоставленные лица (Генрих VI и Эдуард V с братом Ричардом, Томас Мор, Т. Кромвель, и многие другие). В настоящее время – музей

10

Тюдоры – королевская династия в Англии (1485—1603 гг.) сменила династию Йорков. Основатель Генрих VII Тюдор, король с 1485 года, происходил по отцу из Уэльских феодалов, по матери (правнучка Джона Гонта, герцога Ланкастерского) был родственником Ланкастеров

11

Герольд – в средние века – вестник, глашатай

12

Уэльс – историческая область в Великобритании. Занимает полуостров Уэльс и остров Ансли, – область кельтского национального меньшинства.

13

Эдуард IV Йорк был женат на леди Елизавете Грей, вдове Ланкастерского приверженца Джона Грея. Ее отец – лорд Риверс стал лордом благодаря браку, а до того был простым сельским рыцарем. Звали его Ричард Вудвилль. После внезапной смерти Эдуарда IV королем должен был стать его старший сын двенадцатилетний Эдуард, при котором важную роль играла его мать – королева Елизавета и ее родичи Вудвилли и Грей. Все они были крайне непопулярны среди знати, как в Лондоне, так и среди простых граждан

14

Чосер Джефри (1340—1400 гг.) – английский поэт, отец английской поэзии. С него начинается английская классическая литература

15

Парис – в греческой мифологии Троянский царевич, присудивший золотое яблоко с надписью «прекраснейшей» богине любви Афродите, обещавшей ему любовь самой красивой женщины. С помощью Афродиты Парис похитил Елену, жену царя Менелая, что вызвало Троянскую войну

16

Валлийцы, уэльцы – народность кельтской языковой группы. Предками валлийцев являются кельтские племена кимров, жившие в горных районах Уэльса и смешавшиеся с ними кельтские племена брейтов, оттесненные англо-саксами в горы Уэльса из юго-западных областей Великобритании. В течение нескольких столетий валлийцы оказывали упорное сопротивление английским завоевателям, которые окончательно покорили их только в конце 13 в.

17

Бастард – в средние века в Западной Европе – внебрачный сын владетельной особы (короля, герцога и т. д.)

18

Генрих VI (1461—1471 гг.) – английский король из династии Ланкастеров, сын Генриха V. Слабовольный и подверженный все более продолжительным припадкам безумия, был игрушкой в руках часто сменявшихся регентов и фаворитов. В 1461 году в ходе начавшейся в 1455 году войны Алой и Белой розы, Генрих VI был низложен Эдуардом IV Йорком и бежал в Шотландию. В 1456 году был взят в плен и заключен в Тауэр. Восстание Варвика привело к временной реставрации безумного Генриха VI (9.X.I470 г. – 14.IV.1471 г.), который был вторично низложен и убит в Тауэре

19

Аркебуза – фитильное ружье, заряжавшееся с дула. В России называлось пищалью

20

Хищная птица семейства ястребиных, крик которой напоминает плач. – Примечание редактора

21

В Англии на 1-е мая устраивают праздник с т. н. «майским деревом», вокруг которого танцуют и поют

Content

Шеннон Дрейк
Тристан и Женевьева (Среди роз)

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Примечания